Кирносов Виктор Владимирович: другие произведения.

Базар-вокзал или в ожидании горячей воды

Журнал "Самиздат": [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Peклaмa:

Конкурсы: Киберпанк Попаданцы. 10000р участнику!

Конкурсы романов на Author.Today
Женские Истории на ПродаМан
Рeклaмa
Оценка: 5.67*9  Ваша оценка:

  
  
   Чтобы у взыскательного читателя не возникло вопроса: к какому жанру относится данное произведение, заранее оговорюсь - ни к какому. Настоящее сочинение можно назвать и романом, и повестью. Сюда вошли и рассказы, и поэмы, и трактаты, и эссе, и мемуары. Разные стили, разные направления. Лично я назвал бы такой жанр - мозаикой. Здесь есть и мягкие известковые камушки, и твердые, гранитные, и простая галька, попадаются и драгоценные - из всего этого складывается некая картина. Вся картина состоит из трех частей. Каждую часть я условно назвал "новеллой". А новелла, если верить словарному определению, есть – рассказ, небольшая повесть первоначально анекдотического содержания…
   Поначалу сборник новелл носил общее название "Базар-вокзал". Но затем я узнал, что таких названий у разных авторов существует, аж три штуки, а если покопаться, так значительно больше. Умные люди посоветовали назвать мое изложение более фундаментально: "Три кита", "Небесные откровения", "В преддверии конца" и прочие перлы... Если чуточку пошевелить мозгами, то "базар-вокзал" соответствует всем их требованиям. Здесь тебе и "добро и зло", и страшный суд, и разделение на плевелы и пшеницу, и расфасовка на праведников и козлов. Единственное, что я сделал, это добавил "в ожидании горячей воды", чем еще более укрепил внимание читателей на приближении земной акции конца. (В самом деле, сколько же можно терпеть этот бардак?) Изречение это возникло из анекдота, рассказанного однажды морским офицером:
   …Бунтуют матросы на корабле: "Бани нет! Помыться охота!" Приходит замполит и всех мирно успокаивает: "Дорогие товарищи моряки! Баня будет… когда будет горячая вода! Еще вопросы есть? Нет! Тогда перестанем волноваться и разойдемся!"
   Вот такой анекдотец простецкий. Но фразочка эта "Баня будет, когда будет горячая вода!" вернее ее сущностный смысл давно витает по бескрайним просторам нашего отечества и намертво каменеет в остывающих буйных головушках одураченных жителей.
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
   ВОКЗАЛ.
   (Новелла первая).
  
   И зачем только я взялся об этом рассказывать? Наверное, книга одна меня пробрала... Даже не пробрала, а можно сказать, пробила. Сильная книга, о рыбаках. Чистая правда, без всякой шелухи, как они там в море селедку ловят, как тонут, как спасаются. И еще там есть одна фраза, где говорится, что все мы, в сущности, дети. Вот мне пошел четвертый десяток и никак я повзрослеть не могу. Да, если честно, и не хочу. А уж если и вовсе по большому счету говорить, так это и невозможно. Никому невозможно, ни академику, ни водопроводчику. Я долго думал над этим, и вот понял: все на этой земле глиняной детьми родятся и детьми же уходят отсюда. Играем мы, по средней статистике, 70 лет. И надо честно признаться, - нравится нам это дело. А насчет того, что мы хозяева и цари в этом мире, так ребенок тоже часто ставит себя в центр и говорит: я один, все остальное для меня. Только младенца за такую шалость папа с мамой по попе нашлепают, на том дело и кончится. А нас уже та самая природа, над которой мы цари и хозяева, лупить будет и выбивать вместе с последними зубами последние иллюзии. Конечно, при том условии, если мы наперед сами себя не перебьем из-за того, что каждый понимает мир по-своему и хочет переделать его на свой лад. А его не переделаешь. Он такой, какой есть. И нет в нем никакого лукавства и хитрости.
   Но я хотел совсем о другом рассказать, а не спорить насчет того, дети мы, или уже не дети. Пусть этот вопрос останется на совести каждого…
  
   С чего у меня это началось? С Урала, с Башкирии родимой. Собрались мы, четыре оболтуса, набрали баллонов от МАЗа и рванули на горную реку. Месяц нас несло по порогам и перекатам, по диким, не обгаженным местам. И много всякого за этот месяц с нами приключилось разного.
   Самый старший из нас, Володька, так тот всю дорогу ныл и ругался: "И это за свои же деньги. Козлы-ы-ы!" И с таким злорадством он эти самые "козлы" тянул, что мы себя часто и вправду этими животными чувствовали.
   Был среди нас еще Колюня-художник, такой тихий, скромный, просто пай-мальчик, но пакости делал – будь здоров! То рюкзак с продуктами утопит, то плот на скалу направит, чуть тогда не потонули. И все, как-то молча. Володьке, например, он такую пакость устроил. Были у Володьки гвозди. Он их еще с Москвы тащил и берег, как муж ревнивый жену красавицу, потому что гвозди эти для него, как бы гарантией безопасности являлись: где чего подбить на плоту, чтобы не развалился, или весло рулевое сколотить надежное, крепкое. Вообще-то, Володька мужик хозяйственный оказался, капитальный, но и, конечно, утонуть не хотел.
   Так вот. В очередное наше отчаливание (что-то мы спешили в тот раз) бросил Володька свой мешочек с гвоздями, не глядя, на плот. Отчалили мы, поплыли. Солнышко выглянуло, пригревает. Колюня стал со своим надувным матрасом пристраиваться. Позагорать ему захотелось. Лег он, миленький, на матрасик свой цветастый и разомлел. Матрасик потихоньку под ним сдулся и он уже на настиле лежал и думал: "Отчего бы это?" А под матрасиком, как раз Володькины гвозди в мешочке находились. Ну, Колюня не стал возникать. Он не такой. Взял и, втихаря, выкинул их в речку от греха подальше.
   То-то крику и ругани на следующей стоянке было, когда Володя весь плот по косточкам прощупал и гвоздей своих не нашел. Расстроился малый и на Колюню зуб заимел. И вот плывем мы дальше. Как раз попали в глубокий каньон. И река ход замедлила перед очередным перекатом, и плот еле-еле двигается. А место до сумасшествия красивое, но и также мрачное до жути. Смотрю я на воду и глазам не верю. Вода черная, а по ней разводы плывут - оранжевые, малиновые, сиреневые. Я так и обалдел. Глаза закрыл, потом снова открыл, – не показалось. Теперь мы уже вчетвером на это диво глазели и оторваться не могли. Откуда здесь такому взяться? Ведь нет никого вокруг на сто километров. Глушь и безлюдие. Но двое из нас быстро в себя пришли. А мы с Серегой все глазами моргали, чуть не чокнулись. Оказалось, у Колюни за плотом на шнурочке краски были привязаны в целлофановом пакетике. Он их специально в холоде держал, чтобы не протухли. Ну, Володя взял, да в отместку за гвозди разрезал пакетик. Красочки все и поплыли по течению и мы с ними. Вот и все чудо.
   Самый стойкий из нас оказался Серега. Тот всю дорогу орал: "Морская пехота не тонет!" И орудовал шестом на вахте красиво, как палицей. Только успевай уклоняться, чтоб в лоб не заехал. Чем-то он был похож на Криса из "Великолепной семерки". Такой же подтянутый, высокий, жилистый. Такие же холодные серые глаза и взгляд с прищуром. Одним словом - супермен-красавец. Не даром в него все девки сразу влюблялись. Гонял он их, как британский фрегат японские джонки. Но о девках позже. Прыти Серегиной на нас троих хватало и еще столько же оставалось. Он первым на привалах бежал костер разжигать, палатку ставить. И нас всю дорогу подгонял:
   - Чего там ковыряетесь. Шевелись, шевелись!
   Володька ему один раз сказал:
   - Неугомонный ты человек, Серега. И когда ты от нашего плота отстанешь?
   - Я отстану? А кто же тогда в этой глухомани ваши останки захоронит и молитву прочтет?
   Вот такими шуточками они обменялись. Между прочим, глупые шутки. Однажды мы чего-то долго плыли, никак места подходящего не попадалось для стоянки. Берега крутые, скальные, зацепиться не за что. Вымотались вконец. Серега первый заорал: "Вижу отличный пятак!" Мы засомневались. Узкая полоска песчаная у самой воды, дальше скалы отвесные нависают. Крепко засомневались. Но Серега с ходу плот в песок вогнал и рюкзаки уже наши на берег выбрасывал. Поставили палатку, сухари последние пожевали (продукты к тому времени у нас уже кончились), легли спать. Колюня по надобности вышел и вдруг что-то стал нам орать, чтобы мы тоже выходили, да побыстрее. Не хотелось нам вылезать. Каждый в своем спальнике надежно устроился, но уж больно Колюня кричал жалобно. Выползли мы. Луна как раз над головой висела, освещала все, как прожектором. Колюня у подножия огромного камня стоял и вверх показывал. Мы вверх посмотрели. Оказалось, что это вовсе не камень, а ровная, гладкая скала, очень похожая на здоровенный кол. Так вот этот кол, высотой метров сто, как ракета боевая застыл, в Луну целился. Вот-вот взлетит. Красивое зрелище. Колюня нам теперь что-то внизу показывал. Тут мы разглядели, куда он пальцем тыкал, мурашки по спине забегали. В основании этого каменного истукана зияла трещина поперек. Трещина на глазах, примерно пальца на два, то сужалась, то расширялась. Видно было, как скала от ветра шатается, точно пьяная. Нашу палатку мы как раз под этой дурой поставили. Серега постукал по скале кедом, нагло заявил: "Ерунда. Еще 300 лет простоит". Мы с Колюней засомневались, но промолчали. Володька забрал свой спальник, отправился на плот ночевать. Там ему безопасней показалось. Ну и ругался же он: "Связался с кретинами... Продукты утопили, гвозди утопили, сами чуть не утопли. Придавит этим хреном каменным – плиты надгробной не надо. И это за свои же деньги. Козлы-ы-ы!" Мы, конечно, над ним потешались, нам весело, дуракам, пока было. "Пока" - это значит, пока время спать не подошло. А когда оно подошло, мы вдруг открытие сделали, что не спится совсем. Один Серега храпел, гад. Затащил нас на это поганое место и спал спокойненько. Мы с Колюней с боку на бок ворочались, к ветру прислушивались. И все об этой проклятой штуковине думалось...
   Утром к нам в гости пастух-башкир пожаловал. Пришел на нас, вроде как на чудо посмотреть. Он нам все насчет скалы этой чертовой объяснил. По его словам, ее действительно черт строил, шайтан по-ихнему. Проклятое место. Местные жители даже под ней скот не гоняют, обходят за версту. Считается, кто под скалой ночь проведет, так тот в этом же году обязательно умрет не своей смертью. Говорил он это, а сам смотрел на нас, как будто мы уже покойники, и дело тут решенное и окончательное. Если бы мне кто в Москве такую хохму рассказал, я бы плюнул и растер. Но в дикой глухомани, со всех сторон горами запертой, почему-то убедительно такие легенды звучат. Тут надо быть совсем толстокожим, панцирь из броневой стали носить, чтобы в эту сказку не поверить. Мы поверили. Володя даже свою фразу коронную про деньги не сказал. Добили его окончательно шайтанские штучки.
   Вот Сереге, тому все нипочем. Бодренько держался друг наш пылевлагонепроницаемый. Выпятил грудь колесом и покатил на башкира:
   - Ты знаешь кто я такой?
   Пастух струхнул, головой замотал:
   - Ничего не знаю, не знаю.
   - Морская пехота, слышал?
   - Нет, нет, ничего не слышал!
   - Шайтан знаешь?
   - Шайтан знаю.
   Серега ему шепотом, как бы по секрету:
   - Морская пехота - тайный шайтан. Понял?
   - Понял, понял, - башкир закивал, и так бочком, бочком в сторону от нас.
   Серега заорал вслед, чтоб пастух слышал:
   - Шайтаны! Терять нам нечего. Вперед на деревню! Пусть режут баранов и выставляют самогон! Устроим прощальный ужин!
   И мы поплыли дальше. Что сказать, все-таки настроение он нам поднял, хотя и не надолго. Потому что, спустя время, опять всякие идиотские мысли в наши головы полезли, и мы уже больше не дурачились и не шутили. Плыли молча и никого не тронь, и ни к кому не подойди, иначе схлопочешь чего-нибудь себе неприятное. Вот в таком настроении мы весь день плыли. А к вечеру нам старик-охотник повстречался. Веселый старик попался, жизнерадостный, но неприятности наши выслушал серьезно, внимательно. Все головой круглой своей кивал сочувственно, потом сказал: "Знаю я эту скалу. Аютырнаги называется. "Медвежий коготь" по-русски. Я под ней много раз ночевал и живой. Видите?" Хлопнул себя по ляжкам, чтобы показать, какой он живой, и захохотал. И мы четыре балбеса засмеялись. Куда только наши страхи подевались?
   - А насчет шайтана? - старик опять заговорил, - так он не каждого тронет. Вот послушайте, что вам расскажу.
   И историю нам старик поведал. Между прочим, поучительная история. Есть в ней изюминка восточная, азиатская.
  "...Решил шайтан людей испытать. Оделся в лохмотья, взял посох и побрел по дороге. Глядит, чайхана стоит. У дверей нищий милостыню просит, а сам хозяин в дверях стоит. Только хотел шайтан в чайхану зайти, хозяин его остановил:
   - Куда лезешь, оборванец, пошел вон!
  Шайтан ему:
   - Да мне бы только посидеть с дороги немножко, да кусок хлеба пожевать. Видишь, голодный я.
   - Бог подаст, убирайся, - сказал хозяин и дверь захлопнул.
  Тогда нищий, что у порога сидел, подал ему черствую корку:
   - На, поешь.
   Взял шайтан сухарь, пожевал и пошел прочь. На другой день оделся шайтан в богатые одежды, три повозки добра всякого снарядил и опять в эту чайхану направился. Опять в дверях хозяин стоял и нищий у порога сидел. Как увидел хозяин богатого гостя, так согнулся перед ним: "Заходите, пожалуйста, гость дорогой, плов кушать, чай пить". А шайтан ему: "Я вчера здесь был, а ты меня прогнал. А теперь ты мне кланяешься. Выходит, ты не мне кланяешься, а одежде моей, глупый ты человек. Скоро сгорит твоя чайхана. А тебе, нищий, я три повозки добра привез". Но нищий так ответил ему: "Я не нем, не слеп и не глух. Каждый день над моей головой светит солнце. Зачем мне твои повозки?" И сказал тогда шайтан: "Не властен я над такими людьми!" - и удалился в царство свое".
   Вот такую сказочку старик-охотник нам рассказал. Оставил нам две пачки "Севера", полбуханки хлеба черствого, пачку чая плиточного и удалился. Тоже, вроде, как в царство свое, лесное...
   Вот с этого, пожалуй, и началось...
  
