Мы пошли на рынок - нас мама послала. Утром, говорит, пораньше, чтобы не слишком жарко. В каникулы подняла рано утром - и на рынок послала. Хорошо еще, что не меня одного. Вот тогда было бы по-настоящему обидно. А вдвоем совсем почти не обидно. Потому что жарко обоим. И не выспались оба, хмурые с утра поэтому. Но мама не стала ничего слушать, никаких возражений и звуков. Она у нас - ого-го! Ее даже папа слушается, когда она так говорит. А она именно так сказала:
- На рынок! Быстро! А то вернется отец, а у меня не готово ничего!
И мы даже забыли ответить, как обычно:
- Ну, ма-ам, ну, прямо в каникулы, ну, ты чего...
А просто повернулись и пошли. Вдвоем. Вот так она сильно сказала, что даже и не подумали спорить - а повернулись и пошли. Даже без завтрака.
Когда уже повернули за угол, Миха дернул меня за рукав:
- Чего молчишь?
Миха у нас вообще-то младший. Я - старший. Это все знают. Правда, ростом мы одинаковы, а некоторые даже путают в лицо, но все равно я родился раньше, пусть и всего на несколько минут, а это значит, по закону, что все хозяйство останется мне. А Миха может тогда остаться со мной, а может идти в службу. Но я думаю, что ему можно будет остаться. Потому что - ну, как я без брата? Вот сейчас на рынок идти в одиночку было бы гораздо обиднее. А вдвоем, вроде, нормально.
- Ну, чего молчишь?
А чего говорить, когда уже вон он - рынок. Я дал Михе корзину, а сам считал деньги. На самом деле, Миха считает ничуть не хуже меня. Честно говоря, даже лучше. Но я старший, а поэтому деньги всегда у меня. И спрос потом с меня будет, если что.
Мы купили круглый теплый хлеб у пекаря, потом густой желто-белой сметаны, еще крынку свежего молока - папа любит молоко - и кусок сыра. Тут уже Миха мне подсказывал, какой лучше. Я лично люблю сладкий, коровий, а Миха всякий сыр любит. Он про сыры много разного знает и на вкус сразу определяет даже время созревания. Он сказал, чтобы взяли сегодня козий, белый с голубыми прожилками. Ну, правильно. Такой родители как раз любят. Но зато мы еще поторговались, пока по сырам ходили, и осталось чуть денег. Мы переглянулись с Михой молча, и пошли опять к пекарю. И он нам дал по сладкому маковому бублику. Это было справедливо, я считаю, потому что завтрака у нас не было. Хоть и каникулы...
Потом мы побежали домой, потому что солнце уже было высоко, а это значит, что папа скоро вернется, и его надо кормить. Мы успели как раз вовремя. Только отдали корзинку маме, как сзади свирепым зверем завыло, заскрипело, заухало, зарычало, а потом как накинулось! Страшно и смешно аж до визга. Это папка так всегда шутит. Он большой и очень сильный. Он может взять коромысло на плечи, и когда мы ухватимся за концы, раскрутить лучше любой городской карусели. Еще он может подкинуть меня, ну и Миху тоже, высоко-высоко, а потом поймать, когда уже сердце закатывается от испуга. Он самый веселый и добрый.
Я поливал ему из ведра, а Миха носился рядом и не знал, что бы еще полезного сделать. Потом он сбегал к крыльцу и принес полотенце. Но папа еще долго мылся, отфыркиваясь и отплевываясь от мыльной пены. Он снял с себя все, кроме исподних штанов, и я лил из ведра прямо на спину, на голову, на затылок. А он громко ухал, разбрызгивал воду, даже подпрыгивал босыми ногами.
А потом мы все вместе пошли завтракать.
На завтрак мама приготовила нам кашу пшеничную. Вернее, эта каша была не на завтрак, а стояла с вечера в печи, упревала. Еще были вареные яйца, совсем горячие. Ими можно было стукаться. А папа научил бить яйцом в лоб, чтобы раскалывать сразу. В лоб больно, как от щелбана, но не обидно, потому что сам. Еще были толстые пышные и дырчатые блины, которые мама намазывала густо свежей сметаной, и горячий чай с медом, что принес медоноша на той неделе.
