Ты всюду.  В отлаженном ткацком станке водопада.
В сухом чернолесье пролившийся вдруг Баден-Баден.
В уверенном почерке строк (в неуверенном боле).
В кобыльем дыханье. 
В обузданной плоти - доколе? -
ты мимо звучишь  на затертых дорожках  love story,
надменная льдина горчайшего белого моря.
Тебе ль привыкать под  ритмичною тенью  кирзовой
быть в красном и черном пасущихся божьих коровок.  
Ты стонешь. Ночами от жажды твой  голос утрачен.
К утру засыпаешь, 
от жара и боли и плача   
так дети, намаявшись, изнемогают, наверно.
Ты легкое неба с прокуренной бесом каверной.
В убогом краю  тяготишься дарованным раем,
себе топором - по избе -  колыму воздвигая,
чтоб песни слагать об утраченной вольнице. 
Кто ты,
крапленая черною меткой, пометом, полетом...
Как хищная птица, кружа над дорогой промерзлой,
оставишь в скорлупах зимы разоренные гнезда. 
Какой-нибудь аист, домой возвратившийся в марте,
всплеснул бы крылом, не смекая: размаха не хватит.     
Хотя бы  перо обронил. 
Ты страна что страница,
без подданства. Римское-корсаковское. 
Стравинский - 
оседлей. 
Ты тесом прибита под кров Пенелопы.
И в каждой скрипящей доске твой витийствует шепот.