Кич Максим Анатольевич: другие произведения.

Из плоти зла

Журнал "Самиздат": [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Peклaмa:
Литературные конкурсы на Litnet. Переходи и читай!
Конкурсы романов на Author.Today

Продавай произведения на
Peклaмa
 Ваша оценка:
  • Аннотация:
    Я говорю, что есть жизнь вне нас, что есть начало всего вне слов, что без этого остаётся только мерзость запустения. Я говорю, что с вечностью пребудут живые, потому что вечность не тлен, но торжество живого. Я говорю: пусть пылает, пусть рушится, пусть возрождается и плодоносит, потому что только в этом есть жизнь. Верни машинам машинное, людям верни вечность!


Из плоти зла

   Да отступит тьма! Да придёт свет! Мириады электрических светильников вниз по проспектам в матовых фонарных шарах, в фарах авто, в витринах. Да что там, даже внутри брошек модниц - вместо пошлой архаики янтарных слёз и мануфактурных медальонов - загадочно светятся, черпая энергию из эфира, наполненные особым газом стеклянные ампулы.
   Хронометры высветили вечернее время и тут же, влекомые пестротой маленьких будничных забав и непреодолимой уже привычкой, тысячи будетлян наполнили проспекты. Забавные и жутковатые их фигурки перемещались, словно подпружиненные, особой, выверенной будетлянской походкой. Одни спешили в театры и кинематографы, другие - в многочисленные кафе, третьи праздно шлялись, но почти никто не оставался дома, разве что, принимая гостей или в силу трагических обстоятельств.
   Евгения без особого усилия рассекала толпу гуляющих - пешеходы сторонились коротко стриженой девушки, одетой в кожаный лётный комбинезон, дополненный переброшенным через плечо планшетом. В зеркальных очках-консервах, сдвинутых чуть ли не на макушку, млечным путём мерцали мириады отражённых лампочек. Сигарета в зубах. Наушники подключены свитым в спираль шнуром к скрытому в нагрудном кармане прибору. Из-под амбушюр рвётся статический шум, собачий лай и пулемётные очереди.
   В небе несомый цеппелином рекламный щит сменил слоган и высветил причудливой антиквой: "Покупайте патентованное средство для повышения мужской уверенности "Адонай". Евгения продемонстрировала цеппелину неприличный жест и скрылась под аркой.
   Арка вела во двор, выхвативший из фосфоресцирующего неба крохотный угловатый кус. Сам двор был темен, словно в насмешку над окружающей его вакханалией света.
   Деревья сплетались диковинными узорами, и Евгения каждый раз видела в этом загадочную математику самоподобия. На фоне электрического неба ветви казались антимолниями, статическими разрядами тьмы, прорезавшими торжество ксенонового сияния.
   Дверь подъезда, обитая потускневшими металлическими пластинами, с истёршимся номером, была не заперта. В подъезде витали привычные запахи, смешавшиеся до неразличимости в единый аромат, определяющий жилище чуть ли не точнее, чем численный адрес. На подоконнике между этажами стояла прохудившаяся банка из-под кофе, определённая пепельницей.
   Внутри, уже по ту сторону другой, деревянной, двери пахло карбидом. Пулемёты и псы в наушниках достигли апогея и захлебнулись. Внутри, по ту сторону деревянной двери, короткий коридор выводил в обширную залу, освещённую ртутными лампами. Посреди залы стояла огромная, от пола до потолка, металлическая конструкция, сплошь увешанная допотопными кинескопами всех мастей. Кинескопы эти были отключены - несколько человек на стремянках тянули к ним провода.
   Евгения сняла наушники и выключила прибор.
   --Эгей,-- прокричала она и голые стены отозвались гудящей реверберацией.
   Люди на стремянках обернулись, разом, их было четверо и каждый из них сказал своё.
   Первый, рослый крепыш в промасленном комбинезоне и с красными слезящимися глазами, пригладил опаленный чуб и возгласил:
   --Бунт машины против человека провозглашён иконами Мандельброта.
   Второй, с профилем безумного римского императора, одетый в синий халат лаборанта поверх истёршегося спортивного костюма заявил:
   --Мы более всего и мы - во всём. Дерзатели и небопашцы, проявляторы и чистословы.
   Третий имел утончённые черты и был прекрасен, как собрание сочинений Вольтера с голографическими иллюстрациями. Он промолвил:
   --И, всё же, мы здесь! Тьма - да одолеет свет! Пусть славятся незрячие, ибо они не обманутся.
   Четвёртый походил на мальчишку, исхитрившегося прямиком из кадетского корпуса угодить в лагеря для военнопленных - в обход окопных вшей и пушечных консервов. Лицо его обладало поразительно чахлым оттенком упаковочной бумаги. Одет он был по больничному серо, так что даже не хотелось присматриваться к отдельным деталям его гардероба. Он сказал, очевидно продолжая вслух давно уже початую мысль:
   --...хотя бы и стоило призвать Легбу, поскольку топология микросхем однозначно подобна путям и перекрёсткам.
   Нельзя не заметить, что все четверо заговорили одновременно, так что Евгения, у которой в ушах до сих пор стояли отзвуки гармонического шума, ничего не смогла разобрать.
   Потом уже все четверо спустились, чтобы заключить девушку в дружеские (поверьте, и такое порой бывает) объятия; расцеловать, расспросить, рассказать...
   И снова они говорили наперебой, потому что крепышу обязательно надо было пожаловаться на никчёмный сварочный аппарат, который вот-вот взорвётся, но без которого нельзя получить именно такие швы, которые ему нужны; безумный император клял акустику помещения, паразитные гармоники и не поддающиеся должной отстройке осцилляторы; голографический Вольтер демонстрировал свои покрасневшие, в краске и ржавчине, руки, а пленный кадет долго рассказывал, что для каждой электронно-лучевой трубки нужен свой собственный ЦАП, и что все они друг на друга совершенно не похожи.
   Евгения выслушивала всех и утешала, что осталось совсем немного, что надо закончить, и что такого будетляне никогда не видели и впредь не увидят.
   Работа, споткнувшаяся на появлении девушки, вскоре вновь вернулась в своё обычное русло. Расправившись с подключением кинескопов, товарищи принялись за динамики, а затем, чуть не оглохнув в сплошных реверберациях и визге заведшихся усилителей, отправили "кадета" - звали его Игорем - паять фазоинверторы. Остальные, за исключением Евгении, начали обтягивать стены плотной тяжёлой тканью, призванной хотя бы отчасти погасить отражения.
   Девушка же подключила свой планшет к ординатору, чтобы... впрочем, стоит ли забегать вперёд и без зазрения совести рассказывать о том, что хранилось пятёркой в тайне? Важно, как это обычно бывает, другое. И, раз уж нам позволено многое, давайте выведем наших героев по одному на авансцену, под прицел осветительной пушки и спросим, что же на самом деле важно.
   Аркадий. Крепыш со сварочным аппаратом. Сейчас, впрочем, сварочного аппарата у него нет, равно, как и остальных инструментов. Он безоружен.
   --Аркадий, что для тебя сейчас важно?
   --Распять бабочку Лоренса на...
   --Нет, не годится... Давай своими словами.
   --Чтобы в покое оставили. Руками работать мне проще, чем языком, да и приятнее это.
   --Зачем ты тогда этим занимаешься?
   --Они мои друзья. Я им помогаю.
   --А при чём здесь бабочка Лоренса?
   --Ну они все как-то так выражаются... Чем я хуже?
   Рома. Римский профиль, усталый взгляд.
   --Рома, что для тебя важно?
   --А кто тут звук отстраивал? У тебя микрофон по средним срезан... Эй, на пульте?
   --Рома, ответь пожалуйста.
   --Смотря когда. Важно, чтобы громко, чтобы сказать то, чего ещё не говорили и так, как ещё не говорили. Будетляне застряли в своём совершенстве. Их надо встряхнуть.
   --Но ведь и ты - будетлянин.
   --Меня тоже надо встряхнуть. Весь мир надо встряхнуть - да что там, трясти надо безостановочно!
   Василий при подобном освещении уже не кажется похожим на Вольтера.
   --Вася, что важно для тебя?
   --Искусство.
   --А конкретнее?
   --Искусство не может быть конкретнее. Если оно сразу не вмещает весь мир, то оно ни на что не годится. Мы же в единый символ можем заключить историю, религию, все человеческие страсти.
   --Ты сейчас работаешь над таким символом?
   --Я сейчас работаю над тем, что может к нему приблизить.
   Игорь ещё более бледен, чем обычно. Выхваченный из темноты слепящим лучом, он кажется мёртвым.
   --Игорь, что для тебя важнее всего.
   --Евгения.
   --Ты из-за неё в это встрял?
   --Разумеется.
   --А ты всегда называешь Евгению полным именем?
   --Она не любит, когда её зовут Женей.
   Евгения, которая не любит, чтобы её звали Женей. Озирается по сторонам, пытаясь высмотреть что-то во тьме, но, захваченная светом, она лишена такой возможности.
   --Евгения, зачем ты затеяла свой проект?
   --Кто здесь?
   --Послушай, надо, чтобы ты ответила.
