Эдвин провел весь день в шатре под присмотром двух лучших лекарей Вестготии и их юных слуг. Компания, надо сказать, подобралась та еще, невеселая. Алонсо в жизни не пил столько лекарств. Под вечер ему доложили, что началась церемония венчания. Не то, чтобы военачальнику было все равно, но он воспринял эту новость с холодной невозмутимостью на лице, кивнул и сухо приказал принести отчеты разведки за сегодняшний день. Тревога всю ночь не покидала Эдвина, тревога за Луиса, ведь тому, как примерному мужу и королю предстояло провести ночь наедине с это сумасшедшей девицей. Алонсо приказал гвардейцам хорошенько осмотреть шатер и охранять короля, даже если им придется лицезреть соитие Сильвурсонни и его молодой жены. Конечно, Эдвин выразился слишком буквально, но потом еще долго слышал, как снаружи солдаты смеялись над его расторопностью. Потом пришел Пьетро и полчаса болтал без умолку о церемонии и инквизиторе, с которым собирался провести время. Алонсо долго подтрунивал над воспитанником, а после отпустил его с богом. Эта ночь была такой странной. Сон никак не шел, и он просто лежал в постели, закинув руку за голову и разглядывая полог шатра. Снаружи гвардейцы веселились и праздновали свадьбу короля - большинству из них и в голову не могло придти, каков на самом деле этот брак и сколько всего омерзительного сокрыто в нем. А еще Эдвин думал о Луисе, вспоминая его нежные руки и губы, его страсть - такую еще новую, непривычную. В его шатер вошел человек в плаще и накинутом на голову капюшоне. Алонсо знал, что через охрану без доклада прошел бы только один человек, король.
- Что случилось? - Эдвин взволнованно поднялся на локте.
Тот остановился и еще некоторое время молчал, словно призрак, явившийся среди ночи. Мысли сюзерена не отличались радостностью. Они плутали в лабиринтах прошлого, и девушка, которая только что пыталась вырваться и умоляла всем видом, не брать ее, вдруг разбудила в Сильвурсонни прежнего, скрытного и очень одинокого Луиса, который привык полагаться на чувства и инстинкты. И те подсказывали, что произошло что-то ужасное, что он причинил боль существу, которое того не заслуживает. Как бы не ненавидела Софи короля, тот вовсе не желал, чтобы она страдала. Говорил, угрожал, но не желал ничьей боли.
Их он видел вдоволь. За долгие годы царствования Фернандо, почти став его тихой тенью, Луис наблюдал, что можно сделать с человеком, если применять власть и пытки. А пытки... Смутные воспоминания, оставшиеся после тяжелой болезни, вообще ужасали яркостью. Да, Кристина и король рассказали про существование Ксанте, напомнили о нем, но ничто не убрало страшных снов, где люди обращались в золу, в жалких зверей, забитых и запуганных.
- Как ты себя чувствуешь? - Луис ступал мягко по шкурам, а потом опустился рядом с Эдвином и снял с головы капюшон, под которым бледное лицо светилось бледной луной.
- Я скоро смогу ходить, - ответил Эдвин вскользь, обеспокоено глядя на любимого. - Лекарь сказал, что инфекции нет, все хорошо, только шрамы останутся... - Алонсо сел и приложил ладонь к щеке короля. Сильвурсонни должен был быть у Софи сейчас... Что-то определенно стряслось. - На тебе лица нет. Что с тобой, скажи мне?
- Всего лишь решил побыть с тобой, - Луис сначала прислонился щекой к плечу Эдвина, а потом и вовсе лег ему на колени и погладил по ноге. Лишь бы не нагноилось, и не началась инфекция. Жизнь - хрупкий дар, который обжигает форму тела и делает его вроде крепким, но на самом деле достаточно дуть, чтобы погасить пламя.
- Лжец, - ласково произнес Эдвин, запуская пальцы в светлые волосы - он гладил и ласкал, успокаивал, не торопя откровения, и знал, чтобы на свете не случилось, он все поймет и примет Луиса любым, чтобы тот не сделал, куда бы не пошел. Пальцы прошлись по виску.
- Лучше оставлять, как должно быть, чем двигать воздух, - приятная ласка успокаивала и отодвигала головную боль. Но там, на глубине вихрилось беспокойство натянутой струной, готовой сорваться и окровить божественное - истину, которая и так понятна. - Софи надо отправить к отцу.
Эдвин вздохнул, на миг замерев и выдав тем самым свое удивление, потом пальцы вернулись к прежнему занятию.
- Я знал, что ты не сможешь, - сказал он тихо. Луис не тронул Софи. Впрочем, Алонсо всегда знал, что он не чудовище. - Нам с тобой это дорого встанет, но ты прав, так нельзя. Давай просто нападем на заговорщиков, арестуем их и отдадим под суд Рима
- Я думаю, что именно Риму следует передать это дело, - тихо подтвердил Луис, голова раскалывалась от постоянных размышлений и от того, что еще придется собирать мятежных баронов на ответ.
- Тебя же не это беспокоит, верно? - спросил Эдвин осторожно. - Я чувствую, ты устал. - Алонсо наклонился и прижался губами к виску Луиса.
- Все, что меня окружало, принесло только страдания, - с осторожностью начал Луис. - Я был счастлив, но я не был слеп, как многим кажется. И теперь я не умею быть жестоким. Тушуюсь. Что бы ты не говорил теперь, я плохой король... И года не прошло, как воронье слетелось. Мне досталось наследство от Фернандо, но я не умею им распоряжаться. Здесь надо сражаться, Эдвин, резать глотки... Отдавать приказы...
Алонсо молчал, согревая дыханием кожу, потом осторожно повернул голову Луиса к себе и мягко улыбнувшись, поцеловал в губы.
Слишком неожиданным оказался для Луиса этот поцелуй. Он так устал, что даже не понял, что теплые губы Алонсо открывают его собственные, что мягко ласкают, что его язык проникает и проходится по зубам. Сильвурсонни задрожал, точно его целуют впервые, и почему-то смутился, покрываясь румянцем, который в темноте не увидеть. Как хорошо, что не увидеть - и его слабости, и его страха...
- Все хорошо, - прошептал Эдвин, - я с тобой. - Он положил ладонь на грудь Луиса, чувствуя биение его сердца. Алонсо не стал спрашивать, что произошло в королевском шатре, но к него как камень с души свалился, и если Луис не тронул Софи, может быть, все еще можно исправить. Только бы встать на ноги поскорей. - Ты не должен жить так, как тебе не хочется.
Почувствовав попытку встать, мужчина уложил Эдвина обратно.
- Ты куда собрался. Лекарь сказал, тебе только полегчало. Еще несколько дней береги себя, - попросил , вновь укладываясь на колени. - Я живу с тобой, и теперь все наладится. А Софи мы вернем отцу, если она того хочет.
Эдвин хмыкнул. Голос его звучал ласково и мелодично:
- Так значит, ты все-таки решил испортить ей жизнь?
- Она могла бы стать возможностью примирения, а теперь дело отца разобраться с произошедшим. Между нами ничего не было, - хмуро отозвался герцог.
- А она всегда может сказать, что ты лишил ее девственности, а теперь желаешь унизить, отказываясь. - Эдвин потянул Луиса в постель, уложив рядом с собой. - Тебе следовало в этом случае сразу позвать слуг. Конечно, это повод для развода и в глазах инквизитора - самый оправдывающий тебя. Софи пыталась убить себя, поджигая шатер... Ты можешь дать ей шанс свести счеты с жизнью. Дай ей маленький нож - и она уже к утру перережет себе вены. Если ты, конечно хочешь избавиться от нее.
- Там были слуги. Я не отправил служанку и одного из пажей. Закон полагает оставлять свидетелей, - тихо сказал Луис. - Она бросала мне слова, которые придумала не сама. Райсаро будет обвинять меня в мужеложестве, - герцог улегся на подушки совершенно обессиленный. - И она не убьет себя
- Нужно нападать. - Эдвин коснулся пальцами губ Луиса, и подумал, что они более припухшие, чем обычно. И этот привкус крови. Софи разбила ему лицо? Злость и обида в сердце Алонсо перевесили жалость к Софи. - Тогда самое время раздувать скандал... Либо мы прижмем баронов Райсаро, либо они уничтожат нас.
- Я понимаю, но не могу... Я сам сделать не смогу, - признался Луис внезапно и закрыл глаза. - Завтра я должен отдать приказы. Лучше будет написать письменно или поручить секретарю. Барона Райсаро нужно арестовать. И его сыновей... в назидание другим.
- Я поеду, - сказал Эдвин. - А скандал доверь Пьетро. Поверь, он блестяще справиться. У него с общественностью отличные связи.
- Хорошо, - согласился Сильвурсонни, - только Пьетро тоже ранен, как и ты... И дела я не могу оставлять... - мужчина притянул к себе Алонсо, чтобы устроить на плече. - Сейчас будем спать.
... Страшное видение пригрезилось сюзерену - сотни ног, закованных в латы, кровь, стекающая на землю и шипящая от того, что та так горяча. Он распахнул глаза от настойчивого толкания в плечо. Алонсо рядом не было, зато слуга сообщил:
- Ваше величество, ведьма пропала, - почему он так сказал и почему Луис сразу понял, о ком речь, не знал никто, только бог, но мужчина сразу приподнялся и потребовал одежду.
- Где маркиз? - спросил, быстро накидывая блио и оглядываясь в поисках обуви.
- Он отправился к баронам, - доложил паж и поклонился, опускаясь на колени и вдевая ногу Сильвурсонни в теплый башмак. - А ваш названный сын еще почивают. Подать завтрак?
- Нет, - резко вынырнув в морозное утро, Луис понял, что война между баронствами и сюзереном только началась, потому что вдали трубили, и слышался лязг, свойственный только битве.
То утро было кровавым и полным боли - лязга оружия, криков, пронизывающих холодный воздух. То утро началось с войны, которая могла перевернуть ход истории вестготского королевства, если бы войска Луиса проиграли и поддались напору объединенных одной целью баронств. Но у всякого злого умысла есть противовес - божественный ответ. И Бог оказался на стороне сюзерена, войска которого оттеснили отряды повстанцев к лесам и там добивали, разделив на небольшие группы. Все это время Сильвурсонни ждал вестей о том, что найдут беглянку Софи, ее отца и братьев, но его ожидал лишь один радостный момент - старый барон Райсаро погиб в бою. За идею, которую лелеял в груди, желая уничтожить все чаяния Фернандо, которые теперь охранял его тайный супруг, оставшийся на этой земле.
