# Гештальт

Юлия Сергеевна Кирюкова

Маленькая, просто обставленная комнатка со старыми розовыми обоями, очень чистая, несмотря на древность мебели. Вдоль стены тянется шкаф до потолка, битком набитый книгами. Улыбающаяся маленькая сухонькая старушка четкими движениями разливает чай. Ей уже за семьдесят, но руки не дрожат, голос так же уверен, как и двадцать лет назад, и только выцветшие глаза напоминают о солидном возрасте бывшей учительницы.

Несмотря на годы, бывшие ученики ее не забывают. Тамара Петровна для многих из них до сих пор Учитель с большой буквы, который не просто старался дать знания, но вникал во все подробности их детской и подростковой жизни, смешные для большинства взрослых, и всегда мог дать мудрый совет. Некоторые даже через несколько лет после окончания школы прибегали к любимой учительнице за словами поддержки, зная, что этот человек всегда найдет нужные слова в момент, когда что-то не ладится в личной жизни или учебе. Секрет ее популярности был отнюдь не в том, что Тамара Петровна сюсюкала с подростками и старалась подсластить им горькую пилюлю, которую все из нас получают при первых столкновениях со взрослой жизнью. Напротив, эта женщина знала, что горькая правда лучше сладкой лжи, и не боялась называть вещи своими именами. Бездарности и лентяи не могли у нее рассчитывать на помощь, но если Тамара Петровна видела в человеке талант, то не жалела сил, чтобы его поддержать.

Бывшая учительница давно уже на пенсии, и теперь ее дети заходят к ней совсем редко. Все ведь уже совсем взрослые, семья, работа, другие интересы. Но сегодня у нее в гостях Анна, девочка из второго биологического класса. Не сказать, чтобы Тамара Петровна так уж ее любила. Обычная довольно серенькая застенчивая девочка, учившаяся весьма средне и запомнившаяся больше своей нелепой влюбленностью в Витьку, одного из самых ярких парней, который демонстративно не обращал на нее внимания. Хотя что-то между ними тогда произошло, конечно, иначе как объяснить ее постоянный заплаканный вид той зимой после отъезда Витьки в Израиль. Правда, в последние школьные месяцы Анна немного подтянула учебу и умудрилась поступить в университет, но Тамара Петровна подозревала, что тут не обошлось без ее родителей. Отец ее был, кажется, геологом, и почему-то страшно хотел, чтобы дочь сделала карьеру в науке. Он тогда попросился с классом на практику на Белое море, все расспрашивал об университетских экзаменах и даже пригласил как-то Тамару Петровну с мужем к себе домой.

Той же весной, перед выпускными экзаменами, Тамара Петровна узнала, что к Анне давно захаживает один из любимых ее бывших учеников - Сережка Иванов, который так высоко ценил свою классную руководительницу, что бегал к ней пообщаться после уроков и тогда, когда Тамара Петровна поменяла место работы, перейдя в школу, где работал ее муж, довольно успешный ученый, решивший организовать биологический класс. В школе они с Анной и познакомились. Сережка явно запал на ее, надо признаться, довольно симпатичную мордашку, да и характеры у них были чем-то похожи. Тамаре Петровне одно время даже хотелось устроить судьбу Анны, но потом она поняла, что эта дурища слишком амбициозна, много о себе воображает и совершенно не умеет обращаться с мужчинами, и махнула на нее рукой.

Прошло двадцать лет, но Анна почему-то не выпала полностью из поля зрения. Она порой захаживала к дочери Тамары Петровны, Кире, тоже учившейся во втором биологическом классе, работала в университете, ездила иногда на биостанцию, но была все такой же ничем не примечательной, даже замуж так и не вышла. И вот сейчас попросила Тамару Петровну о встрече. Не девочка, а сорокалетняя женщина хочет встретиться с бывшей учительницей. Интересно, о чем же пойдет разговор?

Уже произнесены дежурные фразы о погоде, о книгах, которых так много, что их приходится вывозить на дачу, и о том, что школьница-внучка не любит английский язык, но этим летом обязательно прочтет адаптацию, сделанную еще свекровью. Тамара Петровна с любопытством смотрит на Анну и ждет, что та наконец скажет, зачем пришла.