   --Ничего я не буду отвечать... Говори, кто ты такой и что я здесь делаю...-- девушка отворачивается и уходит во тьму, в тщетной попытке обнаружить там хотя бы что-нибудь.
   Увы, ткань повествования столь же эластична, сколь и тонка, и излишнее усилие способно разорвать её на части. Услышать ответ Евгении нам, при всём нашем желании, не удастся. Вернёмся же в залу, словно и не было всего этого разговора при свете осветительной пушки.
   В зале кипела работа и царило восторженное оживление, которое случается, если работа спорится и если она -- в радость.
   Когда хронометры высветили ночное время Вася-Вольтер произнёс:
   --Хватит! Друзья, я предлагаю отдохнуть.
   Друзья согласились. И вот, таксомотор несёт их сквозь дышащую ледяным пламенем ночь. Антрацитовое небо подобно бархату, на котором лежат бриллианты городских огней. Таксист -- румяный крепыш с завитыми усами, похож на мирового чемпиона по французской борьбе, из тех, что в прежние годы развлекали провинциальную публику показными боями. Мировой чемпион лихо крутит баранку и балагурит с Аркадием о новых катушках для автомобильных электродвигателей, о топливных элементах и ещё о чём-то, что совершенно уж недоступно далёкому от мира будетлянской техники слушателю.
   Евгения смотрит в окно -- отражение огонька на конце её сигареты разрезает встречные машины, пешеходов и стены домов. Её мысли сокрыты от окружающих, но видно, так хорошо видно искушённому зрителю, что мысли эти направлены в пустоту, в перманентно чёрное небо, в символы, вырвавшиеся из плена предметного мира и в её собственное одиночество.
   Ведь бывает же так, правда? Чтобы среди сияющих огней, громогласной музыки, сотен радостных лиц, вдруг... Подоконник, покрытый облупившейся краской. Керамический горшок с чахлым растением. Комочки земли на пожелтевшей эмали. Застрявшая между пыльных окон, давно уже мёртвая муха. Бывает же?
   Но вот, конечный пункт распахивает перед ними свои двери: "Кабаре N13". Рубленые литеры с тяжёлыми засечками на искусно состаренной вывеске подсвечены рядом мерцающих жёлтым светом архаичных лампочек.
   Вывеска вздрагивает, расслаивается на синюю, красную и зелёную, потом соединяется вновь.
   Иллюзия. Ещё одна иллюзия, и внутри, в огромной, задрапированной чёрной тканью зале, нет ничего, что напоминало бы кабаре. Увеличенные фотографии в оттенках сепии: аляповато-изысканные барышни в кокаиновом макияже, не менее вычурные пары, танец апашей, агонизирующая биомеханика хореографии машин... Отдельные фотопортреты: мужчина в круглых очках, взгляд искажён толстыми линзами, волосы зализаны назад, или вот другой: почти квадратное, тяжёлое лицо, проникающий магнетический взгляд сочится безумием.
   Первопроходцы, гении, сумасшедшие. Они, победившие Солнце, обратившие вакханалию света и тени дискретным обращением идеального чёрного и белого. Здесь эти люди были рядом с кафешантанными певицами и танцовщиками. И они были здесь на своём месте.
   Друзья заняли места за одним из немногих свободных столиков. Явилась официантка: обнажённая до пояса, в ритуальных шрамах, ореолы сосков скрыты татуированными чёрными квадратами. Она принесла портвейн и гранёные стаканы.
   Конферанс, холёный тип во фраке, повёл тонкими усиками и объявил, что сейчас будет выступать непревзойдённая Марлен. Объявил -- и уступил место стилизованной под дагерротип голограмме.
   Марлен возникла среди круговерти помех, потускнела на секунду, потом исчезла, потом несколько мгновений в воздухе висела подстроечная таблица, контрастирующая с обстановкой сочностью оттенков и чёткостью линий, и, наконец, снова появилась певица. Она пела что-то про устремлённые в эфир крылья, под музыку, извлечённую из терменвокса и, кажется, парового копра.
   Василий обхватил стакан и приподнялся над идеально чёрной столешницей.
   --Близится наше время,-- сказал он с обычной своей проникновенной хрипотцой,-- Мы преодолели последний барьер предметного мира. Более не будет связан творец евклидовой геометрией и околодоченными линиями. Долой прокрустово ложе цельночисленной живописи! Да здравствует дробномерное искусство!
   --Да здравствует,-- грянули друзья и пригубили вина.
   И закрутилось. Кто запомнит эти беседы, такие пылкие, взаболь задушевные и -- бессмысленные? Марлен исчезла, уступив сцену яро жестикулирующему юнцу в нелепом канареечном галстуке, того, в свою очередь, сменила пара, исполнившая "танго смерти", затем выступал некто, щекастый, с растрёпанной шевелюрой и двумя стальными зубами. Он играл на двенадцатиструнной гитаре и орал портовые песенки... Помехи в линии. Шум и мелькание пятен.
   --Нет, ну ты послушай,-- раздобревший Аркадий виснет на плечах Романа,-- "Изысканный бродит жираф"... Понимаешь, бродит. Его запихнули в огромную бутыль, он в ней лежит, шея вот так вот,-- тут он показал, как должна изогнуться шея жирафа, если его запихнуть в бутыль,-- и туда дрожжей положили и сверху ещё перчатку. И он там бродит... Понимаешь? Вот так перчатка голосует и шея изогнута и жираф потихоньку перебраживает. А изысканный он потому, что его с огромным трудом изыскали, понимаешь, не каждый жираф...
   Роман морщится, пытаясь отвернуться от этого словесного потока, но Аркадий настойчив, во хмелю он чувствует себя непризнанным комиком и сыплет самодельными шутками, которые нехотя слетают с вялого уже языка.
   Игорь с Василием обсуждают что-то, касающееся ординаторов и рекуррентных инструкций к оным.
   Евгения смотрит мимо них, сквозь кривляющиеся голограммы и висящую на стене фотографию двух красноармейцев, взбросивших руки в подобии римского приветствия. Там, в пустоте, она вдруг замечает нечто не поддающееся описанию. Оно, это "нечто", сложное и угловатое, и, будучи вмещённым в человеческую душу оно упирается острыми углами и причиняет ноющую, находящую волнами боль. Кажется, было какое-то слово, способное описать "нечто", но оно всё никак не желало явить себя.
   Далеко за полночь друзья разошлись по домам. Игорь поплёлся провожать Евгению -- та пребывала по обыкновению не в духе и всю дорогу молчала. А её спутник пытался что-то ей рассказывать, но всегда обрывался на середине рассказа, потому как чувствовал, что говорит не то, и что голос у него скрипучий и неприятный, и что он всё делает неуклюже и неправильно. Но иногда Евгения оборачивалась и улыбалась ему своей печальной улыбкой, и тогда Игорю на секунду становилось тепло.
   И всё уже собиралось закончиться как всегда, но провожатый вдруг остановил девушку.
   --Послушай... у меня. У меня есть подарок для тебя.
   --По какому случаю? День счастья и радости?-- пьяная Евгения проявляла жестокость в той изысканной манере, в которой могут быть жестоки женщины к неугодным поклонникам.
   --Нет,-- Игорь замотал головой,-- нет... просто подарок.
   Он протянул свёрток: серая бумага, шпагат -- никаких изысков.
   --Богато,-- Евгения всплеснула руками,-- ну давай посмотрим "просто подарок".
   Это, несомненно, был пистолет. Собранный из самых разнообразных деталей, с огромным тяжёлым стволом, перемотанный вдоль и поперёк синей изолентой, с кнопкой от дверного звонка вместо спусковой скобы -- это, тем не менее, был пистолет. И, как полагается оружию, он обладал странным очарованием отложенной смерти, пусть и являясь enfant terrible среди своих собратьев.
   --А это что?-- девушка округлила глаза.
   Казалось, хмель покинул её голову.
   --Это деконструктор. Он позволяет взглянуть в глубину любого предмета, сделать его идеальную составляющую на какое-то мгновение ощутимой... К сожалению, сам предмет безвозвратно разрушается и с этим ничего нельзя поделать. Позволь.
   Игорь принял деконструктор и, направив на фонарный столб, нажал на спуск. Прибор тихо щёлкнул, и фонарь исчез. На его месте полыхнуло нечто, казалось бывшее всеми фонарями одновременно. В светящихся линиях ничто не напоминало оригинал, но, тем не менее, в них было куда больше. Там были влюблённые, назначившие свидание возле ориентира, имеющего значение только для них. Там были тяжёлые шаги патруля, приминающие скрипучий снег, тень, метнувшаяся куда-то вглубь парка и винтовочные выстрелы. Там были все мотыльки, разом рванувшиеся к своей великолепной пылающей смерти. Там была та самая аптека и множество других аптек, фонарей и улиц. Там было всё.
   И это продолжалось чуть больше мгновения.
   Евгения, абсолютно трезвая, смотрела туда, где секунду назад стоял фонарный столб и, не понимая ничего, хлопала остекленевшими глазами. В предутренней тишине, казалось, было слышно, как бьются друг о друга её ресницы.
   --Это... это...
   --Я люблю тебя, Евгения,-- с какой-то горькой укоризной произнёс Игорь, вложил деконструктор в руки спутнице и пошёл, не оборачиваясь, в глубину ночного парка, надеясь на то, что девушка сейчас направит на него свой подарок и превратит во всё, что он хотел бы ей рассказать, но так и не смог произнести вслух.