* * *
- Падре! Вы уже спите? - раздавшийся в ясной, звездной прохладе ночи радостный юношеский голос мог поднять, наверное, не только инквизитора, возле шатра которого приплясывал Пьетро. Собственно говоря, орал он же. Ну не орал, конечно, но говорил очень громко. Беготня по лагерю на прихрамывающей ноге и разговор с Алонсо неожиданно развеяли мрачное состояние, в котором барон Моунт пребывал после свадьбы сюзерена, и теперь он был готов выполнить приказанное - следить за римлянином хоть всю ночь. Правда одеться потеплее забыл - так и шлялся в легком темно-коричневом пелиссоне и без плаща. Потому и прыгал - согреться. Почему на одной ноге - ну так вторая же ранена!
Спавший уже глубоким сном Августино открыл глаза и сначала подумал, что ему мерещится. Инквизитор приподнялся, а его человек, что сидел у костра, взглянул на молодого священника и направился к пологу - проверить, кто там:
- Это барон Моунт, - сообщил он. - Впустить?
- Впустите, - не подумав, ответил Августино, забыв совсем, что сейчас в одной рубахе и вряд ли может явиться на люди, но было поздно. Охранник подал знак входить, а сам покинул шатер, чтобы не мешать беседе. - Вы с ума сошли? - инквизитор сел в своей разворошенной постели, протирая глаза и оглядывая полуголого Пьетро.
Юноша плюхнулся на подушку поближе к костру и ответил, ловко выковыривая восковую пробку из красивой большой бутылки:
- Все зависит от обстоятельств, - после чего подмигнул инквизитору. - Когда мне это говорит девушка, я обычно отвечаю "Даааа!" - почти простонал юноша протяжно и с придыханием. - С вами же я хотел обсудить этот вопрос подробнее. О! Получилось! Где у вас тут кружки? - Пьетро, доставший пробку, победно оглянулся по сторонам.
- Я очень устал после дороги, да и вам следует не ходить раздетым в такой холод и отправиться спать, - строго отозвался инквизитор, а глаза его вспыхнули, как два самых дорогих изумруда. - Кубки убраны в сундук, - добавил он, видя, как Моунт разделывается с бутылкой. - Право, отправляйтесь к себе.
Пьетро сделал вид, что задумался, глядя на инквизитора, а потом поинтересовался ехидно:
- Вывод о том, что я с ума сошел, был сделан на том основании, что я хочу раздетым в холод? Угощайтесь, - поставил перед падре бутылку, после чего демонстративно потянул с себя пелиссон.
- Вывод сделан на основании того, что вы зимой среди ночи решили, что я желаю выпить, а не сплю праведным сном, - поправил Августино и посмотрел на бутылку. - Вы бываете всегда таким упрямым, сын мой?
- Когда от меня этого хотят, падре, - тяжко и убито вздохнул Пьетро. - Надо же было оправдать ваши пожелания, - и пересел на брошенный на землю пелиссон, основательно поерзав на нем. - Ну вот, теперь мне действительно придется пойти к себе раздетым, - заметил удовлетворенно. - Падре, вы попробуйте - это лучшая бутылка из королевского обоза, причем вино, а не граппа! Позапрошлого года - тогда такой урожай винограда выдался, - барон мечтательно закатил глаза. - Это вино наш виноградарь назвал "Услада души" и он был прав! Я это понял, когда только в первый раз его попробовал.
Пьетро умолчал о том, что это случилось после смерти отца и он тогда просто вусмерть нажрался им, до потери сознания. Но на душе стало легче, как ни странно. Так что название оправдало себя.
- Я не склонен пить среди ночи, барон Моунт. Поздно, - Августино вновь улегся и посчитал разговор оконченным, отворачиваясь от юноши спиной и накидывая поверх теплое покрывало. В постели было приятно и сильно клонило в сон, особенно после того, что пришлось пережить молодому посланнику за этот день. Он не был глупым мальчиком, он видел, что между сюзереном и его военачальником что-то нечисто, но дело ли простого инквизитора портить отношения Рима с Вестготией?
- Падре, почему бог сотворил мужчину и женщину не равными? - внезапно спросил очень тихо и серьезно Пьетро. Он уже успел подхватить бутылку обратно и даже сделать пару глотков. От установившей тишины вся веселость куда-то немедленно пропала. Треск огня, звуки ночного лагеря, переклички - все это было знакомо и давно отбрасывалось мозгом как нечто незначительное. - Я понимаю, что мешаю вам. Если возможно, ответьте, и я уйду.
Августино медленно перевернулся к огню, подталкивая подушку под щеку. С темной бронзовой кожей, светлыми глазами, здесь, в северном краю он представлял из себя настоящую экзотику.
- Это богословский вопрос, Пьетро. Женщина совершила большой грех, искусив Адама. Ты бы шел все же спать.
- Я пойду, - кивнул согласно головой юноша, мотнув черными коротко стрижеными волосами, и опять уставился на инквизитора. День действительно был тяжелый и тот, похоже, не собирался никуда, значит задание сюзерена выполнено. - Но, падре, грех ведь она совершила уже потом. А не равна была изначально.
- Она жена, - сонно подтвердил инквизитор, - плоть от плоти, - он положил руку под щеку и закрыл глаза, не понимая, о чем вообще идет разговор.
Пьетро отхлебнул еще глоток. Плоть от плоти. Зачем? Барон не помнил, когда именно в его голове появился этот вопрос, но было это давно. Возможно, когда он пытался понять, почему его отец, герцог Сильвурсонни и его величество живут вместе. Нет, он это все принимал, с самого детства, но в отрочестве задумался - почему так сложилось? Путь размышлений был извилист и тернист, но одно из основных предположений - женщина просто не сможет им дать того, что дают мужчины. Женщина никогда не сможет преданным другом, соратником. Женщины всегда хотят управлять, но делают это исподтишка, по-подлому. Поэтому Пьетро никогда не сближался ни с кем из своих подружек. Приятно провести время, подарить подарки - это пожалуйста. Большего - ни-ни. Мужчины? Боевые товарищи, друзья, соблазненные рад интереса - и все. Сердце повесы и ловеласа билось свободно и спокойно. Но сегодняшнее венчание выковырнуло из души давно позаброшенное, позабытое.
Юный барон, погрузившийся в раздумья, отрешенно смотрел на инквизитора. Тот казался ожившей римской статуей, картинки которых Пьетро, еще будучи мальчиком, видел в одной из дорогущих книг милорда. Отвлеченно пронеслась мысль, что падре не просто падре, но и красив. Интересно, у инквизиторов мужеложество принято? Ведь в обычных монастырях оно распространено, как рассказывал отец.
Молчание барона окончательно сморило Августино, тот погрузился в добрые и сладостные сны, расслабляясь и даже улыбаясь во сне, словно чистый младенец. Он откинулся на спину, и рука высунулась из-под шкуры, ложась поверх подушек - изящная, с длинными тонкими пальцами, совсем не знавшая грубой работы. Всегда для молодого инквизитора находилась работа для ума - он умел писать, он занимался управлением, он ... сейчас спал, даже не подозревая о мыслях Пьетро. Тонкий абрис золотился в отсветах костра, темные тени ложились на открытую шею.
Юноше мучительно захотелось провести по высветившейся линии лица мужчины, но - это же инквизитор, да еще из Рима. Пьетро не был дураком, хоть и был раздолбаем. Поэтому он просто лег на ковер по другую сторону костра, подтянув к себе пару подушек. Испачканный в земле пелиссон послужил покрывалом. Барон лежал, потихоньку попивал вино и представлял, что скрывается под одеждой падре. Открытая рубашка давала представление только о верней половине тела, нижняя же пока представляла из себя терра инкогнито. А также представлял многое менее безобидное. Все-таки интересно, как там у них, в Риме, обстоят дела с удовлетворением плоти? А то его собственная уже очень хотела удовлетвориться, и желательно с помощью падре. Усугублялось это состояние тем, что последний раз был с милордом, и было это уже достаточно давно. Пьетро потер подбородок, пытаясь сосчитать количество безвозвратно утерянных для мужского достоинства дней, но потом бросил это занятие, переключившись на более приятное - разглядывание инквизитора.
Тот зашевелился, вновь поворачиваясь на бок и подтягивая колени к животу, часть покрывала сползла с ноги, открывая тонкую лодыжку, отсвечивающуюся медовым цветом. Августино заулыбался во сне, словно чувствовал, что на него смотрят, но на самом деле это было обычное выражение лица - младенческое, невинное и абсолютно спокойное.
Инквизитор еще несколько минут лежал так, а потом стал вновь кутаться поглубже в шкуры, сворачиваясь в комок от прохлады ночного воздуха.
Пьетро чуть жалобно вздохнул - ну вот, даже порассматривать не получилось. Хотя... Юноша мягко, бесшумно поднялся и огляделся по сторонам. Заметив еще одно одеяло, судя по всему из теплой шерсти, он немного ехидно улыбнулся - то, что надо.
Подхватив его подмышку, барон подкрался к кровати падре. Глядя в расслабленное лицо, вновь удивился - надо же, такой молодой, а уже влиятельный, иначе бы не отправили в Вестготию. Или это наказание - иди и разберись с королем-содомитом? Чуть слышно фыркнув от смеха, Пьетро накрыл священника одеялом - пусть чуть расслабится. Сам же, погрев руки около костра - с холодными ладонями лезть в постель не годится, скинул сапоги и очень аккуратно полез под это самое одеяло. "Со стороны, где нет костра, прохладновато, значит, будем греть, нельзя же, чтобы такой высокий гость заболел", - подумал ехидно, укладываясь рядом с мужчиной и притворяясь спящей грелкой. Нужно убедиться, что Августино не проснется от столько вольного обращения со своей постелью.
Тепло разлилось по замерзшей спине. Во сне Августино прижался к источнику тепла, устраиваясь удобнее и окончательно расслабляясь. Он даже не заметил, что оказался в руках барона Моунт - долгая дорога и несколько недель пути до этого - сперва по залитым дождям южным районам, а затем по снежной дороге до ближайшего баронства, где сразу же посыпались жалобы на короля, оказалась лишь началом. Затем посланнику Папы еще предстояло посетить несколько городов, где каждый раз его убеждали в том, что Сильвурсонни содомит и направляли все ближе к баронству Райсаро...
Молодой мужчина завозился, встревоженный сном, где ужасный варвар отрезает на его глазах причинное место какому-то мальчишке, перевернулся лицом к Пьетро и уткнулся носом ему в плечо. Пахло травами и еще вином... Виноградом, таким терпким и сладким...
