Аннотация: Сон как средство путешествия во времени
ВЕЧНАЯ МОЛОДОСТЬ
(Длинная повесть, почти роман)
0. Волосы, или никогда не разговаривайте с...
Когда люди собираются менять свою жизнь, они почему-то обычно начинают с волос. Они, меняющие свою жизнь люди, делятся на тех, кто волосы остригает и тех, кто, наоборот, их отращивает. Я отращивал. У людей моего поколения, вообще, какая-то болезненная страсть к длинным волосам, должно быть оттого, что нас (мальчиков, разумеется) заставляли коротко стричься в школе, а потом на военной кафедре в институте. Прямые темно-русые волосы до плеч, из которых при помощи резинки или шнурка можно было без труда смастерить рокерский хвост, появились после окончания института как символ перемены образа жизни и личной свободы.
Примерно в тоже время появилась и борода. Первый раз я отпустил ее, будучи аспирантом (чтобы в корне отличаться от студентов) но после того как в ней застрял одноомный резистор (голубой бочонок, размером с... даже не знаю, с чем сравнить... о! с гильзу от пистолета Макарова), я ее без особого сожаления сначала остриг ножницами, а потом, что осталось, сбрил.
Несколько позже, когда я уже перестал мерить свою жизнь семестрами, я отпустил бороду снова, и уже не стал от нее избавляться, а лишь иногда просил мастера укоротить ее машинкой, когда заходил в парикмахерскую подравнять отросшие волосы. Я работал тогда в НИИ точной механики, создавая самому себе иллюзию принадлежности к ученой братии.
Вот в таком виде - с патлами до плеч и косматой бородищей - как-то раз весной я и ворвался в круглосуточный книжный магазин "Букбери" на Никитском бульваре и, после того как стеклянные двери подобно геркулесовым столпам расступились перед моим носом, громко спросил:
- Скажите, а где у вас тут Пелевин?
Вероятно, все слышали, что были раньше такие любители напиваться под Ерофеевские "Москва - Петушки" в электричке, которая следует описанным в книге маршрутом. А вот я любил под Пелевина Виктора Олеговича, начиная от Пушкинской площади и заканчивая, где-нибудь на Тверском бульваре или на Никольской. Я не был тогда алкоголик, просто любил выпить.
Пелевина в "Букбери" не оказалось. Точнее, было какое-то огромное, предназначенное для многозначительного стояния на полке, собрание сочинений, и еще рассказы, которые я тогда не любил (да и сейчас не люблю).
Без "Чапаева" на "Пушке" делать совершенно нечего, решил я и купил упакованную в мягкий плебейский переплет "Мастера и Маргариту", с которой и направился из магазина, сами знаете куда. Пешком.
Сесть на какую-нибудь из свободных скамеек, поставить между ног бутылку пива (остальные в рюкзаке), раскрыть на любом месте Книгу... Должно быть, это и не самый оптимальный способ провести выходной, но все же лучше, чем просидеть его дома, поглощая мягкое Рентгеновское излучение из ящика с приведениями.
Свободный кусочек лавки, достаточный для нормального сидения, нашелся в самом конце аллеи, недалеко от детской площадки. По этой причине (причине наличия этой самой площадки) бутылку пива я не выставил на всеобщее обозрение, а запихал в узкий, специально пристроченный именно для таких случаев, внутренний карман джинсовой куртки. Очень мне не хотелось быть разоренным за распитие в общественном месте.
Я раскрыл книгу (корешок при этом сразу лопнул), глаза мои побежали по строчкам, один абзац, второй, третий... и вокруг меня, словно на плавающей в кювете с проявителем фотобумаге, начала потихонечку проступать та Москва, которой уж нет и никогда, думается мне, не будет.
- Раньше я ненавидел, когда то, что вы держите в руках, называют "M&M", но теперь привык. Она тает в голове, а не в руках..., - услышал я где-то над собой.
Я оторвал глаза от книги, в которую уже успел достаточно глубоко погрузиться, и увидел парня моего возраста с основательно початой винной бутылкой в руке. На парне был с виду дорогой, коричневый в тонкую серую полоску костюм и белая-белая рубашка с расстегнутым воротом. Галстука не было.
- Разрешите присесть? - спросил парень и придурковато улыбнулся. - Все скамейки, как на грех, заняты.
Я нехотя подвинулся на ползадницы влево. Потом, когда увидел, что парень не помещается, двинул задом еще чуть-чуть.
- Спасибо, - сказал парень и протянул мне так, как просят милостыню, свою ладонь, - Евгений, но друзья зовут меня старым школьным прозвищем - Ойген.
- Валентин, - буркнул я, пожимая его маленькую ладошку.
Раньше, я, наверное, встал бы и ушел, потому что хорошо знаю, чем заканчиваются такие знакомства, но в тот раз не сделал этого, о чем впоследствии много раз жалел и столько же раз воздавал небесам славу.
После рукопожатия парень отвернулся к пруду и замер. Каждую секунду я ожидал от него какой-нибудь реплики, но он сидел молча и при этом совершенно неподвижно, даже ни разу не притронулся к бутылке, которую держал в левой руке.
Через минуту я поймал себя на мысли, что уже не могу сконцентрироваться на чтении. Какое-то время мои глаза еще шарили по тексту, но он тут же, не отпечатываясь в голове, бесследно исчезал, словно уплывающие в никуда титры по окончании кинофильма. Я закрыл книгу и закурил.
- Я тоже раньше использовал такой способ для вызова духов, но потом заставил себя отказаться от этого, - парень повернулся ко мне и сделал глоток из бутылки.
Я кивнул.
- Дайте-ка посмотреть, - сказал он и потянулся к книге.
Я отдал ему мягкий томик и отодвинулся еще чуть-чуть.
- Азбука-кла-а-ассика, - протянул парень, - знакомая вещица, - затем открыл книгу примерно на середине и пару минут читал, а, может, делал вид, что читает.