   Превратиться в каждый день, прожитый болью и страстью, в запах не целованных им губ, в тихую ненавязчивую мелодию... Быть, наконец, понятым. Может, поэтому смерть так манит Игоря и ему подобных.
   А потом вдруг как-то сразу наступило утро. Евгения лежала в постели, за окном прожекторы рассеянного света проецировали на город подобие дня, прошедшая ночь подобно злой кошке царапалась и кусалась, силясь вырваться из плена черепной коробки.
   Комната Евгении казалась тесной даже по меркам неприхотливых к быту будетлян: между узкой кроватью с панцирной сеткой, письменным столом, и шкафом оставалось совершенно немного места. Лишь у торцовой, противоположной окну, стены ничего не стояло. Её, чёрным по штукатурке, делила на четыре части свившаяся посолонь swastika. В каждой из этих частей были изображены swastika поменьше: две, как и большая, по солнцу, две -- против. И внутри у них тоже располагались солнечные кресты и так, уменьшаясь до размера ногтя, они покрывали почти всю стену. Где-то на уровне груди очередная итерация обрывалась недорисованной. Евгения взяла маркер и нанесла ещё несколько символов, продолжая ряд. Ей предстояло нарисовать около десяти тысяч swastika, чтобы завершить итерацию.
   Закончив с каждодневным ритуалом, Евгения, одетая в одну лишь ночную рубашку, выскользнула из своей комнаты в длинный гулкий коридор. На этаже жила одна лишь она. Во всём многоэтажном доме -- от силы человек десять. Остальные давно отселились в новостройки, прозрачно-холодные и пустые, сколько народа в них не нагони.
   Здесь чувствовалась совершенно иная атмосфера. Пожалуй, никто из местных жильцов не смог бы объяснить, в чём именно заключалась разница. На этажах опустевшего общежития обитали загадочные звуки и запахи, навсегда исчезнувшие из прочих мест. Пол коридоров покрывала шахматная доска из буро-коричневого и грязно-жёлтого кафеля, и среди всех плиток не нашлось бы двух одинаковых.
   Трещины, потёки, сколы, разводы, крошки, обломки -- в детстве Евгения играла среди всего этого разнообразия, и узор облупившейся краски представлялся то картой несуществующего мира, то письменами, оставленными специально для маленьких девочек, которые одни умеют читать подобный шифр.
   Потом, когда потолки стали ниже, а путешествие из одного конца коридора в другой перестало занимать целую вечность, волшебство, большею частью, выветрилось из дряхлых стен, но даже мизерного его остатка доставало, чтобы держаться этого места всеми законными и незаконными способами.
   В санузле ряд умывальников приветствовал Евгению, словно рота солдат на утреннем построении. Девушка никогда не пользовалась одним и тем же два дня кряду, словно опасаясь обидеть кого-нибудь из этого чугунного воинства.
   Отражение в высоком -- от пола до потолка -- зеркале, найдённом пару лет назад в одной из покинутых комнат. Евгения провела мокрыми руками по "ёжику". Состроила себе рожицу. Почистила зубы.
   --Ноги в третью позицию, руки в подготовительную,-- командует Евгения и подаёт пример отражению, которое послушно повторяет позу.
   --Батман, батман меняем ноги, теперь руки во вторую, батман, батман жэтэ...
   Евгения смеётся. Потом достаёт из шкафчика пачку сигарет и зажигалку, прикуривает.
   --Он был у меня первым,-- девушка выдыхает дым в глубину зазеркалья, лукаво щурится, повторяет, словно смакуя каждое слово,-- Он был у меня первым...
   Пожимает плечами. Прижимается к зеркалу сначала одной щекой, потом -- второй, и, с вызовом заявляет:
   --Он думал, что был у меня первым. А потом я его любила-любила... любила-любила...-- Евгения поджимает губки и жмурится,-- а потом разлюбила и ушла. К богатому фабриканту. Он был шведом. Нет... Ни в коем случае. Он был американцем и курил толстые вонючие сигары. И читал с утра биржевые сводки в этой... Впрочем не важно. А может быть не к фабриканту? Скажи, тебе нравятся фабриканты?
   Отражение презрительно промолчало.
   --Вот и мне не нравятся. Давай лучше я ушла к японцу. К японскому учёному. Мне предложили миллион за то, чтобы я украла его сердце. А потом я всех убила... Нет, как-то глупо... Может быть мне уйти к Игорю? Он мастерит смешные игрушки и, наверняка, он ещё мальчик. Я бы учила его разным штучкам...
   Отражение скривилось.
   --В самом деле... Он ведь зануда, а нам,-- Евгения намотала на пальчик воображаемый локон,-- а нам не нравятся зануды. И ещё у него неприятный голос. Нет, буду гулять сама по себе, состарюсь и умру в одиночестве, вот прямо здесь. И ты тоже умрёшь.
   Евгения подмигнула своему отражению и затушила сигарету о его левый глаз.
   Столовая неподалёку от дома оставалась неизменной, по крайней мере, последние два десятка лет. Оставались теми же самыми подносы -- из бурого штампованного пластика с невнятным абстрактным узором, призванным имитировать не то дерево, не то камень, но, в конечном итоге, похожий лишь на самого себя. Теми же самыми были прилавки с тарелками и стаканами, и даже женщины по ту сторону прилавков, казалось, ничуть не менялись, завязшие в горячем густом воздухе, пронизанном запахами пищи и клубами пара.
   И кассирша, наизусть помнящая стоимость любых блюд и имена большинства клиентов, сдобная румяная тётка, оставалась той же, и всё также спрашивала у Евгении, непременно называя её Женечкой:
   --Женечка, ты когда замуж соберёшься? Ты посмотри, сколько мужиков-то вокруг!
   И мужики, почти сплошь рослые и усатые, словно с картинки, офицеры, наперебой, с прибаутками, подтверждали свою готовность. С годами, пожалуй, у них прибавлялось только звёздочек на погонах, да и то, не у всех.
   А потом Евгения сидела, одна, за угловым столиком и слушала вполуха, как сидящий рядом очкарик в свитере, словно сшитом из пришедшего в негодность халата домохозяйки, что-то оживлённо объяснял стриженому крепышу с гностическими символами на шевронах.
   --Когда Софью поглотила Тьма, то есть, с нашей точки зрения...-- начал очкарик
   --...наш тварный мир,-- подхватил крепыш.
   --Вот именно. Однако, в силу своей совершенной натуры, она не могла воплотиться.
   --Спорное утверждение, я бы сказал. Вот, скажем, Демиург...
   --Не путай тёплое с мягким. Демиург, фактически, существует в череде воплощений. Более того, он и есть эти воплощения. А вот София воплотиться не может. По определению.
   --Это она сама тебе сказала?
   --Не ёрничай. Тут вся суть в энтелехии, и если говорить о знании как первообразе, то самое главное...
   Евгения так и не дослушала, что же в рассуждениях очкарика является главным. Она слишком часто слышала подобных ему, правых и не очень, искренних и лгунов -- когда-то ей было интересно, потом заумь стала нагонять на неё тоску.
   Девушка вышла на улицу -- до назначенной встречи оставалось ещё порядочно времени, и она, прогулявшись немного по старым кварталам и вдоволь полюбовавшись на фальшивый ампир строений, присела на бордюрный камень. Потом поднялась на ноги. И снова присела. Что-то в окружающем смущало её, какая-то крохотная деталь упорно не хотела вставать на своё место, незаметное несовершенство конструкции доводило до нестерпимого зуда.
   Было утро в городе, не знавшем смены времён года. Воздух, нагретый до идеально комфортной температуры, стерильно белое небо, прохлада бетонного поребрика. Сквозь рассеянный свет, чуть пружиня, перемещались по своим делам будетляне.
   Догадка зудела под черепом Евгении надоедливым насекомым, но она никак не могла поймать её.
   А в небе стремился к зениту по обычной своей траектории идеально чёрный квадрат. Чернота его, столь абсолютная что, вопреки законам оптики, заглушала собой бесконечную белизну искусственного небосвода, приковывала к себе взгляд и, казалось, силилась затянуть в свои непроглядные глубины. Евгения, словно догадавшись, что её мучит, достала из внутреннего кармана куртки деконструктор, прицелилась в чёрный квадрат, и нажала на спусковую скобу. Внутри пистолета что-то щёлкнуло и... ничего не изменилось. На корпусе загорелся красный светодиод, поморгал чуть-чуть и погас.
   "Не достаёт",-- с досадой подумала девушка и разрядила деконструктор в помойный ящик, на миг ставший чудесным видением, столь же притягательным, сколь и тошнотворным. Евгения отвернулась и зашагала прочь, мелкими нервными шагами, словно приметочным стежком прошивая пространство.
   Зала, стараниями пятёрки друзей, понемногу превращалась в помещение, достойное уготованной участи. Поверх тяжёлых и толстых, но неприглядно-серых полотнищ, призванных гасить акустические отражения, провесили чёрным бархатом. Приглушили свет и, на пробу, включили кинескопы. В тестовом режиме, они светились ровным синим -- на фоне непроницаемой черноты. Казалось, всё исчезло, кроме мерцающих синих прямоугольников.
