В холодной темноте, по мокрой от снега трассе, где-то посередь центральной полосы России, ты несешься в чужой машине. На коленях рюкзак. В желудке сосущая пустота, в голове блаженная ясность маршрута из пункта А в пункт Б, весел, собран - просто космонавт в центрифуге, или, к примеру, бывалый десантник перед прыжком. А прямо под твоими ногами, в еще более холодном холоде, в еще более беспросветной черноте, несется по Вселенной уже порядком изъезженный тобой Шар - тот вечный двигатель, что крутится лишь благодаря нам.
Дымящая, ревущая братская могила с дохлым движком, словно коршун, неслась над морем. Море было зеленое, сосновое, и как-то чересчур медленно мелькали поляны. Я тянул спятившее железо на себя, стараясь выравняться - мне просто не хотелось, чтобы наши горящие стальные крылья обросли пером и пухом именно в эту минуту. Я тянул штурвал на себя и исключительно ценил жизнь.
- Вот-вот, и я так же раньше думал: семнадцать лет, куда ей? Так, взрослой жизни захотелось, через годик разбегутся. Какой там - на днях рожает. Второго уже.
"Четыре пива и сухариков, родная. Ага, вон тех, поострее. Че, народ, пешком идем, или как?" Переглянулись. Дружно кивнули. Еще бы нет, если капель на улице могут перекричать только взбесившиеся птицы, если все красавицы города оперативно стянуты на маршрут нашего движения, сводя с ума коротким и прозрачным, и если ледяной, отдающий ячменем янтарь просто-таки физически ощущается на всех этапах движения по организму, давая приятный и жизнерадостный расслабон. Хрустят на крепких зубах сухарики. Четыре пары ног легко и почти разом переступают лужи. И в каждой, в каждой встречной витрине молодая хмелеющая компания дефилирует по мокрой асфальтовой тропе, вдоль исписанных с фантазией заборов и подслеповатых окон - домой.
- Ну и что, ну, подумаешь, одна рука у парня. Он меня этой рукой своей в пинг-понг всухую делает, ты бы видел!
Он решил - хватит, и заставил себя, наконец, отключиться от работы. Впервые за эти бешенные деловые годы он спокойно сел и всерьез задумался - о судьбе, о Боге, о прожитой жизни. И уже меньше чем через минуту, в процессе размышлений, осознал, где же его главная ошибка - забыл, задумываясь, отключить мобильник.
- Я хотел бы в глаза им глянуть - человека полтораста лет, как нету, а они цветы носят. Одно из двух - либо у них память хорошая, либо он сделал важное что-то. Хотя, врать не буду, фамилия незнакомая.
Запал шипел отвратительно - в метре, не больше. Решение сверкнуло тут же - через десантный люк, живо!
Глухо жахнуло над самой головой, в броне, а Доровских лежал на рыхлом снегу полигона и думал, как это было бы глупо - загнуться сейчас, перед Чечней - на учениях. Уже после Доровских узнал, что олух, так исключительно умело бросивший гранату из люка их бэтэра, тоже остался в живых - укрылся за водительским креслом. Да и зимний комбез уберег салагу, ни царапины, оглушило только. Судьба, наверное.
Диплом она писала по групповой психологии. В теме разбиралась неплохо - во-первых, книг прочитала достаточно, а во-вторых, много у ней в жизни было всего группового... Это, кстати, привело к тому, что, напрыгавшись в юные годы, стала она исключительно тихой и скромной домохозяйкой. Прекрасные пироги печет, захожу частенько. Машей зовут, между прочим.
- Да брось ты уже свой комп, никуда он не денется. Глянь лучше, что на улице. Глянь, небо сегодня какое! Там еще, промежду прочим, живые девушки ходют, в большо-о-ом количестве... Вставай, а то скоро корни тут пустишь!
- Ох и ведьмища ты все-таки... Нет, ну правда, очень прикольно гневаешься, ты б свои глазищи сейчас видела. Только пойми - я же мужик, блин. Я просто не способен все это понять! Шкура слишком крепка, милая. Так что просто давай мириться, ладно?
Он еще успел осознать, что слишком чисто мытый кафельный пол на подвальной лестнице изолятора не предвещает, с его-то биографией, ничего чистого и приятного... После выстрела, которого он так и не услышал, конвоиры передали парня ангелам - из рук в руки.
- Да он тихий был, спивался там. Последние три или четыре года вообще пить переставал только к лету - просыхал не раньше, чем просохнут лужи во дворе.
Дело свое сестринское справляла, по возрасту почтенному и подслеповатости, конечно, из рук вон - но весь персонал молился на нее, аки на образа, когда случались трудные роды. А других уже давно у несмышленых залёток и не бывало. Но стоило ей взять слабеющую руку да шепнуть глупое и ласковое словечко - налаживалось, и вот уже врач облегченно возвещал: "Мальчик!"
Чуть ли не каждая шальная лавина превращала их из спасателей в могильщиков. Встретив Пашку через год, узнал я его не сразу - седина, оказалось, сильно меняет человека.
- Ого, ты с этим парнем не шути, он пять лет Дед Морозом на елках отработал, ему уже ничего не страшно. Верно, Серый, а?
- Да не было шансов у нее, точно тебе говорю - доза лошадиная, такому птенцу тощему, уж само собой, не сдюжить... Жаль ее. И не живется же дурехам!