За это время на его лице успело смениться несколько выражений от блуждающей улыбки, до несколько наигранного, как мне показалось, удивления. Наконец, он оторвался от чтения и повернулся ко мне.
- И кого именно вы хотели соткать тут из воздуха, можно спросить? Воланда?
Я ничего не ответил, только показал жестом, что книгу неплохо бы было вернуть.
- Понимаю, вы не хотите разговаривать, - продолжил парень, постепенно повышая голос, - это правильно, скажи вы хоть слово в ответ, и это будет означать, что вы приняли мои правила игры и вам придется говорить и дальше. А что, если я начну вас оскорблять? Тогда, что? Драка? Дуэль? Катание в пыли?
- Если вы будете так кричать, вас непременно заберет патруль. - Ответил я тихо. - Вон они, у памятника дедушке Крылову маячат, видите?
Парень покосился на ментов и комично спрятал бутылку за пазуху. Я улыбнулся.
- Послушайте, что я вам скажу, Валентин, - гораздо тише сказал он, - в вашем положении только и остается, как вызывать духов, потому что все интересное уже кончилось.
- Ойген, отдайте книгу, - как можно спокойнее ответил я и протянул руку.
Парень убрал руку с книгой за спину и зашипел:
- Вам придется мне поверить, потому что я уже прошел все стадии духовного падения, к которым вы только приближаетесь. Я уже все поменял в своей жизни - ничегошеньки не оставил от старой. Вы понимаете, ВСЕ! Если б вы видели, какой я был раньше... Если бы только видели!
И Ойген заговорил. Говорил горячо, с четверть часа без остановки. Брызгал слюною, махал руками, корчил рожи, описывая свое ужасное прошлое, которое, если честно, не показалось мне тогда столь уж ужасным.
Он, так же как и я, когда-то был младшим научным сотрудником в каком-то НИИ, толи редких металлов, толи специальных сплавов. Работал над чудо-металлом со смешным названием "Сурьмансиль". И были у него тогда длинные волосы, и козлиная борода была, и в волосатой голове его были идеи. А потом все кончилось, и стал он такой, как сейчас - бритый и стриженный.
При всем при этом, он менее всего походил на умалишенного. Нет, в нем было что-то от сумасшедших (в хорошем смысле этого слова) ученых, которые, как выясняется позже, часто оказываются вменяемее всех остальных вместе взятых. Я не перебивал его. Я внимательно слушал.
- Вы все еще цепляетесь за свою прежнюю жизнь (он ткнул пальцем мне в бороду), за прежних своих идолов и духов (тем же пальцем в книгу), но что бы вы ни делали, - тут он поднял палец вверх и сделал паузу, - вам все равно придется примерить короткую стрижку и выбритую до состояния полированной древесины физиономию. Вы просто до этого еще не доросли.
Сказав это, парень припал к бутылке, и в несколько глотков ее прикончил. Как только он оторвал горлышко от своих губ, его лицо, довольно приятное, кстати, исказила гримаса, от которой рот некрасиво растянулся, а шея пошла складками. Я подумал, что его сейчас вырвет, и, опасаясь быть забрызганным, убрал в сторону ноги, но опасения оказались излишними - лицо моего собеседника разгладилось и приобрело прежние очертания.
- А потом вам захочется все вернуть назад, - выдавил из себя он, - захочется до такой степени, что вы будете готовы отдать все, что у вас есть за возможность хотя бы на секундочку, хотя бы одним глазком...
Он закрыл лицо руками и затих. Я подумал, что это просто очередной акт пьяной истерики, и решил закончить со всем этим.
- У вас все? - спросил я, - книгу отдайте.
Ойген не отвечал.
- Я говорю, книгу отдайте. - Повторил я. - Мне идти пора.
Ойген оторвал руки от лица, и я увидел в его глазах слезы. Ни говоря ни слова, он махнул на меня рукой, резко поднялся и, не оглядываясь, пошел в сторону Малой Бронной. Я провожал его взглядом, пока он не скрылся за деревьями, а потом тоже встал и медленно побрел в противоположную сторону.
Книгу он мне так и не отдал.
Откровенно говоря, я ни слова не понял из того, что он мне тогда наговорил. Точнее, по частям все было ясно, а вот вместе никак не складывалось. Это было похоже на черно-белый французский фильм шестидесятых годов, где голову зрителя морочат именно такими приемами - непонятными фразами, внезапными истеричными выпадами, и где все заканчивалось какой-нибудь до полоумия нелогичной выходкой главного героя.
Я бы, скорее всего, наплевал бы и забыл про всю эту историю, если бы буквально через пару недель мне ни позвонил один мой институтский приятель и ни сообщил о горящей синем пламенем вакансии в одной крупной и серьезной компании.
- Конечно, решать тебе, старик, - сказал он, - но я бы на твоем месте ни секунды бы не раздумывал. Такие деньги на дороге не валяются.
В этот момент мне почему-то вспомнилась оставленная Евгением-Ойгеном пустая винная бутылка.
1. Пятирубашечник
- Начальство вообще не должно такими вопросами заниматься! Начальство, если хочешь знать, должно водку жрать и с бабами трахаться. Маленькому начальнику - маленькая баба и маленькая чекушка; большому - большая баба и больша-а-а-ая такая чекушка. Все понял?
- Да.
- Иди, работай.
Прямо на меня из кабинета выскочил парень в очках, белой рубашке и синем в красную полоску галстуке. Парень не то, чтобы был испуган, просто, разобран на части, что ли, но выглядеть при этом умудрялся шикарно. Что-то в нем было такое, будто он только что выскочил не из кабинета, а из телевизора, из какого-нибудь сериала про то, как это происходит там.
Парень "из телевизора", взглядом меня не зацепив, пронесся мимо и исчез за дверью, ведущей в общий коридор. Теперь была моя очередь зайти в кабинет. Я не боялся, нет-нет, мне совсем не было страшно, просто...
