Кетат Владислав Владимирович: другие произведения.

Отец - командир

Журнал "Самиздат": [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
 Ваша оценка:
  • Аннотация:
    Это не о моем отце.
  Мой отец был военным. Когда я о нем вспоминаю, он обычно представляется мне в сапогах, длинной офицерской шинели с двумя рядами блестящих пуговиц и фуражке с лопухастой кокардой на черном околыше.
  Высокий и широкоплечий, немного похожий на Грегори Пека времен "Римских каникул" - такой же подбородок и ямочка на нем такая же - когда он шел по улице, бывало, женщины, даже если были при кавалерах, слегка поворачивали головы ему вслед.
  Отец служил в каком-то закрытом военном институте, и чем он там занимался, мне неизвестно. Он часто ездил в командировки, на неделю, месяц, а то и на целых три, и возвращался оттуда либо неприлично загорелый (это если зимой), либо, наоборот, совсем белый (если летом). Мне тогда в голову не приходило расспрашивать его о том, куда он ездил и что там делал.
  До определенного возраста, точнее, до девяти с половиной лет, я его боготворил. Он был для меня непререкаемым авторитетом, кумиром, героем, памятником... Но потом, в один день все изменилось. Навсегда.
  Точной даты назвать не смогу, помню только, что произошло это осенью восемьдесят четвертого года, в какое-то воскресенье. Мы тогда ехали с отцом из Политехнического музея. Он часто водил меня по разным музеям (не только вооруженных сил) и, что особенно ценно, всегда мне все подробно объяснял. Говорил отец хорошо, рассказывал доходчиво и нескучно, поэтому иногда к нам, как к экскурсии, пристраивались послушать другие посетители.
  В тот раз в Политехническом мы попали на выставку, посвященную истории вычислительной техники. Счеты, арифмометры и первые огромные ПЭВМ, меня тогда совершенно не тронули, и из всей выставки я заинтересовался только веревками с завязанными на них узелками, которые какие-то индейцы использовали в качестве счетных приспособлений. Отец терпеливо мне все объяснил и показал, а потом предупредил, чтобы я не вздумал применить полученные знания на собственных шнурках.
  После музея мы зашли в пельменную на улице 25-летия Октября, потом в "Детском Мире" купили мне каких-то солдатиков, и уже после поехали домой на метро. В вагоне было свободно. Отец посадил меня на пухлый мягкий диванчик, прямо под схемой, а сам встал рядом. Он вообще никогда не садился в метро - "это места для пассажиров с детьми, - объяснял он, - а я - офицер. Офицерам не положено".
  На "Кировской" в вагон зашли несколько человек, в том числе и один щуплый малый с целлофановым пакетом в руке. На пакете, помню, была Пугачева, где она в миллионе алых роз. Немного покрутив башкой по сторонам, малый встал вплотную позади какой-то жирной гражданки, и начал делать вид, будто изучает схему метро, при этом его пакет как бы случайно закрыл от посторонних глаз гражданкину сумочку.
  Я заметил, что отец за этим субъектом внимательно наблюдает. Лицо его, обычно доброе и красивое, вдруг стало неприятным и жестким. Честно скажу, я испугался. Отец наклонился ко мне и прямо в ухо сказал: - "Вот этот человек, сынок - вор. Он у людей деньги из карманов ворует. Таких, как он, надо наказывать". После этого отец снял фуражку и отдал ее мне. Затем немного согнул ноги в коленях и в один прыжок оказался у карманника за спиной. Без видимого усилия вывернул его руку, которой тот, прикрывшись пакетом, изучал сумочку жирной гражданки изнутри, и прижал злоумышленника лицом к поручню. Карманник что-то пытался говорить, или, скорее, кричать, но что именно, из-за грохота в вагоне разобрать было невозможно. Что до меня, то я даже ойкнуть не успел, настолько неправдоподобно быстро все произошло - трудно было ожидать от такого крупного мужчины, как мой отец, столь молниеносных действий.
  На "Лермонтовской" мы все вышли - отец наперевес со сложенным пополам карманником, жертва (в милицию его, товарищ военный, в милицию!) и я с коробкой солдатиков в одной руке и отцовской фуражкой в другой. Дело было, как я уже говорил, в воскресенье, и на станции народу почти никого не было - в советское время по выходным метро будто вымирало, не то, что сейчас. Жирная гражданка быстренько проверила сумку (ничего не пропало), покудахтала немного и ушла в переход, а мы остались на станции.
  Тогда я хорошо рассмотрел пойманного с поличным социально опасного элемента. В вагоне я решил, что это молодой парень (в основном из-за того, что на нем был пиджак от школьной формы, какие носят в старших классах, и джинсы), но на стации понял, что это маленький, тощий, с прической первоклассника мужик, лет так сорока, а может, и больше. Случаются такие, вечные мальчики, которых и в пятьдесят можно со спины запросто принять за призывника. Только если такой призывник обернется, на вас посмотрит морщинистое, с седой щетиной личико...
  - Ну и что ты мне сделаешь, козел? - хрипел "мальчик". - Баба-то ушла.
  - Накажу, - спокойно ответил отец и потащил его к ближайшей лавке.
   Тот, процедил что-то вроде: "не пугай, фраер, не тем пуганый", но после умолк, когда отец пригнул его голову к лавке и наступил сверху ногой. До сих пор у меня в глазах стоит помятое лицо карманника, прижатое к деревянным лакированным доскам коричневым армейским ботинком.
  - Пап, может, милицию вызвать? - тихо спросил я.
  Но отец меня не услышал или не захотел услышать. Он как-то хитро вывернул кисть заломленной руки карманника, и затем резко налег на нее всем телом.
  Не помню, что я услышал раньше - вой пленника или хруст его сломанных пястных костей.
  - Су-у-у-ка-а-а... рука... правая..., - пищал он.
  Отец, видимо решив, что достаточно, аккуратно выпустил карманника из рук (тот мешком свалился с лавки на пол), выпрямился и оправил шинель.
  - Дрочи левой, - сказал он, как мне показалось без особой злости, и вдруг посмотрел на меня.
  Дальше все было, словно в телевизоре, лишенным коллективной антенны. Изображение потемнело и поплыло; голова стала холодной, а ноги сами собой подломились в коленях. Коробка с солдатиками вывалилась из рук и бесшумно упала на пол.
  - Куда!? - голос отца звучал гулко, как в подвале. - Отставить обморок!
  Он схватил меня за шкирку, тряхнул пару раз и сознание, мгновение назад грозившее меня покинуть, вернулось. Я снова увидел перед собой красный вестибюль "Лермонтовской", только стены, пол и люстры немного покачивались.
  