Юноша легонько провел пальцами по рубашке инквизитора. Да, тот был хорош, как и представлялось, и Пьетро с трудом подавлял желание поцеловать столь необычного попутчика в сон. Жаль, что нельзя. Барон закрыл глаза, намереваясь честно заснуть, но - не получалось, и причина была совершенно ясна и доверчиво спала на нем. Значит, будет еще она бессонная ночь - ну и что с того?
Пьетро лежал с закрытыми глазами, улыбаясь в темноту, потихоньку перебирал волосы падре легкой, невесомой, невинной лаской и пытался не представлять как тот бы отреагировал на что-то более откровенное, ну, к примеру на минет. Хотя и было жутко интересно - действительно, как?
Словно чувствуя состояние Пьетро и мучившие его вопросы, искушающим дыханием через рубаху грудь юноши обжигало дыхание Августино, который буквально зарылся под шкурами и теперь почти касался губами соска. Посланнику снилось море, зеленая равнина с ровными полосами виноградника. Прогулка босиком по горячей земле и трава, в которой так приятно лежать. А еще ему виделось, что к нему склоняется кто-то и гладит, словно успокаивая и вселяя в сердце надежду.
Пьетро лежал и думал, что с одной стороны это просто невыносимо, с другой - очень приятно. И заниматься самоудовлетворением не стоит, совершенно очевидно, что не стоит. Продолжая перебирать такие мягкие волосы инквизитора одной рукой, вторую юноша опустил чуть ниже, на талию падре, попутно аккуратно оценив ладонью фигуру мужчины. Процесс оценки очень понравился и шебутной барон Моунт задумался, а не продолжить его и дальше, чуть пониже талии. Интересно, какую роль предпочтет Августино? Сам юноша уже попредставлял его в обоих ролях - было неплохо и так, и так. Пьетро облизнул губы, которые уже полнились возбуждением, и ласково поцеловал инквизитора в макушку, приготовившись на всякий случай изображать себя же - но только что разбуженного и очень этим недовольного.
Во сне Августино чуть шевельнулся, вытягиваясь и еще плотнее прижимаясь к Пьетро. Он не проснулся, но достаточно откровенно отозвался на касание легкой дрожью, которая выдавала в нем очень чувственную натуру. Южные крови всегда были более отзывчивыми и темпераментными в постели. А в древе инквизитора прямой линией шли арабские и греческие корни, да и отцом его был один из достаточно известных римских дворян, который с самого детства готовил сына к служению Господу и пророчил тому завидную карьеру.
"Оп-па. Не похоже, что плотские ласки святому отцу совсем не знакомы", - Пьетро становилось все интереснее и интереснее, и, если честно признаться - все заманчивее. Интересный мужчина, а если юноша впадал в охотничий азарт, его редко кто или что могло остановить.
Ладонь барона лаской прошлась по бедру инквизитора - пока по тонкой рубашке, которая не мешала чувствовать жар тела, а губы продолжали дарить медленные и легкие поцелуи, согревая теплом кожу головы. Он откинул сравнительно длинные, по плечи, волосы инквизитора чуть в сторону, обнажая его шею. Все движения были аккуратные, почти невесомые - лишь бы не потревожить сон мужчины. Пальцы Пьетро легкими бабочками пробежались задней, обычно очень чувствительной, части шеи Августино. Юноша с трудом сдерживал нетерпение и старался дышать мерно и ровно - как спящий.
Кожа Августино пахла дорогими маслами и была гладкой и очень нежной, не такой, как у северных воинов, легкий оттенок мускуса смешивался с легким оттенком цветов, в волосах сохранялся запах незнакомых духов. Прикосновения Пьетро не будили молодого священника, но его тело реагировало однозначно на горячие прикосновения и поцелуи, будоражило сладкие видения, в которые был погружен инквизитор.
А юноша облизнул пересохшие от волнения губы и продолжил поглаживать, отслеживая, как инквизитор реагирует. От прилива крови рана на бедре начала пульсировать, но это было даже приятно - подтверждало, что не сон. Прикосновения к шее, плечу, с которого осторожно была стянута ткань, сменялись поглаживаниями бедер и ягодиц, и уже ощутимая реакция падре очень радовала и побуждала к дальнейшему. Августино - имя ложилось на язык солнечным пряным днем, когда все вокруг взял в полон запах персиков, спелых, налитых сладким вкусом до прозрачности, когда фрукты ложатся медом на язык и так приятно слизывать сок с чуть солоноватой от жары кожи.
Пьетро очень бережно перевернул инквизитора на спину, не отпуская его, стараясь не доставить неудобств. В полутьме красноватых углей оттенок кожи казался еще более экзотическим, а чуть приоткрытые губы темнели темным цветом крови и манили поцеловать. И барон не сдержался, четко понимая, что отсюда может пойти прямо на костер. Или куда-то еще - он не помнил, куда в этом году было принятно отправлять мужеложцев. Язык легко коснулся верхней губы Августино - быстро, как укус ядовитой змеи, и Пьетро замер, вглядываясь в лицо столь привлекательного мужчины.
Темные длинные тени от густых ресниц чуть дернулись, сон отступал, и под медово-золотыми веками шевельнулся разум. Августино сонно потянулся в своем уютном гнездышке, обложенном подушками, а потом открыл глаза и увидел над собой... увидел этого наглого молодого барона. Он напряженно смотрел на инквизитора, словно чего-то ожидал и ...
- Что вы делаете, Пьетро? - Августино был просто обескуражен тем, что юноша находится так близко, вернее, лежит практически на нем в его же постели. Густой стыд бросился кровью в лицо.
"Не получилось", - огорченно подумал юноша и ответил чуть хриплым шепотом, глядя абсолютно честными, до прозрачности глазами:
- Грею вас.
- Вы что? Греете? - Августино икнул, не зная куда деваться от смущения и животной силы, напирающей на него. - Вы бы не могли чуть... отодвинуться, - добавил он, уже окончательно пробуждаясь и с ужасом отмечая, что совершенно не одет. В кончиках пальцев отчаянно пульсировала кровь и еще священник вдруг понял, что постыдно возбужден.
"А может и получилось", - мелькнула шальная мысль в голове Пьетро и повела его за собой.
- Так теплее, - пробормотал юноша и заботливо обхватил падре, который сейчас ну совсем не как падре, хоть ты тресни, вновь укладываясь на спину и прижимая его к себе, как несколькими минутами ранее. "Хорошо хоть не поцеловал, был бы совсем идиот", - попытался подумать позитивно Пьетро, но ничего не получалось - руки как сами самой обнимали инквизитора все мягче и настойчивее.
Оробевший окончательно Августино и сказать не знал что. Он вообще мало знал о том, какие местные обычаи и почему это вдруг его вздумал греть этот юноша, но кожа вся вспыхнула, даже уши горели от странного ощущения, что руки барона так плотно прижимают к себе. В одном только прав был Пьетро: тепло, только что покинувшее молодого священника, вернулось и теперь даже обжигало.
- Падре, - вдруг выдохнул юноша, - а что именно включает в себя грех мужеложества? - барон Моунт впал в состояние, на которое его отец характеризовал как "если тебя убьют, домой не возвращайся, сам прибью". Ему сейчас было море по колено, любая желаемая женщина - любовница, ну и так далее. И что самое интересное - ни разу никаких значительно-неприятных последствий для юноши оно не приносило, и еще неизвестно к счастью или к несчастью. Видимо сейчас был именно такой случай, который определит это самое "к счастью" или нет.
Августино часто заморгал, утопая в руках юноши, ловя почти звездочки незнакомого волнения, которое пугало его невероятно и одновременно не отпускало от себя.
- Отношения между мужчинами, - пробормотал, кусая губы, потому что Пьетро вновь уткнулся носом ему в волосы и так горячо опалял затылок, что мурашки бежали по спине.
- Аха, - выдохнул барон и чуть прихватил губами волосы и проведя по коже головы языком, вроде как нечаянно. Странный вкус пьянил голову. - Когда мужчина возлежит с другим, как с женой. А если не как с женой - это тоже грех?
Может, инквизитор и понимал, о чем пытается толковать сейчас Пьетро, но от происходящего его реально повело хуже вина. Неопытность в такого рода делах, отсутствие контакта с другими людьми и даже девушками, позволяла удивлению брать верх, а ощущения делать острее.
- Я не знаю, - выдохнул Августино, растерянно вздрагивая вновь и продолжая полыхать.
- Я буду считать это за отрицательный ответ, - страстно выдохнул юноша, вновь наваливаясь на инквизитора. Правда мгновение придавливающей тяжести было столь мимолетно, что не должно было перерасти в панику, лишь вызвать всплеск адреналина, который усилит будущее наслаждение. Еще миг - и Пьетро, откинув шкуры и покрывало, скользнул вниз, ловко задирая ночную рубашку Августино и обхватывая ртом его мужское достоинство. "Пусть будут благословенны все, кто придумал такую одежду для постели!", - мелькнула странная мысль, и барон принялся ласкать необычно пахнущего везде падре. Хмарь била в голову, заставляя применять весь свой обширный опыт, либо бы почувствовать семя на языке.
Стремительность происходящего привела инквизитора в шок. Он дернулся к бегству слишком поздно, когда губы уже бесстыдно вобрали его плоть, вылизывая и скользя по всему стволу, заставляя уже не только дрожать, но и задыхаться. Кровь пульсировала в висках, изо рта вырвалось нечто нечленораздельное, а в следующее мгновение Августино накрыло шелковой волной беспамятства: хватаясь за шкуры, молодой священник умоляюще уперся ладонями в плечи Пьетро, но тот лишь глубже впустил член в горло, заставляя теперь уже застонать от темноты в глазах.
Реакции инквизитора были таковы, что барон чуть было совсем не потерял контроль над собой. Поиметь священника, более того, инквизитора - это было бы уже слишком. Отдаться, конечно, получше - с точки зрения безопасности для собственной жизни, а вот для задницы... Пьетро застонал что-то нечленораздельное. Он уже слабо понимал, что и как делает, но это было состояние, когда искренне отдаешь свои силы, себя, желая кого-то, и оно зачастую приносит удовлетворение намного большее чем отточенный опыт. Опыт, конечно, тоже никуда вдруг не пропал - юноша это чувствовал по сбившемуся дыханию Августино, по силе, с которой он спивался пальцами в его плечи, по невольным попыткам двигаться навстречу.
А в это время перед глазами священника плясали разноцветные круги, расцветали розовые персиковые сады, алели прекрасные восходы за пределами Римских дворцов. Он целиком утратил связь с реальностью, отчаянно цепляясь за Пьетро, как за единственную соломинку, которая может вот-вот оборваться. Колени тряслись от напряжения, и сердце почти вылетало из груди...