- Правило первое и основное, - сказал невысокий седой человек с лицом маленькой собачки, глядя мне в переносицу, - когда ты идешь по зданию с документами, кожаную папку "на подпись" надо обязательно держать в левой руке. Возьмешь в правую, ладонь быстро намокнет, и если придется здороваться за руку с кем-нибудь из руководства, выйдет конфуз. У нас этого не любят больше всего.
Человек с лицом маленькой собачки перевел взгляд с моей переносицы на мой живот и продолжил:
- Второе: костюмы здесь бывают только двух цветов: СЕРОГО и ЧЕРНОГО. Ровно, как и рубашки - БЕЛОГО и ГОЛУБОГО. Других цветов не было, нет, и не будет. Полоски допускаются. С галстуком можно немного повольнодумствовать, но только чтобы никакого "пожара в джунглях".
Третье: обувь - черная, разумеется - должна быть вычищена до блеска. Купи себе щетку и чисть ботинки три (я не шучу) раза в день. Когда по коридору идешь, на обувь мало кто внимание обращает, но вот, когда стоишь в лифте, люди обычно смотрят именно на нее. Стоит приличный мальчик, и тут, фу-у-у-у, ботинки нечищеные. Очень портит впечатление.
Четвертое: стрижка. Стричься надо не реже одного раза в месяц и всегда одинаково - не длинно, и уж конечно, не коротко. Никакой скинятины - бритые затылки остались в девяностых. Так, аккуратненькая стрижечка, можно недлинные бачки - ориентируйся на Америку восьмидесятых, у нас это любят. Усы и борода не приветствуются, так что вот это, - он показал пальцем на мою бороду, - сегодня же под нож.
Пятое и последнее: когда идешь навстречу женщине, смотреть надо прямо перед собой, не косясь на ее грудь, это заметно. Если идешь за женщиной, смотреть надо поверх ее головы, или, в крайнем случае, в затылок. Глаза ниже опускать нельзя. Тот, кто идет навстречу, сразу увидит, куда ты пялишься.
Все. Успехов в труде.
Вот так, всего пять нехитрых правил, и я, словно с улицы в прекрасный голубой бассейн, прыгнул в новую жизнь с бортика своей старой. Пять простых правил, и я, подобно многим другим людям моего возраста, сменил низкооплачиваемую, требующую значительных умственных усилий работу на работу высокооплачиваемую, но не требующую в смысле напряжения мозгов вообще ничего. Пять правил, и я, разменяв территорию на статус, переехал из подмосковной "трешки" в московскую "двушку" с доплатой... Проще говоря, я сменил в своей жизни практически все, от места работы и жительства до зубов, входящих в улыбку.
Сам не знаю, что меня повергло сделать эти решительные шаги. На первый взгляд кажется, будто виной всему те самые деньги (с большой буквы Д), которые не валяются на дороге, но как говорил один из моих учителей: "У самой трудной задачи всегда есть простое решение, которое лежит на поверхности. Только это неправильное решение". И был абсолютно прав. Так вот, деньги, в данном конкретном случае, решение частное, а до общего, я, можете мне поверить, не додумался до сих пор.
Дело все в том, что мне очень нравилась моя прежняя жизнь, хоть и содержала она в себе воз и маленькую тележку неудобств и разных унизительных следствий моего низкооплачиваемого существования. Она была для меня тем, что отличает существование человека разумного от существования человека безмозглого. Я холил ее, лелеял, берег, как сокровище и настолько с ней, с моей тогдашней жизнью свыкся, что менять ее на какую-либо другую мне казалось просто невозможной глупостью. Собственно поэтому и так странно то, что я стремительно променял эту мою любовь на бутерброд, пусть даже с до неприличия жирной килькой.
Подобный поворот судьбы не раз и не два приводил меня и многих моих сверстников ко вполне предсказуемому противоречию, разрешить которое не помогали ни вечера встреч одноклассников, ни литры выпитой водки. Становилось совершено непонятно, на кой черт было нужно сидеть пять лет в институте, а потом еще три года в аспирантуре, чтобы потом с девяти до шести выполнять примитивные манипуляции в какой-нибудь из офисных компьютерных программ. Все это могло легко сойти за отупляющий мое поколение заговор, если бы кто-нибудь показал мне пальцем заговорщиков. Вообще, я не склонен видеть в том немногом, что мне удается разглядеть с моего обывательского шеста, проявления чьего-то злого гения, поскольку, активно отрицаю существование, так сказать, наизлейшего из оных, но:
Как и многие другие, я давно заметил, что составляющие мою судьбу события отнюдь не случайны, а являются делом чьих-то не всегда хорошо замаскированных рук. Только в отличие от тех же многих других, я никогда не приделывал эти руки Создателю, Высшему разуму или еще Черт Знает Чему, поскольку точно знал с самого моего счастливого пионерского детства, что за всей моей биографией стоит только один единственный персонаж - я сам, собственной персоной, и больше там нет никого, к счастью или сожалению. Вот только тот я, который творит судьбу мою и я, который эту судьбу, извините за безобразность формулировки, живет, не одна и та же морда. И что у этого второго "я" на уме, для меня такая же загадка, как завтрашняя погода в Москве. Хотя прогнозов, хоть отбавляй.
Короче говоря, я понятия не имею, почему я так поступил. Да и будет об этом.
Как бы там ни было, в результате описанных перемен ваш покорный слуга стал проводить каждый свой день кроме субботы и воскресенья среди молодых заносчивых обалдуев, которых сюда пристроили родители; потерявших всякий страх воров среднего возраста, которые начальство; сисястых секретарш, которые с начальством спят, и предпенсионных кур на высоких должностях, которым всегда жарко, потому что у них климакс. Это, если кратко.