  
   Помню, как приехали мы на Казанский вокзал и в нос ударили запахи большого города. Ничего не помню, а запахи остались: горелой бумагой пахло, капустой соленной, булочками сдобными, хлоркой, еще чем-то. Вот такой "натюрморт" запахов нас встретил. И что удивительно: намучались мы в этой Башкирии, в Москву рвались, а приехали и как-то тоскливо нам стало. Увидели Москву-реку, с детства знакомую, и подумали: "Вот теперь потечет наша жизнь как по руслу реки этой - мутной, прямой и спокойной. И будем плыть мы по ней на белом речном трамвайчике, смотреть на масляные разводы, на серую ровную стену гранитной набережной и вспоминать, как нас в этой дикой Башкирии мотало. Сломалось в нас что-то после похода этого. Правда, как потом оказалось не у всех, а только у двоих. Но мысль поначалу одна и та же нам четверым в голову врезалась: "Пора рвать отсюда куда подальше и поглуше". И рвать сразу, пока в тебе этот рывок еще существует, пока ты его своей рассудительностью не убил, пока вымерять не стал: что можно потерять, что найти.
   Володька "3асвоижеденьги" откололся. "Надо в себя прийти", - сказал он. И я понял: с ним все ясно. Его плот намертво к причалу приковало. Колюня что-то насчет учебы все мямлил, все решал и решить не мог. Ну а мы с Серегой уже рвались в путь дальний, рюкзаки укладывали, вернее, не распаковывали. Правда, сначала для полной ясности в бюро вербовки сходили. Была такая контора на Дзержинской улице. Там один крепкий мужик долго наши паспорта и трудовые книжки изучал, потом предложил: "Есть Норильск. На три года. Комбинат строить". Серега ему: "А к рыбакам? Или плоты перегонять? Опыт у нас уже есть, - мне подмигнул. - Комбинатов-то и в Москве полно". Вернул мужик нам документы: "Привет, голуби!" И мы полетели. Плюнули окончательно с этого момента на все эти московские прописки и квартиры. Гори они на медленном огне в ясном пламени. Деньги на билет мы у ребят одолжили. Отдадим, когда на приисках разбогатеем. Уже пальцы наши по карте шарили и где-то в районе Сахалина замирали. Уже родители устали нас отговаривать. И нам оставалось только подхватить рюкзаки и сесть в подходящий поезд. Вдруг, в самый последний момент пришла новость: отряд комсомольцев набирают в Сибири железную дорогу прокладывать. Решили разузнать и в Горком пошли, так, на всякий случай.
  
   В кабинет к начальнику очередь стояла приличная, человек семьдесят. И все на нас зашикали, когда мы прямо к двери рванулись. Особенно один длинный в очках возникал. Серега свои глаза серые прищурил, пообещал: "Щас выйду. Поговорим за углом". Этот в очках сразу притих, остальные тоже. Только девчонки продолжали возмущаться. Ну им Серега просто улыбнулся: "И вы в Сибирь, красавицы?" - "И мы туда же, красавец!" Больше нас никто не останавливал и мы в кабинет ввалились. За столом сидел человек, чуть постарше нас, лет тридцати. Я его почему-то сразу в восточные типы определил. Может потому, что лицо у него было смуглое. Рядом с ним сидел маленький, лысенький. Все глазки у него бегали. Серега им опомниться не дал, с ходу в атаку кинулся: "Что у вас тут творится? Кого набираете? Молодежь неопытную. Из них никто топора в глаза не видел. Ногу отрубит и не заметит". Восточный его остановить попытался: "Не так быстро, парни. Вы откуда?" Серега не сдавался, гнал свое: "Без строительных специальностей людей берете. Разве это дело? Я два года в стройбате пахал. Каменщик, плотник, штукатур, маляр, краснодеревщик. У меня отец, заслуженный строитель. Говорит: "Езжай сын. Стране помощь нужна". Какая же помощь от неспециалистов? Ущерб государству! Пора проконтролировать работу Горкома". Эти двое в себя потихоньку приходить стали. Восточный совсем очухался: "Так, с тобой все ясно. А ты где работал?" Это он ко мне. А я растерялся. Было отчего. На стройках я не вкалывал. В армии, в радиовойсках служил. Год в институте проучился, ушел, скучно. Мне-то что наплести? Тут Серега меня в бок кулаком пнул, как магнитофон включил. И меня понесло. Врал с ходу, что в голову приходило. Наплел, как летом свинарники и коровники воздвигал, как помогал колхозникам дороги по бездорожью прокладывать. "Ладно, - прервал меня восточный, - с тобой тоже все ясно". Я подумал: "Хана! Вытурят нас из этого кабинета, хорошо, если матом не обложат". О чем-то этот восточный с лысеньким пошептался и говорит: "Парни, я вижу, вы деловые, серьезные. Для поддержания порядка, надо организовать оперативный отряд. В отделе кадров оформляйтесь. Потом зайдете ко мне, я вам ключи от сейфа с личными делами дам. Отберете в оперкоманду тридцать надежных парней". Мы с Серегой чего хочешь ожидали, но чтобы так сразу нас взяли, да еще опергруппу доверили сколотить, это для нас была неожиданность полная. Я стоял растерянный, улыбался глупо. А Серега виду не подал. "Сделаем, - пообещал, - порядок будет".
   В отделе кадров никаких у нас зацепок не случилось. Отдали свои документы и тут же нам выдали новенькую униформу, обычную, стройотрядовскую и пару наклеек. На одной выведено: "Байкало-Амурская Магистраль" с рельсом в разрезе. На другой - красным по белому "Московский комсомолец". Объяснили, что куда пришивать. Счастливы мы, конечно, в этот момент были, будто нам не в Сибирь ехать, а в круиз по Европе на белом лайнере. А чему мы так радовались? Все равно бы уехали если не с комсомольцами, так отдельно, своим ходом. Сами не знали, чему радовались. И, конечно, сразу понеслись доверие оправдывать. Получили ключи от сейфа с личными делами и засели за бухгалтерией в пустой комнатке. Полтыщи папок нужно было пересмотреть и отобрать надежных тридцать. В каждой папке фотографии, характеристики, справки разные. Поначалу тщательно просматривали каждую личность. Потом поняли, что и за неделю не управимся. Серега тогда предложил просто: отобрать всех, кто в десантных войсках служил или в морской пехоте. Я же хотел, чтобы пограмотнее народ подобрался: кто с десятью классами, кто с неоконченным высшим. Спорить не стали. К позднему вечеру отобрали пятнадцать десантников и пятнадцать "грамотных".
  
   За три дня до отъезда направили меня в свой райком Гагаринский с учета сниматься. Там человек двадцать сидело девчонок и ребят, таких же, как и я, комсомольцев-романтиков. Инструктор меня в сторону отозвал: "Мы тут посоветовались, решили тебя назначить командиром района". И пока я эту новость переваривал, он так доверительно на ухо зашептал: "Посуди сам. Мы отправляем на БАМ семнадцать человек. Из них семь ребят и десять девушек. Среди ребят только двое с десятилеткой. Ты и Федя Мостовой. Больше некому". "Так пускай этот Федя и командует" - сказал я инструктору. "С ним порядок. Он твоим комиссаром согласился быть". А вечером, этого же дня меня еще и в бюро общеотрядное выбрали. Собрали в Горкоме весь отряд, все пятьсот человек, рассадили в актовом зале. Начали собрание. Я и вякнуть не успел, как проголосовали списком и все пятьсот, как один, взметнули вверх свои честные, мозолистые руки. Так я получил третью должность. Сережка меня утешать принялся: "Все, Витюха, открыт тебе путь наверх. Когда будешь в отдельном кабинете сидеть, возьми меня вышибалой!" А я себя по-другому утешал: "Ничего, до Сибири доберемся, а там с Серегой на прииски смоемся. Главное в поезд сесть". Собрание к концу подходило. Какой-то шеф райкомовский речь толкал. Интересная речь получилась, запомнил я из нее некоторые моменты. "Комсомольцы, - говорил он, - будет трудно. Вас будут бить кастетами, резать ножами. Но мы в вас верим. Знаем, что устоите... (и так далее)... Вы будете получать по семьсот рублей в месяц (средний заработок рабочего в 1974 году составлял где-то около двухсот рублей) но дело не в зарплате, а в работе. Я знаю, вы будете трудиться на совесть, потому что совесть... (и так далее)... Вы понесете культуру в отдаленные глухие районы нашей страны. Высоко держите марку "Московского комсомольца". Внедряйте... (и так далее)..."
  
   За день до отъезда нас в ТЮЗе поздравляли. Артисты, писатели, поэты выступали. Опять всякие речи говорились: какие мы молодцы, какие мы патриоты. Особенно один дедушка запомнился, старенький. Еле до микрофона дошлепал, чуть не рассыпался по дороге. Вдруг этот дедушка, неожиданно для всех, заговорил таким бодреньким, восторженно-картавым голоском: "Комсомольцы! Я п’гидумал вам новое имя! Отныне в своих произведениях я буду называть вас не бамовцами, а байкало-аму’гцами!" И так он это выдал по-молодецки, с приплясом, что некоторые рты поразевали, а половина зала уже хихикала в кулачок. Ведь не все же мы там идиоты сидели, юмора еще не разучились понимать. Что касается меня, то слово это сокращенное "БАМ" мне сразу не по душе пришлось. Чем-то на пушечный хлопок смахивало. БАМ - и мозги по стенке. Могли бы что-нибудь поинтересней придумать. А то БАМ, БАМ! Бабаханье сплошное. Можно, конечно, переставить. Например так: АМБ. (Амур-Магистраль-Байкал). Но это на амбала смахивает, или еще хуже на амбу. Или, допустим МАБ. Тоже не то. Как не крути, остается только БАМ. Ну что же, БАМ так БАМ. Какое мне, собственно, дело? Не я эти названия придумывал, чего мне-то голову ломать?
   *(Витьке, герою новеллы, и в голову не могло прийти, что слово это образовалось еще в тридцатые этапные годы и первоначально звучало так "БАМЛАГ").
  
   В день отъезда, первого октября солнышко светило. Теплынь. Люди в рубашках ходили. В этот день Ярославский вокзал был похож на огромный муравейник. Муравейник бурлил, клокотал, волновался, словно в него горящую головешку сунули. Военный оркестр играл бравые марши, вроде "Утро красит", "От Москвы до самых до окраин". Дирижировал оркестром пожилой майор. Подтянутый, форма с иголочки. Руки его, как крылья стрекозиные порхали. Лихо держался. Настроение было, как на Первое мая или Седьмое ноября. Но мы-то уезжали, и какой-то другой музыки хотелось. Видно, и Серега это почувствовал. Он подошел к майору в перерыве между маршами. Майор как раз вытирал платочком шею вспотевшую. Серега сказал: "Товарищ майор, сделайте для души "Славянку"". И так он это сказал. Не могу передать, надо было слышать. Не как в ресторане кидают десятку и орут: "Вася, сбацай "Одессу"!" Сказал как равный равному, ну, как брату старшему. И майор понял. Молча одними глазами моргнул в знак согласия. Вскинул руки и... понеслась эта самая "Славянка" по всей площади Ярославского вокзала. И вот тут только я понял, что уезжаю далеко и, наверно, надолго и неизвестно, что там впереди меня ждет...
   Загрустить надолго мне не дали. Наши ребята с Гагаринского ящики с книгами подарочными тащили. "Куда их?" И я понесся, сломя голову, место в вагоне искать "куда их". Разместили книги. Я в свой вагон побежал. Там ребята с нашего двора сидели, провожали нас непутевых: Ольга Чудо, Колюня-художник, Володька Засвоижеденьги, Психолог с сестрой Наташкой. Серега на гитаре им песню прощальную орал. Но тут с перрона закричали: "Оперативный отряд! На выход!" И я опять помчался куда-то. Оказывается, митинг начинался и надо было оцепление выставлять. Народ трибуну окружил. Стали выступать всякие деятели, но слышно было плохо, не смотря на микрофоны и усилители, - толпа гудела, плакаты развевались. И пассажиры и провожающие перемешались в этой толпе. Кричали "Ура!" Кричали, в основном, под команды корреспондентов и фотографов, которых собралось, наверно, больше, чем отъезжающих. Я не кричал. Если честно, не люблю я этого. Заору, когда захочется, а не когда команду дадут.
   Митинг недолго продолжался. Все к вагонам потянулись и опять мне пришлось пробираться сквозь поток людской. Многие группами стояли, песни под гитары пели. Где-то гармошка пиликала. Оркестр опять "Славянку" заиграл... Не помню, как до своего вагона добрался. И тут команда прозвучала: "По вагонам!" И толпа ее эхом подхватила: "По вагонам... вагонам... гонам... нам..." Вокруг обнимались, целовались, плакали, кричали что-то напоследок через окна вагонные, уже завинченные к зиме. Вдруг наш поезд тронулся. Не помню, грустно мне было или весело. Скорее всего и то и другое сразу. Единственное что помню, это цветы на перроне кто-то обронил. Гвоздики белые в красных пятнах. Поезд уже скорость набрал, а я все о них думал. Так ведь и останутся лежать, пока дворник в урну не выбросит. Когда эти перроны подметаются? Наверняка утром. Кто же вечером подметает, на ночь глядя? Значит, будут эти гвоздики до завтрашнего утра лежать, сохнуть...
  