- Боже, - простонал Августино, откидываясь на подушки обратно и запрокидывая голову. - Боже, зачем?
Если бы Пьетро мог думать, он бы удивился заданному вопросу и вряд ли нашелся, что ответить - это же очевидно. Но в тот момент разум был где-то далеко, а изменившаяся поза инквизитора позволила чуть приподнять его бедра, чтобы впускать его плоть в горло, вкушать ее как самое вкусное, что может быть на свете. И барон жадничал - он хотел получить все, что возможно, ведь в голове пульсировала мысль, что это может и не повториться. Пальцы невольно нащупали колечко мышц и дразнили прикосновениями.
Августино даже сопротивляться теперь не мог, потому что попал в круговорот желания, его трясло от страсти, которая кипела в молодой крови. И Пьетро владел его телом сейчас больше, чем владел сам посланник Папы. Судорожно пытаясь сказать хоть что-то внятное, выразить свой протест, молодой священник скатывался до почти хриплых тихих вскриков и теперь зажимал себе рот рукой, кусая тыльную ее сторону.
Юноша на минуту оторвался, чтобы лизнуть палец, и, глянув малоосмысленным и счастливым взглядом на падре, принялся опять за его плоть, только в этот раз удовольствие сопровождалось проникновением в тело. Оно могло причинять небольшое неудобство, ведь судя по реакциям мышц, Августино если и позволял себе так развлекаться, то крайне редко, поэтому Пьетро немного торопился нащупать то место, которое подарит мужчине особое наслаждение, и ему это удалось достаточно быстро.
Произошедшее окончательно обескуражило Августино. Он рыпнулся к бегству, но тут же огонь прошел по мышцам, и священник вскрикнул, впиваясь зубами в большой палец. Сильнее мерцали звезды, все кружилось, дыхание Пьетро, его жадность доводили до пика напряжения. Хотелось умолять прекратить и одновременно просить продолжить. Не знавший ничего подобного, посланник Рима вкушал запретное удовольствие, не понимая, что позволяет сам продолжать и уже разводит ноги для ласк.
"Нет, я не буду его трахать, нет, не буду, - твердил про себя юноша, пребывающий в сумасшедшем дурмане, но столь открытое приглашение к продолжению сводило с ума. - Нет, я не буду... Чееерт..." Ласки уже были на грани странного сладостного насилия, которое причиняет наслаждение по остроте сходное с ударом ножа, незаметным в первый момент, но вслед за этим почти мгновенно забирающим жизнь, и на следующее утро остающееся приятной болью в мышцах. Вряд ли падре к такому привык и Пьетро торопился. Судя по всем признакам, Августино был на грани и любое действие могло привести к разрядке. Моунт еще раз нажал на простату, одновременно глубоко впустив в горло плоть инквизитора, и слегка сжал его мошонку. Тройной удар по такому чувственному мужчине с экзотическими зелеными глазами.
Августино вскрикнул в зажатую ладонь, теплое семя заполнило рот барона Моунт, конвульсивно сжались мышцы, и священник обмяк, перекатываясь на бок, тяжело дыша и невероятно смущаясь произошедшему. Он до сих пор плыл в дурмане, который заволакивал глаза, а стыд становился все сильнее, точно совершено нечто совершенно ужасное, от которого тело плавится в сладком огне, в адском пламени...
Пьетро довольно сглотнул и облизнулся. Изумительный вкус. Действительно, такой весь, эм... Пока юноша пытался подобрать сравнение среди своего многочисленного арсенала любовников, и чуть прийти в себя - он-то сам разрядки не получил, только моральную, и эта задача теперь стояла во всей красе и величине плоти барона Моунт, который уродился в папеньку. Пьетро укрыл падре вновь и лег рядом, заключив в объятия. Во-первых, если инквизитор заболеет, милорд своего телохранителя явно не погладит по голове, а сделает что-нибудь другое и по другому месту, например, проедется по мозгам. Не дай бог еще отца вспоминать начнет - ужас просто будет. Во-вторых, это, а именно прижать к себе тонкого инквизитора, очень хотелось. Прижать, закопаться вновь носом в его волосы, чтобы вдыхать вкус восточных масел и запах спелого лета, лишь усилившийся после минета. И помолчать. Захочет говорить - первый начнет. А сейчас - расслабление и сон. Ну и что, что собственный член стоит колом - в первой что ли? Либо действительно тело сейчас успокоится чуток, либо потом можно будет выбежать и избавиться от физиологической потребности, провоцируемой наличия посланца Рима в руках и в непосредственной близости к телу.
Короткое одиночество завершилось новыми объятиями, из которых и хотелось сбежать, но которые сразу согрели и вывели Августино из трясущегося состояния. Он лежал с закрытыми глазами, опираясь на грудь юноши, и судорожно соображал, что наделал и как теперь смотреть в глаза этому наглецу, который и уходить не собирается, который посмел до него коснуться. Новые приливы стыда окрашивали темную кожу густым румянцем, зеленые глаза искали, за что зацепиться - хоть за гаснущее пламя, только бы не думать о том, что внизу живота горит от сладкой истомы и что причиной этому Пьетро, которого он знает всего второй день, а уже второй раз впускает в свою постель.
Когда мужчина перестал нервничать и расслабился, барон позволил себе небольшую вольность, за которую вроде бы тоже не должны были отправить на костер - легко-легко поцеловал Августино в шею и пробормотал вроде бы сонно:
- Спите спокойно, падре, я вас погрею до утра.
Но утро настало слишком быстро, едва уснувший и разомлевший в объятиях барона Моунт, Августино очнулся от громких криков и лязга оружия. В лагере царила суматоха, обычно предшествующая сражению. Молодой священник приподнял голову с плеча Пьетро и оглядел полутьму.
- Просыпайтесь, - голос был хриплым и встревоженным. - Что-то не так.
Пьетро был в первую очередь воином, поэтому уже через несколько секунд он уже стоял с оружием в руках и прислушивался к происходящему.
- Одевайтесь, - бросил отрывисто и резко, надевая и не глядя сапоги. Было бы лето - пренебрег бы, но зима. Так, рожок поблизости - атака с западной части лагеря, там, где они как раз находились, значит, нужно уводить инквизитора на восток.
- Черный ход, падре, - юноша подмигнул Августино, останавливаясь около нужной стороны шатра и рассекая его одним взмахом. - Будьте любезны держаться рядом со мной.
В крови пела радостный гимн грядущая битва, вызывая невольную улыбку на лице. Пьетро не раз замечал, как его величество Фернандо следил за ним во время тренировочных боев и зачастую хмурился. Да и сам юноша знал за собой эту странную особенность - он любил драться на настоящем оружии, любил пьянящую песнь стали и... часто терял голову. Вернее выпадал в какое-то особое состояние, когда звон становился основным в жизни и вел вперед. Все равно кого резать, но теперь это поможет им спасти жизнь. Барон окатил священника чуть сумасшедшим взглядом:
- Не отставайте, падре! - и нырнул в разрез.
Священнику ничего не оставалось, как последовать примеру Пьетро. Он одевался на скорую руку, выглядел чуть растрепанным и небрежным, но не забыл прихватить библию и бумаги, и теперь бежал по белому снегу мимо гвардейцев, направляющихся в противоположном направлении прямо к лошадям и телегам с провиантом.
Валил снег, было ужасно холодно, зябко, что даже кости ломило, и Августино про себя клял эту дурацкую страну, где, оказывается, могут существовать люди, а еще где-то на краю сознания корил себя за сегодняшнюю ночь и клялся, что больше никогда не позволит этому мальчишке оставаться рядом и попросит короля, чтобы тот прислал другую охрану.
* * *
Возвращение в замок Райсаро было утомительным и бесконечным. Августино уже думал, что после битвы, состоявшейся неподалеку от поместья, в огромном поле, он никогда не доберется до кровати. Но это, слава Богу, произошло. К тому же была горячая вода. Слуги расстарались так, что после принятой ванной в сосновой бочке, Августино наконец согрелся и теперь, вспоминая кровь, грязь и пот, лежал в новой комнате и ни о чем не думал. Только что ушли слуги, дверь была заперта, охрана инквизитора почевала поблизости, на небольших скамьях у самого входа.
Молодой священник лежал тихо, вспоминая бегство, лязг мечей, крики, но еще и последнюю ночь перед столкновением с бунтарями, пошедшими против Бога и короля. И краснел. Сильно краснел за то, что сделал совсем недавно.
- Падре, - вдруг раздался над ухом мужчины тихий, но какой-то проникновенный шепот. - Вам не холодно?
Августино подскочил на кровати. Он точно помнил, что давал распоряжение никого не впускать, а особенно барона Моунт, даже если тот придет с поручением и тем более с бутылкой.
- Что? - зеленые глаза стали совершенно изумрудными и изумленными. - Как вы сюда попали, Пьетро? - мысль, что барон подглядывал за тем, как священник мылся, ударила в голову набатом.
- Да вон там потайной вход, - ткнул куда-то за спину себе Пьетро. - Мне по должности положено такие вещи находить, так что я сегодня уже ползамка облазил, - юноша говорил, а сам очень ненавязчиво присел на постель и шептал почти на ухо инквизитору - ну чтобы охрану не разбудить, например. - В прошлый раз милорду до того интересную комнату выделили, я даже с первого раза не нашел в чем подвох, - выдохнул огорченно и подвинулся еще ближе. - Райсаро тогда не дал замок осмотреть, но сейчас он убит, помешать не может, я тут и полазил. Ну не только я - еще несколько егерей. Парочку потеряли, до сих пор ищут. Так вам не холодно, может погреть? - и вновь посмотрел честными глазами. Если признать честно, барон Моунт жутко устал. Передав инквизитора охране короля и убедившись, что сам сюзерен в безопасности, отпросился к Алонсо, там не вытерпел, влез-таки в бой, получил за это по мозгам и от дядюшки Эдвина, и от герцога Сильвурсонни, правда слабо, что радовало. Все были вымотаны. Опробовал купальни, влез в потайные и ходы и каким-то чудом оказался в комнате инквизитора. Решив, что это божий намек, Пьетро решил тут и заночевать, в чем теперь предстояло убедить и Августино. Августа - сладкого и пряного, как восточные специи.
- Вы прошли по ходам? - священник даже рот приоткрыл, глядя на немного открытую дверь в стене, и бухнулся в подушки без всяких сил. - Пьетро, прошу вас, - начал немного тише. - Здесь рядом мои люди. Я устал, я так хочу выспаться. Давайте завтра вы придете и все расскажете мне и про замок, и про тайные лабиринты, хорошо? - Августино, лежащий на цветных подушках, напоминал сейчас дорогую статуэтку из бронзы. - А теперь позвольте мне отдохнуть. С божьей помощью мы победили и теперь все заслуживаем отдыха.