Есть много определений таким людям как я, но мне больше всего нравится - пятирубашечник. Во-первых, потому что, с понедельника по пятницу каждый день свежая, в субботу - химчистка, в воскресенье забираю, и все по новой. А, во-вторых, потому что оно точнее всего характеризует цикличность всех происходящих со мной (да и не только со мной, а со всеми) процессов. У нас тут все повторяется - ситуации, разговоры, проблемы и их решения; каждый новый день как римейк предыдущего. Поэтому понедельники, вторники, среды, четверги и пятницы практически неотличимы друг от друга. Иногда мне кажется, что если чему-то уготовано случиться здесь хоть раз, это обязательно произойдет снова, а потом еще и еще...
Вот, например, сегодня мне в очередной раз пришло письмо из департамента управления персоналом с ежегодной анкетой. Я не знаю, зачем они каждый год шлют нам эти анкеты. Не думаю, что кто-то их там читает. Скорее всего, они тут же отправляются в какую-нибудь огромную папку, чтобы погибнуть под толстым слоем подобных. Хотя, я не удивлюсь, если существует специальная тетка, которая их изучает, ведет динамику ответов каждого сотрудника, делает какие-то выводы, на основании которых руководство потом... но думать об этом, если честно, не хочется.
В любом случае, порядки у нас в конторе такие, что от заполнения этой анкеты меня могла избавить разве только деревянная вдова, да и то, вряд ли. Поэтому:
Оцените себя. Какой Вы работник: отличный; хороший, посредственный?
Конечно, я - отличный работник.
Я - столп любой компании. Я безотказен. Я всегда выполняю то, что мне поручают, а поручают мне ровно столько, сколько я могу сделать за рабочий день, потому что знают, что больше этого я все равно не сделаю, и я, соответственно, никогда не делаю больше того, что от меня требуют. Я всегда прихожу на работу вовремя и никогда не задерживаюсь после восемнадцати ноль-ноль. Я - отличный работник.
Кем Вы себя видите в компании через пять лет?
Тем же, кто я сейчас.
Из описанного в первом пункте следует, что мне никогда не стать начальником, ни большим, ни маленьким. Чтобы им стать, надо высиживать жопочасы и делать много чего другого (сами знаете чего), а я этого всего не умею и не хочу учиться. Можете мне не верить, но мне меньше всего хочется стать маленьким фюрером, как мой начальник Витя Мельник, или проектен-фюрером, как его начальник Саша Фомин, и уж совсем не хочется стать топ-фюрером, как начальник их обоих Миша Саранский. Так что, через пять лет я буду абсолютно тем же, кем в настоящий момент.
Умеете ли Вы планировать свое время?
Да, я умею планировать свое время.
За рабочий день я успеваю несколько раз покурить с приятелями Лешей Мацкевичем и Серегой Калинкиным, и несколько раз надолго сходить в сортир. Я там читаю. Запираюсь в кабинке с какой-нибудь книжкой и сижу там, пока не затекут ноги. Я всегда покупаю книги pocket size1 в мягких обложках, чтобы ее можно было незаметно положить в карман пиджака. Я умею планировать свое время.
Какие отношения у Вас с другими сотрудниками?
Хм... даже не знаю, что сказать... Вообще-то, у нас все друг друга ненавидят. До такой степени, что иногда дамы, переобуваясь утром в свои сменные туфли, обнаруживают в них мелко-мелко толченое стекло от лампочки, а женатые мужчины по приходу домой - женское нижнее белье в своих кейсах. Или помаду на рубашке.
Сначала я не понимал, в чем тут дело, но после примерно месяца работы до меня дошло, что местная популяция homo sapiens сформировалась в условиях жесткого и нелогичного искусственного отбора, убивающего в человеке любую, даже самую пустяковую добродетель. Как результат - хороших людей здесь просто нет, я имею в виду, как и условно хороших, так и с большой натяжкой хороших (думаю, они остались в советских фильмах про войну и еще, может быть, в моей памяти о романтических восьмидесятых). Тут каждый сам по себе, и всякое обязательство является временным, ровно до тех пор, пока тебе выгодно его выполнять.
Исключение, как мне кажется, составляем только указанные выше мои приятели и ваш покорный слуга, но не в том смысле, что мы хорошие, а в том, что мы относимся друг к другу без ненависти. К другим же сотрудникам мы относимся ужасно. Мы тут первые в смысле вербального унижения и цинизма, и за это нас вполне обоснованно ненавидят. Но, скажу честно, в нашем отношении к окружающим нет ни грамма искренности, это всего лишь поза, способ защиты от ужасов внешнего мира.
Так что, если разобраться, отношения у меня с другими сотрудниками хорошие.
Довольны ли Вы своим заработком?
Доволен.
Я вхожу в категорию людей, про которых говорят: "от двух до пяти". Тысяч евро. В месяц. Я доволен своим заработком.
Сколько Вам сейчас полных лет? На какой возраст Вы себя ощущаете?
Мне тридцать пять лет. Переходный возраст. Возраст, когда задают вопросы.
На самый главный я уже ответил: "Затем чтобы накопить достаточно денег на старость". То есть, я живу, чтобы состариться. Но с возрастом появился другой, о котором раньше я всерьез не задумывался. Да, наверное, никто о нем не задумывается, пока не стукнет тридцать четыре или, того хуже, тридцать пять. А мне уже стукнуло, причем давно.
Сам по себе возраст незаметен. Во всяком случае, для меня, поэтому ощущаю я себя на двадцать..., нет, скорее, на двадцать пять..., в крайнем случае, на тридцать... с небольшим. Говорят, что дети не замечают, как они растут, потому что это происходит с ними во сне. Должно быть, подобная штука происходит и со старением - каждый вечер, погружаясь в сон, мы по крупице теряем то, что отличает молодого человека от человека среднего возраста, а человека среднего возраста от человека пожилого, а человека пожилого от трупа.
Как я уже сказал, мне тридцать пять лет, хотя, если честно, я в это не верю. В это никто не верит. Но факты...