  Глаза карманника я запомнил надолго, но не они не давали мне потом спать, а глаза моего отца, точнее, выражение его лица, спокойное и деловитое, будто он тогда гвозди в стену заколачивал, а не человека уродовал. Хладнокровие, с которым он калечил на моих глазах того мужика, скорее всего, говорило за то, что ему уже не раз и не два приходилось проделывать такое с какими-то другими людьми.
  Логичнее всего было бы предположить, что с того дня я стал отца бояться и ненавидеть. Ничуть не бывало. Я его, разумеется, всегда немного побаивался, как и любой другой мальчишка своего папашу, но настоящего страха никогда не было. После того случая он как бы оброс плотью в моих глазах, перешел в другое качество - из памятников и героев в касту сильных живых людей. Много позже я решил, что этот случай наилучшим образом иллюстрирует тезис нашего институтского историка: - "хороших и плохих людей не бывает, бывают сильные и слабые".
  
  Отец был человеком более чем правильным. Он никогда ничего не нарушал и не давал нарушать другим. То, что случилось тогда в метро, лишний раз это доказывает - он просто не мог отпустить этого карманника, не наказав. Такая правильность как черта характера, вероятно, сейчас уже не встречается у наших сограждан. Она исчезла навсегда, словно вымерший вид, как птица дронт, морская корова и сумчатый волк.
  - Так называемый "блат", или разрешение каких бы то ни было вопросов в обход законов и общепринятых норм, - часто повторял он, - как правило, путем дачи взятки - это смертельная болезнь общества, которая рано или поздно неминуемо коснется каждого, кто не брезгует решать свои проблемы этим способом. Она, эта болезнь, с необычайной быстротой пронизывает социум вдоль, поперек и, уж, конечно же, сверху вниз. Весь ужас, Леша, здесь в том, что даже те, у которых "все схвачено", не гарантированы от встречи с хирургом, получившим по блату диплом, или от участи быть похороненным под руинами здания, построенного блатными строителями, или же их просто разобьет о столб водитель, купивший права. Повторяю, это болезнь...
  Я тогда не понимал, о чем он.
  