- Конечно-конечно, - закивал преувеличенно бодро юноша. Вслед за этим бесшумно поднялся, хмыкнув про себя на таких охранников, затворил панель в потайной ход, тщательно занавесил ее гобеленом и вернулся обратно. - Падре, - жаркий шепот ожег щеку мужчины, - я там все закрыл, и если вы чуть подвинетесь, то нам будет очень удобно.
Августино задохнулся.
- Пьетро, вы собираетесь ночевать со мной? - в зеленых глазах появилось открытое непонимание.
- Конечно, - преувеличенно бодрым шепотом откликнулся барон, в наглую сидя на постели и стаскивая сапоги, пелиссон уже лежал на стуле неподалеку. - Раз уж ход вывел меня прямо сюда, то это перст судьбы.
Пока Августино неуверенно попытался образумить барона и подыскивал слова, тот в это время тот стал раздеваться, и даже обувь оказалась на полу у кровати. Зеленые глаза стали темными от волнения.
- Так нельзя, - молодой посланник выдохнул свой страх перед воспоминанием о вчерашнем удовольствии очень тихо. Если хоть кто-то поймет, услышит хоть звук, войдет сюда и увидит полуголого мальчишку, то будет больше, чем нехорошо. - Немедленно отправляйтесь к себе.
- Не могу, падре, - Пьетро картинно развел руками, - я нечаянно захлопнул потайную дверь полностью, а по темноте не найду, как ее открыть. И вот так думаю, что если из вашей спальни ночью кто-то вывалится, то это будет не очень хорошо, как вы считаете? - не переставая болтать, барон откинул тяжелое теплое покрывало и даже уже забрался под него, прижимаясь к Августино, который вновь был только в одной длинной рубахе. - Падре, - пробормотал, довольно и как-то сыто улыбаясь, - мне тут немного тесно. Если вы подвинетесь, то я так не буду на вас наваливаться. - Так и хотелось перестать болтать и прижать мужчину, пахнущего каким-то странными травами, к себе, как вчера.
- То есть не можете? Что же вы?..- недоговорив, Августино оказался со своей ночной проблемой лицом к лицу. Пьетро смотрел прямо в душу посланнику, и выражение его глаз говорило о крайней страсти, которая даже не скрывается, а выставляется напоказ. Священник инстинктивно отодвинулся к стене. На этой узкой кровати у него была только одна возможность - спать в объятиях настойчивого мальчишки. Кровь стучала в висках, вновь горели уши. А в животе полыхал настоящий пожар, и инквизитор не знал, что именно так накатывает на тело возбуждение от близости с желанным объектом.
"Вот как пить дать сейчас поцелую", - последняя умная мысль Пьетро умчалась куда-то в голубую и зимнюю даль, забрав с собой усталость и зверское желание спать. Теперь тоже хотелось спать, но по-другому. "Пойдем, спать", - произносит с коротким выдохом Джуана, краснея и стыдливо опустив глаза в пол. Картинка, вставшая перед глазами, была бы странной и неуместной, если бы не румянец на щеках инквизитора.
- Падре, - Пьетро склонился к беспомощно-растерянному мужчине, проведя рукой по его бедру. Ну и что, что собирался отдохнуть. Сейчас и отдохнем, вот только... Теплый поцелуй накрыл слишком яркие, кажущиеся алыми губы Августино.
Тот даже сопротивляться не знал как. Шуметь было никак нельзя, а оставлять все, как есть - это еще больше впасть в греховную связь. Но губы Пьетро были нежными, не пошлыми, они умоляли не прогонять, довериться. И священник, который еще несколько секунд рыпался, сдался желаниям тела и души.
"Вот чееерт, - мысленно простонал юноша, когда Августино начал не то чтобы отвечать, а ... - Он что, в первый раз целуется?" Обалдение и какое-то странное счастье нарастало волнообразно, то поднимая наверх, то обрушивая куда-то вниз, в темноту. Пьетро целовал самозабвенно и осторожно, без напора, но не забывал оглаживать мужчину, пока не встречая сопротивления. Когда в очередной раз перехватило дыхание от восторга, он потянул тонкую хлопковую рубашку священника наверх. Хотелось получить доступ не только к его естеству - ко всей коже.
Когда барону оказалось мало поцелуев и его ладони пробрались под тонкий хлопок, сминая тот пальцами и гладя кожу на животе и ногах, глаза Августино вновь распахнулись. И даже в полутьме было не скрыть тяжелого дыхания и невероятного изумления, что это происходит вновь.
- Я вас арестую, - не слишком убедительно пригрозил священник, прямо глядя в темные глаза Пьетро, пока ладонь оглаживала внутреннюю часть бедер.
- Завтра, - совершенно не думая, пообещал юноша, утонув в темной зелени взгляда, честного, открытого и невероятно смущенного. От такого сочетания голова шла кругом. Юный барон Моунт был очень влюбчивым, но тут - тут происходило что-то другое. Он вновь поцеловал инквизитора, даже не для того, чтобы расслабить или еще что - просто хотелось, до дрожи в пальцах, которые настойчиво тянули рубашку вверх. На мгновение разорвать поцелуй, избавить таки мужчину от одежды. Поджарое тело бронзового оттенка казалось каким-то неземным в лучах желтой колдовской луны и Пьетро со священным ужасом густо перемешанным с радостью рассматривал доставшееся ему сокровище. "Нет, сегодня я его не трахну, хотя бы потому что масла нет. Наверное", - глупо плавало в голове, пока юноша судорожно шептал:
- Август, - перемежая имя поцелуями, и почти грубо раздвигал ноги инквизитора коленями, чтобы через минуту получить доступ к его плоти.
Полетевшая прочь рубашка осела на изножии кровати белым пятном на темном покрывале. Посланник Рима прижался спиной к стене, обитой дорогим плотным шелком с зеленым рисунком в виде райских птиц. Темноволосый северный распутник обвил пальцами плоть, успевая осыпать поцелуями шею и плечи, как будто горевшие под влажными губами, и Августино застонал, пытаясь оттолкнуть Пьетро, но уловил под ладонями сильное и властное биение сердца и в следующее мгновение откинулся на подушки, отдаваясь всплеску сладостного обмана - было так приятно, что он не хотел противиться происходящему.
Юноша же понимал, что с каждым поцелуем, с каждым новым вкусом его желание растет как лавина в горах, и он сам движется следом - так же быстро, несдержанно, неостановимо, спускаясь поцелуями все ниже. В голове мутилось и он уже не понимал, что шепчет какие-то страстные непристойности - про красоту, про желание, про то, как сладостно и вкусно. Пьетро опять несло на волне жажды, которую только подстегивали слабые попытки сопротивления. Их даже преодолевать не нужно было - сами растворялись почти мгновенно. И барон со сладострастным вздохом добрался до плоти мужчины, которая уже налилась кровью под умелыми пальцами. Сначала лизнуть головку с первыми капельками семени, покружить вокруг щели, раздражая и возбуждая. Язык двигался экзотической змейкой, вырывая у инквизитора все новые и новые стоны. Шальная мысль залетела экзотической птицей в голову Пьетро и тот, диковато взглянув в лицо южанина, подобрался к нему поближе:
- Падре, - горячий шепот сопровождался дрожащими поцелуями в губы, в горящее лицо, в шею, руки же продолжали горячечно проходить по телу инквизитора, находя все новые и новые чувствительные места. - Август... Возьми меня.
Опутанный сетями сладострастия и едва соображающий священник не сразу понял, о чем именно просит его ночной гость, вновь искушавший плоть и губами, и чувствительными подушечками пальцев, превращавшими тело в податливый воск, который плавился от невозможности отказа.
- Нельзя, ты не понимаешь, нельзя - в губы страстно зашептал Августино, понимая, что трется о них, чуть ли не выпрашивая пощады. - Я дал слово Богу. Прошу тебя прекрати.
- Какое слово? - пробормотал Пьетро и не думая прекращать поцелуи и все сильнее оглаживая те места, от которых падре пробирала ощутимая и осязаемая реакция. Самого юношу уже потряхивало от происходящего. Рукоблудством заниматься потом не хотелось, минет от римлянина - это было вообще что-то за гранью разума, то есть недостижимой мечтой, поиметь инквизитора - чисто технически нельзя, в первый раз-то... А вот отдаться - это да, это подходило, и барон чуть не взмолился: - Август...
Почти крик души, новые поцелуи и лишающий рассудка напор творили что-то невообразимое. Посланник Папы ощутил, как ягодицы Пьетро трутся о его член, а сам юноша лежит на нем, раздвинув ноги, и умоляюще целует в губы. Плоть же барона возбужденным искушением прижималась к животу, выспрашивая продолжения.
Для потерявшего голову барона Моунт молчание и чуть слышные стоны или всхлипы, вырывающиеся с губ инквизитора сквозь стиснутые зубы, послужили однозначным ответом. В конце концов: рот или другая часть тела - для бога разница небольшая. Наверное. Неважно. Тем более когда то, что жаждешь, так близко и буквально просится прикосновениями... Последнее смело жалкие останки разума прочь, как порыв сильного ветра сухую листву.
Пьетро на мгновение оторвался от Августино, но только для того, что соскользнуть прочь и еще раз обхватить его плоть губами, пропустить в горло, смочить как следует слюной и семенем и начать медленно насаживаться, хрипло и рвано дыша и кусая губы. И не потому что больно - потому что неторопливо, а тело вопит о другом. Юноша не осознавал, какое он сейчас представляет зрелище для инквизитора.
Августино никогда не думал, что с ним произойдет что-то подобное. Всегда держащийся стороны, необщительный, он прочно завоевал себе звание недотроги и педанта, но в кровати оказался совершенно иным - горячим, нетерпеливым и вспыхивающим, как пороховой огонь. Даже не осознавая, что именно делает, молодой священник уже двигался бедрами навстречу блаженству, что сжимало его так сильно и побуждало к действиям. И вот уже пальцы вцепились в торс Пьетро, а тело напряженно стало искать выход страсти.
А юноша все ускорял темп, желая не меньше любовника получить разрядку. Его собственный член стоял колом, но Пьетро решил, что сначала доведет Августа до разрядки, тем более тот так потрясающе чувственно реагировал и как будто точно знал, что нужно делать. Пьетро это дурманило голову еще сильнее - с одной стороны нецелованный, впервые занимающийся сексом мужчина, а с другой... Юноша кусал губы, чтобы не сорваться на крик, и сдавленно стонал, с каждым движением падре все сильнее и сильнее, выгибаясь, насаживаясь полностью, напрягал в нужный момент мышцы - делал все, что только мог, все, что умел, лишь бы доставить удовольствие сносящему напрочь весь разум инквизитору.