Недавно один мой друг сказал мне, что просит свою жену во время близости не снимать лифчик, поскольку он, друг, уже не в состоянии смотреть на ее груди без оного. Это - факт. Другой мой друг рассказал, что раньше, когда он видел где-нибудь на улице красивую девушку, то начинал воображать, как занимается с этой девушкой любовью; теперь же, представляет ее не с собой, а с кем-то другим и ему, моему другому другу, это нравится. Это - тоже факт. Мой третий друг признался, что уже полгода не спал со своей женой, и в ближайшее время не собирается.
Вот так, парни. У меня тоже стали происходить некоторые изменения. Не скажу какие (стыдно, ей богу), но они есть.
Заботитесь ли Вы о своем здоровье? Что Вы делаете, чтобы оставаться молодым и всегда быть в форме?
Вот так вопросы. Да, я всегда хотел победить время, и некоторое время назад, казалось, нашел способ. Простой и безболезненный. Нужно было просто встать утром раньше жены (чем раньше, тем лучше), принять душ, пойти на кухню, самому себе приготовить завтрак попроще и, не спеша, его съесть. Я делал так всю прошлую зиму - эмулировал свое одиночество, которое было для меня синонимом молодости.
В одних трусах я стоял на кухне и смотрел на темные, с редкими зажженными окнами дома и курил. В голову забредали странные мысли из моей прежней холостой жизни, а, может, чьей-то другой, но тоже одинокой. Будто сигналы, посланные давным-давно неизвестно кем, они бродили по пространству, пока, наконец, не достигали моей головы. И в этот вот момент мне начинало казаться, что я молод и одинок, что у меня ничего не болит, что впереди еще целая жизнь, и проблем у меня, только у кого бы занять денег и с кем бы переспать... Вот ради этого чувства, которое посещало меня в те минуты, и затевалась вся эта чепуха.
Но потом, когда приходило время облачиться в офисную униформу - свежую белую или голубую рубашку, завязанный "полувиндзором" итальянский галстук, который подарила теща, черный шерстяной в тонкую серую полоску костюм - и посмотреть на себя в зеркало - иллюзия молодости растворялась в плотном человеке с уверенным, нагловатым лицом и чуть увеличенными защечными мешками.
Теперь мне стыдно за использование таких примитивных методов.
Что Вам больше всего нравится в Вашей работе?
Ну, хватит, надоело.
2."Несчастный случай"
Так вышло, что перемены в моей личной жизни всегда происходили после выхода нового альбома этой замечательной команды. Эту закономерность я подметил не сразу, минуло несколько настоящих и не очень любовей, пока я, наконец, не понял, в чем дело.
Такие подробности личной жизни автора, вероятно, могут показаться читателю ненужными и даже лишними, но без них, по мнению того же автора, решительно невозможно провести даже пунктирную (я уже не говорю о жирной) сюжетную линию. И коль скоро автор решил выделить обозначенную линию куда более отчетливо, нежели пунктиром, извольте:
"Троды плудов" 1994г.
Этот альбом переписал с компакт-диска на кассету один мой приятель, потому как слушать компакты мне тогда было не на чем. На вторую сторону тот же приятель записал какой-то сборник на свой вкус, и это была та неизбежная порция зла, которая всегда сопутствует чему-то действительно хорошему - мне приходилось каждый раз слушать этот ужас после того, как кончалась сторона с "Несчастным случаем" (перематывать кассету было непозволительной роскошью - в плеере быстро садились батарейки). Альбом так сильно меня зацепил, что я прослушал его примерно два с половиной миллиона раз. Ровно столько же раз я выдержал и упомянутый сборник.
Это было зимой девяносто четвертого, а весной девяносто пятого от меня ушла девушка, с которой я к тому времени был уже четыре года, то есть с момента окончания средней школы. Подобное постоянство в столь раннем возрасте можно объяснить только моим несравнимым ни с чем занудством, и, может быть, ее терпением. Возможно, она все эти годы была рядом, надеясь, что количество, наконец, перейдет в качество, и я в определенный момент стану таким, каким хочет видеть меня она. Но, не вышло...
Весна в тот год получилась из не особенно морозной, но очень противной зимы, и, вероятно потому, медлила. Ничего примечательного в этом факте, разумеется, нет, бывали на моей памяти зимы и гаже и тоже заканчивались скверными веснами, но та, тысяча девятьсот девяносто пятая от Рождества Христова весна, оказалась такой, какую мне ни до, ни после наблюдать не пришлось. Особенно гадким вышел март. Весь месяц над Москвой висело низкое серое небо, налетали заморозки, сменявшиеся немощными потеплениями, и свистел, свистел отовсюду противный, гнилой московский ветер.
Собственно, в марте все и случилось. Примерно на восьмое, или где-то близко к этому. Объяснение было коротким. Я вышел из подъезда ее дома на мороз, и мне вдруг показалось, что эта ледяная каша под ногами никогда не растает, и я навсегда останусь, словно не спасенный Гердой Кай, с ледышкой вместо сердца в вечной, в моем случае московской, зиме. От этих мыслей я так закоченел, что пока добрался до дому, чуть было не достиг состояния замороженного во второй серии Звездных войн Харрисона Форда. Разумеется, по дороге я слушал "Троды плудов".
Потом пришел пыльный апрель. Стало тепло, и я частично оттаял, но внутри остался не растопленный кусочек какой-то дряни, который противно брякал за грудиной до следующей зимы. Даже сейчас, когда слышу "Уголочек неба" или "Снег идет", мне холодно.
"Межсезонье" 1996г.
Она была старше. Она поманила меня пальчиком, и я, особо не раздумывая, пошел. Она пустила меня в свою постель, а я пустил ее в свое сердце.