Анна начинает:

- Тамара Павловна, я понимаю, что вы удивлены. Спасибо, что согласились со мной встретиться. Честно говоря, я чувствую себя довольно глупо, потому что речь пойдет об истории двадцатилетней давности.

Интересно... непонятно, конечно, но очень интересно, послушаем.

Анна продолжает:

- Я понимаю, что прошло много лет, и вы, скорее всего, ничего не помните. Но я надеюсь, что вы все-таки попробуете вспомнить. Правда, меня интересует очень короткий период, приблизительно октябрь-декабрь 1992 года.

Тамара Павловна утвердительно кивает и говорит:

- Конечно, я постараюсь.

Анна как-то отстраненно кивает, делает глубокий вдох и наконец решительно говорит:

- Перейду сразу к сути. Дело в том, что тогда меня изнасиловали. Это был мужчина старше меня и совершенно вам незнакомый, так что, конечно, вы тут совсем не при чем. Детали этого случая, я думаю, сейчас не важны. Но у меня есть очень смазанное воспоминание о каком-то разговоре с вами, случившемся в то время. Я никак не могу вспомнить четко, что тогда произошло. Может быть, вы что-то помните?

Тамара Павловна ничего не понимает. Анну? Изнасиловали? Что за бред? Эта дура, хоть и заходила тогда в школу, но на все вопросы о личной жизни отмалчивалась с каменным лицом. У нее же на лбу было написано, что никого у нее нет. Сережка тогда рассказывал Тамаре Петровне, с которой у мальчика были действительно доверительные отношения, о своих чувствах, о том, как любит девушку, но не чувствует ответа, и Тамара Павловна какое-то время убеждала его, что все наладится, но в конце концов ей это надоело.

- Анна, извините, но я никакого подобного разговора не помню. Я совершенно не понимаю, когда он мог произойти. Ой, господи, ну в школу же тогда куча бывших учеников прибегала. С чем только не приходили. Все же знали, что я помогу выйти из тяжелой ситуации. Но чтобы такое...

На лице Анны появляется то самое каменное выражение, и она упирает взор в стенку с розовыми обоями. Господи, ну что она о себе воображает? Тамара Петровна продолжает:

- Один раз в таком состоянии девчонку ко мне притащили... Э, да что тут говорить. Все же ко мне прибегали, но про вас я, извините, ничего такого не помню.

Анна глухо говорит:

- Тамара Петровна, можно вас попросить все-таки отвлечься от своей популярности и сосредоточиться на моем вопросе?

Какая хамка, ну вы подумайте. Однако Тамара Петровна все же решает быть вежливой.

- Я просто не понимаю, чем могу помочь, я ведь никакого подобного разговора просто не помню. Если бы он состоялся, я бы, конечно, запомнила, ну что вы. Но если мы о чем-то и говорили тогда, то о чем-то совершенно незначительным, иначе, конечно, у меня бы осталось в памяти.

Выражение лица Анны немного меняется, она наконец отводит глаза от обоев и даже начинает слегка улыбаться. Все-таки Тамара Петровна не зря считает себя хорошим психологом.

Анна говорит с полуулыбкой:

- Да, наверняка дело в том, что разговор вам показался незначительным. Естественно, я вам ничего прямо сказать не могла. Мне и сейчас-то, через двадцать лет, это произнести тяжело. Может быть, я сказала что-то обиняками, а вы решили, что я говорю о ком-то другом, о каком-то однокласснике, и возмутились? Может быть... я думала, может быть вы решили, что я про Витьку?

Господи, да что за ерунда. Ну да, в школе было похоже на то, но девчонка же сама потом призналась, что они только целовались. Выдумала себе большую любовь на пустом месте, дура бестолковая. Но двадцать лет же прошло, господи, надо вернуть ее на землю.

- Нет, Анна, мы с вами тогда могли говорить только о Сережке Иванове.

Улыбка сползает с лица женщины, и она говорит с презрительным смешком:

- Сергей Иванов? При чем тут он? Нет, это все, конечно, было страшно трогательно, но не могли же вы подумать, что я говорю про него. Это смешно.