В лунном свете этот юноша выгибался назад, как тетива лука, горел огнем в руках, двигался так резко, что Августино пришлось за него ухватиться и отдаться ярким вспышкам, лунным светом вспыхивающих в глазах и пронзавших все тело теплом и жаждой, утолить которую священник и не знал как, лишь инстинкт вел его толкаться навстречу и жадничать, лишь горячие ладони существовали в этой ночи, что проходили нежно по его груди.
Скрип кровати почти заглушал все остальные звуки - ведь оба любовника старались сдерживаться. Нельзя - в соседней комнате, сразу за дверь, охрана. Но это ритмичное поскрипывание, тяжелое дыхание, сдавленные звуки и руки Августино - с красивыми кистями, длинными сильными пальцами, которые так крепко держат, и его плоть, все больше наливающаяся похоть, с силой пронзающая Пьетро...
- Ав-гу-ст, - скулящая мольба вырвалась сама собой, когда перед глазами заплясали звезды. Барон не знал, о чем именно он просил, чего хотел, но было настолько хорошо, что становилось больно в сердце или в глубине души.
Их сдержанность лишь распаляла страсть. Не знавший ничего подобного, священник потерял контроль. Он разве что не кричал, когда барон насаживался на его член, ритмично двигаясь в быстром темпе, сжимая внутренние мышцы и вызывая новые дикие волны похоти.
Лицо Пьетро изменилось, в тусклом свете обретая восхитительную привлекательность: губы его были полуоткрыты, ноздри раздувались, между бровей залегла морщинка напряжения.
Августино было сладко слышать свое имя. Сладко слышать голос барона. Сопротивляться растущему чувству посланник не мог, как будто с первого дня их знакомства этот юноша захватил его в плен одним своим видом.
В воздухе поплыл тонкий запах крови из разбереженной раны на бедре Пьетро, вплетаясь последней ноткой во вкус страсти, разлитой по комнате, в котором уже мешались мускус, восточные травы, которыми окурили комнату, пряный и чуть солоноватый вкус пота. Моунт чувствовал, что он сам скоро не выдержит и, не прекращая диких, сумасшедших в своей страсти движений, чуть вывернулся и слегка сжал мошонку мужчины. Челюсти уже сводило от желания вновь услышать его слабый вскрик, когда напряжение достигает максимума и мир взрывается перед глазами.
Августино и правда хрипло застонал от сжавших его пальцев, вцепился сильнее в бедра юноши, приподнимаясь и пытаясь не упустить момента, когда их близость станет чем-то иным. Он и сам не понимал, чем именно, но от этого запреты разрушались, а тело отдавалось настойчивости явившегося в спальню Пьетро.
Тело юноши пронзило сладкой молнией от голоса инквизитора и он содрогнулся, вторя ей. Его как будто пронзила сильная судорога, пройдя от кончиков пальцев, и заканчиваясь где-то внутри, скручивая все мышцы по спирали и сразу отпуская их тонкой, звенящей струной. Он вскрикнул и буквально упал на Августино безвольной переломанной куклой. Перед глазами стояла чернота с огромными радужными кругами, а живот и грудь - и свои, и любовника - были измазаны спермой. Он кончил, даже не прикоснувшись к себе, и Пьетро не помнил, чтобы когда-нибудь ему было так безумно хорошо.
Отдышаться Августино тоже не мог несколько минут, судорожно втягивая ноздрями воздух, хрипло пытаясь хоть что-то промычать. Его член так и сжимали мышцы, его не отпускало блаженство, расслабляющее тело. И вместе с новыми ощущениями, приходило понимание, что только что произошло нечто противоестественное, но при этом настолько захватывающее, что молодой священник даже интерпретировать этого не мог.
- Больше никогда не приходите в мою комнату, - только и смог судорожно шепнуть в темноту, уже опасаясь даже самой возможности повторения.
- Хорошо, тогда завтра в моей, - Пьетро чуть приподнялся и принялся легко целовать мужчину. Слезать не хотелось, и он просто напрягал мышцы ног, чтобы не сидеть на инквизиторе, не давить на него. Слабость и усталость охватывали мягким усыпляющим одеялом юношу, но не настолько, чтобы отпустить ставшего вдруг таким близким человека. - Я вообще не приду, только если вы меня на костер отправите, - пробормотал сквозь нежные и горячие поцелуи, от которых сердце свивалось шелковой веревкой. - Август... Августино...
Поцелуи плавились на коже, как горячий воск, пробуждая ответные реакции. Посланник Рима и сам не заметил, как откликнулся на горячий зов, целуя Пьетро в губы, смазывая между ними различия и разрушая стену неприступности. В сумерках комнаты можно не таиться и не думать о том, что ты из себя представляешь днем. Завтра наступит внезапно, украдет доверчивость, страхи о том, что так нельзя.
Августино притянул к себе барона и с наслаждением провел по его спине, по сильным рукам, трепетно остановившись на пояснице.
Пьетро улыбался и покорно подставлялся под ладони - чем больше прикосновений, тем больше вероятность, что завтра все будет снова. Он сам так обычно делал - только с обратной стороны. Юноша на собственном опыте был твердо уверен, что получив доступ к какой-либо части тела, ты его больше не потеряешь, нужно лишь проявить настойчивость. Этого у него было не занимать, а значит и завтра ночью они будут заниматься любовью. Раньше ветреный шалопай не понимал значения этой фразы и не придавал значения истерикам, которые ему периодически устраивали, но теперь был твердо уверен, что сейчас и впредь они будут именно любить друг друга ночами, а не заниматься сексом - от него бывает такого расплавленного радостью сердца.
- Я не приду к вам, - губы Августино мягким шелком ласкали шею юноши. От Пьетро исходил такой горький аромат миндаля и меда, что в священник вновь путался в своих истинных желаниях. Как вообще он допустил подобное? Почему позволяет северному рыцарю из свиты сюзерена оставаться в своей кровати и творить подобное?
Строгое воспитание давало трещину, подчиняясь желаниям молодого и здорового организма. Возбуждение сменялось трогательным эротизмом, на который так падки все восточные народы.
- Я вас не оставлю, - настойчиво пробормотал Пьетро, продолжая подставляться под прикосновения губ и рук - странно-робкие, но такие чувствительные. - И сегодня тоже не уйду.
Августино на мгновение остановился, но бедра юноши толкнулись вновь на его член, заставляя тихо выдохнуть.
- Я не могу предаваться плотским утехам, - шепот скорее просил, чем спорил. - Прошу вас... - священник даже не понял, что и сам отозвался на телодвижение барона, начиная медленно раскачиваться и плыть в кругах обожания.
- Не уйду, - мягко выдохнул в ответ Пьетро, - я буду любить вас сегодня. И завтра... Август, - в прикосновении губ слова плыли обволакивающим полупрозрачным дымом от погашенной свечи, которая мешала полностью отдаваться, напоминая, что есть день, свет, бог, что могут осудить. И в этой тьме уже не оставалось ничего и никого, кто мог бы остановить или отвлечь - только двое, сплетающиеся в объятиях страстной любви.
Под утро Пьетро, чтобы не разбудить Августино, покинул его теплую кровать и его объятия и исчез за портьерой, ведущей в тайный ход. Священник, открыв глаза, даже не сразу понял, что прошедшая ночь - это не сон, который ему примерещился от усталости, но тело так приятно ломило, что посланник Рима вздрогнул - было. Позор, близость, поцелуи...
Молодой человек вскочил и бросился к тайному входу, зажигая на ходу свечу и проверяя, дует ли ветер оттуда. Да, не сон, реальность. Это немедленно нужно прекратить, закончить теперь же.
Глаза искали судорожно что-нибудь, что не позволит Пьетро проделать нечто подобное еще раз, и Августино остановился на огромном сундуке, который одному перетащить никак невозможно. Осталось только приказать слугам передвинуть оный и плотно прижать к потайной двери, а потом облегченно вздохнуть и надавать себе по щекам про себя за ту слабость, что постоянно толкает в объятия северянина, настойчиво преследующего ... да, именно грешника, у которого совсем отказывает мера, который забыл свой долг.
Августино тяжело вздохнул, когда отправился к королю заниматься делами баронства Райсаро и церковными судами, начатыми еще по прибытии сюда. Находясь среди людей, он почти и не думал о бароне, погрузился в бумаги и полностью отключился до самого вечера, когда сюзерен тоже отложил работу до завтра и стал прощаться.
Именно тогда в кабинет явился Моунт. Хорошо, что при свидетелях. Можно уйти с охраной в свои покои и теперь уже запереться до завтра, чтобы всю ночь отмаливать грехи.
Поклонившийся согласно этикету юноша быстро и четко доложил результаты исследований потайных ходов, обращаясь одновременно к обоим мужчинам. Похоже, строитель замка был просто параноиком - входы были почти в любые комнаты, некоторые коридоры можно было наглухо перекрывать решетками и так далее и тому подобное. Замок напоминал скорее погрызенное червем яблоко, чем нормальное жилье. Пьетро не позволял себе ни одного некорректного взгляда, был строг, но возбуждение от предстоящей ночи все-таки прорывалось наружу - в лихорадочном блеске карих глаз и приливе крови к щекам и ушам.
Луис выслушал Пьетро очень внимательно и похлопал по плечу.
- Ты порадовал меня, - сказал с улыбкой. - Неплохо бы составить карту. Всегда хотел иметь полное представления о замках. Есть несколько подобных Райсаро. Это позволит нам не сталкиваться больше с такими проблемами, - добавил он, уже направляясь в коридор и махая рукой слуге, чтобы тот приготовил горячую воду и ужин.
Августино тоже собрал бумаги и направился к дверям, стараясь вообще не смотреть на Пьетро, чтобы не выдать своего волнения.
- Падре, - юноша пристроился вплотную к инквизитору, буквально дыша тому в шею. - Мне с вами очень нужно поговорить. Я провожу вас до комнаты. - Барон понимал, что римлянин будет его пытаться избегать и очень порадовался, что так удачно его застал. - Вы понимаете, мне нужно исповедоваться, а кроме вас я никому не могу довериться.
Проход был прегражден, отступить и проявить эмоции священник не мог. Слишком много людей - стража, гвардейцы, люди инквизитора, приехавшие и толпившиеся в коридоре просители. Зеленые глаза посмотрели слишком пристально на Пьетро, пальцы вжались в ладонь.
