Сгущавшуюся на кухне тишину нарушало только редкое позвякивание ложечки о край чашки. Редкое, потому что звяканье это, нарушающее тишину, сразу прекращалось, и сахар он продолжал размешивать плавными медленными движениями, с полной концентрацией на процессе, с аккуратными движениями пальцев, с упорным неотрывным взглядом куда-то вглубь чашки.
Он еще пил, стараясь бесшумно втягивать горячий чай, а она уже встала у окна спиной к кухне, открыла зачем-то и снова прикрыла форточку. И, наконец, первой не выдержала напряженного молчания:
- У нас что-то случилось?
- Что? - старательно сделал он удивленное лицо, приподняв повыше брови, но сердце ухнуло куда-то вниз, замерло на миг и вдруг зачастило, зачастило...
- Я же вижу, чувствую, что что-то не так... Ты стал совсем другой. Чужой какой-то...
Что он мог сказать? Сказать, что надоело все? Сказать, что уходит? Вот так - раз, и уходит? Сказать, что двадцать лет рядом - это слишком много?
- М-м-м... Ты понимаешь... В общем... Я, кажется, влюбился! - как в холодную воду, рывком, сразу, в глубину. - Только это все пустяки. Она молодая, красивая, а я не совсем красив, не богат - кому я такой нужен?
- Дурачок, разве в этом дело? Красота, богатство - это не главное,- она прижала его голову к своей груди и не видела, как слезы сами покатились из его глаз от сладкого облегчения: вот, сумел все-таки, сказал.
- Так, ты отпустишь меня?- с надеждой в голосе спросил он.
- Значит, ты меня бросаешь! Я всегда это знала. Всегда! - с ударением начала она.- Я знала с самого начала, что ты обязательно меня бросишь.
- И как же ты жила, зная это? Как ты жила со мной все это время? - с обидой чуть не закричал он.
- Так вот и жила. Все эти двадцать с лишним лет. А ты променял меня на молодую, красивую... Ты променял меня на дырку между ног! Когда-то я тебе была нужна. А теперь, выходит...
- Но, мама, сколько же я могу быть возле тебя, возле твоей юбки? Надо мной уже друзья смеются! Мне уже двадцать лет! Я уже большой! Взрослый!