   Евгения переключила графический вывод ординатора на цифро-аналоговые преобразователи, пробежала кончиками пальцев по планшету -- и вот на кинескопах проявились первые образы: самоподобные завихрения, порождающие цвет из монохромности, хаотически мечущиеся флюиды, исполняющие танец столь древний, что самые древние боги его уже не помнили.
   -- Пусть будет тьма, и пламя во тьме, и мы, танцующие на углях Вселенной!-- восхищённо воскликнул Василий.
   -- Здорово,-- крякнул Аркадий, глядя, как на экранах зарождаются новые галактики.
   -- Да... Осталось узнать, что скажет на это Комиссариат Современного Искусства,-- печально усмехнулась Евгения, выключая ординатор.
   Включилось освещение, проявив разочарованные лица собравшихся -- о Комиссариате предпочитали не упоминать, даже не думать, чтобы, неровен час, не сглазить. Только комиссар мог решить, достойно ли творение быть представлено свету будетлянской культуры. Нет, разумеется, никто не в праве был запретить перфоманс (ровно, как и что бы то ни было ещё) в свободном от всего будетлянском обществе, но культурная элита -- люди занятые. И только если комиссар даст хвалебный отзыв -- только тогда они придут в эту залу.
   Комиссаров боготворили в той же мере в какой и ненавидели все, кто хоть в какой мере жил творческим ремеслом: художники, режиссёры, актёры, писатели -- любого из них комиссар Современного Искусства мог уничтожить росчерком стила по планшету. И буквально любого комиссар мог вознести к небесам всё тем же росчерком.
   Он прибудет завтра.
   И до завтрашнего дня предстояло вычитать текст, проверить звук и в последний раз прогнать все тесты в программе визуализации. Надо заметить, что огрехи ещё оставались: друзья находили их то тут, то там, спрятавшихся до времени, подобных неразорвавшимся снарядам. Отслоившийся припой на конденсаторах, глупая опечатка, проваленный по частотам звуковой фрагмент, опасная работа с адресным пространством -- по одиночке эти недочёты, практически безвредные, собравшись вместе могли выстроиться в дьявольскую цепочку, неумолимо ведущую к катастрофе.
   А, потому, товарищи работали как проклятые, до самой ночи.
   И затем получилось так, что в зале осталось двое: Евгения и Игорь. Игорь сидел на панорамной колонке и устало смотрел на сооружённую за последние дни конструкцию. Евгения водила стилом по планшету -- скорее для вида, чем с какой-то явной целью.
   --Что-то не так?-- не выдержал Игорь.
   --Скажи, а далеко этот твой... деконструктор бьёт?
   --Не знаю. Я не проверял. А что ты пыталась деконструировать?
   Евгения молча указала вверх.
   --Фуллеренов купол?
   Евгения покачала головой. Глаза Игоря округлились.
   --Ты пыталась деконструировать Квадрат?
   Девушка кивнула.
   --Зачем?
   --А он зачем?
   --А что иначе? Солнце?-- губы Игоря неуверенно артикулировали непривычное слово,-- мы же победили Солнце! Мы торжествовали Машину и Лампочку!
   --Голограмму и Симуляцию,-- ухмыльнулась Евгения,-- Заумь... а Заумь породила Код. И всё никак не понятно, когда это живое породило мёртвечину, да так, что сразу и не заметишь. Я так долго смотрела и не могла понять, что мучит меня, что сводит с ума. А сегодня поняла. Мир мёртв.
   Она поднялась и посмотрела на Игоря сверху вниз.
   --...ведь так, Игорь, так же! Мертвецы ходят по улицам. Чума! Чума! Доктора с ржавыми скальпелями терзают плоть, а болезнь, невидимая, ускользает от них по воздуху. И мы, считая, что вырвали что-то из словесного нутра, по сути, вырвали лишь только свой язык.
   --Что ты такое говоришь?-- как никогда бледный юноша отступал перед...
   А перед чем? Не перед любимым им человеком, нет. Клокочущая и смеющаяся пустота наступала на него. Смертоносная и животворящая, она исходила мглистыми миазмами и пламенеющими протуберанцами. Всё это вершилось где-то далеко, в невидимом отсюда космосе, но в то же время и тут, рядом, отделённое от Игоря лишь хрусталиками глаз Евгении.
   --Я говорю,-- и голос её громыхал,-- что есть жизнь вне нас, что есть начало всего вне слов, что без этого остаётся только мерзость запустения. Я говорю, что с вечностью пребудут живые, потому что вечность не тлен, но торжество живого. Я говорю: пусть пылает, пусть рушится, пусть возрождается и плодоносит, потому что только в этом есть жизнь. Верни машинам машинное, людям верни вечность!
   Евгения замолчала. Игорь стоял, недвижимый и, казалось, не дышал. Наконец, он прошептал.
   --Говори! Скажи, что я должен сделать!?
   --А ты ещё не понял? Надо достать... его,-- Евгения чуть заметно указала взглядом на потолок,-- обязательно надо достать. Сможешь?
   Игорь молча кивнул. А потом, не говоря ни слова, пошёл к выходу. Евгения подивилась: куда подевалась его подпружиненная походка.
   И только потом поняла: то шёл человек.
   А ещё она вдруг ощутила, как сказанное ей -- по наитию, от души, без какого-либо умысла -- вдруг раздвинуло воздух, и слышно стало, как где-то вверху по ржавым направляющим неспешно двигались ксеноновые имитации звёзд. А выше, в беспросветной, лишённой солнц пустоте, сердито ворочалось ультрачёрное чудище. Чудище жрало плоть вселенной и смердело необратимой смертью.
   Чуть позже утро свалилось с неба (swastika, swastika, swastika) и наступило решающее время. Комиссар шагал по лестнице и звук шагов бежал вперёд, распахивая двери перед воплощённой силой Искусства.
   В дальнейшем, воспоминания друзей сошлись лишь в том, что комиссар была женщиной. Подробности же отличались существенно. Игорь, например, видел молодую девушку со старушечьими глазами и поразительно заострёнными ушами. Девушка пронзила его холодным презрительным взглядом и взметнула бровь. Это короткое движение содержало достаточно холода, чтобы сконденсировать влагу на лбу Игоря.
   Аркадий увидел невысокую женщину бальзаковского возраста, одетую просто, но так, что самые простые детали её гардероба оставляли ощущение ежовой шкуры. Говорила она вкрадчиво, чуть приоткрывая рот, так что оставалось почти незаметным, как вращаются во рту посаженные в несколько рядов бритвенной остроты зубы.
   Роме женщина показалась похожей на его мать. Нечто, вынырнувшее из подростковых фантазий материализовалось перед ним. Влажная пустота манила и лишала рассудка. Во рту Романа вдруг проступила соль.
   Василий видел утончённую красотку, в вызывающих нарядах, словно бы сплошь состоящих из вырезов. Красота, выхолощенная, бесплодная и ядовитая, шла, только что не паря над паркетом. Васе вдруг представилось, как на две пары губ приходится по две пары отравленных клыков.
   А Евгения встретила ничем не примечательную женщину неопределённых лет с лицом безжизненным и пустым, с таким малым числом примет, что, пожалуй, оно могло показаться любым, в зависимости от пожеланий хозяйки.
   Комиссар подошла к Евгении и, смерив её долгим взглядом, сказала, вложив реплику в один короткий плевок:
   --Дайте инструкцию по пониманию.
   Евгения протянула перешитую стопку распечаток. Комиссар на некоторое время углубилась в чтение. Читала она так, как осматривают чумной труп нечаянно причастные доктора. Периодически она отстранялась от чтения и чуть прищурившись, проводила ногтем по строчкам, и Евгения могла поклясться, что видела, как буквы сторонились его отточенного острия.
   Наконец, с инструкцией было покончено. Комиссар вернула распечатки Евгении.
   --Хорошо,-- сказала женщина,-- Я буду вас рекомендовать. Когда вы хотите провести... мероприятие?
   --Через неделю,-- ответил Игорь,-- Мы опасались, что будут...
   --Проводите,-- кивнула комиссар.
   И неторопливо удалилась.
   Шаги её, как показалось, сделали ещё пару кругов по комнате, прежде чем исчезнуть за дверью.
   Только после этого наступило ликование.
   --Да! Да!-- сиял Игорь.
   --Мы её поимели,-- смеялся Рома.
   --Пронесло,-- сам себе не веря выдохнул Василий.
   -- У нас получилось... У нас получилось...-- почти что плясал Аркадий.
   Евгения молчала. Её молчание заметили не сразу. Но когда заметили, то все взоры обратились на девушку. Та отложила планшет и выпрямилась.
   --У нас получилось что?-- холодно спросила она.
   Аркадий недоуменно посмотрел на неё. Василий, вздрогнув от неожиданности, продекламировал:
   --Нас признали, нас увидят. У нас получилось то что мы сделали!
   --Вася,-- чуть не прошептала Евгения,-- вот именно, что мы сделали? Вот можешь просто сказать, что мы сделали? Обычно так, по-человечески...
   --Мы будетляне!-- сорвавшись на хрип заявил Василий,-- Мы отреклись от человеческого, мы отринули земное, мы покорили...