Да уж, действительно смешно. Можно подумать, женихи вокруг нее пачками ходили. Да и Иванов бы тогда не ходил, если бы не Тамара Петровна. Сколько она тогда с ним разговаривала, сколько сил потратила. Иванов был, конечно, инфантильным и немного странным, но очень добрым мальчиком, и его родители вложили в него столько сил. Тамара Петровна искренне хотела помочь Анне залечить душевную рану, а что лучше лечит раны, как не новая любовь? Но эта дура полтора года кобенилась - я, мол, к тебе ничего не чувствую, ты, мол, не в моем вкусе... Сережка-то все своей любимой учительнице рассказывал, а эта на все вопросы отшучивалась или молчала, и постоянно стремилась перевести разговор на университет. Но Тамара Петровна все равно ведь обо всем знала. Это она и говорит:

- Анна, извините, но ведь я тогда все знала про вас.

Анна вздрагивает и словно бы даже с возмущением говорит:

- Знали? О чем? У меня с ним ничего не было!

Господи, ну не было, не было, хорошо. Это Тамара Петровна говорит вслух, про себя называя Анну нелепой ледышкой, упустившей свой единственный шанс. Сережку ведь окончательно добила тогда история со стихами. Молодой романтичный мальчик принес своей пассии стихи собственного сочинения и услышал: "лучше бы ты килограмм яблок принес". Ну как так можно? Стихи, видите ли, ей не понравились. Да что ты вообще в литературе понимаешь, ты хоть помнишь, какая у тебя оценка была в школе?

Впрочем, какая ей разница? Надо как-то выкручиваться из этой дурацкой ситуации. Подумать только - сорокалетняя женщина рассказывает семидесятилетней какую-то бредовую историю о якобы случившемся двадцать лет назад изнасиловании, и просит вспомнить какой-то разговор, которого никогда не было.

- Анна, а можно вас спросить, почему вы вдруг именно сейчас об этом вспомнили? Все-таки больше двадцати лет прошло, почему вдруг сейчас ко мне пришли?

И слышит Тамара Петровна совсем уж странные слова:

- Ну, вы сейчас для меня безопасны, - говорит Анна. И тут же поправляется: - Извините, бога ради, я ничего плохого не имею в виду, просто...

Час от часу не легче. Безопасна она, видите ли. Можно подумать, Тамара Петровна хоть кому-то из своих бывших учеников желала зла.

- Знаете что, давайте так. Все это, конечно, очень странно, и я не понимаю, что вас ко мне привело. Все-таки прошло очень много лет. Мы ведь с вами виделись в эти годы, на биостанции несколько раз встречались. Почему именно сейчас? Может быть, что-то произошло? Должен же быть какой-то толчок, который вызвал у вас эти воспоминания. Что все-таки сейчас случилось?

Если раньше на лице Анны была каменная маска, то теперь эта маска приобрела еще и презрительное выражение. Она говорит:

- Тамара Петровна, бросьте изображать психолога. Если я решу, что мне нужны услуги психолога, то обращусь к специалисту.

Наглость и хамство, хамство и наглость. Впрочем, она всегда такой была - под внешним обаянием, застенчивостью и милым личиком крылась много о себе воображавшая наглая хамка. Даже ее мать жаловалась, что дочь считает себя умнее всех. Господи, ну как все это прекратить и выгнать ее наконец?

- Извините, но я тогда просто не понимаю, что вам от меня нужно. Я не помню никакого разговора. Ко мне много бывших учеников приходило, но именно с вами я не помню вообще никаких личных разговоров.

- Ну это положим, - говорит Анна с тем же презрительным выражением. - Личные разговоры у нас были, причем в этой самой квартире.