   В поезде распределили всех по районам, и мы с Серегой расстались. Их Ленинский ехал в седьмом. Мой Гагаринский в четвертом. Со своими ребятами и девчонками районными я еще в райкоме перезнакомился. Колька Андреев, Сашка Серегин и Стасик - те вместе держались. Три друга неразлучных по общежитию. Шура Вологодский на верхней полке лежал, думал. Неразговорчивый парнишка, молчун. Девчонки, те своей стайкой порхали и все вопросами дурацкими меня доставали, вроде: "Командир, а какая следующая станция? ... Командир, а можно форму снять, в платье переодеться? ... Командир, а что сегодня на ужин? ... Командир, а сколько нам еще ехать?" Этот "командир" у меня где-то в районе носоглотки торчал, вот-вот чихать им скоро начну. От вопросов их бестолковых я, как мог, отбивался ответами шаблонными, вроде: "Следующая станция Сан-Франциско... а платье можно прямо на форму одевать, ничего страшного, даже теплее, но лучше без платья и без формы... а ужина сегодня не будет, его на завтрак перенесли... а ехать нам еще семьсот литров и все стаканами..." Короче, настроение им поднимал, как массовик-затейник в доме отдыха. И уж, конечно, завидовал черной завистью комиссару своему, помощничку, Феде. Таких невозмутимых людей я еще не встречал. Полное спокойствие и непробиваемость. Две вещи его только интересовали - футбол и литература художественная. Забрался сразу на верхнюю полку, в книгу ушел. Скажешь ему: "Федя, скоро Волгу проезжать будем. Сила!" А он в ответ: "Да, хоть Индийский океан, мне-то что?" Такой невозмутимый, все ему нипочем, ничем его не удивишь, не достанешь. Но именно с ним и вышла неприятность. Кажется, в Омске это случилось, не помню точно. Поезд встал, и нас, "посланцев-первопроходцев", в который раз встретили массовым митингом и криками "ура". Вообще-то на каждой станции крупной что-нибудь такое, в этом роде происходило. Поезд наш давно уже шел без графиков и расписаний. В Омске нас по особенному встретили. Тут даже Федя не улежал и на перрон смотался. На перроне трибуна самодельная, наспех сколоченная, и народ вокруг нее. Школьников с уроков сорвали. Рабочих, служащих на автобусах привезли. Школьники совали нам открытки с домашними адресами, чтобы мы писали им, как будем Сибирь осваивать и дорогу строить. Многие из нас смущались и правильно делали. Чего заранее авансы раздавать? Но не все такие попались. Вот Юра Каменев с нашего района. Здоровый верзила, двух слов связать не может, а зашел к нам корреспондент, все молчали, как партизаны, а Юра, вдруг, заговорил, да так складно. Корреспондент ему: "А зачем вы на БАМ поехали? Что вас побудило?" Юра ему: "Стране дорога нужна. Партия, наш старший товарищ, направила нас на эту стройку и мы, комсомольцы, не подведем. Будет дорога!" Корреспондент аж затрясся весь от возбуждения, будто рыболов, у которого осетр на простого червяка клюнул.
   - А как вы понимаете, что такое подвиг?
   - Подвиг, это когда забываешь о себе и отдаешь себя полностью тому, что тебе поручили и доверили. А дело нам поручили ответственное и доверие мы оправдаем.
   Так он отвечал, наш Юра Каменев. А ведь только недавно признался нам, что жену в Москве по пьянке побил и сбежал от греха. Мы слушали всю эту туфту и глазами моргали. Когда корреспондент ушел, девчонки Юре бойкот объявили, перестали разговаривать. А мы пригласили в тамбур, морду бить. Он бы нас одним мизинцем всех раскидал, а тут испугался, замямлил: "Ребята простите. Сам не знаю, что на меня нашло. Простите..." И простили, конечно. Тем более он человек "пожилой". Ему уже двадцать семь стукнуло. Такой комсомолец со стажем. Я подумал, а если бы он корреспонденту всю бы правду выложил, обалдел бы корреспондент или нет? Скорее всего нет. В нашем поезде всяких чудаков хватало. Вон Гена Выборков, так тот открыто всем заявлял: "Еду за орденом!" Я ему при встрече всегда напоминал: "Ну что, Гена? Кому до ордена, а большинству до вышки?" Но он не обижался. Видно, твердо в свою звезду верил. Но я о Фединой неприятности рассказывал. В Омске в честь нас грандиозную встречу закатили: с оркестром, с флагами, с речами. Часа на два. Мы с Серегой даже в город успели сбегать, посмотреть. Но я уже не помню, что это за город. Так он похож на сотню других. С площадью вокзальной, с улицей центральной от вокзала, с трамваями и автобусами. Вот если бы в этом городе что-нибудь с нами случилось. Ну, например, побили бы нас, или от поезда отстали бы (да минует нас такая напасть, конечно), тогда город в памяти что-нибудь и оставил бы. Вот Феде Омск запомнится надолго, хотя он дальше вокзала и не ходил.
   Когда митинг кончился, мы разошлись по вагонам и наш боевой эшелон, весь обвешанный лозунгами и красными лентами, как в старое доброе революционное прошлое, отчалил. Федя полез в чемодан за очередным романом. Откинул нижнюю полку, да так и замер в полусогнутой позе. Багажный ящичек был пуст. Две Фединых сумки и чемодан исчезли. Мы весь вагон обшарили, хотя и так было ясно - свистнули Федины шмотки. Да шмотки - ладно. В чемодане все Федины документы лежали! В первом купированном вагоне наши командиры ехали, корреспонденты с "корчагинцами" (несколько глубоких старцев, строивших с Николаем Островским узкоколейку), отдел кадров и два милиционера для порядка. Я к ним кинулся. Долго в их купе ломился. Наконец открыли. Хари помятые, дух, как из пивной перед закрытием. Выслушали они мое сообщение. Один сказал: "Бывает, бывает. На следующей станции позвоним в омское отделение. Там ребята шустрые, найдут ворюг". Другой ничего не говорил, только тускло так смотрел, видно еще не проснулся. Потом вдруг спросил:
   - Чего там у вас случилось-то?
   Но первый его в купе затолкнул и, как бы извиняясь, сообщил мне доверительно: "Перебрал зачуток. Немножко. Бывает". Протокол, правда, они составили и в Омск о происшествии телеграфировали. Федя и здесь повел себя до странности спокойно. Опять залег на верхнюю полку и на вопрос: "А как же деньги, документы?" ответил, усмехнувшись: "А хрен с ними. Сказали же нам, что мы по семьсот колов получать будем. Куплю себе дубленку, джинсовый костюм. А документы... А документы новые выпишут". Нет откровенно он мне нравился. Такой железный комиссар нашему району достался. Таких сейчас уже не делают. Мотался я со своими собачьими должностями по вагонам, как Фигаро. То по трансляции объявят сбор членов бюро, где комиссар отряда Стас Лисицын, тот самый, лысенький, объяснял порядок сбора взносов и требовал неукоснительно соблюдать "сухой закон". Только мы отсидим, отголосуем, опять собрание, теперь уже оперативной группы. И Семенов, командир отряда, тот самый, восточный, призывал крепить дисциплину, карать нарушителей, вплоть до изгнания "по тридцать третьей статье" *(33 статья КЗОТ. Фактически запрет на профессию, "волчий билет". С этой статьей трудно было устроиться даже дворником.) А тут как раз обед и надо бежать в вагон-ресторан, рассаживать своих районных ребят за столики и смотреть, чтобы путаницы не случилось. Суматоха сплошная. Но я еще к Сереге в седьмой вагон успевал сбегать, поболтать. С ребятами из его района познакомился. Да мы и не знакомились. Как-то все само собой происходило, без стеснения. Только поезд с Ярославского вокзала отошел, так подходи запросто к любому и заводи разговор и он тебя поймет и ответит. Все мы ехали в одно и тоже место. Всех нас одинаковые условия ждали. Все мы как бы одну судьбу на данном этапе разделили. А больше делить пока было нечего.
  
   В поезде, который везет тебя на Дальний Восток, начинаешь понимать, что Восток он действительно не какой-нибудь там Таежный, или Океанский, или Синий, он - Дальний. Наши предки оказались мастаки на названия, смотрели в самую суть и поэтому смогли назвать вещи своими именами. А суть они понимали не из книг и разговоров, а из практики. Взял котомку и пошел на Восток. Месяц идешь, год. Вот он и становится Дальним и никаким другим. Я все это рассказываю к тому, что в школах мы все проходили географию и было раз плюнуть ткнуть пальцем в Европу, затем в Сибирь, провести прямую, немного пофантазировать и оказаться в нужном месте. Когда твой поезд в пути уже пятые сутки, и ты за это время успел набегаться взад-вперед по всем семнадцати вагонам. Наговориться, належаться, насмотреться в окно, как бежит земля то в одну, то в другую сторону. Потому что на ходу она бежит назад, а на стоянке вперед двигается из-за инерции глаз наших. Каждый это видел и знает. Мне другое открылось: если Восток назвали Дальним, то Россию справедливо будет назвать Долгой. Так и назвать: Долгая Россия. Есть в этом что-то общее от времени и от пространства. Да и звучит мягко, без резких гортанных звуков: До-о-олгая Россия...
   Дни стояли ясные, сухие. На небе ни облачка. Тепло, как будто лето вернулось подразнить нас. Тяжело в такие дни в вагоне сидеть, даже в движущемся. Днем мы проскочили Иркутск. Там все обошлось без митингов. С перрона на нас люди удивленно смотрели: что это за орава такая из вагонов высыпает в одинаковой униформе, с наклейками и значками. Наверное, нас здесь за студентов приняли. Я слышал, как один мужичок поддатый говорил: "Студенты! Молодцы! Дайте покурить". Ребятам все равно было. Дали ему сигарету и никто не стал объяснять, кто мы такие на самом деле. Всем уже порядком надоело в поезде трястись. Скорее бы до места добраться. Но уже скоро. Только Байкал проехать, а там рукой подать до Сковородино. Так наша станция называлась, где мы должны были сойти.
  
   Когда мы Байкал проезжали, темнело уже. Я вышел в тамбур покурить. Никого в тамбуре не было и я дверь открыл вагонную. Подышать захотелось. Вдали горы чернели. На них уже снег шапками белел и ветром с них тянуло. Я вдохнул и чуть с ума не сошел. Какая-то свежесть пронзительная, острая в нос ударила. Это ранней весной бывает, когда порыв ветра вдруг принесет еще холодный запах талого снега и только что обнажившейся земли мокрой. Долго я стоял в тамбуре с открытой дверью и дышал. Забыл про сигареты, только твердил про себя, чтобы никто не вошел и мой кайф не нарушил. Прямо, как алкоголик от этого воздуха пьянел. Поезд на высоту забрался и внизу Байкал светился каким-то дымчато-синим светом. И горизонт его смазывался, в небо незаметно переходил. Вдали баркасик шлепал крошечный. Две волны от него под острым углом расходились. На баркасике уже огонек зажгли. Я подумал: "Хорошо бы к рыбакам сейчас. Пристанет этот баркасик к безлюдному берегу. Разожгут рыбаки костер, скользких рыбин отборных из сети достанут, уху сварят. Заночуют тут же, на берегу. Под плеск волн увидят, как звезды в ночи зажигаются..." В этот момент кто-то в тамбур ввалился. Я дверь захлопнул. Кончилась моя лирика. А ввалилась троица наша неразлучная: Колька Андреев, Саша Серегин и Стасик. "Командир, - говорят, - предложение есть". "Случайно, не замуж?" Они даже не хихикнули. Смотрят на меня невинными глазами. Лица такие одухотворенные. Ну прямо крылья сейчас вырастут и полетят.
   - Ну чего там у вас?
   - У Шуры Вологодского день рождения. Надо сбегать.
   - Куда сбегать?
   - За этим самым.
   - Так, - сказал я, - чокнулись. Вы что не знаете. У нас двоих вчера с поезда сняли за "это самое", по "тридцать третьей" турнули!
   Тут они меня в три глотки убеждать принялись: "Мужики по глупости попались. Несли в открытую. Кто ж так носит? Надо сзади. За ремень зацепил, двое с боков прикрывают... Скоро Улан-Уде. В ресторане возьмем. Тихо, мирно посидим". Честно говоря задали они мне задачу. И не потому, что у нас строго с "этим самым" было. Пили же втихаря и не попадались. Те двое, действительно, в наглую бутылки несли и нарвались прямо на Семенова. Просто я не мог понять, зачем они меня об этом спрашивают. Могли ведь спокойно сами это дело провернуть. И не узнал бы никто. "От меня вы чего хотите? Чтобы я к Семенову за разрешением сходил, а у Лисицына печать поставил?" Насупились: "Ты, вроде, с нашего района. Девчонки сказали, чтоб командир в курсе был. Ты не бойся. Если что, мы на себя возьмем". "Ладно, - сказал я, - сбегаем. Только не всей капеллой. Я со Стасиком в ресторан зайду, а вы за атасом последите". Так этой ночью мы нарушили "сухой закон".
  