   --Что мы покорили? Нам что-то покорилось? Вася, Игорь, Рома, Аркаша... Что нам покорилось?
   --Понимание пространства, недоступное ранее, настоящее, космическое, сакральное...
   --Там темно и там нечем дышать, в нашем сакрально-космическом. Там жить некуда,-- неистовствовала Евгения,-- Я сейчас вижу... вижу, что будет. Они сюда придут,-- девушка метнулась ко входу и от него уже степенно прошествовала, изображая любопытствующих посетителей,-- Они будут идти, идти, идти и смотреть. А потом мы им всё покажем. И ещё мы будем говорить, а они будут кивать, и со всем соглашаться, потому что мы каждому выдадим инструкцию по пониманию. Там... в бумажках будет написано,-- Евгения расхохоталась,-- что это... это никакая не груда старого хлама. Это негэнтропийный артефакт, это визуальная стохастическая интерпретация постсингулярности... мы так упорно собирали этот артефакт по помойкам, что теперь это, безусловно...
   --Да что на тебя нашло?-- попытался вставить слово Роман. Но Евгения его не слушала.
   --...безусловно это прорыв, вверх и во все стороны. Пусть летят по закоулкам клочки коллективного бессознательного!-- она пустилась в пляс, кругом возведённой в центре зала конструкции,-- Раз, два, три -- мы такие свободные! Раз, два, три -- от всего, от всего... Раз. Два. Три. Раз. Два. Три.
   Обессилев, она присела к подножию инсталляции. Сейчас сооружение казалось ей именно тем, чем являлось на самом деле: мешаниной металлических конструкций, увешанной кинескопами и увитой проводами. Железяки с едва закрашенной ржавчиной, соединения на скрутках и кусочки Кода, скрытые в кремниевом нутре ординатора.
   -- Может позвать?-- украдкой поинтересовался Аркадий и посмотрел на друзей, ожидая поддержки.
   -- Да, пожалуй, позвать,-- Евгения смеялась, а по щекам её текли слёзы,-- Позовите мне человека в белом халате. Он, наверное, знает, что надо вырезать из мозга, чтобы перестало быть больно и смешно. Ведь так? Ведь не надо лечить человека, который призывает уничтожить зелёный мир? Ведь никто же не порывался лечить того, кто вывернул мир наизнанку? Не вылечили... А меня, пожалуй можно и должно.
   -- Послушай,-- Роман подсел к Евгении и взял её за плечи,-- Ты устала, мы все устали, давай уже расходиться, завтра будет ещё день, всё образуется...
   -- Да,-- девушка, цепляясь за арматуру, встала на ноги,-- Пожалуй, всем надо идти...
   Имитация дня сочащаяся из фуллеренового остова. И очень много бескрайне белой пустоты. Когда Евгения, пошатываясь, пошла к выходу, Игорь попытался сначала пойти следом, утешить, помочь, но она отстранила его столь решительно, что он замер и далее, отупев от накатившей тишины и собственной беспомощности, слушал, как в этой тишине затихают шаги любимого человека.
   А девушка вышла на улицу -- через дворик-колодец в громогласные будетлянские будни -- и побрела в перспективу кипящего проспекта с каждым шагом всё менее ощущая собственное тело.
   Ей надо было сказать, что там, вверху, громада идёт на громаду. Что безразмерная и страстная сила проходит сквозь мир, и, разбиваясь о твердыню сиюминутности бурлит и пенится, и порождает то, что называется жизнью. Что силе этой безразличны человеческие пороки и страсти в той же мере, в которой безразличны горному потоку попытки перегородить его трухой и щепками.
   Ей надо было сказать, но Слово, коим она, как раньше ей думалось, владела, отвернулось от неё. И вдруг стало отчётливо понятно, что никогда и никто Словом владеть не мог, что мнимое владение им -- лишь самообман, тешащий гордыню. Можно было лишь любить Слово, пестовать его на себе и кормить собственной плотью в надежде на то, что когда-нибудь, в далёком будущем он явит свою милость и вложит в уста всё беспредельное величие вселенной.
   И тогда она отчаялась. Небеса как-то разом отступили, отступил и город, открывая взору лишённую горизонта ледяную беспредельность. Ячеи фуллерена отсюда были видны особенно хорошо -- некогда крашенные попеременно чёрным, белым и красным перекрытия давно облупились и выцвели. Из-под тусклых лохмотьев явственно проглядывали ржавые разводы.
   Евгения посмотрела вверх, на то, как держат город в перекрестье фокусов имитаторы дневного света. Силуэты титанических осветительных установок чуть заметно ползли вдоль искусственных эклиптик.
   Девушка почувствовала, что должна сделать одну простую вещь. И, распрямившись против насквозь проржавевшего купола, она яростно и зло, насколько хватило сил, закричала. И в крике её не было ни хулы, ни молитвы, просто с ним к небесам рвалось что-то, что уже никак нельзя было удержать в плену тела.
   Вокруг простиралось пустое поле, усеянное битым стеклом, целлофановыми пакетами, кирпичным крошевом и ещё многим, многим другим, выброшенным за периметр будетлянской жизни. Вокруг гулял ветер и стаи полиэтиленовых птиц перепархивали с одной кучи мусора на другую.
   А Евгения кричала в голос, покуда не сорвала его до сиплой хрипоты.
   -- Глас вопиющего в пустыне,-- сказал, казалось, из ниоткуда возникший мужчина -- коренастый, с редкой сединой в коротко стриженых волосах. На эмалированных пуговицах его серого пиджака были изображены чёрных угловатые символы.
   -- Меня мало волновало, кто меня услышит,-- ответила девушка полушёпотом.
   Мужчина пригладил несуществующую бороду.
   -- Впрочем, я могу тебе помочь.
   -- Меня мама учила не случать незнакомцев,-- ядовито усмехнулась Евгения.
   -- Имя мне -- Дит. Теперь мы знакомы. И я могу помочь.
   -- Чем?
   -- Смотри,-- Дит поднял с земли горстку маленьких металлических цилиндриков и провёл по ним ладонью -- а потом показал Евгении вдруг оказавшийся на их месте порошок,-- это палладий.
   -- Зачем он мне?
   -- Он дорогой.
   -- Ну, кудесник, ты опоздал на пару столетий.
   -- Может... -- Дит развеял порошок по ветру,-- Пойдём, я покажу тебе иные чудеса.
   -- Думаешь, мне интересно?
   Дит пожал плечами.
   -- Можешь остаться где стоишь, Евгения. Что плохого станется, если ты составишь мне компанию в этом сумрачном месте?
   -- В самом деле. Если учесть, что ты знаешь моё имя.
   -- Ты, в некотором роде, знаменитость. Почему бы мне ни знать твоего имени?
   И они пошли, так что город был по левое плечо, а основание фуллерена -- по правое. А пока они шли, мужчина говорил:
   -- Здесь ещё остались наниты, возведшие купол. Мне известны коды их интерфейсов, я мог бы сделать всё что угодно... но...
   -- Я должна задать вопрос?
   -- Не обязательно. Просто мне ничего не надо. И я могу дать тебе что угодно. Кстати, хочешь шоколадку?-- Дит поднял из кучи хлама металлический брусок и тот, окутавшись бирюзовым сиянием, превратился в плитку шоколада.
   -- Спасибо, кудесник, но я не ем шоколада. Вредно,-- и Евгения демонстративно закурила.
   -- Я не кудесник. Если тебя так волнует род моей деятельности, то я, скорее, гончар.
   -- И что ты хочешь от меня, гончар?
   -- Я же сказал: хочу помочь. Хочешь, дам тебе крылья?
   -- Мне привычнее чувствовать землю под ногами.
   -- А так... вознеслась бы над толпой.
   -- И насрала бы всем на макушку.
   -- Хотя бы и так... Ты ведь ненавидишь их, они ведь умеют только жрать.
   -- Предпочитаю пешие прогулки... А что до ненависти, то тут ты неправ. Когда-то я действительно их ненавидела. Но я -- плохой сосуд для ненависти. Вечно протекаю.
   -- Я всё равно хочу тебе помочь. А поскольку гадать можно долго, лучше я дам тебе коды интерфейсов. Сама решишь, что сотворить.
   Евгения покачала головой.
   -- Дай мне Слово.
   -- Какое?
   -- То, которое не звучит, но колышет мир своим дыханием. Единственное Слово,-- мегатонны обжигающе холодного ветра пронзили Евгению и вдруг она поняла: то, что она говорит, не принадлежит ей,-- Слово живых... и Слово мёртвых, Слово созидания и разрушения.
   Дит разом осунулся.
   -- Ты же сама прекрасно знаешь, что его нет у меня.
   -- Тогда отойди от меня, гончар.
   -- Разумеется... Разумеется... Вот только чего ты добьёшься во плоти? Что, кроме зла, ты хочешь от зла? Тебе не стоило смотреть во Тьму...
   Дит развернулся, пнул ботинком оказавшийся на пути кусок монтажного шасси, и зашагал прочь. Казалось, в нём существенно убавилось роста.
   Когда недавний собеседник скрылся за кучами мусора, ноги перестали держать Евгению и она, обессиленная, осела на землю. Чужая память холодила её сознание. Нисхождение сквозь итерации лжи в царство порочной плоти. Отражение звёзд в ртутном зеркале. Падение, падение, падение...