Увидев первый раз в жизни эту улыбку и эти глаза, он тут же, с концами, пропал. Он сделал два шага в Ее сторону... и вот уже эти миниатюрные ручки безжалостно валяют его по татами, а тренер присуждает Ей чистую победу. Но он лежит и знает - никто не проиграл.
- А здесь у нас только жлобы платят твердой валютой. Нормальные-то люди - жидкой.
- И еще тут есть придурки, которые думают, что жидкая валюта - эт нефть!
Хохотнули. Выпили еще. Кто сказал, что холодные места этого мира предназначены для отморозков? Вовсе нет - тут, на холоде, отлично работает голова. А Вечность раз в полгода запросто разливается по небу в нескольких чистых и ярких цветах.
- Опасно она ехала. Педаль выжимала - все сто двадцать, а на своротке УАЗик армейский, такой же бешеный. Смертница, да и только! Ан нет, через лобовое выпорхнула, четыре ребра и сотряс, но ведь уцелела же! В сорочке родилась, одно слово, только заикается с тех пор.
Здоровенные испуганные глазища, смешно оттопыренные от стриженых головушек уши - вот последнее, что увидал, прикрывая охламонов от осколочной смерти, заслоняя ее (как можно плотней!) уже отвисшим и дряблым брюхом. До выслуги ему, матюжнику-неудачнику, оставался всего-то год или около того...
А-а-а! Все будет зашибись!!! - раздалось во дворе в три часа ночи.
То, чего не сумели дать за шесть лет в ВУЗе, она осознала, первый раз в жизни накормив с руки наглую местную белку. И махнула ведь, не глядя, краля городская! И ведь что махнула-то: хату со всеми удобствами в областном центре на мужа-молчуна и сорок кэмэ сплошной тайги во все стороны. Даже иной раз сама удивлялась: за всю жизнь не пожалела себя - ни разу.
Все идет на пользу - когда Людка не пришла и во второй раз, и следующий букет был отдан случайной бабушке, я хотя бы перестал осуждать инквизицию.
- Молодой человек, вы только имейте ввиду, что у меня на экзамене со "шпорой" защищены не больше, чем камикадзе с игрушечным парашютом!..
Ему было семьдесят, и его лекции часто заканчивались аплодисментами двух сотен рук.
Попариться, душу отвести приходили люди разные - шли тихие местные работяги, раз в неделю летом заглядывали черные от загара археологи, шастали повзводно погранцы с наколотым против сердца щитом и мечом, шли и вечно настороженные блатные, и отцы с пяти-восьмилетними спиногрызами, и безусые дети инженеров, пробившиеся в менеджеры... Все - голые, все - неотличимые в банном таинстве, ныряли по очереди в низкую дверь парной, все - кланялись.
- Представляешь, этот долбаный романтик у меня под окном полночи серенады горланил, пока соседи ментов не вызвали... Ну идиот, да? В среду в ресторан идем.
- Народ, ну я так петь не могу. Хватит меня оценивать, получайте удовольствие, и все.
- Он сапер от бога, это уж точно. "Лягуху" эту гадскую когда снимает, он же с ней - как... да как слепой с лицом любимой, честное слово. Ювелир!
В первую очередь я повез рукопись, само собой, Виталию. Не люблю, когда в таких вопросах, как творчество, меня щадят. По старой дружбе надеялся, что этот человек будет ехидным и безжалостным. Какой я хороший, в принципе, знаю сам.
- У меня деду в сорок пятом медаль дали - он один в плен полк японцев взял. Подходит к нему, тогда лейтенанту, офицер японский, и вежливо эдак интересуется, мол, я тут с людьми, кому нам сдаться? Ну дед взял да и сказал, что ему...
- А мой рассказывал, как они хохотали над плакатом "Привет освободителям Праги от немецко-фашистских захватчиков!" Все удивлялись - с чего это захватчики привет-то нам передают?..
- Да нет, братан, не пью я. Бросил, еще когда "за речкой" срочную тянул. Да точно те говорю, не буду - без того много жизней сгубил, еще, чего доброго, тромоза слетят. Лучше уж кваску, будь другом.
Физия у него была совершенно счастливая, и со щенком он возился, будто с дитем новорожденным - с подарком попали, что называется, в яблочко. Глядя на эту идиллию, Саня не сдержался, чтоб не сказать: "И когда ж ты, зараза, к женщинам своим так же относиться начнешь?" Ответ напрашивался органично - с тех самых пор, когда на всех остальных мужиков его женщины будут лаять. С кошками-то беда - ластятся ко всякому.
Глядя, как этот пожилой неприметный мужичок управляется с ружьишком, хотелось всегда быть с ним только по одну сторону прицела.
- Не знаю я, как получилось - люблю ее, дуру, и все тут. Нет, с другими-то мне хорошо... Мне вот без нее - плохо, хоть вой.
- Але, привет. Слушай вот, мне щас на стол исковое заявление положили, тут соседи на старушку жалуются. Прикинь, бабке семьдесят лет, а она алкашей каких-то водит, шумит постоянно, злодействует всячески... Короче, я это к тому, что жизнь - продолжается!
Ты как-то очень долго не можешь прикурить последнюю сигарету - пламя сносит ветром. Ветер: ошметки снов, обрывки разговоров, иногда - целые пласты времени, благополучно улетевшего неизвестно куда... Ты стоишь и слушаешь - незажженая сигарета, пар изо рта и шепоток сырого ветра в ушах.
И отчего на этом ветру иной раз так слезятся глаза? - кто ж его знает... жизнь.