Тамара Петровна чувствует уже лишь раздражение и усталость. Ну хорошо, один раз действительно случился разговор, который, похоже, экзальтированная девица приняла слишком близко к сердцу. Что же тогда было? Вроде бы их ученики, поступившие в университет, завалились домой к учителям, похвастаться. Кажется, Тамаре Петровне просто хотелось разговорить девочку и понять, что там у нее с Сережкой. Желая установить контакт - Тамара Петровна гордилась своим умением устанавливать контакт с подростками - учительница похвалила девочку за то, что та все-таки поступила в университет. Учителя ведь не верили в нее, а тут вдруг добилась чего-то. Но глупенькая Анна посчитала это за должное и даже - подумайте только! - приняла поверхностный интерес за индульгенцию на личные вопросы и сама стала спрашивать, как так получилось, что Тамара Петровна ушла из университета в школу. Тамаре Петровне пришлось долго расписывать, как она в университете ходила не на все лекции, так как некоторые были настолько скучны, что она предпочитала лишний раз поцеловаться со своим мальчиком, как из-за антисемита-руководителя ей долго не удавалось защитить диссертацию, и как она, желая помочь мужу, который по способностям ей уступал, пошла работать в школу. Сказала и свое мнение о Вите - мол, не был он особо блестящим учеником и брал больше задницей. Стремясь подбодрить девочку, она даже рассказала ей, как познакомилась в университете с будущим мужем и сделала все, чтобы заинтересовать его, да так успешно, что тот через год после свадьбы даже сказал "Тома, а ведь ты меня на себе женила!" В шутку сказал, конечно... Рассказала и про свою первую любовь, и про то, что именно поэтому не препятствовала желанию дочери выйти замуж в 18 лет, чтобы хоть она была счастлива...

Девочка слушала ее, раскрыв рот, но про Иванова почему-то особенно не распространялась. Она говорила только про Витю. Зато она с неприязнью говорила про своих родителей (и действительно, мать производила впечатление крайне ограниченной женщины, а отец - закомплексованного чудака) и спросила Тамару Петровну, можно ли с ней общаться и дальше. Ей, видите ли, нужны советы взрослой женщины, потому что с матерью у нее напряженные отношения. В итоге Тамаре Петровне пришлось больше года отвечать на совершенно ненужные и глупые вопросы про кафедры университета и даже выслушивать просьбы о работе. Можно подумать, она этой Анне что-то была должна. Но в конце концов девчонке все-таки удалось дать понять, что ведет она себя совершенно нагло и неприлично. Пора сделать это и сейчас.

- Ну знаете, если у нас и были личные разговоры, то никак не в 1992 году. Только в школе. Вы меня извините, может быть, вы почему-то считаете, что у меня было к вам особое отношение. Так вот, никакого особого отношения у меня к вам не было. Учителя же тоже люди, кого-то могут выделять. Но к вам отношение было обычное, ровное.

Анна смотрит на свою бывшую учительницу, и Тамаре Петровне вдруг становится понятно, что контроль над ситуацией взять не удалось.

- Да, особого отношения ко мне не было, но вы зачем-то все время говорили "заходи", спрашивали про моих родителей и так далее.

- Господи, ну надо же было о чем-то спрашивать! Ко мне же куча бывших учеников приходила...

- Да, я знаю, и школа была для них родным домом. Я писала то письмо, под диктовку Киры.

- Какое письмо? - любопытно и настороженно спрашивает Тамара Петровна.

- Да когда суд над Михаилом Абрамовичем был. Впрочем, неважно. Помните, вы даже спросили меня зачем-то, собираюсь ли я замуж. Видимо, за Иванова. Со словами "мы же все знаем". Вот здесь, в этой прихожей, при всех одноклассниках.

- Да когда такое было?

- Во время Витиного приезда, когда класс у вас собирался.

Тамара Петровна решает пустить в ход тяжелую артиллерию.

- Знаете, с Витей Куниным у меня всегда были прекрасные отношения. Я горжусь тем, что он мой ученик! Он ведь теперь известен в научном мире. Да господи, однажды один из моих учеников спрашивал про какую-то статью, и выяснилось, что ее автор, Кунин - наш Витя! Мы вот тут, за этим самым столом, три часа с ним говорили, он меня благодарил...

Артиллерия ударила по воробьям. Анна, вместо того чтобы смутиться и выдать свой фирменный собачий взгляд, как всегда было при упоминании этого имени, выдает смех, а на лице у нее написана смесь презрения с отвращением.

- Да видела я эти статьи, и знаю я, что вы с ним говорили, при чем тут это?

- Извините, вы не можете знать, вас тут не было тогда!