Кассету с "Межсезоньем" подарила мне на день рождения старшая сестра. Ее нельзя винить, она знать не знала, чем это может кончиться. Женщиной, изменившей мою жизнь, стала подруга сестры, которая совершенно случайно оказалась на том моем дне рождения. Скучавшая в то время без партнера (вернее, у нее было целых две опции: один в отъезде, второй - просто временно отвергнут), она не нашла ничего лучшего, чем озаботиться третьей, то есть мной, а не делать мучительный выбор из первых двух.
И вот что я вам скажу, молодые и красивые: никогда, ни при каких обстоятельствах не поддавайтесь на лесть и уговоры женщин, которые старше. Возраст - это не только морщины, растяжки на жопе и отвислые груди; возраст - это еще и опыт, который у них есть, а у вас - нет.
Как бы там ни было, на следующий день после того памятного дня рождения мы с ней без особых затей стали любовниками, что и стало выстрелом стартового пистолета для начала нового романа. Сравнение с выстрелом здесь вполне оправдано, поскольку для наших отношений были характерны две вещи: мое постоянное напряжение, и достаточно много секса за одно свидание при довольно больших перерывах между.
Если коротко, то она делала со мной, что хотела. Часто не являлась на назначенные ей же свидания, а на те, что приходила, всегда опаздывала; постоянно врала (подозреваю, что она вообще не сказала мне ни слова правды за все время нашего знакомства); могла не объявляться неделями, а потом вдруг позвонить в час ночи и вытащить меня куда-нибудь к черту на рога. Я переживал, я страдал, я злился, я чувствовал себя дурачком, Буратино, ракетой на боевом дежурстве, но почему-то продолжал с ней общаться и безумно радовался, когда у нас с ней получалось побыть вместе хотя бы пару часов.
Раньше, то есть сразу после того, как она меня бросила, я думал, что меня использовали как средство от скуки; теперь я понимаю - ничего подобного. Бороться со скукой было не в традициях этой дамы, она боролась со временем.
Как я уже сказал, она меня бросила, когда вернулся откуда-то там ее первый, и когда она поняла бесперспективность второго. Я был уязвлен и очень сильно переживал.
"Это любовь" 1997-98г.
Эта, с любой стороны прекрасная вещь появилась, когда на моем любовном фронте установилось капитальное затишье. Я как раз только что окончил институт, и прежние мои знакомые и знакомицы, вильнув на прощанье хвостами, сгинули в свои собственные жизни, а новыми, взрослыми знакомствами я к тому времени еще не обзавелся. Это было время непонятное и очень, очень счастливое. Эдакий перерыв между большими кусками моей молодой жизни.
Была зима девяносто восьмого года. Я полгода как работал на одной, как мне тогда казалось, временной работе, учился в заочной аспирантуре и числился на родной кафедре в должности ассистента. Думаю, это был способ наименее болезненного отрыва от сиськи альма-матер, к которой я, сказать по правде, к тому времени очень сильно привык.
Кассету с альбомом "Это любовь" я купил на Новом Арбате в палатке звукозаписи, неподалеку от магазина "Центр Ювелир". В этой палатке я как-то раз купил себе всего БГ. Замечательное было место.
После того как я первый раз прослушал кассету, мне захотелось что-то сделать. Глобально. Например, начать таки новый кусок жизни, который без наличия в нем новой любви, сами понимаете, ни какой не кусок, а так. О, как я возжелал совершить виртуальное аутодафе над прошлым, спалить на сырых дровах воспоминания о моих бывших и бесплотные грезы о будущих и без промедления броситься на поиски новой любви!
"Вот она - волшебная сила искусства, - думал я, пробегая вприпрыжку вестибюль станции "Арбатская", - вот оно, чувство, которого мне так не хватало в последние годы; вот он, выход из метро и из моего настоящего положения".
Но вскоре выяснилось, что никуда не надо было бежать - моя новая любовь ждала меня в моей альма-матер, рядом с моим рабочим столом, с зачеткой наперевес. "Знаю, знаю - это нехорошо...", неэтично, даже, можно сказать, аморально... но я ничего собой поделать не мог. После того как зачетка, утяжеленная моей подписью, исчезла со сцены, я сделал все, чтобы студентка третьего курса с пышными темными волосами Алена Елец задержалась в моей жизни подольше. И мне это, в конце концов, удалось.
***
Увидев в витрине музыкальной палатки в подземном переходе у станции метро "Китай-Город" новый альбом "Несчастного случая", я остановился. Правая рука сама собой полезла во внутренний карман пальто за бумажником, а вот ноги почему-то не поспешили преодолеть расстояние (метра полтора - два), отделявшее меня от амбразуры, из которой за мной наблюдало женское лицо непонятной национальности.
Странное что-то мне тогда подумалось. Вроде того, что диск, несомненно (из любви к искусству), купить бы надо, но стоит ли мне его слушать... вдруг еще чего, не дай бог, случиться. Получалась ситуация, как в том еврейском анекдоте, когда стругать доски нужно, но класть при этом обратной стороной.
Пока я был занят рассуждениями, между мной и амбразурой возникла спина в коричневой болоньевой куртке, какие носили лет, эдак, пятнадцать назад. На голове у обладателя этого антиквариата была вязаная шапка "петушок", а с правого плеча свисала сильно потертая красно-синяя сумка с надписью "USSR".
"Ничего себе", - подумал я и сделал шаг в сторону, чтобы разглядеть его лицо, но тот протиснул голову почти в самое окошко, и я не увидел ничего, кроме его малиновой с мороза щеки.
- Новый альбом "Несчастного случая" есть? - спросил человек в "петушке" (когда я услышал "Несчастный случай" у меня внутри натурально екнуло).
- Последний остался, - ответила продавщица, - с витрины возьмете?
Мужик хмыкнул.
- Не пиво же, конечно возьму. Что стоит?
- Триста.
- Чё так дорого-то?
- Лицензия, - выговорила продавщица обиженно.