   На другом конце города, Игорь закончил замешивать в эмалированном ведре последнюю порцию раствора. Поднявшись по стремянке, он влил его в высокий и узкий стеклянный сосуд. Толстые стенки сосуда, покрытые белёсыми потёками, отражали искажённое лицо юноши и обстановку небольшой комнаты.
   Если бы не топчан -- так с утра и не убранный -- сложно было бы поверить, что среди всех этих механизмов и стеллажей с деталями способен жить человек. Но обитатель этого дома мало в чём нуждался из человеческого -- пожалуй лишь в крохотном уголке, чтобы забыться ненадолго неглубоким сном.
   Подождав, пока жидкость в сосуде не успокоится, Игорь закрыл его толстой крышкой, внутри которой явно угадывался сложный механизм. Затем, юноша нажал несколько клавиш на ближайшем пульте, и сосуд осветился изнутри, пронизанный мириадами едва заметных лучей. В глубине раствора начала медленно проявляться массивная деталь.
   Когда Игорь убедился, что всё идёт нормально, он прилёг на топчан и закрыл глаза. Странный и жутковатый образ всё никак не желал покидать внутреннюю сторону его век. Там был пульсирующий поток невероятной мощности, возникавший из глубин, не поддающихся осознанию. Поток этот пронзал весь существующий мир и уносился дальше, за пределы доступного мысли. Игорь ощутил как его тело, лишившись веса, приподымается силою потока и устремляется с ним -- как теперь он понимал, из прошлого в будущее. И ещё он вдруг понял, что всё окружающего, всё живущее, умирающее и перерождающееся, всё, что было и что будет называется одним простым словом и слово это -- ...
   В дверь позвонили. Слово, оскорблённое чужим появлением, распалось на звуки и скрылось внутри потока, а потом свернулся и сам поток. Игорь обнаружил себя лежащим с открытыми глазами. И над ним не было ничего, кроме поросшего ржавой плесенью потолка.
   В дверь снова позвонили. Игорь открыл и в узенькую прихожую вошёл Василий, в начинающей светлеть фотохромной куртке поверх его привычного костюма из жаккардовой ткани. Из внутреннего кармана куртки гость извлёк бутылку портвейна.
   -- Поговорить надо,-- заявил он.
   -- Ну хорошо,-- кивнул Игорь,-- проходи.
   Они прошли и разлили, установив бутылку и два стакана на ящике из-под какого-то особо раритетного прибора. После второго круга, Василий заговорил:
   -- Я с тобой о Евгении хотел поговорить. Ты меня, конечно, прости, но мне кажется, что у неё что-то не очень здоровое с головой.
   -- Вася,-- покачал головой Игорь.
   -- Нет, погоди. Я знаю, что ты к ней особенно неравнодушен, но, всё-таки ты меня дослушай. Ты ведь слышал, что она говорила, и как она говорила. Квадрат с ней, с ересью, сейчас все понемногу еретики, но что если она повторит эту сцену при всех?
   Игорь промолчал. А Василий, разлив по третьей и перехватив стакан до побеления костяшек, продолжил встревоженным полушёпотом:
   -- Ведь всё пойдёт прахом, просто всё. Нас вычеркнут из современности. Навсегда, понимаешь. Раз и навсегда. Нас никогда и нигде не будут выставлять, а наш артефакт -- его попросту уничтожат.
   -- Тяжеленько это будет,-- усмехнулся Игорь,-- столько арматуры.
   -- Ничего, справятся. Сам ведь знаешь, когда мы победили солнце, мы справились со всеми пережитками мёртвого искусства. А там тоже попадались крепенькие образцы.
   -- Мы?
   -- Мы, будетляне. Хотя, конечно, нас с тобой тогда ещё не было.
   -- Знаешь Вася,-- Игорь покачал головой,-- мне с какого-то момента начало казаться, что это не "мы" а "они"... А мы... мы это что-то другое. Мне решительно хочется быть другим, таким, чтобы дышалось. Я не знаю, как это назвать.
   Василий испуганно посмотрел на своего товарища.
   -- Так это что же получается, ты тоже?
   -- Не знаю. В ней есть больше, чем безумие. Она -- святая.
   -- Что с её святости? Если ей не помочь, она погубит и себя, и нас заодно.
   -- Опять же говорю: не знаю.
   -- Чего тут знать. Ты просто представь, они все собираются, великие, мудрые, приходят смотреть на дело всей нашей жизни. Мы показываем, мы пересекаем границы, мы уходим дальше даже бесконечного белого, все ликуют, а потом появляется Евгения. И говорит: "а вот вы знаете, господа хорошие, что всё это мертвечина и гниль, ха-ха-ха"... Несомненно, это достойное завершение перфоманса.
   -- А что если Евгения права? Что если действительно всё это гниль и мертвечина? Как нам тогда быть? Торжествовать трупные пятна в картинных рамках?
   -- А это уже не нашего ума дело. Было положено Новым Искусством, что есть жизнь, а что -- мертвечина. И точка,-- в голосе Василия задрожали нотки негодования.
   -- Если так, то зачем тогда всё прочее? Зачем город и жизнь в этом городе? Не проще ли было целиком Вселенную превратить в один Квадрат?
   -- Для кого же тогда был бы Он? Кто бы восторгался его величием и совершенством, если не нашлось бы ни пары глаз?
   -- Так значит, всё его великолепие без живого человека -- ничто? И, значит, важнее, первичнее и нужнее -- всё-таки жизнь! Настоящая, живая жизнь, а не симуляция, жизнь в духе и плоти, а не отображение. Ведь так!
   Василий непонимающе помотал головой.
   -- Погоди, разве так можно?
   -- А вот и можно. Я понял, понял, что можно именно так, и что нужно так, а иначе -- нельзя. Мы так упорно, так старательно забыть, что на самом деле жизнь -- самоценна в перерождениях созидания и разрушения. Что какую религию, какое искусство на неё ни натяни, она всё равно пробьётся, свободная от любого нашего понимания. Потому что сущность жизни нельзя понимать, её можно только чувствовать.
   -- И, стало быть, нельзя изображать никаким образом.
   -- Отчего же. Изобразить -- нельзя, а изображать можно. Просто никакое изображение нельзя ставить в ранг иконы. Даже то, что иконами по недоразумению прозвано.
   Вася некоторое время сидел молча, разглядывая грани стакана, а потом рассмеялся:
   -- Да... никому нельзя говорить... выставка не состоится. Потому что мы все попадём в лечебницу...-- и, встав на ноги, твёрдо добавил,-- я, кажется, тоже.
   На следующий день друзья собрались на крыше одного из высотных зданий -- в силу старой своей привычки. Евгения сидела на вентиляционном коробе, свесив ноги, и играла с металлической цепочкой, подобранной неподалёку.
   -- Я знаю,-- сказала она товарищам,-- что кто-то из вас может считать меня нездоровой. Наверное, в чём-то оно так и есть. Кто хочет от меня отречься -- отрекайтесь сейчас, не ждите до последнего. Один уговор: если таких будет большинство -- уйду я. Если нет -- я останусь.
   Игорь встал, отряхнул джинсы, заправил выехавший карман.
   -- Я с тобой.
   Евгения улыбнулась.
   -- Я тоже,-- выпрямился Роман.
   -- Ну, мне без вас вообще некуда,-- пробасил Аркадий,-- я в деле.
   Все посмотрели на Василия. Он медленно поднялся, словно пытаясь оттянуть неизбежное.
   -- Мне тоже интересно, чем это всё закончится.
   -- А всё же?-- переспросила Евгения,-- "да" или "нет".
   -- Же... Евгения, пойми,-- покачал головой Василий,-- то что ты говоришь идёт в разрез со всем, что я знал раньше и со всем, во что я верил. Мне странно, что все так легко согласились на эту авантюру. Но я не хочу никого бросать...
   -- Решай,-- холодно бросила собеседница.
   -- Я не могу понять, что ты предлагаешь.
   -- Игорь, скажи, ты уже закончил то, что я просила.
   -- Да, закончил.
   -- Скажи всем, что и для чего ты собирал?
   Игорь испуганно огляделся по сторонам, словно кругом кишели наушники и соглядатаи. Евгения ободряюще кивнула.
   -- Я сделал деконструктор, вроде того, который я подарил Евгении, но гораздо более мощный. Достаточно мощный, чтобы достать до Квадрата.
   Василий присел от удивления. Видно было, что ноги его не держали.
   -- Но как? Это же... без Него что тогда останется?
   -- Всё живое,-- ответила Евгения,-- все звёзды неба, все жизни, прожитые и готовящиеся быть прожитыми. Всё, ярое и присное, безумное в своём торжестве живого, и счастливое в любви ко всему внутри и вовне, сочащееся изо всех пор тугим и хлёстким временем... Один раз я посмотрела на мир не называя его по имени, и никогда более не могла не видеть его раны. Я знаю, есть лекарство от них, внутри нас, внутри всего, но беда даже не в том, что мы ни во что не верим -- мы не верим сами себе, своему нутряному голосу, который молит нас выпустить наружу живое и настоящее, так чтобы оно горлом шло, так чтобы захлёбываться и источать. Ором до хрипоты петь жизнь.