   Сковородино оказалось маленьким районным городком. Местные жители называли свой город просто "Сковородкой". Так, примерно, и говорили: "Ты в Сковородку? - Я тоже". Или: "Чего я в своей Сковородке не видал". Но для нас это было пока Сковородино, станция, где мы выгрузились из поезда и, опять же после митинга, погрузились в автобусы. Теперь нас повезли на Север в сторону Алдана. Об Алдане я слышал. Знал, что там золото добывают. К золоту я равнодушен. Можно, конечно, найти самородок, но что с ним делать? В милицию сдать? Зачем тогда искать? Я бы его в черный нитролак покрасил и потомкам оставил. Вот они удивятся, найдя его. Подумают, что за чудак в старину жил? А может и не удивятся. Может к тому времени они сами будут самородки нитролаком закрашивать. Кто их знает? Дорога по сопкам виляла, то в прямую ложилась. Редкие поселки мелькали с названиями красивыми: Соловьевск, Джелтуллак... Тоже, наверное, построены, благодаря желтому металлу. Солнце светило, опять же как самородок полированный. Деревья мелькали, в основном лиственницы. Они уже пожелтели, но пока не осыпались. Я и не знал, что это лиственницы. Всегда думал, что лиственница, значит листьев полно. Никак в голову не могло прийти, что это елка, только с мягкими иголками пушистыми. Где-то в этих лиственницах остановилась наша автобусная колонна. Все по деревьям и кустам разбежались. Я тоже помчался, но не из-за того, что приспичило. Просто не терпелось на тайгу взглянуть. Порядочно я по лесу проскакал и вдруг на речушку лесную вышел. Вода черная, прозрачная между камушками журчала. Я нагнулся, попил. Ничего, холодная. И пахла она дубом, будто кто-то в ней дубовые бочки морил. Автобусы где-то вдали загудели, народ созывали. И я помчался назад.
   Только под вечер мы в Тынду прибыли, на наш конечный пункт. Поселочек этот в долине, чуть на возвышении раскинулся. Полсотни домиков деревянных спускались к речке коричневой с названием непонятным - Геткан. Сопки вокруг на ежиков похожие, потому что утыканы деревцами острыми, как иголками. Полная Луна, одинокая в синеющем небе повисла. Вот и все богатство местное...
  
   Разместили нас в вагончиках железных. За месяц до нашего приезда место под сопкой расчистили. Поставили их в четыре ряда по двадцать штук в каждом. Мы с Серегой опять разминулись. Нас по районам расселяли и в разных вагончиках поместили. Жаль, конечно, но мы не особенно переживали, при случае поменяемся. А вагончики хорошие. Как заходишь, так сразу тамбур маленький, где можно одежду рабочую скинуть. Затем отсек небольшой - кухня со столиком и лавочками по краям. Дальше спальня: пять коечек внизу, одна наверху. Стены пластиковые, под дерево. В стену ящики вмонтированы для одежды. Уютное помещение. Шура Вологодский сразу на верхнюю полку полез. Да мы и не претендовали на нее. Это ведь не в поезде ехать, тут нам придется не одну ночь провести. Я рядом с Федей Мостовым лег. Ну а троица наша неразлучная тоже рядышком друг к другу. Они уже успели в магазин сбегать. Бутылку рассматривали. Таких еще не видели. На бутылке наклейка "СПИРТ ПИТЬЕВОЙ. 95 ГРАДУСОВ. ЦЕНА 9 РУБЛЕЙ". Я не удержался: "Опять что ли день рождение?" Они и глазом не моргнули: "Новоселье, святое дело. Не обмоем жилье, может стихийное бедствие случиться. Вдруг в вагон молния шарахнет?" "По мозгам вам сейчас эти "95 градусов" шарахнут", - подумал я. А потом плюнул. Разве можно этого змея зеленого удержать, если он в наших генах бродит. Тут любые указы и законы бесполезны. Разве только чем заменить? Чем-нибудь высоким и чистым. Но, как Серега скажет: ""Чистого" сейчас нет, а "высокое" слишком дорого стоит!" Шура Вологодский, молчун наш, неожиданно сверху голос подал: "95 градусов стоит девять рублей. Один градус стоит девять копеек". И опять умолк. Мы на него уставились. Он лежал, в потолок смотрел и, видно, уже о чем-то другом думал. Федя пальцем у виска покрутил с присвистом. Колька Андреев ему посоветовал:
  - Ты, Федя, его не трогай. Шура у нас человек нервный. В про
  шлом году стаканом мне в голову заехал.
   - Ну и как?
   - Обошлось, как видишь.
   - Вижу, - усмехнулся Федя, - вижу, что попал в палату душевнобольных. Ладно, не расстраивайтесь, я у вас санитаром буду.
   Тут Стасик запричитал: "Кончили, кончили, давайте разливать. Время уходит". Обмыли мы вагончик. Выпили за то, чтобы без стихийных бедствий у нас обошлось. Пили с опаской. Дверцу на всякий случай захлопнули и ключик не забыли повернуть.
   На утро все поднялись рано. По трансляции объявили сбор отряда у радиоузла. Один вагончик специально под радиорубку оборудовали. И оттуда то музыка, то команды, то новости неслись. Два репродуктора на деревьях висели. Это для тех, кто на улице. И в каждом вагончике по громкоговорителю - для тех, кто внутри. Грустно нам сделалось, разочаровались малость. Думали, приедем, высадят в глухой тайге, палатки поставим и понеслась. А тут модерн, комфорт, сервис. Даже туалеты деревянные за вагончиками культурно в рядок стояли.
   Собрали нас у радиоузла и стали по бригадам распределять. Суматоха поднялась, как на толкучке. Оказывается, только три бригады лесорубов сколачивают в лесу работать. Остальных - в штукатуры, в каменщики, в плотники. А всех ведь в тайгу тянет. Все, конечно, в лесорубы кинулись. И я в этой толпе заметался, пока меня Володька Степанов не окликнул. Он в нашем оперотряде числился из бывших морских пехотинцев. Теперь его бригадиром лесорубов назначили и он обо мне вспомнил. Только он меня в свой блокнотик записал, как Серега из толпы вынырнул. "Витюха, - заорал, - я нас к Лукичу в лесорубы определил". Извинился я перед Володькой, объяснил: "В разных вагончиках с братом живем, хоть работать вместе будем". Я забыл сказать, что нас с Сережкой еще в поезде все за братьев посчитали. Мы не стали разубеждать. Братья, так братья. Даже лучше так. Правда некоторые с вопросами лезли. Фамилии-то у нас разные. Но ведь и сводные братья бывают, и молочные, и названные, и двоюродные. Мы остановились на сводном варианте.
  
   В этот день мы не работали. Получали пилы, топоры, бруски наждачные. Две бензопилы "Дружба-4" нам на бригаду выделили. Еще что-то получали: телогрейки, штаны ватные, сапоги резиновые, рукавицы брезентовые и утварь всякую хозяйственную: баки для воды, чайники, кипятильники, обогреватели электрические, ведра, тазы. День выдался базарный и на тайгу мы только издали поглядывали, как она по сопкам стелется. Вечером в клубе тындинском собрание состоялось. Клуб приличный отгрохали. Его отряд "17 съезд" возводил. Они раньше нас на пол года приехали, но уже успели кое-что построить. Рядом с клубом два пятиэтажных дома высились и несколько щитовых общежитий барачного типа стояли. Неплохо ребята поработали. Собрали нас по поводу заключения контракта. Надо было договор на три года подписывать и голосовать за него оптом. Здесь загвоздочка вышла. Один прораб выступил и сказал, что дело это добровольное – можно подписывать, а можно и нет. Сизов, начальник нашего СМП (строительно-монтажного поезда, так теперь наша организация называлась), возмутился. Тут же на сцене принялся с прорабом спорить. Прораб доказывал, что рабочим доверять надо. Сизов кричал, что ему рабочие нужны, а не летуны. И к нам обращаясь, пообещал: "Кто подпишет соглашение, получит подъемные в размере двухсот рублей, 40% колесных и 100 рублей косыгинских". Эти деньги, как нам объяснили, товарищ Косыгин подарил отряду из своих личных сбережений. Все сразу "ура" принялись орать и тут же на сцену по одному выходили и договор подписывали. Я тоже свою подпись под бланком поставил. На бланке значилось: "Транспортный рабочий второго разряда". Сокращенно ТР-2р. После собрания ко мне Серега подошел:
   - Подписался?
   - Ага.
   - Ну и дурак.
   - Почему?
   - Повязали тебя этим договором.
   Серега с сочувствием посмотрел на меня. Больше ничего не сказал. А я его ни о чем и не спрашивал. Мало ли что у человека на душе. Пошел в кассу деньги получать.
  