- Я сегодня немного занят, барон Моунт. Завтра утром вы можете прийти ко мне в кабинет, - Августино шагнул вперед, требовательно намекая, чтобы ему освободили дорогу. А сердце забилось невероятно быстро и уши вспыхнули.
- К сожалению, падре, завтра с утра я не могу, - Пьетро изобразил покорность судьбе. - Весь день занят на службе. Вот еще и карту потайных ходов нужно составить. Возможно, еще раз придется их все обежать, - честные глаза юноши ну ни на что не намекали. - Пожалейте меня, падре, я же прошу выполнить ваш долг. - Если вдруг его Август опять заартачится, следующим ходом барон намеревался бухнуться на колени при всем честном народе и очень громко попросить исповедовать. После такого инквизитор ну никак не мог отказать. И хорошо, что здесь не было ни милорда, ни Алонсо - те быстро бы просекли, что их воспитанник чего-то добивается от посланника Папы.
Стараясь взять себя в руки, Августино отступил от выставленной руки, что не давала ему пройти.
- Я могу уделить вам пять минут, - сказал глухо, видя, что некоторые из гостей наблюдают за молодым бароном и священником. - Но не лучше ли вам обратиться к вашему духовнику? Идемте, если не хотите, чтобы драгоценные минуты закончились? - сунув руки в широкие рукава, священник все же вышел в коридор и направился со своими людьми в покои, зная, что Пьетро идет следом и скоро придется выпроводить его прочь.
Зайдя в спальню, выделенную Августино, юноша тщательно закрыл за собой дверь и смиренно опустился перед инквизитором на колени.
- Падре, - барон Моунт запрокинул голову и смотрел прямо в лицо инквизитору, вместо того, чтобы покорно разглядывать ворсинки шкуры, брошенной на полу. Взгляд горел огнем, но не похотливым, а каким-то сумасшедшим. - Я согрешил, хотя и не понимаю, почему это считается грехом. Возможно, если бы это касалось только соблазненного нечистым тела, я бы смог понять, что это был грех. Но ведь любовь - это не грех? Любовь божественное, светлое чувство. Я согрешил - я влюбился.
- За любовь не судят. - Августино пожал плечами. - Вы должны говорить не со мной, а со своим духовником. Почему вы опять пришли ко мне? Барон Моунт, я понимаю, что... вам кажется возможным искушать судьбу и подвергать других опасным соблазнам, но это неправильно, - зелень глаз чуть потемнела смущением от страстного взгляда.
- Я не могу этого сказать духовнику. Я не могу подвергнуть вас опасности. Август, - выдохнул Пьетро и подвинулся вперед. Теперь их разделял только небольшой шаг. - Я о вас говорю.
- Вы не смеете мне этого говорить, - священник покачнулся, в глазах потемнело от признания. - Я духовное лицо. Вы должны немедленно покинуть мою комнату.
Августино задыхался, бросился к столу и отвернулся, чтобы ртом хоть немного вдохнуть воздух. Он и так сделал нечто совершенно ужасное прошлой ночью, чтобы теперь слушать признания черноволосого северянина, от присутствия которого внутри все полыхало и лишало спокойствия.
- Я не могу, - Пьетро подошел со спины и обнял инквизитора за талию. Длинная красная ряса дико напоминала тонкую ночную рубашку мужчины и от этого кровь бурлила пузырьками желания. - Я не просто хочу вас, - он прижимался все сильнее к экзотической чувственной статуе, вдыхая пьянящий запах волос, так напоминающий о вчерашней ночи. - Это больше меня, до боли в сердце. Я не могу уйти.
Склонив голову к груди, Августино держался за спинку массивного резного стула и покрывался пятнами волнения. Руки, обнимавшие сзади, прижимали к себе настойчиво и упрямо. От чего в паху все горело, жаркая сцена вчерашней ночи представала перед глазами слишком живо и ярко.
- Вам нельзя здесь оставаться, - неуверенность голоса выдавала посланника с головой. - Здесь мои люди, здесь нельзя.
- Я запру дверь, - пробормотал Пьетро, зарываясь лицом в волосы мужчины, оглаживая его живот, спускаясь все ниже и ниже, пока ладонь не легла на плоть инквизитора.
Августино моргнул, уходя от тесного контакта, и вжался ягодицами в пах юноши, где очевидным намеком в него упирался член. Выдохнул шумно, теряя соображение. В достаточно светлой спальне, залитой вечерним солнцем, вдруг стало темно.
- Мне должны принести ужин сейчас. Пьетро, я не могу закрываться. Я священник, - хотелось сказать об искушении, но подушечки пальцев уже нежно поглаживали ствол.
- У вас сейчас исповедь. Подождут, - юноша не выдержал и потянул тяжелый подол рясы вверх, чтобы добраться без помех до желаемого. - Дверь я закрыл на засов. На всякий случай. Чтобы никто ничего не услышал. - Хотелось убрать слишком длинные для данного момента волосы Августа на бок, чтобы целовать его шею, но барон не в силах был отпустить мужчину. Потому поцелуи ложились на волосы.
Августино приходилось все сильнее опираться на стул, который встал на передние ножки и уперся спинкой в стол. Ткань скользила вверх, собираясь в пышные складки, медовый свет окрашивал измененное желанием лицо молодого священника, который прогнулся вперед под весом Пьетро и теперь стонал от пальцев, добравшихся до его плоти, и шепота, искушающего и требующего отдаться близости и на эту ночь.
- Август, - голос дрожал, и юноша сам себя не узнавал в том странном существе, в которое он превращался рядом с инквизитором. - Не отталкивай меня, - а пальцы оглаживали горячесть мужского достоинства его теплого, плавящего разум, со сладким запахом Августа.
Пьетро развернул на себя потерявшегося в происходящем мужчину и, упав на колени, принялся покрывать поцелуями его плоть. Инквизитор, красная ряса... Самые страшные священники... Барону было все равно - и вместо смиренных поцелуев в перстень, он страстно целовал то, что сейчас хотелось больше всего на свете - его Августа, его любовника, его любимого. Невозможно так быстро влюбиться, но Пьетро осознал, что именно это произошло, и теперь казалось ужасно несправедливым, что они разъединены дурацкими догмами. Ну хотя бы сейчас хотелось почувствовать мужчину в себе или самому взять - неважно.
На губах сладко теплилась страсть, перекатывающаяся тихими вздохами вместо обещанных себе молитв. Августино трясло от того, что Пьетро делает это здесь и теперь, когда вот-вот могут явиться слуги и принести ужин и горячую воду. Он добрался до члена, возбуждая за несколько минут до нетерпения, требовавшего сдаться во власть желания.
Вчера все происходило слишком быстро, теперь посланник желал больше, хоть и повторял себе "нельзя", но он опять толкался в рот барона и уже сжимал его плечи пальцами.
- Я приду. Я обещаю, что сам приду сегодня. Через час. Дай мне время...
Пьетро что-то согласно промычал, но сейчас нужно довести дело до конца. И он торопился, искусно и быстро доводя до изнеможения, до выплеска семени, который последовал вскоре. Отпустив мужчину и слизывая его вкус с губ, барон невольно подумал, что падре возбуждает опасность, и это было здорово.
Все еще оставаясь на коленях, юноша разгладил рясу, возвращая ее в первоначальный вид, и пробормотал, целуя перстень:
- Я буду ждать вас.
Когда барон Моунт соизволил покинуть спальню, представленную любезно сюзереном для посланника, Августино еще несколько минут стоял в полной прострации и тупо смотрел в одну точку. Двери вскоре открылись. Пришли слуги, принесшие бадью и воду. Процедура омовения прошла в полной тишине, и все боялись оторвать инквизитора от его размышлений. Но тот, сидя в теплом настое из трав и позволяя мыть себе голову, думал не о божественном, а о том, что пообещал только что. И боялся, что мысленно уже переступил порог.
И отправился к Пьетро. Как ни странно дрожь от этой крамолы сладостно впивалась в душу. Даже ужин прошел в борьбе с собой. Августино запрещал себе даже возможность того, что поступится с совестью. Но тело его жаждало любви и звало в комнату Моунта.
Августино не явился через час. Гораздо позже, вдоволь насопротивлявшись себе, вдоволь находившись по коридорам и, краснея, постучал в заветную дверь.
Когда перенервничавший Пьетро открыл дверь и увидел инквизитора, на него накатила такая слабость от облегчения, что он чуть, было, не оперся о косяк рукой, но сразу же пришел в себя и буквально втащил Августино в комнату. "Вот черт, сказал бы кто-нибудь мне, что я когда-либо с таким нетерпением буду ждать инквизитора - обсмеял бы. Как минимум", - подумал, страстно и нетерпеливо целуя любовника. Это была последняя связная мысль за вечер.
Предыдущие были не очень радостными - юноша опасался, что Август не придет. Конечно, завтра попытки встретиться опять продолжались бы, но как же хотелось, чтобы слова, сказанные дрожащим голосом, оказались правдой! Обещанный час он потратил с пользой - поел, привел себя в порядок, все подготовил, и за лишние минуты ожидания исходил комнату бесчисленное количество раз волнующимся и чуть беснующимся тигром.
Августино оказался в крепких объятиях и не успел уследить, как барон резко закрыл дверь, затягивая его внутрь. Горячие руки сразу притянули инквизитора к себе, а губы обескуражили страстью и томившейся столько времени нетерпеливой жаждой.
Священник и сам зарылся пальцами в буйной шевелюре Пьетро, пугаясь своих желаний, нетерпения, с которым теперь проник рукой под рубашку, лишь бы вновь провести по коже барона.
Тот порадовался, что оделся совершенно правильно - рубашка да длинные штаны, что носят простолюдины. Две завязки и все! "Прямо сейчас раздеваться или все-таки повременить?" - мысль носилась мечущейся птицей, пока юноша стягивал с себя рубашку. Сильные мышцы красиво обрисовали тело, пока он быстро избавлялся от явно не нужного сейчас предмета гардероба. Быстро - потому что пришел! Август пришел, Августино... Вновь пахнущий своими странными, непривычными травами. "Неужели специально добавляют, чтобы подследственные сходили с ума от страсти? Так ведь и допрашивать толком не нужно, достаточно просто обнять... Вот чееерт...", - дурацкие размышления только прибавляли странного жара, заставляя целовать до одури и пытаться одновременно развязать запутанную странным узлом веревку, которую инквизитор носил вместо пояса. Та, зараза такая, не поддавалась.
Спешка барона Моунт лишь больше добавляла сомнений. Лишь окрашивала опасными вопросами душу Августино, который хотел понять, что будет дальше, но ответов на них не находил. Скоро он отбудет в Рим, скоро прибудет новый архиепископ.