   Собравшиеся молчали. Евгения понимала, что должна сказать или сделать что-то такое, чтобы пронять, заставить ощутить всё то, что её нервами прорастало в этот мир. И здесь, под белым небом, в котором давно уже не за что было зацепиться взгляду, к ней спустилось Слово. Спустилось, на какую-то крохотную долю секунды, поманило к себе и, вспыхнув на мгновение, исчезло, оставив вместо себя зияющий провал.
   Евгения, разочарованная и подавленная, спустилась с короба, отшвырнула в сторону цепочку и, не подымая глаз, пошла к чердачному люку.
   -- Хреновенько всё как-то получается,-- прошептала она себе под нос.
   Друзья сорвались с мест и последовали за ней, пытаясь утешить, но не знали, чем и как. Они не видели того, что видела она сквозь обманчивую беспредельность идеально белого неба.
   На крыше остался один Василий. Он стоял, переминаясь с ноги на ногу, разглядывая небосвод, словно пытаясь угадать, где и когда. Но он не угадал.
   Идеально чёрный куб проявился из ниоткуда почти что у него за спиной, бесшумный, бесшовный -- квинтэссенция будетлянской техники, энтелехия движения, воплощённая в воспринимаемую форму.
   Куб, по кратчайшей траектории опустился на крышу и, распавшись на сложные фрагменты, исчез. На его месте оказалась комиссар Искусства и пара служебных кадавров. Одного из них Вася даже узнал -- он мелькал на фотографиях времён Победы над Солнцем и значился убеждённым реакционером. Кадавры были одеты в одинаковые серые робы, комиссар -- в форменное платье из красных и чёрных прямоугольников.
   -- Вы это слышали,-- Василий не то спрашивал, не то констатировал факт.
   -- Слышала,-- комиссар вспорола воздух остриями своих ногтей,-- ты поступил правильно. Ты ведь сомневаешься в этом, верно?
   Ледяные иглы рвались сквозь её зрачки, когда она задавала этот вопрос. Василий услышал, как кто-то произнёс его голосом:
   -- Да. Я сомневаюсь.
   -- Не сомневайся. Твоя подруга не просто хочет устроить революцию -- это бы только пошло нам на пользу, она хочет уничтожить сотворённый нами мир, всё, что ты только можешь осязать, видеть и слышать, всю красоту, которую мы, будетляне, десятилетиями создавали и преумножали. Она отдала себя во власть иллюзии понимания, в то время как здесь нечего и незачем понимать. Загляни себе в душу, загляни поглубже и ты поймёшь, что у тебя уже есть всё, что тебе надо, здесь, среди того, что ты видишь... Ты поступил правильно, не волнуйся. Мы никому не причиним вреда, Евгения просто заблуждается, мы найдём способы вернуть ей её душевное спокойствие.
   -- Вылечить?
   -- Помилуй, лечат больных... Всё с ней будет замечательно.
   Комиссар щёлкнула пальцами и, скрывшись внутри чёрного куба, за пару секунд исчезла из вида.
   Вася попытался заглянуть себе в душу. И не обнаружил ничего.
   Всё время до решающего дня Евгения была молчалива. Она уже и сама порой сомневалась в своей правоте -- но ощущение невероятной неземной мощи, проходящей сквозь всех, ещё пребывало внутри её сознания и, во многом, поддерживало её силы.
   Игорь разместил деконструктор внутри инсталляции. В холостом прогоне выяснилось, что энергии для него не хватает, и тогда Василия, как самого успешного на ниве переговоров, отправили в Комиссариат Замещения экс-Светила. Комиссары, ко всеобщему удивлению, ответили на редкость быстро, разрешив подключиться к резервной подстанции.
   И, наконец, Евгения проснулась рано утром и ещё до того, как её разум окончательно вернулся в тело, к ней пришло понимание того, что это -- тот самый день. Гравитация играла дурные шутки и ноги всё никак не желали твёрдо стоять на полу, но Евгения выстояла. Стена перед ней была почти полностью заполнена swastika, осталось пририсовать только несколько штук. Евгения провела линию -- маркер скрипнул, оставил за собой бледнеющий цвет и перестал писать. Девушка взяла со стола другой -- и в нём тоже не осталось чернил. Тогда она, отчаявшись, расцарапала большой палец и дорисовала узор кровью.
   Закончив, она отошла назад на несколько шагов, и вдруг поняла, что перед ней -- просто огромное количество уродливых свившихся крестиков. Ряды их кое-где перемежались, и, в целом, узору явно не хватало симметрии.
   В коридоре было пусто. Свет падал в окно на пыльный пол. Евгении вдруг показалось, что она, совсем маленькая пробежала мимо неё, нынешней, куда-то вдаль, увлечённая сказочным царством, в котором до времени живут все девочки. И вместе с маленькой Евгенией из дома исчезло волшебство.
   Отражение в ростовом зеркале смотрело на девушку с укоризной.
   -- Зачем ты это делаешь?-- спросило оно.
   Евгения вдруг поняла, что у отражения подрагивают побледневшие губы и сигарета в руке танцует в такт нервному ритму её собственного сердца.
   --Так надо,-- прошептала Евгения, но сама себе она уже не особенно-то верила. Сегодня небеса вдруг стали недосягаемо далеки и страх всё более овладевал её душой,-- Так надо.
   В выставочный зал она пошла пешком. Мир был пронзительно ярок и Евгения сама удивлялась, сколь многих деталей она раньше на замечала. Как много было в нём щербинок, сколов, выступов и впадинок.
   -- Но не хватает одного,-- вдруг услышала девушка свой собственный голос. И, когда она это сказала, то оказалось, что она уже внутри выставочной залы и друзья, волнующиеся, пожалуй, ещё больше, встретили её, чтобы разделить последние минуты перед решающим мигом.
   К огромной их радости, комиссар Современного Искусства не просто дала отзыв, но также выступила с небольшим обращением, так что с самого утра ценители прекрасного толпились у дверей в предвкушении небывалого зрелища.
   Ровно в назначенный час, двери в залу отворились и, по тонким полоскам света посетители прошли в затемнённое помещение. Вспыхнул прожектор, высветивший стоящую на невысоком помосте Евгению. В платье цвета вороньего крыла она была великолепна. Когда она заговорила, её голос чуть дрожал, но вскоре эта дрожь исчезла.
   -- Когда-то давно, великий человек завещал нам, прошедшим через ноль существа нашего, лететь дальше, не встречая себе предела. И мы летели, пронзая собой пространства, летели, так далеко, что самое отсутствие предела было преодолено нами, выжато и вывернуто наизнанку.
   Вспыхнули кинескопы, высветив икону Квадрата. Квадрат, чёрный вначале, покраснел и, наконец, растворился в белизне.
   -- И там, в бесконечности, нам показалось, что мы нашли новое объяснение сущему, в самоподобии формы и движения, мы выражали самоподобие жизни.
   Поначалу казалось, что на экранах ничего не происходит, кроме назойливого мерцания развёртки, но потом видно стало, как мельтешат крохотные точки, складываясь в сложные структуры. Мельтешению этому сопутствовал низкий электронный гул с металлическими нотками.
   Образы, сначала -- хаотичные, становились всё сложнее и упорядоченнее, пока в один момент не стало ясно, что на всех экранах отображено одно огромное нечто, с разных ракурсов и разного расстояния. Гул стал громче и разнообразнее. В то время, как отдельные элементы структуры отображались детальнее, начинали звучать новые нотки. Неразборчивый гул становился музыкой.
   -- Такой мы видели нашу вселенную... Механически великолепное самоподобие форм и функций. Жизнь -- такая же функция как и прочие и этой мы призваны отображать эту функцию на общих правах с прочими, столь же точно и беспристрастно. Такой мы видели нашу вселенную... до недавнего времени.
   Структура на экране вывернулась наизнанку и из неё рванулась оскаленная, злобная стая существ настолько уродливых, насколько могло сотворить и воспринять человеческое воображение.
   Собравшиеся зашелестели инструкциями по пониманию, силясь отыскать там объяснение происходящему. Но в инструкциях этого не было.
   -- Земля мёртвых. Инферно. Ад,-- в голосе Евгении прорезалась сталь,-- наше общее пристанище, сокрытое от наших глаз. Ловушка плоти. Капкан. И чтобы вырваться из этого капкана, надо перегрызть себе глотку.
   Безголовые существа на экранах неуклюже карабкались вверх по лестницам, спотыкаясь и падая вниз, сшибая с ног своих собратьев и снова упорно бредущих вверх.
   Музыка превратилась в оглушающий скрежет. Зрители, словно загипнотизированные, стояли, уставившись в экраны остекленевшими глазами.