   Я помню первый день, когда нас в тайгу повезли работать. Мы ехали в стареньком ЗИЛ-137. Пыльный кузов был крыт брезентом, но в нем дыры просвечивали и лучи из этих дыр ровные били, словно зайчики из зеркальца. Я сидел с краю на откидной лавке, у самого борта. Подбрасывало нас по неровной дороге, как мячики теннисные. Я все в дырочку в брезенте смотрел. Солнце ярко светило и синева была поразительная, неземная. Может, казалось это из-за контраста, ведь в кузове темно было. Не знаю. На небе чистом луна висела, прямо над сопкой желто-коричневой. Рядышком они висели две светилы небесных - ночная и дневная. Ехали мы недолго. Сразу на окраине Тынды просеку предстояло рубить. Выпрыгнули из машины. Все для нас в диковинку. Багульник зарослями раскинулся. В Москве на переходах его по полтиннику продают за три веточки. Вот он, миленький, растет никому не нужен. Болото под ногами в рыжих кочках. По мху ступаешь как по паралону. Нам объяснили: провалиться в болото нельзя, даже если очень захочешь. На метровой глубине лед лежит и зимой и летом - вечная мерзлота. Вода в болоте прозрачная, как в горном озере. Можно пить ее спокойно, не отравишься. Голубика растет величиной с вишню. Полно ее здесь. Издалека даже кажется, что дымчато-голубой туман над болотом завис. Недолго мы красотами любовались. Работать пора. Это справедливо. Мы сюда не туристами приехали. Нас за шесть тысяч километров вкалывать сюда привезли. Ну что же... поработаем...
   Красиво падает дерево. Сначала, как в замедленном кино, потом, как в немом. Топор входит в ствол, все равно, что в масло сливочное. От первого удара вздрогнет лиственница и с нее иголки желтые сыпятся прямо за шиворот. Спина чешется, но ты машешь топором, будто маятник заведенный, почесаться некогда. Потому что великое это слово "азарт". Дорвались ребята до тайги! Только слышно отовсюду: "Атас! Атас!" Это значит, кто-то последний удар нанес и дерево валится. А валятся они в разные стороны и твоя голова на все 360 градусов глобусом вращается. Вдруг долбанет? Лучше об этом не думать. Вот и твое дерево падает, и ты орешь: "Атас!" Следующее рубишь. За пять минут мы эту премудрость лесорубскую освоили. Показали нам пикетные столбики. Отсчитали ширину - двадцать шагов в одну сторону, двадцать в другую, зарубки на деревьях сделали, сказали: "Вперед!" И мы дали вперед. Не было в нас ни злости, ни алчности, ни одержимости. Просто дали в руки топор, сказали: "Руби!" А мы же городские ребята. В нас сила убойная в потенциале сидит, что порох сухой. Никуда мы еще этот порох разбазарить не успели: ни на женщин, ни на водку, ни на зрелища. Как саранча, вырубали все подряд. Березка. Бам! - нет березки. Кустик багульниковый. Бам! – нет кустика. Сосенка? Хорошо. Бам! - нет сосенки. Оттаскивай! К вечеру все тело ломило. Руководство за голову схватилось. Двойную норму ребята сделали. "Ай да комсомольцы! Ай да молодцы! Не ожидали. Не ожидали".
   Месяц мы рубили, словно заведенные. Мысленно подсчитывали: сколько в первую зарплату получим и кто чего купит. В магазинах тындинских, в автолавках всего полно: шапки заячьи китайские "Золотой ярлык", дубленки французские, магнитофоны кассетные, унты, гитары, полушубки на любой цвет: коричневые - монгольские, белые - военные. Но полушубки не нужны. Нам черные выдали бесплатно, как спецодежду. Потирали мы руки и глаза наши поблескивали. Потому что энтузиазм энтузиазмом, а когда за это еще и платят, тоже неплохо. Просеку, которую плановый отдел на три месяца рассчитал, мы за месяц вырубили. В первую свою получку получили по 170 рублей. Это вместе с коэффициентом 2,1 и тридцатипроцентными колесными. То есть если бы мы в Европе работали, нам бы заплатили рублей по 80. Это за 300% плана? Вот когда мы речь шефа райкомовского вспомнили: "...вы будете получать по 700 рублей, но дело не в деньгах, а в работе..." Конечно не в деньгах. Но если работал, платить-то надо. Мы ведь не заключенные. С нами государство договор оформило. Работа сдельная. Сколько нарубил, столько получил. Не могли же мы 80 рублей за 300% плана заработать. Ошибка! Подумали мы, решили к начальнику СМП Сизову сходить, выяснить в чем дело. Тот на нас накинулся:
   - Совесть у вас есть? Вы же комсомольцы! Романтики! Добровольно сюда ехали. Что заработали, то и получили.
   - А нигде не написано, что комсомольцы должны бесплатно работать.
   - Это кто сказал? Выйди сюда!
   Это Серега сказал, я слышал. Но Серега молчал. Я бы тоже не стал вякать. Сизов тертый калач. Он всю нашу психологию детскую назубок знает. Даром что на четырех стройках работал. "Ладно, мужики, поговорили, расходится пора". Это уже наш бригадир дорогой, Лукич предложил. И мы разошлись, как в том анекдоте, когда мужики собрались своего барина убивать за то, что он их морит. Толпой в усадьбу ввалились, с топорами, с вилами: "Барин, выходи, убивать будем!" Вышел помещичек в халатике. Почесал свою грудь волосатую: "Вы чего, мужики?" Мужики молчат. "Чего, мужики?" Потоптались мужики: "Чаво, чаво? Да ничаво!" И разошлись. Так и мы, примерно, разошлись. Духу не хватило права качать. Зато на бригадире нашем отыгрались: "Ты наряды сдавал? Ты проверил, как их закрыли? Чем ты раньше думал? На хрен нам такой бригадир!" С ходу мы его переизбрали. Кого на его место? Все на меня посмотрели: "Давай, Витюха. Ты у нас в бюро, представитель власти". Я не отказывался. Злость внутри чувствовал. Казалось мне тогда, что я всему начальству головы поотрываю, но правды добьюсь. На следующий день нас повели на новое место. Надо было яму на просеке копать под фундамент. Я все расспросил у прораба: и какие расценки, и по какой категории грунт примут. Вечная мерзлота под нами. Ее отогревать сначала надо, потом копать. Или сразу взрывать аммоналом. Но мы не взрывники. Мы ТР-2р. Придется отогревать. Это значит надо сухие бревна под костер заготовить. Заготовка бревен в наряд не входит. Записали нам грунт как скальный, по высшей категории, 18 кубов. Как раз по полтора куба на человека приходится. Лес мы порубили, как в песне: "Порубили все дубы на гробы". "Теперь яму копать будем, могилу братскую. Все в нее так и ляжем", - это я пошутил. Но прораб серьезный попался, шуток не понимал. "Такое вам задание на сегодня. Приступайте". И удалился. Я предложение выдвинул: до обеда все сделаем, домой пойдем. Ребята поддержали и мы приступили. Одни костер разжигали, хворост таскали. Другие, кто кайлом, кто ломиком эту землю заледенелую отковыривали. Костры разгорелись. Мы угольки в сторону, полштыка лопаты снимем, опять угольки в ямку. Пошло дело. Без перекуров, без разговоров к обеду яму выкопали. С чистой совестью отдыхать пошли. По дороге нарвались на начальство. На Сизова, на командира Семенова, на инженера главного. Они обход делали.
   - Вы откуда? Кто бригадир?
   Я смело вперед вышел:
   - Я бригадир.
   - Почему бригада самовольно покинула место работы?
   - Потому что работу сделали, отдыхать идем.
   Семенов что-то на ухо Сизову нашептал. Я понял: про меня что-то.
  - Вы, сознательный комсомолец, разве не понимаете, что у нас в
  стране восьмичасовой рабочий день! Что за самоуправство! Быстро на рабочее место!
   Крутой мужик Сизов, деловой. Но мы тоже уже не пешки.
   - Бригада идет отдыхать. Дневная норма выполнена за четыре часа.
   И я пошел, не оглядываясь, а сам аж похолодел внутри, что если ребята останутся, не пойдут. Но они пошли. Серега за мной, потом остальные тихонечко. Эти трое нам вслед молча смотрели...
   На этом мое бригадирство кончилось. Всего четыре часа я им побыл. Ни за какие блага меня теперь на эти должности не затащишь. После меня Сашка Серегин неделю побригадирствовал. Тоже его погнали. Потом еще кто-то. И, наконец, Витька Силантьев пришел. О Витьке разговор особый. С Витьки Силантьева и началась наша бригада. Она, как бы заново родилась. Некоторые ушли. Новые появились. Сам Витька - парень не промах. Усищи черные, прямо князь восточный. Здоровьем тоже не обойден. И за словом в карман не лазил ни в свой, ни в чужой. Мог и послать подальше, мог и смолчать, смотря по обстоятельствам. Он быстро с руководством СМП сумел разобраться. Славы не надо, почет ни к чему. Платите по справедливости - любую работу в самый короткий срок будет сделана. Стали нас в прорывы кидать. Витька аккордные наряды брал. Мы, как пчелки ишачили, но зато и зарабатывать прилично стали. Рублей по триста в месяц выходило. Правда, начальство нас сразу в рвачи зачислило: "Вы не комсомольцы, вы за деньгами приехали". Витька им шуткой отвечал: "И за энтим самым тоже". С техникой нашу бригаду обходили. В основном все работы вручную велись. Другим бригадам, которые разные соцобязательства на собраниях брали, и технику подкинут и объект попроще. Все равно им за нами не угнаться даже с техникой. Потому что у нас - костяк. Костяк - это работать до отказа. Закурил - курят все. Друг друга никто не дергает, каждый делает, что может. Отстал, остальные подойдут, помогут. Работящий у нас народ подобрался, но также и языкастый. Палец в рот не клади, руку откусят. Вообще наша бригада с прозвищ началась. Витьку Силантьева за его рост, вес и положение "Бугром" окрестили. Ирину, повариху нашу, в Ирен переименовали. Чтоб ей не было обидно, Вовку Волонского - в Вольдемара. Не бригада, а кабачок "12 стульев". Еще лучше 12 апостолов. Вернее II апостолов и одна повариха. Я однажды борщ Иренен похвалил: "Балдежь!" И прилипло. "Вон Балдежь идет, сейчас балдеть будем", или просто "Балдежь, здорово живешь!" С трудом от этого прозвища отбился. С неделю пообижался, отцепилось. Не скучно нам было друг с другом, оттого и работа заладилась. Что касается денег. К нам на просеку зарплату на вездеходе привозили. Подходили мы к вездеходу, в ведомости расписывались и совали эту пачку рублей в карман телогрейки. Никто их не пересчитывал. Не купил я себе ни машины, ни дубленки. Гитару купил, свитер двойной вязки и торбаза эвенские, на унты меховые похожие, только легкие.
  
   Редкое воскресенье выдалось. Никто не звал на воскресник. Солнышко светило и морозец утренний инеем землю тронул, посеребрил каждую травинку, каждый листик, каждую иголку - никого не забыл. Хорошо в такой день на сопку залезть и побродить там на вершине, погулять. Или на Геткан смотаться, хариусов половить. У Сереги сеть есть небольшая... Никуда я в это воскресенье не попал. Ни на сопку, ни на речку. Прибежал Федя Мостовой: "Новость слышал? Вечером с "17 съездом" в футбол играем. Ты в бюро спортсектором заведуешь, пойдем команду набирать". Накрылось для меня это воскресенье. Полдня мы по вагончикам с Федей бегали, команду собирали. Еще полдня наши орлы тренировались на полянке, сыгрывались. Я за это время успел плакат нарисовать "Все на футбол!" Для верности по трансляции то же самое объявил. Не нашлось дураков за два километра на стадион тащиться, за наших соколов поболеть. К шести часам закончили тренировку. Сели, покурили на дорожку, двинулись. Мы с Федей чуть приотстали. Федя уже весь в игре был, болтал не переставая: "Команда у них дохлая. По центру Саню поставим. Саня в "Торпедо" за второй состав выступал. На Саню играть будем. Мы их на контратаках поймаем. Я тебе покажу "финт Месхи". Это когда набегаешь на мяч, делаешь вид, что мимо хочешь пробежать. Защитник идет на тебя. Ты в это время сам идешь в одну сторону, защитник идет на мяч. Делаешь скрытый удар - мяч летит в другую. Оббегаешь защитника. Он не успевает развернуться и оказывается у тебя за спиной. Или еще один финт..." Я не слушал. Вернее никак не мог понять кто кого оббегает: то ли мяч защитника, толи защитник мяч. В голове беготня сплошная. Но умную рожу делал. Нельзя же Федю перед матчем расстраивать. Так, под Федин треп, мы незаметно до стадиона дотопали. Стадион – громко сказано. Обычное поле у моста тындинского, с двумя воротами по краям. Ворота из жердей ошкуренных сколочены. Поле глинистое, кое-где травинки выглядывают. Главное, чтоб мяч в речку не залетел. Лови его там... Противники нас уже дожидались. Ничем они не отличались от нас. Такие же ребята в телогрейках, некоторые в бушлатах армейских, ни слабее, ни сильнее. Руки друг другу пожали. Скинули ватники, свитера. Тут все ахнули - у Феди настоящая футболка с номером и эмблемой. Где он ее раздобыть успел? Вещи-то его в поезде свистнули. Наверно, выменял у кого-нибудь, а может по почте прислать успели. Началась разминка. Попинали мячик ногами, почеканили. Ворота попробовали - не развалятся? Нет, вроде прочно. Мяч на середину! Свисток. Начали! Я не играл. Не хотелось. Меня тогда боковым судьей определили. Флажок дали, чтобы я им размахивал, когда мяч за боковую линию выйдет. А где боковая линия на этом поле, я понятия не имел, а спрашивать не солидно. Минут пять я бегал взад вперед, даже согрелся немного. Потом перестал бегать. Толка от меня никакого. Все игрой увлечены, никто на меня внимания не обращает. Да и на основного судью тоже. Я тогда к реке пошел. А по реке льдины плыли!!! Я сначала не поверил глазам своим. Какие льдины? Осень. Ноябрь! Но они плыли. Тонкие такие, прозрачные. Как будто где-то здоровенную витрину вышибли и стекла в речку бросили, а они вдруг поплыли. Сзади крики и вопли раздавались. Кто-то кому-то гол забил и спор вышел. Я не слушал. Смотрел, как льдины о каменные быки моста ударялись. Некоторые кололись. Некоторые в сторону отплывали. Я еще подумал тогда: "Прямо, как люди со своими переживаниями. Попадется такое переживание на пути, такой столб каменный. Одни наскочат, расколются, так что от них мелкие кусочки останутся. Их уже не соберешь, не склеишь. Другие наоборот – чуть прикоснутся, дальше поплывут вместе с мелкими осколочками. А потом? Потом они на перекате застрянут. Маленькие-то проскочат, а большие на мелководье засядут. Что же дальше? А дальше и те и другие в воду превратятся. Ерунда получается..." И мне надоело об этом думать. Вечерело. Мороз незаметно усиливался и воздух потихоньку звенеть начал. На том берегу, в домиках свет зажгли. Огоньки светились ярко, словно отполированные. Хорошо мне было. Холодно, правда, немного. Вон из-за лысой сопки первая звездочка выглянула, яркая такая. На голой сопке одинокое деревце на вершине шпилькой торчало. Я помотал головой, глаз прищурил и поймал эту звездочку так, что она как раз на верхушке этого дерева оказалась. И деревце стало не таким одиноким, и сопка уже не лысая. Со стадиона крики доносились: "Саня, Саня - пас! Федя, на мяч играй! Беру, беру!" Не интересна мне эта игра. Не потому что я к играм равнодушен. Люблю смотреть, как дети в футбол играют. Все у них есть: и промахи обидные, и слезы настоящие от подножек, и сами себе они судьи. Я помню как в детстве играл, знаю. Может поэтому и сейчас отказался - как в детстве играть не смогу, а как взрослый еще не научился. А может и стоило попробовать? Но теперь уже поздно. Стемнело совсем. Кончилась игра. Раздолбал нас "17 съезд" в пух и прах, под сухую. 6:0!
  
   "Здорово, братишки! Извините, что редко пишу. Время прожорливо, а человек, говорят, еще прожорливей. Вы уж не обижайтесь. Как у вас там с осенью? Не залило еще столицу? Не утонула? У нас осень в полном разгаре - минус двадцать всего. Работаем с Серегой лесорубами. Рубим лес. Кругом все в красках: тайга, сопки, восход, закат, иней, огромные звезды и совершенно чистое небо. Живности всякой навалом. Олени бегают. Глухари летают. Серега сделался заядлым охотником. Слава небу, не убил пока никого. То что пишут о нас газеты - вранье. Вчера ночью тушили пожар. Горел растворный узел. В газете "БАМ", которая пишет все о нашей стройке - ни слова. В праздники у нас в отряде погиб один человек. Погиб нелепо – скончался от перепоя. Похоронили его, тоже нелепо. Выдолбили яму в вечной мерзлоте, положили туда гроб, забросали землей. Земли мало. Холмика нет. Пришлось копать в другом месте, насыпать холм, чтоб могила не сравнялась с землей. Спасибо вам за ноябрьские поздравления. Мы с Серегой вас не забываем. Приедем – задушим всех в объятьях. Ваш Витька".
  