- Знаю я, о каком разговоре речь. Кира рассказывала. Это вообще не имеет значения. Меня не беспокоит ни Витя, ни ваше ко мне отношение. Меня беспокоит наш с вами разговор. Я думаю, что у нас тогда состоялся какой-то разговор, содержание которого показалось вам незначительным, но на меня он слишком сильно повлиял. То, что со мной произошло тогда - это, знаете, все-таки сильная психотравма, а тут еще приезд Витьки. Все было слишком эмоционально, я до сих пор с трудом последовательность событий восстанавливаю. Но у меня четкая картинка перед глазами - я в школе с вами о чем-то разговариваю. Да, и еще вы меня обвиняли тогда в том, что я сорвала вам урок.

- Анна, извините, но я никакого разговора не помню, - из последних сил демонстрирует доброжелательность Тамара Петровна. - Когда хоть это было, по-вашему?

- Временной период - примерно с октября по декабрь 1992 года. Я не помню, зачем я пошла в школу, и созванивались ли мы заранее.

- Нет, никакого звонка, конечно, не было. А где хоть это было?

- Внизу, на первом этаже. Там вы уроки вели. Тогда школьники вокруг вашего стола толпились, я и решила, что можно войти. Мне запомнилось, что мы говорили в учительской.

- Нет, в учительской точно никаких разговоров быть не могло!

- Я, наверное, неправильно называю. Такая комнатка для учителей в помещении на первом этаже.

- Анна, там не было никакого отдельного помещения. Я вообще тогда не понимаю, о чем идет речь!

- Я помню, что разговор был там, - устало говорит Анна. - Потом, через пару лет я там же с Михаилом Абрамовичем говорила.

- Может быть, речь о закутке за доской? Но там не было отдельного помещения.

- Возможно. Вы курить туда ходили.

- Да путаете вы все, не курили мы при учениках! - уже срывается на крик Тамара Петровна.

- Курили, но это неважно. Я хочу попробовать вспомнить, о чем мы говорили. Наверняка это какая-то мелочь. Но мне нужно вспомнить.

- Да что вспомнить-то?!

- Не знаю. Тогда произошло что-то.

- Анна, но ко мне куча людей тогда приходила, все о чем-то своем рассказывали. Я не могу вспомнить один короткий разговор! Вы прекрасно должны сами понимать, ко мне все бывшие ученики заходили со своими проблемами, вы же сами потом еще появлялись...

- Да в жизни бы я к вам потом не пришла, если бы мать на ушах не сидела! "Зайди к Тамаре Петровне, зайди к Тамаре Петровне"...

- Ну знаете, я тогда вообще не понимаю, что вы от меня хотите!

Обе женщины недолго молчат.

- Я не верю, что ничего не было, - ровным голосом говорит Анна, изучая обои так внимательно, словно она надеется найти в них ответ на свой загадочный вопрос. - Что-то тогда произошло. Есть Кира, есть Гамбарян, откуда-то они знали...

Упоминание имени Гамбаряна окончательно приводит Тамару Петровну в ярость. Маленький жалкий хам, которого родители по знакомству пристроили в биологический класс. Наглец не учился, вел себя совершенно неуважительно, прогуливал занятия и в конце концов был выгнан из школы с грандиозным скандалом за совершенно ужасную вещь - он принес наркотики и попытался их продать.

- Да Гамбарян вылетел из нашей школы как пробка! - визжит Тамара Петровна.

- За коробок анаши, да, я в курсе, - тем же ровным голосом говорит Анна, продолжая рассматривать старые розовые обои.

- Послушайте, давайте так, - твердо говорит Тамара Петровна, вспомнив, что Гамбарян все-таки стал довольно известным израильским адвокатом. - Сейчас у него все в порядке, верно?

- Верно, верно, мы вообще не о том говорили... Тогда произошло что-то. Откуда-то у меня взялся этот страх, что в университете узнают.

Анна недолго молчит, потом вдруг просит разрешения задать вопрос на другую тему.

- Ну конечно, задавайте, - облегченно говорит Тамара Петровна, надеясь, что беседа наконец повернет в другое русло.

- Скажите, вы же в школе должны были смотреть аттестаты? Ну, кто с какими оценками пришел?