   -- А потом вдруг оказалось,-- скрежет оборвался, экраны погасли и зажёгся свет,-- потом вдруг оказалось, что мы всего лишь... куски плоти, замкнутые в этом бесконечно прекрасном городе, засирающем всё, что ещё не удалось засрать своей идеально сбалансированной экосферой. Мы ни в чём не нуждаемся, кроме самовыражения -- блевать осклизшими ошмётками смысла на себя и друг на друга, и называть это красивыми словами, просто потому, что мы иначе не умеем. Восхищаться по бумажке, восхищаться потому что комиссар Искусства счёл что-то достойным восхищения. Мы все неповторимы. Каждый -- уникальная личность. Словно вилка с одним зубцом. Словно полутораметровый кулёк для семечек в выставочном зале. Словно фотография на целлулоидной плёнке, разумеется, куда более духовной, чем цифра. Словно кусок говна на блюде. И так всё здорово, что не надо смотреть никуда, кроме как в очередную инструкцию по пониманию. А потом вдруг смотришь на что-то настолько простое, что ни одной сволочи в этом проклятом мире не пришло в голову это опошлить и извратить. И понимаешь весь ужас того, что кроме этих крошек, трещинок и плиточек ничего настоящего не осталось. Вся эта куча ненужного, пустого, сволочного и пошлого так оглушительно грохочет, так ослепительно сияет, что, вроде бы больше ничего нет... Но ведь есть! Есть! И я покажу...
   Кнопка под большим пальцем, щёлкнув, стала на взвод. Только услышав этот щелчок Евгения поняла, как на самом деле стало тихо в зале.
   Хлопок. Одна ладонь комиссара Искусства легла на вторую, в невероятно изящном механическом движении. Словно кто-то нашёл идеальное статистическое среднее всех аплодисментов и вложил его в руки отдельно взятого человека. Хлопок. Натянутая на череп кожа лица комиссара, казалось, готова была лопнуть. Хлопок. Глаза комиссара осветились изнутри светом, похожим на отблеск чёрного экрана.
   -- Благодарю,-- сказала она и за её спиной возникло несколько кадавров,-- А теперь, пожалуйста, отдай сюда кнопку.
   Евгения ядовито ухмыльнулась.
   -- Она срабатывает на размыкание.
   -- Действительно,-- кивнула комиссар,-- предусмотрительно. А я-то думала, для чего это вам надо столько электричества.
   И в зале погас свет. В темноте Евгения отпустила бесполезную кнопку, кто-то попытался схватить её за руку -- она со всей силы пнула пустоту, потеряла равновесие и упала. Её подхватили и, с гортанным рёвом, приподняли, казалось, под самый потолок.
   Вспышка -- сверкнула и превратилась в пылающую картину сумасшествия, заключённого в давно мёртвую плоть. Евгения, лишившись опоры, упала сквозь тающие блики. Под ней что-то хрустнуло и, с задержкой на какую-то долю секунды, боль дала знать, что левая нога сломана. Где-то вверху и чуть в стороне заморгал и погас красный огонёк. И снова -- вспышка.
   Всё что было и могло быть стеной предстало в этой чарующей вспышке. Стражи, сквозь смыкающиеся от усталости глаза, вглядывающиеся во враждебную степь. Дыхание расстрельного взвода за спиной. Радостное спокойствие вернувшегося домой из долгого плена -- и многое другое.
   Сквозь пролом в стене луч света упал наискось зала и осветил Игоря с деконструктором в руке. А ещё было видно как с перекошенным от боли лицом Евгения, цепляясь за микрофонную стойку пыталась встать на здоровую ногу. И ещё -- что зал был битком набит кадаврами, и комиссар указывала им на Игоря.
   А тот, дождавшись пока его оружие перезарядится, навёл ствол на комиссара и нажал на спуск. Евгения ожидала ещё одной вспышки, но комиссар Искусства исчезла, словно на плохо смонтированной плёнке, разом и без следа. Кадавры замерли, тупо озираясь по сторонам. А потом двери зала открылись и внутрь вошла комиссар. И ещё одна, и ещё -- они входили, похожие словно капли воды.
   -- Вот и всё,-- сказала одна из них.
   -- Справедливость восторжествовала,-- поддержала вторая.
   -- Искусство будет таким, каким должно быть,-- заявила третья.
   -- Воистину!
   -- Потому что мы следуем тем, кто уничтожил Солнце.
   -- Вывернул его наизнанку.
   -- Нашей иконой...
   -- Нашим смыслом...
   -- Нашей жизнью.
   -- Сначала мужчину.
   -- Да. Сначала мужчину.
   Игорь выстрелил в наседающих на него кадавров. И успел выстрелить ещё два раза, а потом на него навалились со всех сторон и когда он уже почти лежал на полу, то бросил деконструктор Евгении.
   Та взяла в руку оружие и вдруг отчётливо поняла, что именно она должна сделать. С самого того момента, как ощутила в себе чужую память падения в плоть. И перед её внутренним взором почему-то прошли чередой крепыш с гностическим символом на шевроне, и Дит-гончар, делавший вид, что искушает, но, на самом деле, просто издевавшийся над поверженной жертвой, и узор из swastika, казалось, лишившийся смысла, но, на самом деле, достигший своей цели.
   Почему-то Евгении бросилось в глаза, что в пересекающем зал луче света озорно и забавно танцуют пылинки, а внутри ствола находится что-то, до боли напоминающее головку пьезо-зажигалки. Это позабавило девушку. И спуск, переделанный из обычного дверного звонка, она нажала, улыбаясь.
   А потом кадавры расступились, и комиссары отпрянули, потому что всё, что было Евгенией стало сиянием, ослепительным и живым. И сияние это, обретя форму человеческого тела, спустилось с помоста и пошло к инсталляции. В руках у него было нечто, неуловимое глазом, но, тем не менее, существующее. Это нечто, маленькое, помещающееся на ладонях, тем не менее было столь огромным, что застилало собой небо.
   -- Слово... это настоящее Слово,-- прохрипел Игорь, жадно ловя уцелевшим глазом каждую крупицу великолепия в руках того, что раньше было Евгенией.
   -- Слово,-- разом выдохнули комиссары.
   А то, что раньше было Евгенией подошло к стволу деконструктора внутри инсталляции и, обняв его, слилось с ним в одно целое...
   Дит, лениво ковыряющий землю носком ботинка вдруг увидел, как из центра города вырвался вверх тонкий белый луч. И ещё он видел, как луч этот впился в висящий в небе Квадрат. Тот, подёрнувшись статическими помехами, распался на несколько призрачных фрагментов и исчез. Гончар сверился с наручными часами и принялся смотреть в ту точку неба, откуда через восемь минут придёт его поражение.
  
   -- И, всё-таки, что с этим делать?-- Евгения указала на метровый фанерный куб, стоящий на сцене.
   В верхней грани куба было пробито тонкое отверстие. Девушка, полушутя, попыталась заглянуть внутрь, но там была кромешная тьма. Правда, на какой-то момент ей показалось, что внутри что-то гудит, словно рой мошки, но потом это ощущение прошло.
   -- Отдадим художникам,-- Рома шёл по проходу между зрительских рядов с бухтой коаксиального кабеля на плече,-- Васильевич жаловался, что у него фанера кончилась.
   -- Угу,-- подтвердил Игорь, отключающий ряд за рядом прожектора,-- Что это кстати за чудо такое?
   -- Постсупрематическая композиция... осталась с последней выставки,-- пожала плечами Евгения,-- Её народники присмотрели -- кто-то от избушки Бабы Яги подпорку снёс, так они её к этому кубику прислоняли.
   -- А, так вот где она,-- раздался из кулис голос Василия,-- этот, как его... Фалеевич что ли? Всех с ног на голову поставил, требовал звонить в милицию и искать его шедевр.
   -- Но ты ведь нас не сдашь?-- заговорщицки прошептала Евгения.
   Они рассмеялись. А потом кто-то предложил отметить этот замечательный день и ещё что-нибудь, что сочинится по дороге. Ещё кто-то посоветовал взять вина на розлив и ехать за город. Остальные согласились -- потому что внутри было ощущение, что только что они совершили что-то невероятное, немыслимое, неосуществимое, хотя никто и не мог вспомнить, что именно.
   Аркадий отворил служебные ворота и все пятеро вышли наружу. Там было восхитительное лето, деревья были зелёными, небо голубым и с этого голубого неба сияло живым и тёплым светом непобеждённое Солнце.
Максим Кич         25 мая 2007 -- 13 мая 2009           Витебск


Creative Commons License
Распространяется на основании Creative Commons Attribution-NonCommercial-NoDerivs 3.0 Unported License.

 Ваша оценка:

Популярное на LitNet.com Л.Джейн "Чертоги разума. Книга 1. Изгнанник "(Антиутопия) Д.Маш "Золушка и демон"(Любовное фэнтези) Д.Дэвлин, "Особенности содержания небожителей"(Уся (Wuxia)) Д.Сугралинов "Дисгардиум 2. Инициал Спящих"(ЛитРПГ) А.Чарская "В плену его демонов"(Боевое фэнтези) М.Атаманов "Искажающие Реальность-7"(ЛитРПГ) А.Завадская "Архи-Vr"(Киберпанк) Н.Любимка "Черный феникс. Академия Хилт"(Любовное фэнтези) К.Федоров "Имперское наследство. Забытый осколок"(Боевая фантастика) В.Свободина "Эра андроидов"(Научная фантастика)
Связаться с программистом сайта.

Новые книги авторов СИ, вышедшие из печати:
Э.Бланк "Колечко для наследницы", Т.Пикулина, С.Пикулина "Семь миров.Импульс", С.Лысак "Наследник Барбароссы"

Как попасть в этoт список
Сайт - "Художники" .. || .. Доска об'явлений "Книги"