   Жизнь наша протекала в вагончиках без колес. На служебных вывески: "Библиотека", "Радиоузел", "Начальник СМП", "Комитет ВЛКСМ", "Отдел кадров". На жилых номера белой краской выведены. Но надоели нам эти номера. В самом деле, не в лагере же живем. Надписи всякие на вагончиках стихийно появляться стали, даже изречения целые: "Стабильные", "Матросы". И такие попадались: "Нет Моитекки и Капулетти, есть Ромео и Джульетта", "Живем эпохою", или просто - "Заходи друг". Я на нашем вагончике такую надпись намалевал: с одной стороны по латыни "Дум спиро, спэро". С другой перевод: "Пока дышу, надеюсь". Ребята со мной согласились. Что-то в этом изречении было такое, к местной жизни подходящее. Сережкин вагон так под номером 63 и оставался. Ничего они не стали на нем писать, выдумывать. Я часто к нему в гости заходил, к брату своему "сводному". И в это воскресенье памятное у них политическое убежище попросил, чтоб меня опять куда-нибудь не запрягли, как в прошлое. Запросто могли. За эту неделю подморозило так, что самое время с "17 съездом" хоккейный матч проводить. Реванш за проигрыш брать. Утречком, пораньше я в 63 вагон ввалился. Ребята как раз чай пили. "Проходи, садись", - Васька сказал. Васька здесь за главного, хотя его никто и не выбирал. Просто само собой так вышло. Он, действительно, был старше нас всех и повидать успел многое. На стройках с четырнадцати лет работал и по стране его помотало. Ребята потеснились, я за столик сел. Чаю налили. Как раз я напротив Васьки оказался. Красивый парень Васька. Волосы светлые, длинные, волнистые назад зачесаны. Лоб открытый, с морщинками вдоль. Борода и усы белые, как у Деда Мороза, хотя просто так кажется, потому что лицо слегка загорело. Чем-то он на древних предков наших, на славян походил, каких на картинках рисуют. Глазами своими синими он так медленно поводил, не спеша. Не зыркали они у него, как у других. Сидел ровно, голову прямо держал. Не то, что Колька Десант. Тот совсем другой: коренастый, руки большие, крепкие. На стол всей грудью навалился, чай прихлебывал - вагон дрожал. Братья Гавриковы молча сидели. Два брата-близнеца. Тоже здесь друг за друга держались, вроде как мы с Сережкой. Еще Володька Радист сидел. Длинный, как слега. Мы его Радистом прозвали, потому что он нашим радиоузлом заведовал. В данный момент он свой боевой пост на Юру Каменева оставил. Долго Юра за ним ходил, клянчил, чтоб разрешил объявления передавать. Уломал Володьку. Вот теперь мы голос Юры в громкоговорителе слышали. Он концерт по заявкам передавал: "По просьбе девочек из 38 вагончика передаем песню "Надежда". Поет Анна Герман". Анна Герман запела "Надежду". "А ничего ты его поднатаскал. Прямо Левитан", – Васька сказал. Володька отмахнулся. Видно, надоела ему вся эта радиомеханика. Конечно надоест. Днем на просеке намахаешься, а вечером нагрузка комсомольская, в радиорубке торчать. Кончилась песня. Юра опять заговорил: "По просьбе ребят из Красногвардейского района мы поздравляем с днем рождения Лену Козлову и передаем английскую песню на стихи и музыку..." Тут Юра запнулся и по слогам выдал: "ДЖОНА ЛЕНИНА И ПОЛЯ МАКАРКИ". Мы так и легли. Володька с места сорвался: "Ну м...к! Ну м...к!" Под наш хохот из вагончика выскочил, в радиорубку помчался. Мы представили, как он сейчас Юру долбать будет. Потеха. А если серьезно разобраться, то Юра не виноват. Это ему кто-то из "грамотных" записку с пластинкой сунул. А у парня семь классов и ремесленное. Тут по-русски-то научиться без ошибок читать. Что об иностранном говорить? Только мы отсмеялись, Саня пожаловал. Он в Васькиной бригаде бригадир. У них бригада стропальщиков, машины разгружают. По всей справедливости Ваське у них бригадирствовать, но Саня человек партийный, на собраниях выступать любит, обязательства всякие давать. Его Семенов сразу и выдвинул. Но все равно негласный вожак у них Васька. Весь КЗОТ назубок знает. Поэтому все ребята сначала к нему, что он скажет. А как он скажет, так и выходит. Сане бы отказаться от должности в пользу Васьки, но, видно, долг коммуниста заставляет в передовые ряды рваться. Саня в дверях топтался. Васька ему:
   - Заходи, начальник, садись. Чаю попьем.
   Саня сел на Володькино место и Васька его с ходу учить стал.
   - Вот ты вчера среди ночи нас поднял. А какое ты имел на это право?
   - Вась, так аврал. Груз пришел срочный.
   - Если срочный, должен был оформить аккордным нарядом. И еще в субботу! Суббота у нас в стране выходной.
   - Так субботник объявили.
   - Мало ли что им в голову взбредет там объявить. Ты бригадир. Должен был объяснить начальству, что если люди выходят в незапланированную ночную смену, их об этом за 24 часа предупреждают. А ты орать стал. Панику поднял, разбудил всех. Люди устали. Для чего им ночь дается? Чтобы отдохнуть, сил набраться перед рабочим днем. Какой ты, к шутам, бригадир, если людей не жалеешь. Член ты партийный, а не бригадир.
   Так, примерно, Васька его наставлял. Неожиданно дверь вагончика открылась и корреспонденты пожаловали. Они так с нами и жили. У них это творческой командировкой называлось. Мы уже успели почитать в газетах и по радио послушать, какую они про нас муру сочиняют - оптимизм на оптимизме. Поэтому нас уже языком не возьмешь, как в поезде было. Поумнели малость. Один из этих творческих работников микрофон вытащил. Другой, высокий, представился: "Здравствуйте, мы из редакции "Московский комсомолец". Можно с вами побеседовать?" Думал мы сейчас от счастья упадем. Осчастливил нас, озолотил. Мы на Ваську посмотрели, что он скажет. Но Васька молчал хмуро. Тогда Колька Десант сказал: "Заходите, заходите. Чаю попьем. А может чего покрепче? Кстати, вы пьете?" Смутился корреспондент, но ненадолго. Сразу по панибратски заговорил: "Да я понимаю. Все мы люди живые. Но и вы нас поймите, У нас работа такая. Бегаешь целый день. Платят мало". Калька Десант мигом ему деньги сунул, а Серега сумочку в руку вложил: "Сбегай быстренько". И что же? Пошел он в магазин. Звукооператор с нами остался. Колька ему на магнитофон показал:
   - Покрути, чего там у тебя?
   - Да ничего не успели записать.
   - Сейчас запишем, - Колька пообещал. - Перед этим делом хлебнуть надо немножко, чтобы стеснение пропало.
   Длинный пришел, полную сумку притащил, даже лимоны на закуску купил. И приступили мы к беседе...
   Часа три они у нас просидели, и уходили столько же, никак уйти не могли. Плюнули на свои редакции, решили навсегда с нами остаться. Звукооператора по его просьбе в стропальщики зачислили. Длинного - в лесорубы. Прощались мы со слезами и поцелуями. Три кассеты они записали. Я уж не буду рассказывать, что там на этих пленках записано было. Сотрут они их, когда протрезвеют.
   И в это воскресенье меня настигли. Объявили по трансляции: "Членам бюро срочно собраться в комитете комсомола". Встал я, чуть пошатался и потопал. Но сначала в свой вагончик заскочил. Там Федя Мостовой и наша троица в карты резалась. Шура Вологодский на верхней полке лежал и думал. Задумчивый парнишка. Вот так думает, думает, а потом брякнет: "А между прочим Гитлер евреем был!" Мы так рты и поразеваем. Сейчас он тоже думал. Наверно, скоро опять мысль оригинальную выдаст. Ребята меня увидали:
   - Тебе в комитет, слышал?
   - Слышал, не оглох еще.
   - Вить, ты там предупреди, чтоб "сухой закон" официально отменили, а то мы революцию заделаем.
   Я подумал: "Счастливые мужики, отдыхают. А мне опять куда-то идти, опять голосовать за что-то. Не ходить что ли? Сказать, что плохо чувствую, заболел". Лучше бы в этот раз я туда не ходил.
   Весь комитет уже в сборе был - три девчонки, четыре парня. Стас Лисицин на меня накинулся: "Тебя одного ждем!" Я не стал оправдываться, с краюшку присел и старался не дышать ни на кого. Стас начал: "В отряде ЧП, два случая воровства. Чтобы сохранить здоровый климат, предлагаю принять самые строгие, самые крутые меры. Никакой жалости. Грош нам цена, всем здесь сидящим, если мы не сможем сплотить вокруг себя коллектив". Я слушал и мне всякие бредовые мысли в голову лезли: "Вот так когда-то революция делалась. В стране хаос, бардак. И вдруг выходят крутые личности, берут власть в свои руки, наводят порядок: "Мир - войне! Землю крестьянам! Карать беспощадно врагов революции..." - "...вплоть до исключения из отряда!" - Последнюю фразу это уже Стас сказал. Затем, по одному стали приглашать провинившихся. Первого Эдика пригласили. Я его знал немного. На гитаре он неплохо играл. Эдик украл полушубок. Вернее, как он объяснил, затмение нашло. Свой где-то в другом вагончике оставил, а чужой надел. Стас ему сказал: "Выйди, потом позовем". Эдик вышел. Стас отчеканил: "За воровство предлагаю исключить Эдуарда Ключитского из рядов ВЛКСМ и уволить по 33 статье". Вот тут уже не шутки пошли. Весь мой туман бредовый мигом в голове рассеялся. Мы молчали. Стас так тихо и проникновенно заговорил: "Так надо, ребята. Может он и не заслужил такого взыскания, но время сейчас такое. Если не примем строгих мер, развалится наш отряд. Поймите, мы новую жизнь начали. Посмотрите, что в отряде делается? Полная анархия. В комсомол никто не верит. Почему не верят? Да потому что он свою силу теряет. Короче, давайте голосовать". Мы проголосовали - вышибли Эдика из отряда. Когда ему приговор, то есть решение бюро зачитывали, на нем лица не было, вот-вот заплачет. Я в пол смотрел, молчал. Сидел на двух стульях и в прямом и в переносном смысле. Раскололся пополам. С одной стороны Стас, вроде, все верно говорил, с бардаком кончать пора. С другой... С другой, я ведь на этом бюро нетрезвый сидел. Меня, не сходя с этого места, тоже гнать надо. Никакого я права не имел руки поднимать при голосовании. Но сидел, помалкивал. Страшно было. Ведь сейчас скажу, что пил и тоже под этот каток попаду, тоже по 33 погонят. Даже, пожалуй, охотней вышибут. Скажут, что вот, мол, своих и то не жалеем. Пока я на двух стульях ерзал, девчонка зашла, толстушка. Я ее в поезде два раза мельком видел. Толстушку эту тоже в воровстве обвинили - кольцо у кого-то украла. Девчонка в истерику: "Не брала кольца!" Стас ее успокоил: "Выйди, не волнуйся. Мы разберемся". Вышла она. Тут уже мы на Стаса накинулись: "Ее-то за что?" Дал он нам выговориться, потом сказал: "Не хотел поднимать этот вопрос. Не хотел вам правду говорить. Теперь скажу. Она лесбиянка!?" Мы разом умолкли. Переваривали. Танька Демьянова спросила: "Что такое лесбиянка?" Стас на нее уставился: "Детский сад. Это когда женщина с женщиной вступают в интимные сношения. Понятно теперь?" Мы опять помолчали. Крепко помолчали. Та же Танька сказала: "Зачем ее за воровство выгонять? Надо, чтобы все честно было". Тут уже Стас взорвался: "Что же я тебе так прямо в протокол, в учетную карточку запишу - исключена за лесбиянство. Ты в своем уме?" Я подумал: "Уходить отсюда надо". Стас вопрос на голосование поставил. Половина "за" проголосовала, половина - "против".
   - А ты чего там в углу сидишь, спишь?
   Это меня касалось.
   - Думаю.
   - Ну и что ты там надумал, мыслитель? "За" или "против"?
   Ох и погано же я себя чувствовал. Встать бы и уйти. Пропади все эти комитеты сквозь землю и ниже.
   - А я не знаю как быть. Поэтому думаю. Подумать иногда тоже не мешает. Даже, говорят, полезно. Имею я право подумать?
   Стас на меня, как на врага народа посмотрел. Ничего не сказал. Да мне уже все равно было, что он скажет. Кончилось бюро. Кончилось воскресенье. Вышли мы на воздух. В морозном небе звезды сияли. Я сигаретой затянулся во все легкие, к Стасу подошел. Попросил его как человека: "Знаешь, выведи меня из бюро. На мне оперотряд висит, еще район мой..." - "Устава не знаешь, - он в сторону смотрел, на сопки черные. - Из бюро не выводят, из бюро исключают". Потом неожиданно согласился: "Ладно, найдем тебе замену". Я к своему вагончику поплелся: "Хорошо бы сейчас на Байкал. На тот баркасик, к рыбакам". Потом понял: "Мороз. Байкал, должно быть, льдом затянуло. И баркасик тот уже, наверно, на берегу лежит, сохнет".
  