Мы так наелись с Михой, что не могли вылезти из-за стола. А папа посмотрел на нас хитро и сказал, чтобы шли гулять, потому что вечером он нас ждет на площади.
Мы, конечно, пошли. Потому что когда папа вот так говорит - это совсем не каждый день и даже не каждую неделю. Это праздник просто такой получается. Да еще и каникулы, и лето. Мама тоже сказала, что нам можно гулять до вечера, и отрезала краюху черного хлеба на двоих. Вот мы и пошли. А они остались, потому что папе спать после ночной смены.
Летом хорошо. Можно просто гулять по улицам и на всех смотреть. Можно выйти за ворота и дойти до леса. Можно играть во дворе. Там мы играли в ножички. Рисовали большой круг, как царство. Делили пополам. А потом играли в ножички, отрезая по куску то там, то здесь. Если умеешь в ножички - можно долго играть. Мы даже рубахи сняли, потому что было жарко. Но не кричали и не шумели, а то папа проснулся бы, а мама бы стала ругаться. Так, толкались иногда, и шептали разное. Но не кричали.
А когда уже нагулялись и наигрались, съели весь хлеб, а из полей потянуло вечерней прохладой - вернулись домой. Папа уже ушел, но напомнил про площадь маме. И она нас покормила, а потом тоже туда отправила, потому что каникулы, и не каждый день такое бывает, и даже не каждую неделю.
А на площади уже было людское море, но нас пропустили к самой середине, потому что узнавали.
- О!- говорили в народе.- Гаврюша с Михой пришли! Проходите ближе, пацаны!
Гаврюшей они меня звали. Вообще-то я Гавриил, а Миха, конечно, Михаил. Как старшие архангелы. Только все равно я старше, и дом с хозяйством - мне.
Мы протиснулись к самой середке. Там был помост со столбом и ступеньками. Вокруг стояли гвардейцы. А с помоста громко кричали - читали обвинение. Потом вывели нашего бывшего директора гимназии. Мы его никогда не любили - он слишком строгий был и злой на всякие детские шалости. А тут выяснилось, что был он, оказывается, в сговоре с врагами и даже хуже того - настоящий еретик.
А потом вышел папа. Он был в красном колпаке, закрывающем голову и плечи, но мы-то знали, что - папа. Мы чувствовали. И вот он раздел до пояса директора. Вернее, уже бывшего директора. Потом уложил его на бревно и замкнул специальными цепями руки и ноги. А потом ходил вокруг и махал руками всем, чтобы кричали. Вся площадь кричала, и мы тоже кричали:
- Смерть! Смерть! Смерть!
Папа взял лом и сломал директору руки и ноги. Тот кричал, но мы все кричали сильнее:
- Смерть! Смерть! Смерть!
Потом снова вышел герольд и громко огласил, что за такие преступления положено сжигать заживо на медленном огне, но князь наш добр и дает великую поблажку.
- Да, точно, сжигать надо,- кивали в толпе.- Ишь, какая зараза выросла!
А поблажка для директора была такая, что папа взял большой топор, поплевал на руки, взмахнул им - все замерли сразу, и даже директор больше не кричал и не стонал. А потом - раз! Тупой стук, и покатилась голова. Губы еще кривились и глаза открывались - я сам видел!
Но папа был каков - с одного удара!
Потом он спустился с помоста, снял свой колпак, бросил его назад помощнику, обнял нас обоих за плечи, и мы пошли домой. К маме.
- Ну, что, Миха,- спросил папа.- Учиться профессии когда начнешь?
А Миха подумал, подумал, а потом сказал солидно, как взрослый:
- Через месяц, пап. Вот дай от этой гимназии отдохнуть - а потом учи.
Вокруг шумела площадь. Папу хлопали по спине, приглашали в гости, кланялись вежливо. Но он мотал головой и говорил, что обещал сегодня дома быть. Вот, с сыновьями будет ужинать и о жизни говорить. И все кивали уважительно. Потому что кто еще о жизни мог знать больше, чем городской палач?