- Остановитесь, Пьетро, прошу вас, - отодвигая от себя юношу, священник заглянул в ошалелые глаза. - Я не за тем пришел. Вы должны забыть, что было вчера. Я не могу ответить вам... взаимностью, - зеленые глаза горели изумрудами, бронза кожи блестела в отсветах факелов.
- Я тоже не могу, - Пьетро продолжал крепко держаться за дурацкий плоский узел, не давая Августино отодвинуться далеко, - прекратить. - Он сделал шаг вперед, вновь прижимаясь к мужчине. - Послушайте, падре, - слова проходились теплыми губами по краснеющей щеке инквизитора. - Вы ведь... Вернее я... Да, я не очень хороший человек, мне есть с чем сравнить. Это не похоть, это не желание позабавиться или приятно провести время. Это другое. Любовь ведь дает бог, и если бог дал, значит он хочет этого, - он опять крепко сжимал забравшегося к нему в душу южанина, и тело пробивало дрожью в ожидании ответа. - Август... Вы же чувствуете это...
- Я чувствую, что сгорю в огне, - щеки Августино вспыхнули. - У вас хорошо подвешен язык, вы умны и вас ждет блестящее будущее и карьера. Вы должны понять, что я всего лишь гость в вашей жизни, что мой путь и моя судьба связана с Церковью, со служением. Я уеду через несколько месяцев... - посланник Рима весь горел от близости барона, чуть ли не умоляя того всем видом прекратить. Разум шептал, что тело сдается ласке, что его душа тянется навстречу, но нельзя поддаваться искушению. Нельзя.
- А я могу завтра умереть, - Пьетро стиснул зубы, желая хоть на мгновение успокоиться, а не начать делать то же самое, что пару часов назад. - Какое это имеет значение? - чуть безумный взгляд отстранившегося барона жадно оглядывал изменившееся лицо мужчины. Красная ряса казалась темным пятном, утягивающим куда-то вниз, а глаза наоборот - звали наверх, в небо. - Зачем прямо сейчас предавать дар бога? - Нетерпеливый поцелуй утверждал чувства - такие, какие они есть, какие они должны быть, когда настоящие. Пьетро нежно раздвигал губы Августа, умоляя ответить, пустить.
И Августино сдался, впуская в рот язык, который сразу сплелся с его, как какое-то чарование, что больше слов и объяснений, и нелепых оправданий. Руки вновь обвили стройное сильное тело Пьетро, дрожание ресниц перепуталось с тенями по шее и плечам, как вязь, что проходит по всему телу, сильные пальцы чуть впились в кожу ногтями.
Теперь, сейчас, зачем? Августино не знал, лишь изумленно предавался своему влечению.
И вскоре вся одежда оказалась на полу - никому не было дела до аккуратного раздевания и раскладывания ее по стульям. Мелочи, недостойные внимания, которое все направлено на изучение и обладание - уже осознанное, хоть и слабо воспринимаемое разумом. Пьетро не понял, как они оказались на постели - как какое-то единое существо, которое не может теперь существовать раздельно. И юноша замер, срываясь дыханием на судорожные вздохи. Желания метались между двумя выборами - хотелось или взять Августа или полностью отдаться в его руки, но сможет ли тот? Должен - иначе бы не был инквизитором. Только нежно подтолкнуть.
- Август, - Пьетро странно нежно прошептал мужчине, которого уже успел придавить к плотному покрывалу с вышивкой в виде странных непонятных символов. - Возьми меня.
Он опять умолял себя взять, опять пробивал запретные барьеры и вновь его руки властвовали везде, доводя до безумства. Взять его? - в глубине зрачков появилось нетерпение, и Августино перевернул Пьетро на спину, точным движением раздвигая ноги, еще не зная, что его ведет самый сильный из инстинктов обладания, что назад нет никакой дороги. Выше поднять ноги, обхватить свой член и толкнуться внутрь, издав тихий стон.
Юноша втянул в себя воздух и толкнулся навстречу. Не зря надеялся и подготовился - чтобы избежать неприятных последствий в первую очередь для самого мужчины, если бы тот не знал, что делать, боялся и путался в сомнениях. Но нет! Август действовал так точно и именно так, как нравилось Пьетро, и от этого барону снесло голову полностью. Он захлебывался стонами, старательно двигаясь навстречу, стараясь угадывать желания, изменения темпа и жаждя, чтобы это продолжалось как можно дольше.
Августино забыл, кто он, где и зачем, он любил отчаянно, он упивался этим ураганом, что вырывался наружу южным жаром и зноем. Его резкие и сильные движения доводили до экстаза, за которым вспыхивает настоящее пламя. Всегда сдержанный, всегда закрытый, южанин был настоящим пламенем, не знавшим удержу.
Тела двигались в едином темпе и каждый раз, когда инквизитор входил в Пьетро, у юноши перехватывало дыхание, и он давился криком, нисходящим на хрип. И от этого странного удушения кружилась голова и комната, усыпанная белыми звездами, плыла и изгибалась перед глазами все быстрее и быстрее. Он пытался что-то сказать, как-то выразить обуревавшее его чувство, но не мог, лишь выгибался в руках мужчины, открываясь полностью и позволяя делать с собой что угодно.
Горячий мустанг, дикий пустынный ветер, жар солнца в летний день - Августино вбивался в барона, утратив соображение о том, кто он и для чего рожден. Плотину, сбитую на морали, разрушала острая, как охотничьи ножи, любовь, которая оказалась сильнее поклонения Богу. Бедра двигались яростно, вдавливая Пьетро в кровать и не давая передышки.
А юноше она и не была нужна. Безумие страсти, в котором он оказался, требовательно вело все дальше, отбирая осознание мира кусочек за кусочком, придирчиво их рассматривая, выбрасывая ненужные, остальные очищая от шелухи, оставляя самое важное - в своих откровениях днем Пьетро был прав. И даже если его потом отправят на костер - жаль не будет, ибо за что еще отдавать жизнь, как не за любовь? А пока он отдавал тело, душу, сердце. Бери все, бери целиком! С сумасбродными мыслями, с отчаянной и бесшабашной веселостью, с уже заработанными шрамами и пониманием, что жизнь может оборваться в любой момент - бери! И дрожь, которая прошибает почти на пике наслаждения, и судорожные вздохи, когда не хватает воздуха ни на что, и невнятное мычание, превращающееся в стоны, были подтверждением чувства, сжигающего Пьетро.
Августино забормотал что-то на арабском, склоняясь и приникая к влажным горячим губам барона и глубоко проникая в того. Голова кружилась, судороги оргазма заставляли совершать медленные движения, которые изводили невероятно. И священник почти не видел измученного страстью лица, когда они погрузились в тепло окутывающего расслабления, когда по животу и груди Пьетро расплескалась сперма.
- Вы меня завораживаете, - выдохнул инквизитор, утыкаясь лицом в темные бурные кудри Моунта.
В ответ юноша обнял Августино. Слабая счастливая улыбка цвела на лице барона, все еще погруженного в сладостное сумасшедшее состояние, которое не хотелось отпускать, так же как и мужчину. Никогда.
- Я просто люблю, - не хотелось ни шутить, ни говорить положенные глупости, которыми Пьетро привык сыпать в постели - почти всем это нравилось, почему бы и нет? Хотелось просто лежать и обнимать. Несколько почти бессонных ночей и переживания сегодняшнего дня начали сказываться, и юноша очнулся через несколько минут, с удивлением осознав, что начал дремать, крепко сжимая свое нечаянное счастье.
Августино позволил себе лечь рядом, притягивая и устраиваясь на подушках. Он не мог оставаться на всю ночь здесь, и не собирался этого делать до этого момента, но теперь очень хотелось спать рядом и чувствовать Пьетро и слышать его сопящее дыхание.
- Мы знакомы несколько дней, - примирительно погладив юношу по щеке, священник и сам закрыл глаза, постепенно проваливаясь в дремоту.
- Мне не важно, - прошептал барон в ответ. Важно другое - то, что на сердце. Это не отдают. Он вновь притянул к себе Августа - экзотического, пряного и теперь такого родного. "Главное то, что здесь и сейчас. Теперь", - подумал, засыпая.
* * *
Сильвурсонни ужасно устал за этот день - отчеты приходили почти целые сутки, гонцы прибывали, сообщая, что границы укрепляют и что есть возможность заставить франков даже нос не совать в Вестготию. В замке же царил уже почти мир, и суета все больше напоминала столичную, чем деревенскую.
Даже в спальне у сюзерена все устроили по-королевски. Не королевской являлась лишь любовь к Эдвину, что во время болезни поселился в комнате Луиса и теперь тоже лежал в кровати. Герцог вошел без стука и закрыл дверь изнутри - его возлюбленный еще не оправился после огня и теперь отбывал практически домашний арест.
Алонсо читал старую книгу, взятую в библиотеке Райсаро, в которой говорилось о любви молодой девушки из богатой семьи, и короля. Написано было дурно, но сюжет захватывал количеством любовных признаний. Эдвин давно ни над чем так не смеялся. Увидев Луиса, он отложил книгу на одеяло и сел в постели. Он так скучал по нему этот день, особенно после прошлой ночи, когда Луис, явившись ему с заходом солнца, страстно любил, доведя почти до потери сознания. Счастливый Алонсо уснул, не успев расспросить, как идут дела. А на рассвете он проснулся один.
- Наконец-то, - Эдвин весь сиял от счастья, приветствуя любимого. - Я думал, ты уже не придешь сегодня. У тебя усталый вид. Иди ко мне, я разомну тебе спину.
Сильвурсонни сбросил с себя пелиссон и направился к кровати, бросив равнодушный взгляд на ужин. Он дико устал и хотел только одного - выспаться хорошенько. Два дня они не виделись с Эдвином, и все приходилось спать только урывками.
- Быть королем страшно, - сказал мужчина, садясь на кровать и подставляя шею.
- Я завтра намерен заняться делами, - сказал Алонсо, начиная разминать королю плечи. - Думаю, я могу заняться судебными тяжбами. Слышал, крестьяне жалобы подавали на барона в огромном количестве. А ты запер меня здесь. - Мягкий поцелуй коснулся плеча. - Позволь помочь и взять на себя часть забот. Мне было бы приятно, если бы у тебя оставалось время на улыбку.
- Да, будет неплохо не обрасти бумагами, - Луис откинулся назад и посмотрел в синие глаза. - Я соскучился по тебе. Слишком долго не видел. Прости меня... - мужчина провел рукой по волосам и щеке, обожая своего любовника и желая поскорее лечь с ним в постель, обнять и целовать долго и нежно.