   Из оперативного отряда я тоже ушел. Хватит, навоевался. Никто меня особенно и не удерживал. И Сережка со мной ушел. В его вагончике место освободилось. Володька Радист в Мостоотряд перевелся. Наконец-то мы с Серегой вместе оказались. Федя Мостовой мне сказал на прощанье: "Попросишься назад, да поздно будет, не пустим". Как в воду Федя смотрел...
   ...Началось с Кольки Десанта. Сидел я мирно на кухне, книгу читал. Книга попалась обтрепанная, обкусанная, некоторых страниц не хватало, какая-то бестолочь их по назначению пустила. Но содержание - не оторвешься: один вор из тюрьмы бежал, потому что на свободе должна несправедливость с его честным другом произойти. Я один в вагончике остался, не считая Кольку Десанта, который со своей любимой поссорился, вмазал и спать залег. Остальные на танцы умотали. Повезло мне. Редко такой вечер выдавался спокойный. Не долго везло. Серега с Ленкой завалились. Серега из тамбура заорал, как чокнутый: "Витюха, я женюсь! Ленка, что ты со мной сделала?" Глаза блестят. Не понятно только от спирта или от восторга? Ленка в стороне стояла и улыбалась смущенно. Я ее спросил: "А что ты с ним сделала?" Серега не дал ей рта раскрыть. "Витюха, я влюбился! Все! Завтра свадьба!" И опять: "Ленка, что ты со мной сделала?" Я больше ни о чем спрашивать не стал. Сказал только: "Серега, ты потише. Десант спит". И опять в книгу нырнул. Наплевать мне было, кто в кого влюбился. Утром встанем, разберемся. Недолго я почитал. Из спальни "охи-вздохи" послышались, потом все затихло и вдруг Колька Десант ко мне вышел. Вид какой-то у него был подавленный, помятый. "Ты чего, Коль?" - я спросил. Он на меня посмотрел тускло. "Давай покурим напоследок". Я не понял, о чем он. Голова моя была тем вором из книги занята. Он как раз от погони уходил. Но покурить - покурили. "Все, - сказал Десант, - точка". Окурок о край стола раздавил. "Прощай!" - и вышел. Я у него в руках веревку заметил. Что-то мне не но себе сделалось и я Серегу позвал. Серега в одних тренировочных выскочил, счастливый до одури.
   - Чего? Чего случилось-то?
   - Сережь! Десант веревку схватил, попрощался и умчался куда-то.
   Серега заржал.
   - А это он вешаться побежал. Да ты не бойся, скоро придет.
   - А если вправду?
   - Да ты что. Это у него рефлекс. Выпьет, веревку хватает и бежит. Да ты не волнуйся, мы к этому уже привыкли.
   Объяснил он мне ситуацию и в спальне скрылся. Я сидел, мне уже не до книги было. Я еще к этому не привык. Хотел уже идти, искать. Мало ли что? Но тут Десант заявился живой и невредимый. И такой скромный. "Вить, ты извини, я тут забыл кое-что". Молоток с гвоздями из ящика вытащил. Я так и не понимал, шутит он или всерьез. Потом по глазам увидел - не шутит.
   - Ты вот что, Коль. Ты сядь, успокойся. Хочешь спирта выпей.
   Он не отказался.
   - Давай по последней.
   Сам себе полстакана налил, одним махом заглотнул, не поперхнулся. Выдохнул: "Прошила, падло, темечко". Эта фраза крылатая часто из него вылетала. Серега мне объяснил как-то, что это он от отца перенял. У Кольки отец во время войны в лагере конвоиром служил. А после войны спился. Мы опять покурили. Колька жадно затягивался, как будто и правда в последний раз. Хотелось ему накуриться напоследок. Я ему предложил:
   - Коль, пойдем спать. Выспимся. Завтра встанем, свеженькие.
   - Ты иди, - он кивнул, - обо мне не думай.
   Молоток за ремень заткнул и гвоздь здоровенный двухсотку в кулаке зажал. Тут уж я не выдержал:
   - Знаешь что, друг. Ты это брось! Никуда не пущу! Понял!
   Я дверь на ключ запер и ключ в карман сунул. Десант парень крепкий, одни руки чего стоят. Скрутил бы меня в два счета. Но я бы так просто не сдался. Тем более не один, Серега за стенкой. А Колькой и не стал драться. Он смотрел на меня равнодушно, потом сказал:
   - Открой, я в туалет хочу!
   - Перебьешься. Спать иди.
   - Тогда я прям здесь буду.
   Он и вправду собрался это дело прямо под моим носом делать. Плюнул я. Кинул ему ключ. "На, иди куда хочешь! Псих!" Он ничего больше не сказал. Дверь открыл, ушел. А я уже места себе не находил. Опять Серегу позвал. Серега, гад, даже не вышел. Из-за стенки послал меня подальше вместе с Десантом. Я подумал: "А может так и надо. Захотел человек повеситься, кто же ему запретить может? Ну, остановишь его. В следующий раз он хитрее станет и все равно свое дело сделает. Ведь это его жизнь. Он ее хозяин. Если захотел ее убить, кто ему помешает? Только я себе никак представить не мог, зачем себя жизни лишать? Если здесь все светится, все пахнет, все движется, то каково там, где ничего этого нет? Черный вакуум без вкуса и запаха. Зачем в эту "дыру черную" добровольно нырять? Нет уж. Пускай пинки и затрещины, и несправедливость, и неурядицы, только не туда. Даже, если устал от всей этой суеты и душа обиженная покоя требует. Есть и в этой жизни места для покоя, для отдыха. Должны быть..." В это время вой жуткий, переходящий в крик, со стороны сопки прорвался. У меня все заледенело внутри. Серега выскочил трезвый совсем. Одними губами прошептал, но я понял: "Повесился!" Мы с ним из вагончика выскочили. Темно. Куда бежать? Где искать? Поздно! Все равно мы бы не успели. Мы опять в вагон зашли. Там Ленка сидела с глазами круглыми, бледная, как свеча.
   - Ребята, надо что-то делать?
   - Поздно, Ленка, - Серега ей сказал, - подождем. Сейчас мужики с
   т анцев придут. Поиски о рганизуем.
   И мы сели ждать и молчали. Только выпили немного спирта, чтобы дрожь нервную унять. Да он и не унял. Так проскочил, как вода простая.
   - Идут, - Серега шаги услышал.
   Дверь отворилась и в вагон Десант с руганью ввалился. Весь грязный, как чурка.
   - Сволочи, гниды! Веревки гнилые делают! Повеситься нельзя по-человечески! Говнодавы вонючие! Пеньки трухлявые! Шавки болотные!
   И так далее, в таком духе он сверху донизу проходился, Серега пошел Ленку провожать, а я Феди Мостового слова вспомнил: "Попросишься назад, да поздно будет". Как в воду Федя глядел.
  
   После этого случая, неделю наш вагон жил вполне приличной жизнью. Морозы за эту неделю осатанели просто. У нас за окошком градусник висел. Каждую ночь ртуть на термометре градусов на двадцать вниз сползала. Три калорифера уже не грели. Один дизель на весь поселок тарахтел с перебоями и напряжение не вырабатывал. Вместо 220, примерно, 170 вольт выдавал. Я замерял тестером сеть – 170, как ни крути. Нам еще по одному одеялу ватному выдали, и мы спали в полушубках и шапках меховых. В нашем вагончике в тамбуре бак сорокалитровый стоял с питьевой водой. К утру в нем вода насквозь замерзала. Мы этим льдом не пользовались. Пока его наколешь, да разогреешь - ночи не хватит. Мы снег грели. Собирали его вокруг вагончика и кипятили, чтобы чаем хоть как-нибудь согреться. Как-то ночью я от холода проснулся, все ворочался, никак уснуть не мог. Думал, я один такой. Оказалось, что и остальные не спали. Лежали мы молча и все ждали: кто первый встанет и свет зажжет. Серега не выдержал, до выключателя по телам нашим застывшим пробежался. Щелкнул и мы все ахнули. Я сначала подумал, что все это со мной во сне происходит. Стены и потолок совершенно белые, пушистые, будто их кто-то сахарной ватой залепил. Долго мы на это диво смотрели. Я никогда не думал, что иней может таким толстым слоем нарастать, сантиметров по десять. Пар от нашего дыхания у потолка где-то висел. Серега от стекла лед отскабливал, чтоб на градусник взглянуть. Мы ждали.
   - Минус 52!
   - Врешь!
   - Смотрите сами.
   - Все, можно спать, - Васька сказал, - работать сегодня не будем. По закону, если ниже минус пятидесяти, сиди дома, грейся. По тарифу заплатят.
   Но лежать нам уже холодно, тем более, когда один вскочил и бегает. Первому в мороз тяжелее всех вставать. Зато, когда он уже одет и от движения собственного немного согрелся, приятно ему на остальных смотреть, как они поднимаются с воплями и проклятьями. От этого ему еще теплее становится. Точно знаю. На работу мы в этот день все-таки пошли. В семь часов радио заиграло. Утро у нас с бравой песни начиналось. Юра Каменев каждый раз ее заводил: "Лесорубы! Привыкли руки к топорам, только сердце не послушно докторам..." Авторов бы этой песенки сюда. Недельку бы в тайге поишачили, может чего и покруче сочинили бы. Ну если лесорубский марш заиграли, значит бери топор, выходи на площадь. И не опаздывай. А то машина на просеку без тебя уедет. Топай потом на своих двоих, к обеду придешь. Как на плаху мы шли с собственными топорами. Чуть-чуть серело уже. Дым вверх не поднимался, а застывал где-то в метре от земли. Мы в этом тумане ледяном брели, и никому ничего говорить не хотелось. Да и трудно говорить, шарфами лица обмотаны. На площади перед радиорубкой митинг. Вернее спор. Начальник СМП Сизов речь толкал: "Никакого такого закона нет. Вас ввели в заблуждение. За морозы вам северный коэффициент платят. Мне вообще странно от комсомольцев такие речи слышать. Трудностей испугались? Подумаешь мороз! Скажи вам сейчас: танцы, танцевать кинетесь!" Умел Сизов с народом говорить, умел. Между прочим он уже не в вагончике жил, а в доме бревенчатом с двойным утеплением. И полторы тысячи в месяц имел. Чего не поговорить. Я свою бригаду отыскал в толпе, к Витьке Силантьеву, бугру нашему, подошел:
   - Работать будем сегодня?
   - А куда мы на х... денемся!
   Машины с автобазы подошли. Все дымом окутанные. Соляркой и бензином этот дым вонял. Видно, на таком морозе газы выхлопные в воздухе не растворялись. Мы сели в ГАЗ-66. Вот еще мученье предстоит: час в кузове стыть. Он хоть и брезентом крыт, все равно задувает. И тесно. Не пошевелишься ты там, не побегаешь. Петя, шофер наш, из кабины заорал: "Все что ли?" Мы ему со злостью: "Все, все. Поехали. Хватит орать, чурка!" Петя не обижался. Знал, каково нам, потому что сам до этого целый час на таком морозе двигатель отогревал, мотор заводил. Тянулась эта дорога бесконечно. Я уже не смотрел в щель брезента, как прежде. С головой в полушубок укутался. Все пытался дыханием обогреться. Самосогревание так называемое. Напротив Ирен сидела. Ей-то каково? Правда ее Глыба с Бугром толкали, заигрывали. Остальные тоже потихоньку резвиться стали. Особенно Вольдемар усердствовал. Он на нашей лавочке сидел у самой кабины. Чуть поднатужится, ногой упрется и весь ряд к заднему борту едет. А у борта Шура Вологодский, которого не тронь. Вскакивает: "Ну ты, идол! Я же выпасть могу. Алименты платить будешь!" Вольдемар ему: "Алименты платить буду, если ты от меня забеременеешь и родишь". Мы все покатываемся. Только в машине мы потихоньку просыпаемся. До этого делаем вид, что не спим. Остановилась машина. Дальше дороги нет. Дальше мы по реке замерзшей километра четыре должны топать. Там теперь наша просека. За три месяца далеко мы от поселка ушли. Кажется давно это было. Три месяца, как три года. Я помню, как мы на этом самом месте, где машина остановилась, лес валили. Только-только морозы начинались, но реку еще не всю сковало. Вот на этом самом месте лед со дна рос. Тот самый поддонный лед, про который Джек Лондон рассказ написал, как из-за редкости этой спор вышел до дуэли, потому что один видел и рассказывал, а другой слушал и не верил. Глупость какая. Нашли из-за чего стреляться. Мы его все видели, и как-то он нас не пробрал. Наверное потому, что в наш век просвещенный в чудеса мало кто верит. Попадется какое-то явление непонятное, его сразу объяснят, все по полкам разложат. Так нас и приучили: мыслить рационально, никаких сказок, одна трезвая действительность. Я себе это чудо просто объяснил: ночью в сильный мороз река на перекатах промерзает до самого дна, а днем солнце пригреет, вода ледяную плотину прорвет и оказывается лед под водой. Тает он неравномерно, потому что в воде разные по нагреву потоки движутся. Они-то и вырезают во льду узоры причудливые. Но это только мои догадки. А так, зрелище, конечно, занятное. Теперь это место и не узнать. Река насквозь льдом скована и снегом припорошена. Шагаем мы по этой реке застывшей и еще шагать нам осталось километра два. Но уже солнышко из-за дальней сопки показывается. Веселое время наступает. Вон край деревьев уже посеребрился на вершине. Вот деревья уже загорелись, вспыхнули. И, наконец, краешек золотой выглянул. Я замечал: такой момент обычно все чувствуют. Даже кто себе под ноги глядит. Что-то внутри у тебя включается, не то чтобы силы прибавляется, а что-то с душой делается. Иногда запеть хочется, иногда крикнуть громко или просто о чем-то хорошем думается. Вот сейчас я смотрел на лица ребят и видел как они светлели. Какая-то дымка с них спадала. Брови, ресницы в белом пуху. Кожа на щеках задубилась, а глаза у всех светятся. По два огонька живых у каждого среди этого белого безмолвия. Да никакое оно не безмолвие. Это писатели и поэты выдумали. Каждая льдинка вокруг звенит, свою песню поет.
   Быстро мы до места дотопали. Костер большой разожгли. Лиственниц сухих в тайге навалом. Хуже нет такую рубить. Стукнул топором, сразу в сторону отбегай. У нее, подлянки, верхушка откалывается и камнем вниз падает, прямо на твою голову. В прошлый раз Сане Долгополому такая дура долбанула, еле откачали парня. Конечно, сушняк этот лучше бензопилой валить. Только бензопилами мы уже не пользуемся. На таком морозе ствол у лиственницы каменеет. После двух-трех деревьев цепь у бензопилы тупится. Станка точильного в СМП нет, а точить вручную - замучаешься. Да и тащить ее на себе туда и обратно восемь километров из-за трех деревьев удовольствие малоприятное. Колеса к ней не приделаешь, чтоб сама ехала! Погрелись мы у костра, кто как мог. Близко подойдешь - телогрейка дымится. Отойдешь подальше - холод кусает. Обидно, тепло рядом, а не возьмешь. Ну, по местам! В работе разогреемся. Тяжело в работу втягиваться. Зато, когда втянешься, за уши не оторвешь. Деревья заледенелые. Щепа от них, как осколки фарфоровые, в стороны разлетается. Топор не режет. Он как молоток по камню работает, откалывает по кусочку. Удар снизу, удар сверху - кусок коры отбился. Дерево до конца рубить не надо. Оно само на полдороги валится. Тут даже свои преимущества есть. Мы уже не кричим: "Атас! Атас!" Сработались. Краем глаза друг на друга поглядываем: "Ага, вон у Сереги сейчас пойдет, не заденет. А вот у Вольдемара будет валиться, может зацепить. Надо поберечься". Треск! Глухой удар! Вздрогнет земля и тишина! К другому стволу переходишь. Шура с Глыбой сучья обрубают. Ирен, повариха, на костре варит. Работаем без перекуров. Вдруг! Что это? Серые квадраты в воздухе летают. Что за чушь? Ирен кричит: "Белки! Белки! Ребята, летяги!" В жизни не видал ничего подобного: срывается серый комок с верхушки дерева, в воздухе, как парашют, расправляется, и медленно планирует, вроде змея воздушного.
   - Лови! Лови!
   Глыба, охотник наш, на лету шапкой сбил одну. На снегу она беспомощна. Взял в рукавицы - она пищит. Мы, двенадцать рыл, смотрим на эту невидаль.
  - Смотри, смотри, глаза какие большие, черные!
  Глаза, правда, большие, с горошину величиной.
   - А как же она летает?
   Между лапами складка. Глыба расправляет ее. Теперь ясно. Кожа между лапами натягивается, вроде зонтика, только квадратного.
   - А зубы. Смотрите зубы какие!
   Два острых длинных резца желтеют. Глыба рукавицу ей в рот. Цок! В брезенте две дырочки аккуратных.
   - Пусти ее, - Ирен просит.
   Глыба белку вверх подбрасывает, как голубя. Та расправляет крылья свои. Полетела летяга. В обед опять приключение. Прилетел глухарь. Сел нагло над нашими головами и смотрит. Глыба ерзает: "Жалость какая. Ружье опять не взял".
   - А чего он не боится?
   - А ты у него спроси.
   - Да просто людей первый раз видит.
   Я подумал: "А ведь верно. Откуда ему людей видеть. Не было до нас здесь людей". Глыба в глухаря палкой швыряет. Тот на другое дерево садится. Оттуда смотрит. Глыба не выдерживает, бежит за ним с топором. До глухаря, наконец, доходит, что его убивать собираются. Улетает удивленный...
   Слабел мороз. Назад мы все тем же путем возвращались, по застывшей реке. Ветер кое-где снег с Геткана сдул и коричневый лед, совершенно гладкий, полированный темнел. Мы с Серегой сзади плелись, о жизни болтали, когда увидали, что ребята на лед легли.
   - Серега, чтой-то с ними?
  - Заскок очередной.
   Подошли ближе:
   - Вы чего, долбанулись?
   - Тихо! Ложись, смотри!
   Мы легли. И вот что я увидел: если взять реку с ее движением и как в кино стоп-кадром остановить, это, примерно, то же самое. Совершенно прозрачный лед. Видимость метра два, до дна до самого. Водоросли, пузырьки воздуха, рыбки маленькие - все в этом куске хрустальном застыло. Течение когда-то водоросли, как волосы на ветру колыхало. Теперь они замерзли, окаменели. Странное было чувство. Точно как в кино. Будто сейчас опять кто-то реку включит и она задвигается, зашевелится, потечет... Картина, конечно, издалека захватывающая получилась: двенадцать взрослых людей посреди тайги на льду лежат и вниз смотрят. Кто б увидел - не поверил. Но было. Лежали мы на этом льду. Не до конца, выходит, нас холодом материалистическим затянуло. Кой-какие комочки еще теплились.
  
