Великий Багтхан, полуночной тропой я иду к твоим стенам. И страшно быть мне посланником бескрайних лесов.
Ты указал мне путь для решения спора. Твой перст всемогущей власти поднялся на младшего сына. И повязали его воины: нитями алыми руки и ноги лишили движения. Заплели его волосы в косы медвяные, добавляя туда нитей пахучих, что усмирят твой гнев, Багтхан. Пусть не дрогнет рука, пусть вонзится лезвие в сердце, остановит для любимого ребенка движение светила по небесному кругу. А я еще спою для него песнь усыпальную, едва над моим урочищем зажгутся планеты дальние.
Празднуй победу, Багтхан. Мы привезли тебе обещанную награду, дабы жил наш народ и дальше, дабы власть ваша простиралась до самых берегов южных, где море и бирюзовые волны, как глаза моего сына.
Он рос тихим отдохновением для меня, чьи волосы покрыла седина. Его я учил лечить раны, нанесенные в бою и на охоте. Ему поверял силу растений, как великую тайну. С ним мы творили узором песни, дошедший от предков. Ты отнимаешь у меня драгоценность, Батгхан. Ведаешь ли ты, что выше тебя твой город, что язвой вырос на жизнях свободных? Ты собираешь подарки от поверженных народов. И любимого сына берешь как раба, не давая тому вздохнуть полной грудью юность.
Смотрю на ворота, что поднимаются вверх. Велик твой дворец, повелитель. Много слуг, много богатств у тебя, Батгхан. Нету только сердца в холодной груди. Отрываешь ты единственную отраду, обрекаешь ее на мучительную смерть. Не подчинить никогда сильного, не обуздать гибкого, не заменить золотом шепот листьев. Не получить мое дитя городу иноземному.
Смотрю на сына в последний раз. Глаз не поднимает. Бледен и горек, словно в сухую годину неурожай меда. Хочу попрощаться навеки, но дрожат уста старческие. Милый сын, оставляешь меня... Ради рода нашего, ради свободы. Уже не споешь ты песен затейливых, уже не уснешь на коленях моих. Потерял я сокровище... Закрываются двери хрустальные. И я умираю без тебя.
***
... Ведут светлоокого по коридорам темно-янтарным. Золотом в них плескается солнце. Как пленника везли, как раба ведут. Едва переступают стопы, перевязанные алыми лентами. Тонкая ткань собирается, не скрывая юности избранника. Он глаз не смеет поднять, лишь считает шаги, лишь ждет участи уготованной. Много солдат города царя грозного собралось в главном зале, чьи стены выложены каменьями драгоценными, а на троне из чистого золота сидит великий Батгхан. Страшен безжалостный воин. Лицо его прорезано шрамом. Искалечено тело многочисленными сражениями. Смотрит грозно на дар лесного народа и смеется громко тому, что ничего дороже сыновей у друидов, их отдают в залог.
- Мне его подари... - первым подает голос главный визир. - Плаха не для такого цветка, что открылся едва.
- Мне его отдай, - умоляет советник, - Буду любоваться засыпая и проспаясь...
Просят, алчут коршуны, налетевшие на свежее мясо.
Хмурится Батгхан. Добыча ему предназначена. Но ни разу не брал никого. Всегда уступал, ибо не горело сердце.
- Со мною пойдет, - поднялся с трона, шагом тяжелым, сминающим добрался до пленника, заставил того поднять взгляд глаз бирюзовых, в росах утренних, луговых утонул. - За мной следуй, - сказал. И пошел верным рабом за ним сын зеленых лесов.
А палаты Батгхана светлы - в них самое место бассейнам, цветам, комнаткам уединенным. Гарем обитает в этой части дома. Всякие красавицы живут рядом с царем и чтут в нем любимого, повелителя и отца. Добр Батгахан и щедр. Сюда привел он юношу тихого, передал на попечение женам и наложницам. И те приняли чужеродного мальчика, окружая нежностью и заботой.
Прошел год или два, забыл царь, что в его чертогах драгоценных живет великий дар зеленых долин, пока однажды, возвратившись из странствий и закончив очередную войну, не ступил в город городов, чтобы предаться счастью. Водили в богатую спальню жен каждую ночь, пока однажды двери не открылись и не ввели к Батгхану чудо иноземное, в звенящих браслетах и тонких шароварах. Не поднимал юноша головы, а царь не мог оторвать от него взгляда. Вспомнил про пленника, которого не отдал свои верным слугам за хорошую службу. Поднялся навстречу и, подойдя близко, заставил желанного поднять глаза.
Пропал тогда Батгхан. Лишился сердца, вручив иноземцу свою судьбу.
- Я станцую для тебя, великий царь, - сказал раб, звеня колокольчиками браслетов, сделал шаг назад. Блеснул перламутром рукоятей кинжалов и в полном безмолвии стал огнем, что играет музыку танца, мелодию тела, изгибы души и веления плоти. Не смел оторвать взгляда Батгхан. Темные глаза не отрывались от соцветия всполохов... И потерял он дар речи, забыв, как отдавать приказы. Лишь любовался - и когда кружилось медовое пламя по спальне, играя шутя кинжалами, и когда подошел сын зеленых лесов к изножию кровати, встал на левое колено и опустил голову.