  В год, когда я после восьмого класса перешел в новую школу, внезапно умерла моя мама. Это случилось в больнице, куда ее положили, как мне сказали, на обследование. Я долго не мог в это поверить. Когда же пришлось столкнуться с неизбежным - ужасным по своей жестокости к окружающим православным похоронным ритуалом, мой мозг избавил меня от страданий - я почти ничего не запомнил, ни про похороны, ни и поминки. Все было, как не со мной.
  Отцу тогда было уже за пятьдесят. Он был все еще в форме, стройный, подтянутый сухарь, такой молодцеватый ветеран колониальных войн, но после смерти мамы он начал стремительно стареть, и его былая мужская привлекательность вдруг куда-то исчезла. Помню, я тогда стал бояться двух вещей: что он сопьется, или приведет в дом другую женщину. Мой отец не сделал ни того, ни другого - он выбрал третье. Стал стариком.
  Из армии отец демобилизовался во время большого сокращения вооруженных сил в восемьдесят девятом году. Думаю, он не очень переживал по этому поводу. Он убрал свои кители, брюки с лампасами и фуражки в шкаф, порезал шинели на теплые стельки и быстро сделался гражданским человеком.
  Отец стал зарабатывать переводами (оказалось, что он хорошо знает фарси и немецкий), потому как его пенсии на нас двоих не хватало. Работал он всегда дома. К нему часто приходили люди, военные и штатские, с которыми он закрывался в своей комнате и подолгу беседовал.
  
  Последний раз он здорово меня удивил, когда я учился в десятом классе. Незадолго до выпускных экзаменов я подошел к нему с просьбой помочь написать сочинение на тему "Андрей Болконский на Бородинском поле". К тому времени мы с ним уже потеряли почти все нити общения, но жили вполне мирно, каждый на своей планете, без посягательств на суверенитеты друг друга.
  - Скотина, он, твой Болконский, - резко сказал отец. - Была б моя воля, я бы этого слюнтяя без разговоров к стенке поставил. Сволочь... у него личный состав, солдаты его, люди, за которых он отвечать должен, гибнут, а он, гнида, вдоль строя прохаживается, о высоком думает, храбреца корчит. Велика храбрость! Дураком погибнуть - это не храбрость, Леша - это трусость и предательство! А кто за него, козла, воевать будет? Пьер толстожопый? Вот скажи, какой он урон нанес неприятелю своими действиями, а? Никакого!
  Отец встал с дивана и стал расхаживать по комнате.
  - Если ты в резерве, то должен этот резерв сохранить для будущих боевых действий во что бы то ни стало. Ну, поставили тебя на неудобную позицию - все простреливается, как на ладони - ну, рассредоточь ты людей. Положи, закопай, наконец. Построить их потом - дело недолгое. Ты пойми, на войне главное - резерв. У кого больше резервов - тот и побеждает, доказано К.К. Рокоссовским (отец почему-то более всех советских военачальников чтил именно его), а вот если резервами такие долбо..., извини, придурки системы "князь Болконский" командуют, никакой войны ни в жизнь не выиграешь. Неврастеникам и истеричкам на фронте не место, Алексей. Так и напиши.
  Он на секунду задумался и добавил:
  - И еще, не верь ты этому босоногому графу от артиллерии, что война сама собой выигрывается. Не бывает такого. Он просто завидовал Кутузову с Багратионом и Наполеону с Мюратом - всем им, до кончиков этой своей дурацкой волосни на морде завидовал, потому как сам в военном деле не достиг ни шута, как ни пыжился... Да и дерьмо он был порядочное, этот граф твой, и книга эта его - тоже дерьмо, по большому счету, большая и бестолковая...
  Отец поливал Льва Николаевича долго и изощренно. Вспомнил он ему все - и "картонную" Наташу Ростову и "деревянного" Пьера, и знаменитый Толстовский стиль, вернее, его отсутствие...
  Я внимательно слушал его и все больше удивлялся даже не его точке зрения, а тому, как же прочно засел в нем военный. Мне тогда очень хотелось расспросить его о том, откуда он знает про войну, и как же ее надо правильно воевать, но почему-то не спросил. Теперь искренне жалею.
  