Человек в "петушке" просунул в амбразуру деньги. Женщина быстро их посчитала (две сотенные бумажки и две пятидесятирублевые, все мятые) и дала взамен блестящий серый компакт-диск, с изображенным на нем А. Кортневым в образе ведущего программы "Спортлото". Человек в "петушке" ловко сунул диск в упомянутую сумку и пошел от ларька прочь.
Все мои сомнения относительно того, надо ли покупать диск, отпали сами собой.
- А еще есть? - спросил я продавщицу, когда мой взгляд, проводивший спину человека в "петушке", вернулся к амбразуре.
- Я же сказала: "Последний", - ответила девица с характерной для продавцов интонацией.
- Может, все-таки поищите, очень надо, - аккуратно поинтересовался я.
Девушка скривилась.
- Нету, я сказала.
После этих ее слов мое желание обладать диском из просто сильного превратилось в непреодолимое. Я понял, что обязательно должен его заполучить, чего бы мне это ни стоило, и, лучше всего, прямо сейчас...
- ...но что же мне делать? - озвучил я финальную часть своей мысли.
- Бегите тогда вон за тем, - сказала, видимо, не сводившая с меня глаз, продавщица и мотнула головой в сторону, куда ушел человек в "петушке", - раз вам так надо. Может, продаст.
И я побежал, сам не знаю, зачем. Бежал тяжелой, неуклюжей трусцой и думал, сколько я ему смогу предложить за диск. Пятьсот? Шестьсот? Добежав до очередных расходящихся в стороны рукавов перехода, я остановился - закололо в боку. Огляделся по сторонам. Народу в переходе было немного, вперед и назад все просматривалось, но "петушка" нигде не было. Теперь шансов найти его было совсем мало - переход на "Китай-городе" длинный и ветвистый, пойти он мог куда угодно. В метро, например.
Недолго думая, я решил выйти из перехода наугад, в первый попавшийся выход, который оказался на Солянку, к памятнику Кириллу и Мефодию. Подъем по лестнице бегом окончательно сбил дыхание, и к последней ступеньке я чувствовал себя тем спартанцем, бок которого грызла спрятанная под одеждой лисица. Проклиная все на свете, в том числе и "Несчастный случай", я остановился и сделал несколько вдохов и выдохов. Когда боль утихла, а дыхание немного успокоилось, порылся в карманах пальто, нашел сигареты с зажигалкой и закурил. Медленно, по плавной дуге, как нас учили на военной кафедре, обвел я взглядом прилегающую местность сначала в сторону Лубянского проезда, затем в сторону Солянки, но ничего похожего на искомого персонажа не обнаружил.
Минуты через полторы, когда от моей сигареты осталась примерно треть, которую якобы не рекомендуют докуривать, сзади справа неожиданно появилась чья-то фигура. Я обернулся. На расстоянии вытянутой руки от меня стоял довольно высокий подросток в вязаной шапочке с нацболовской символикой.
- Закурить не будет? - спросил он таким поганеньким голоском, что меня всего передернуло.
Я машинально кивнул и полез в карман за сигаретами, попутно изучая просителя, а проситель, похоже, изучал меня. Со стороны мы, должно быть, были похожи на двух псов, которые еще принялись друг на друга гавкать, но вот-вот начнут.
По мне, так выглядел парень мерзко: плоское скуластое лицо, маленькие, широко расставленные серые глазки, что-то пережевывающий рот с обветренной верхней губой; черная куртка с красной звездой на сердце, безразмерные, непонятно на чем держащиеся черные джинсы, вязаные перчатки без пальцев на руках, под нестриженными ногтями - грязь. Кроме того, поза, в которой он ожидал угощения, несколько настораживала. Левая его рука была протянута вперед, в готовности принять от меня сигарету, а правая (в которой могло быть что угодно) спрятана за спиной.
"Вот гадость-то, - подумал я, - young generation, hope of Russia ..."
- А две можно? - спросила надежда России, запуская руку в пачку, и, не дожидаясь ответа, вытащила оттуда две сигареты. Первая сразу отправилась в рот, вторая - в карман куртки. - И, еще это, прикурить...
Я протянул ему зажигалку. Парень прикурил, (при этом выяснилось, что за спиной он прятал всего лишь початую бутылку пива) затянулся, противно надул щеки и выпустил тонкой струйкой дым. Вернул зажигалку и медленно отдалился от меня метра на два.
Только тогда я заметил, что он стоит на роликах. "Вот почему ему удалось так внезапно появиться рядом со мной", - подумал я.
- Ты это, кого-то потерял? - вдруг спросил он.
- Не понял? - насторожился я.
Парень опять подкатился.
- Я смотрю, стоишь тут, шакалишь... подумал, может, потерял кого?
Изумлению моему не было предела. Оказывается, пока я тут по всем правилам военной науки высматривал человека в "петушке", этот паршивец за мной наблюдал!
- А... парень тут был..., - стараясь не показать удивления, сказал я, - мужик, скорее, в коричневой куртке...
Глаза парня удивленно расширились.
- В дурацкой шапке, с сумкой USSR?
- Он.
- Вон туда пошел, - парень показал сигаретой на открытую дверь продуктового магазина.
- В магазин, что ли? - уточнил я.
- Не, в кабак. Следующая дверь.
- Понял, спасибо.
Я бросил окурок в урну и пошел указанным направлением.
- Эй, дядя, спасибо в стакан не нальешь, - окликнул меня парень. - Справка платная.
Я остановился, нехотя достал бумажник и протянул ему червонец.
- Еще столько же, - сказал вымогатель и, получив свое, покатил прочь, дымя моей сигаретой.
3. Кафетерий "Аист"
С 10.00 до 21.00
Внутри в несколько рядов стояли высокие круглые столы, у которых разномастные мужики в верхней одежде пили пиво из пузатых стеклянных кружек. Свободное от кружек и меховых шапок пространство столов было застелено газетами, на которые мужики потрошили воблу.