Отправил тогда Батгхан само искушение обратно в крыло гарема, но сам ночь не спал, а все вспоминал, все думал... Лишь поутру отправился повелитель земель огромных, сокровищ несметных к женам своим. Позвал их и спросил про юношу... Почему оставили? Почему не убили, не отравили соперника? Сдвинулись темные брови в подозрениях.
И тогда вышла к Батгхану старшая жена - женщина статью прекрасная, гордая, белокожая, с глазами льдов и волосами пустынь. И сказала она:
- Для тебя, мой царь. Разве не знаешь ты, кем является Рамиль?
- Не знаю, - покачал головой Батгхан, убирая черные волосы за уши и напрягаясь еще сильнее, потому что слишком уж красивы девы его горячие, а юноша из лесов бесконечных подобен дождю в знойное лето для любой красавицы.
- Так знай, что великий лекарь живет несколько лет в твоем гареме. - сказала старшая жена Алала ласково. - Говорит он с растениями и знает, как общаться с птицами поднебесными, а еще поет песни волшебные, от которых уходят болезни тяжелые.
- Оправдание ли это, чтобы мужчина среди жен и наложниц моих находился? Разве не должны были вы, кошки от рождения, ради господина своего разорвать чужака на части? - спросил Батгхан и посмотрел на вторую, темноокую Гюльзейль, принцессу маленького королевства, что родила царю двух наследников.
- Мы подсыпали яд в первый же вечер, великий и милостивый супруг, - выступила вперед красавица, черные косы за спину закидывая, но Рамиль выпил несколько глотков воды с листьев ашани, что растут в саду, и выжил. И показал нам величие милосердия. И склонил головы перед нашей преданностью тебе, чтобы лечить от недугов твоих детей, Батгхан.
- Моих детей, - повторил царь задумчиво. И рассказали жены верные, что много бед удалось избежать, что излечил Рамиль сына старшего, который на трон взойти должен, ибо не вечен человек, а зависти вокруг него много. Вот и наследника убить пытались...
- Пусть придет сюда лекарь, пусть разденут его и натрут ароматными маслами, пусть танцует голым для меня и забудет про травы и прочую ерунду, - выдал свое решение великий Батгхан, пожираемый страстью.
Он дождался юношу тонкого, что явился к хозяину обнаженным. Распущенны были косы, на тонких щиколотках звенели браслеты. И бирюза глаз сверкала опасливо, словно немилости ждал юноша иноземный. Не зря, видимо.
Гневался Батгхан. Точно знал, что в сердцах любимых жен лекарь из лесов зеленых и пышных насадил любовь и доверие. Раньше спорили они, ненавидели друг друга, козни строили, а теперь чуть ли не богом называют мальчишку...
Тяжелый взгляд поднял царь на раба. А тот упал на колени и прислонился всем телом к каменным плитам, простирая вперед тонкие руки и заставляя волосы медовые расстилаться по мрамору солнечными ужами.
- Говорят, в твоих краях поклоняются великому лесу, а не Батгхану, - сказал царь, поднимаясь и приближаясь к Рамилю, распростертому на полу. Мыском сапога поддел его подбородок и опять утонул в чистых озерах глаз. - Тебя отдали мне, чтобы принести в жертву... Ты не умер, но украл сердца моих красавиц... И заставляешь их души трепетать, сгорая от надежд на взаимность.
Рамиль молчал. Тоньше тростинки теперь была его заключенная в клеть душа.
- Я не птица, - забормотал, когда Батгхан не дождался оправданий и с тяжелым вздохом опять погрузился в кресло из цельных листов золота.
- Не птица? - темный взгляд пожирал раба, и царь понимал, что в его стенах выросло именно крылатое чудо. Такие в ветвях леса поют по весне о любви и взывают к совести.
- Батгхан, убей меня, - попросил пленник, опять роняя голову. Но царь не собирался исполнять приказа и усмехнулся.
- Если ты хочешь свободы, то пройди через позор, - предложил он спокойным тоном, хотя трясся от вожделения, как пес над течной сукой, которую загнал в угол. Рамиль являл собой все то, чему мог бы поклоняться великий Батгхан и что презирал. Но теперь, когда царю даровалась положением власть повелевать, он давал выбор... И млел под бирюзой открытости и непонимания.
- Если господину угодно сделать меня игрушкой... - юноша замолчал и вздрогнул. Мурашки пробежали по спине, умащенной маслом и травами.
- Продолжай.
- То лучше я выберу смерть.
- Смерть даруется тебе один раз, Рамиль, а жизнь и ее радости бесконечны. Если ты согласишься унизить себя, если возляжешь с врагом, то я подарю свободу... Не тебе - твоему народу.
... Белоснежны сады по весне, Батгхан. Полноводны реки, Батгхан. Говорят, мой сын управляет в твоем царстве. И нет ему равных среди советников твоих, Батгхан. Но старческое сердце болит, но душа чернеет - и лес замолчал. И волшебство ушло из него. Какой ценой заплатили мы за свободу? Чтобы ты любовался красотой... Чтобы пил с медвяных губ росу... Возложу костер погребальный. Произнесу слова заветные. Жертву не примут боги, так пусть хоть отомстит тебе земля, Батгхан. Я стар, и мне не ведомы сомнения. Завтра, ранним утром, когда тело мое охватит пламя, я пошлю проклятие родному сыну, возлежащему с тобой, великий царь, в одной кровати, и пробужу замолчавших духов леса. И тогда он погибнет, а жизнь возродится новыми силами друидов. Да будет так.