  Отец не дожил до шестидесяти две с половиной недели. Умер от инфаркта на ступенях перехода метро. Естественно, никто не обратил на него никакого внимания и ничем не помог.
  На его поминки собрались мужчины в гражданских костюмах, которые смотрелись на них, как мундиры. Пришедшие были разных возрастов, габаритов и национальностей, но присутствовала в них некая общая черта, которая делала их чем-то друг на друга очень похожими.
  Гости говорили мало, но пили много. Я пытался от них не отстать и вскоре напился до состояния находки для абстрактного шпиона. Мне вдруг срочно захотелось поговорить об отце, и я поведал сидящему справа от меня лысому крепышу, которого половина гостей называла Палыч, а вторая - Адмирал, историю с карманником.
  Крепыш слушал внимательно, не перебивая и не глядя мне в глаза. Я еще отметил про себя, что такая позиция слушателя наиболее благоприятна для рассказчика. Все остальные, кажется, тоже внимательно меня слушали, хотя и продолжали в полголоса друг с другом беседовать.
  - Должно быть, это был не просто карманник, - сказал "Адмирал", когда я закончил.
  - А кто тогда? - спросил я.
  "Адмирал" закрыл глаза и потер переносицу.
  - Знаешь, - сказал он, - сейчас, конечно, трудно сказать, но по твоему описанию - это кто-то из постоянных метрошных жителей.
  - В смысле бомжей? - удивился я. - Но их, вроде, тогда еще не было.
  - На самом деле были, только не в таком количестве, как сейчас, но я говорю не о них. Понимаешь ли, Леша, в подземных коммуникациях вообще и в московском метро в частности издавна жило, и я уверен, живет сейчас, множество странных живых существ, в том числе и человекообразных. Одного из таких и повстречал твой отец.
  - Обезьяны в московском метро? Такого я еще не слышал! - с некоторой издевкой сказал я.
  - Я же не сказал обезьяны. - Спокойно ответил "Адмирал". - Леша, человекообразными бывают не только они, бывают еще...
  - Палыч, не грузи парня, - сказал крупный мужчина малороссийской внешности, которого звали Богдан, - давайте лучше помянем...
  Мы выпили еще, и я упустил нить разговора, отвлекшись на что-то еще.
  Как закончились поминки, я не помню.
  Я проснулся утром в своей постели. Рядом с кроватью, на табуретке стояла бутылка кефира, под которой лежал почтовый конверт. В конверте оказались деньги.
  
  От отца мне осталась память, маленькая квартира в Сокольниках, словари и теплые стельки из его шинелей.
 Ваша оценка:
Связаться с программистом сайта.

Новые книги авторов СИ, вышедшие из печати:
Л.Астахова, Я.Горшкова "НЧЧК-2. Командировка" С.Панарин "Очарованный дембель. Сила басурманская" А.Погудин "Русский маг" В.Филоненко "Гонка на выживание" В.Горъ (В.Гозалишвили) "Понять пророка" Ю.Набокова "VIP значит вампир" Вер.Иванова "Узкие улочки жизни" Т.Устименко "Лицо для Сумасшедшей принцессы" Л.Федорова "Путешествие на север" Э.Катлас "Экзо" П.Миротворцев "Возвышение Хиспа" А.Просвирнов "Доброе имя"(историч.) В.Зыков "Конклав Бессмертных. Проба сил" Е.Белякова "Приключения Гринера и Тео" С.Малицкий "Оправа для бездны" М.Высоцкий "Восточный путь, или книга паладина" А.Сухов "Техномаг" О.Верещагин "Воля павших" Беркем аль Атоми "Другой Урал" И.Эльтеррус "Мы - будем! Выбор" Е.Красницкий "Отрок. Бешеный лис" А.Лекс "Третий глаз дракона" Р.Витич "Кандагарский излом" М.Митлина "Кем быть"(детск.)

Сайт - "Художники"
Доска об'явлений "Книги"