Барной стойки не было, а был прилавок, над которым, словно носовое украшение парусника, нависала грудастая тетка в тугом несвежем халате. Справа к прилавку примыкал давно немытый стеклянный холодильник.
К тетке то и дело подходили страждущие; та с проворством манипулятора брала у них деньги, ополаскивала пузатую кружку на вмонтированном в прилавок фонтанчике, подставляла ее под латунный кран, сворачивала вправо до упора деревянную ручку, пока кружка наполнялась светло-желтой жидкостью без пены отсчитывала сдачу, и, наконец, ставила недолитую пальца на два кружку на прилавок, после чего все повторялось сначала. Я засек по часам, что от момента подхода очередного мужика и до его отхода с кружкой проходит не более двадцати секунд.
Заходить внутрь я не стал - местная атмосфера показалась мне сколь ностальгической, столь и враждебной; стоя в дверях, я раз, наверное, в двадцатый прошелся глазами по головам и спинам мужиков, но тщетно - парня в "петушке", похоже, здесь не было.
- Обманул, сука, - заключил я и собрался уходить.
- А чего музыка-то кончилась? - вдруг крикнул кто-то из-за дальних столиков.
Тетка, которая в этот момент обслуживала очередного клиента, ни слова не говоря, шлепнула мокрой ручищей по кассетному магнитофону, стоявшему прямо на прилавке, и тот, затянув пару первых тактов, запел женским голосом с прибалтийским акцентом: "Радоваться жизни с тобой, радоваться вместе с тобой..."
- Весна двести двенадцать, - сказал, обращаясь явно ко мне, невысокий щекастый мужик у ближнего к входу столика, - аппарат, что надо.
- Что, простите? - переспросил я.
- Я говорю: "Весна двести двенадцать", - громко повторил мужик, - ты что, глухой?
Потом повернулся к собеседнику, чтобы сказать, что этот "гроб" древнее, чем дерьмо мамонта, или что-то в этом роде, но увидел на его столе, рядом с кружкой сложенный вдвое "петушок", и осекся.
- Чего смотришь? - сказал мужик, - бери пиво и подходи, я место подержу.
Я, несколько ошалев, пошел к прилавку.
- Будьте добры, пива..., - обратился я к только что освободившемуся "носовому украшению".
- Че ж еще-то, - хмыкнула тетка, - одну, две?
- Одну, пожалуйста.
- Ишь ты, пожалуйста... девять писят с вас.
- Сколько?
- Девять рублей пятьдесят копеек, мужчина.
Я достал из бумажника червонец (тут я вспомнил вымогателя) и положил на блюдо с отколотым краем.
- У меня сдачи нет, - бросила тетка, сгребая деньги.
Через двадцать секунд на прилавке появилась на два пальца недолитая желтым кружка. Я взялся за мокрую ручку и приподнял. Кружка заскользила по ладони, но я вовремя подхватил ее левой рукой за дно.
- Ты, это, аккуратнее, - сказал мужик, когда я приземлил кружку на стол, - разобьешь - штраф тридцать рэ.
Я молча кивнул.
- Толик, - сказал мужик.
- Валентин, - ответил я.
Рукопожатие вышло неудачным, Толик сильно сдавил мне пальцы.
- С прицепом? - спросил он.
- Чего? - переспросил я, занятый разминанием под столом особенно пострадавших мизинца и безымянного.
- Не, ну ты, правда, глухой. С прицепом будешь?
Толик показал из-за пазухи горлышко водочной бутылки.
- А... с прицепом, - сообразил я. - Я, тут недавно болел... воспаление среднего уха, отит, понимаешь, вот правое ухо и того... но это временно...
Толик выжидающе смотрел на меня, держа бутылку наготове.
- Давай, - сказал я и для верности махнул рукой.
- Только, чур, по два "булька" на кружку, а то у меня всего полбутылки, - деловито сообщил Толик и принялся разливать.
После того, как рвотный позыв после первого большого глотка "ерша" отступил, мне стало абсолютно все равно, что происходит вокруг. Мне стало хорошо. Уже не помню, когда мне в последний раз вот так молниеносно давало по мозгам.
Потом мы еще три или четыре раза ходили к прилавку за пивом, потом кафетерий закрылся, и мы пошли немного проветриться, но где мы проветривались, и что при этом пили, я, увы, не помню. Воспоминания закончились на том моменте, когда уже на улице, где-то в районе Покровки, Толя сказал:
- Поехали, Валя, за орехами...
Окончательно в себя я пришел только в кино. Мы сидели близко к экрану, ряду на третьем, четвертом, в самой середине. Людей в зале было мало, в общей сложности человек, наверное, десять. На нашем ряду кроме нас с Толиком вообще никого не было.
Толик сидел (скорее, полулежал) слева от меня и с интересом взирал в экран, на котором сквозь черно-белый дождь одна за другой проносились старые спортивные тачки. Какое-то время я не мог сообразить, что это за фильм, но довольно скоро узнал в одном из гонщиков Тринтиньяна.
"Un Homme et une Femme ", - подумал я и, приняв примерно такое же положение, что и Толик, отдался просмотру.
То, что мы находимся в "Иллюзионе", я понял сразу, как только идентифицировал фильм - ни в каком другом кинотеатре Москвы такое старье просто не стали бы крутить. Оставался, правда, крохотный шанс, что нас занесло на какой-нибудь тематический сеанс в Киноцентр на Красной Пресне, но обшарпанные стулья и отвратительное качество копии не оставили никаких сомнений: в этом смысле с "Иллюзионом" в новые времена мало кто мог соперничать.
Полтора часа фильма пролетели незаметно. Сказать по правде, я ни разу не смотрел этот фильм до конца и всеобщих восторгов по его поводу не разделял, но когда экран погас, и в зале зажегся свет, мне совершенно искренне захотелось крикнуть: "Браво!", а затем долго аплодировать стоя.
"Вот она, волшебная сила искусства", - подумал я, но ни того, ни другого делать не стал.