И что теперь - земля пуста, 
а мы обуглены любовью.
С голгофы южного креста 
сполох до звездного гнездовья.
Скрести "когда" и "далеко" 
в одно спасительное "рано", 
как будто маятник Фуко 
свисает с балок Монферрана 
и не отбрасывает тень. 
Скрести, как руки, воедино,
довольно только захотеть - 
и кто разнимет.

Как на макете комья гор 
и мерзлота из пенопласта. 
В каких пределах Эльсинор, 
как дичь остывшая, распластан. 
Одной блуждающей душе 
какие заводи по глотку - 
да где ж они, когда в парше 
пересыхает околоток.

И что теперь - скрипит титан,
клонясь под грузом многотонным.
И ночь отчаялась пристать
к рельефу треснувших фронтонов.
За каждым - сумерки кулис,
прием эффектный, но избитый - 
зародыш, пробующий жизнь,
ведом подвешенным софитом.
Дурман такой пускай хлебнет, 
пускай обманется вначале,
еще далек его черед
священнодействовать плечами.
А ты теперь повремени,
не помня о других как будто,
ужель потокам кровяным
пора выпрастывать минуты...


***
Начнем войну в четыре голоса,
худого мира не сложив - 
так беспощадно конским волосом
рубить по сукровице жил.
Была ли первою последняя - 
не из-за такта, но за так
рвани случайному посреднику
любую партию с листа. 
Он ждет, и стены изготовились. 
Какого ляда канифоль... 
хотя бы для очистки совести
собрать рассыпанное соль,
едва белеющее затемно. 
И как же нам в чужом ладу
угадывать то указательным,
то безымянным высоту - 

всё здесь, но не припомню правила
и цель божественной игры, 
как будто душу переплавило
в исподней лаве до поры.
Рвани - сокровище кощеево
висит на кончике иглы,
в скорлупке временной поверенной - 
пиф-паф... кря-кря... курлы-курлы 
слетит, пристраиваясь в паузу.
Ты говоришь, она - колчан.
Чем со вступлением опаздывать,
уж лучше было промолчать.
Но в это жалкое безмолвие 
потом и кровь свою отдашь,
чтоб стены слышали и помнили: 
какой пассаж... какой пассаж...

***
Где женское твое лицо
скрывает новые морщины,
там нет существенной причины,
скрипя негнущимся крестцом,
склоняться ночью над отцом
и плечи расправлять у сына. 

Там все, о ком дрожит пейзаж
за язычком огня и глотки,
расположились на короткий
глоток без лишнего: пьем за...
чтоб утром только запах водки
и дым рассеянный в глаза 
отечества, но невпопад
как будто выкрашены стены,
и устаревших гобеленов
сюжет на ниточки разъят - 
схвати и за один присест
оставишь слепок этих мест,
покрой бумагою хрустящей
столы, комод, паркеты etc. 
(последний лист сыграет в ящик,
когда на нем поставишь крест).

Где детское твое лицо
прекрасно перед пробужденьем...
Да ты не спишь, мой птах весенний, 
опробуй голос с хрипотцой - 
так хорошо с твоим da capo
в уме свести к восходу запад... 
Но мне сводить конец с концом.

***
"...В этом городе с именем лисьим, 
заслонившим чужой горизонт..." 
http://zhurnal.lib.ru/k/kulishowa_i_g/gorod.shtml

Кроме сердца, всего-то что телефон, 
зуммер нескольких номеров.
Кто приучен, тот может искать резон 
от советских информбюро.

Если линия жизни скользит, смотрю,
по растрескавшейся стене, 
веришь только последнему фонарю, 
кроме первой звезды в окне. 

Ты сама говорила, а я молчу,
что начало - 4-й век, 
как топорик заправскому палачу
и секира для неумех. 

Так легко в голове исказить черты
и увериться, что права, 
если в рваные строки влагать персты,
потому что ушли слова. 

Потому что, прикрой хоть на миг глаза - 
не узнаешь ни стен, ни лиц.
Будто за руку кто-то всесильный взял,
чтобы вместе спускаться вниз.

Но оттуда, где нет уже ни черта, 
по окраине языка
просочись, чтоб вернее всего привстать 
на каких-нибудь полвершка.

***
Пробуди меня - неведомо,
сколько вместе горевать.
Мы на лицах унаследуем
невеселую печать - 
не от матери (безродному
сходство видится во сне:
белый свет ложится под ноги
в тридевятой стороне,
жаль ветвей - такие яблоки...
искушай, чего ты ждешь - 
наяву улыбкой ангельской
обволакивает ложь).
...не от матери. Но почерком
первородного греха
петли вьет из дома отчего
несмышленая строка - 
пробуди меня. Прижмись ко мне,
будто это суждено.
Ветки тянутся на исповедь
в отворенное окно.
И таинственного шелеста
растревоженной листвы
ждут, как нового пришествия, 
деревянные волхвы. 

...Не от матери. По дикому,
пуще волчьего, чутью 
след среди стволов реликтовых 
к человечьему жилью 
удержи. Тому, кто выстроган 
в эту скорбную печать,
надлежит прожить с единственной 
привилегией - страдать
...не от матери. В обители
той, откуда побредешь,
целит в яблочко живительный
первородный гром и дождь.
Пахнет терпкими вареньями 
чан на медленном огне,
сахар колотый во времени 
растворяется - и вне
предстает живым и видимым 
все, чего уже не ждем.
Или свет нарочно выдуман 
искушающим дождем. 
...только все его чудачества
в накатившей тишине
на листочках обозначились,
будто Спас на полотне.