- Да никогда мы не смотрели аттестаты! - почти театрально восклицает бывшая учительница. - Зачем нам это было нужно, помилуйте?

- Господи, ну зачем так-то врать, - морщится Анна. - Совершенно ведь естественное дело, как в университете зачетку смотрят.

Тамара Павловна сначала немеет от такой запредельной наглости, потом понимает, что наконец-то появился предлог выгнать безумную нахалку.

- Ну знаете, в таком тоне я с вами больше разговаривать не буду. Во лжи меня еще никто не обвинял. Разговор наш окончен, - и с этими словами Тамара Петровна идет к дверям.

Анна не торопясь встает, и тут начинается что-то невероятное. Тем же ровным голосом она называет Тамару Петровну старой сукой и рваной пиздой.

С Тамарой Петровной тоже происходит что-то невероятное. Она безумно улыбается и говорит игриво:

- Да, я сука. Сука! Сукой всегда была, сукой и помру.

Анна идет в прихожую и дико разглядывает семидесятилетнюю старуху, кокетливо называющую себя сукой. Тамара Петровна между тем продолжает тем же театральным аффектированным тоном:

- Дура ты, дура. Мы же к тебе хорошо относились.

- Ты ко мне хорошо относилась? - кричит Анна и хватает Тамару Петровну за плечи. - Зачем ты врешь?

Анна глядит Тамаре Петровне в глаза, пытаясь понять хоть что-то. Но видит там лишь серую пустоту.

- Конечно, ты сука! - говорит Анна. - Вспомни, как ты замуж выходила.

- Да-а, сука! - напыщенно говорит Тамара Петровна, гордо запрокинув голову и как-то игриво уперевшись руками в свои престарелые бедра. - Захомутала мужика!

Анна продолжает смотреть со странной смесью презрения и недоумения. Тамара Петровна между тем продолжает патетически:

- Дура ты, дура. Я же тебе добра хотела!

- Ты? Добра? Зачем ты врешь? - кричит Анна, но серая пустота в глазах Тамары Петровны никак не реагирует на этот крик.

- Прекрати врать, дрянь, - спокойно говорит Анна, и так же спокойно, стараясь соизмерять силу удара, дает старухе пощечину.

- Пошла вон!!! - орет та во всю мощь своих легких, встав солдатиком, как оперный певец.

Анна открывает дверь, оборачивается и, глядя на Тамару Петровну, говорит:

- Старая тупая сука, а все ждешь, что к тебе придут с любовью.

- Да-а!- нелепо лыбится Тамара Петровна и застывает, растопырив руки, словно приглашая в свои любящие объятия.

Анна с грохотом захлопывает дверь.


***

От хлопнувшей двери сотрясается трюмо и чуть не падает штукатурка со стен. Проваливаются в тартарары книги, которые собирала покойная свекровь, испаряются педагогический талант и дар психолога, летят в преисподнюю университетский диплом и десятилетия бесплодной работы в лаборатории, закончившиеся позорным уходом в школу. Остается лишь маленькая одинокая женщина, которая когда-то из жалкой невзрачной тридцатилетней провинциалки внезапно превратилась в гранд-даму, женив на себе аспиранта своей кафедры, перспективного двадцатипятилетнего мальчика из хорошей университетской семьи. Только мужа ее сначала попросили из университета, потом попросили из школы, где он вел биологический класс, припомнив ему и суд, инициированный родителями одного оскорбленного ученика, и подозрения в педофилии, и воровство тушенки на летних выездах, а потом за хронические растраты в особо крупных размерах выгнали наконец с позором на пенсию с должности начальника биостанции. Дочь, страдающая рассеянным склерозом, десять лет назад похоронила мужа-наркомана, а двадцатилетний внук нигде не работает и не учится.

Нелепая восковая кукла, у которой давно сломался механизм, все продолжает стоять в прихожей с открытым ртом и растопыренными руками. Редкие короткие волосы торчат во все стороны, лицо искажено злобной гримасой, но выцветшие пустые глаза, лишенные всякого выражения, тупо уставились в пространство.

Бывшие ученики не забывают Тамару Петровну.