   Вечером в вагончике Васька совет собрал.
   - Холодать стало. Надо утепляться. Решайте.
   Колька Десант высказался:
  - Чего решать-то. По стакану и в койку. Озяб. Проснулся. Стакан
  вмазал и спи.
   - Тебе, троглодиту, только стаканами ее и заглатывать. А нам переживай за тебя. Карауль всю ночь, чтобы вешаться не побежал.
   Надулся Колька, засопел. Братья Гавриковы предложили:
   - Можно вагон утеплить. Только чем? Вот если печку поставить!
   - За печку пожарники штрафуют. В 39 вагоне по полтиннику с носа содрали.
   Так ничего путного мы и не придумали. Выпили по полстакана спирта и спать отправились. Честно признаться не любил я пить. Тем более спирт. Равнодушен был к этому зелью. Есть - хорошо. Нет - тоже неплохо. И спиться я не боялся. Нутром чув
  ствовал: не пристанет ко мне эта зараза. Тем более у нас северный закон действовал. Каждый сам себе наливал. Никто не обижался, если кто-то себе больше других налил. Его дело. Ему жить. Вот вина хорошего я бы выпил, хотя от него особо не согреешься. В тындинских магазинах из вина один вермут стоял. От морозов в каждой бутылке осадок из оранжевых хлопьев плавал. Даже внутри водки снежный осадок колыхался, на медузу похожий. Один спирт чистенький стоял. Но спирт пить - приятного мало. Голова после него тяжелеет и тело цементом наливается и каменеет, как раствор в опалубке. Вот эвенкам спирт запрещено продавать законом. Потому что эвенки считаются вымирающей нацией, охраняются государством. Я так этого и не понял: при чем тут спирт. Один раз их у магазина видел. Какую-то сердобольную душу из бичей они уговорили, или просто переплатили. Тут же у магазина они целый ящик распили. И женщины у них пьют наравне с мужчинами. Выпили, песни попели и спать завалились целым табором, то есть стойбищем. Мороз лютый, а им хоть бы хны. Дети их вокруг бегают, играют. Нормально. Никто не умер, не замерз. А у нас в отряде от этого спирта одного человека уже похоронили, другой в больницу попал. Так кто же тогда вымирающая нация? Нет, тут дело не в спирте. Я речь шефа из горкома вспомнил, как он болтал, что мы "понесем культуру в отдаленные уголки нашей страны". Принесли, нечего сказать. Местные жители название нам дали меткое "черные полушубки". Так и говорили (в магазине, в очереди, сам слышал): "Гляди, гляди, черные полушубки пришли. Сейчас ящиками брать будут". Никто нас здесь ни кастетами, ни ножами не бил, не резал. Потому, что в этих "глухих отдаленных районах" люди жили. Стоящие люди. Ни одного замка я на домах не видел. Что запирать? Все на виду. Не трепались они, не болтали попусту, кулаками себя в грудь никто не бил, чтобы правду доказать. И машинам попутным ты здесь не голосуешь. Они сами останавливаются, и шофер тебя сажает, если места свободные есть. Если нет - извинится, рукой помашет. И никто денег за дорогу не берет. Не принято. Такие здесь законы. Пословицу эту "закон - тайга" я совсем по-иному воспринимал. Верно, что суровый климат сближает людей, заставляет их руки друг другу протягивать, и помогать не за мзду, а просто иначе нельзя, так сложилось. Это даже не люди придумали. Их сама природа заставила так жить. Чуть прижала, похолодила и этим самым свой закон внесла. Может поэтому эти люди здесь и выжили. Давно поселок строился. Когда-то гнали сюда ссыльных, "вредителей", "врагов" золото мыть. Наверно, поначалу они озлоблены были, жаловались на судьбу свою злосчастную. А потом их нужда спаяла, вроде шариков свинцовых на сковородке в один сгусток. Выжили! Какую же мы культуру сюда привезли. Чему этих людей научить хотели. Так вышло - не мы учили, а нас: мы тоже свои вагончики перестали запирать, если только поначалу от Семенова и Лисицына. Но потом и от них перестали прятаться, потому что их тоже этот закон коснулся. Изменял их наравне со всеми, вытряхивал всякую накипь пустозвонную. И наши шоферы свои машины на просеке останавливали и денег не брали.
   Что же касается наших пьянок. Здесь тоже не все так просто. Мы ведь часто не оттого пили, что очень хотелось, невтерпеж. Холодно было. Согреться хотели. Как Васька однажды сказал: "Пили - не спились, замерзали - не померзли". Кончился для нас "сухой закон" без всяких революций.
  
   Так уж вышло, что Новый 1975 год мы праздновали три раза. Длинная и хмельная эта новогодняя ночь получилась. И два события этой ночью со мной произошли, которые потом четко в мою судьбу вплелись, словно две ниточки суровые, крепкие.
  В 20-00 диктор по радио объявил, что Новый год идет по Чукотской земле. Васька сказал: "Пришел Новый год в Россию, мужики. Старый год неплохой случился, может и Новый не хуже выйдет. Гадать не будем. Поэтому выпьем молча, каждый за свое".
   Мы дружно чокнулись, в переносном, конечно, смысле. Звякнули кружками алюминиевыми и выпили каждый "за свое". Вот это самый правильный тост. У каждого это "свое" должно быть, мечта тайная или желание сокровенное. Васька, наверняка, свою жену беременную вспомнил. Она в Москве осталась и скоро родить должна. Он, конечно, за будущего пацана своего выпил. Братья Гавриловы те, наверно, за родителей. Пожелали им в мыслях долгих лет. Колька Десант, тот за свою Людку, чтоб у них до свадьбы дело дошло и не расстроилось. Серега? Серега грустный сидел. Москву вспомнил, район наш, друзей. Ну а я? За что же "свое" мне выпить? Жениться я не хотел. Девчонкам прямо говорил, чтобы сразу надежду у них отбить: "Моя жена - свобода!" За родителей своих я тоже не волновался. Они сейчас на Кубе работали. Отец там в институте преподавал. Так за что же мне выпить? Должно же быть и у меня это "свое"?
   Все уже пустые кружки на стол ставили, кряхтели, закусывали. Один я замешкался. Серега меня в бок толкнул: "Ты чего?" Выдохнул я и выпил. Просто так, ни за что.
  
   Второй Новый год мы уже по местному времени отмечали. Костры горели у вагончиков. Почти все на улицу высыпали. И хотя мороз был зверский, не остановил он нас. Как-то мы уже привыкли к нему, если человек и вправду может к этому холоду собачьему привыкнуть. Тут же у костров бутылки по кругу пускали. Кружки в рукавицах меховых держали и умудрялись чокаться, не пролив. Репродуктор гремел: "Мой адрес не дом и не улица. Мой адрес Советский Союз..." Нашлись у нас хохмачи, эту песню, песней бича обозвали. Потом еще похлеще песней алиментщика. Она для нас сразу другой смысл приобрела. Мы ее уже равнодушно слушать не могли. Кто-то из ружей охотничьих в воздух палил, такой фейерверк новогодний представлял. Серега меня в вагон потащил: "Пойдем постреляем. Мне Глыба свое ружье дал поохотиться".
   Зашли мы в вагон пустой. На столике кухонном такой же бедлам оставался, как и после нашего ухода. Бутылки недопитые, консервы рыбные, вперемежку с корками хлебными. В винных пробках окурки торчали. Дух еще тот стоял, как из бака мусорного. Я сел с краюшку, у самой двери. Открыл новую банку ставриды в томате. Мутило меня что-то от выпитого, поесть захотелось. Серега напротив стоял. Вгонял патрон в ружье Глыбино. Дальше что-то вспыхнуло, грохнуло совсем рядом. Я подумал, что у Сереги ружье разорвало. Но нет. Он как на фотокарточке застыл с открытым ртом и ружье держал целенькое, на меня смотрел. Вернее не на меня, а чуть в сторону, в какую-то точку упулился. Я за взглядом его проследил и у меня, должно быть, рот сам собой открылся. В десяти сантиметрах от моего плеча, как раз в косяке двери, зияла дыра в кулак величиной. Долго мы смотрели на эту дыру. Минут пять, а может и больше. Потом Серега очнулся. Бросил ружье на пол, ко мне кинулся:
   - Витюха, живой?
   Я себя на всякий случай ощупал. Ничего не нашел. Серега засуетился. В стакан налил, мне сунул:
   - Выпей быстренько, а то сейчас нервный стресс пойдет.
   Не хотел я пить. И без того меня мутило. Но Серега настоял. После выпитого я очнулся:
   - Ты, что же, гад, офонарел? Угрохать меня решил?
   - Нечаянно вышло. Палец с курка соскочил.
   Я опять на дыру посмотрел. Пальцами неровные края пощупал.
   - А почему дыра такая большая?
   Оказалось патрон был картечью заряжен. Косяк двери насквозь пробило. С той стороны к двери полоска трехмиллиметровая дюралевая была прикручена. Ее перебило так, что она спиралью от удара завилась. Если бы Серега в плечо мне эту картечь всадил, точно руку бы оторвало. А если чуть левее? Я представил, мне холодно сделалось и я заорал:
   - Чтоб я у тебя последний раз в руках ружье видел!
   Серега закивал, полностью согласный:
   - Ладно, ладно, не возьму его больше. Главное успокойся, не нервничай.
   У меня неожиданно спокойствие наступило. Ведь не убил же он меня в самом деле, не ранил даже. Чего орать-то. Серега пыж войлочный на полу отыскал, к брелку прикрепил на память.
   - Ты бы лучше пробоину заделал, - я ему сказал.
   Дырку мы тряпкой половой заткнули, а полоску дюралевую пришлось совсем отломать, чтоб не маячила. Я уже шутить мог.
   - Еще пара таких выстрелов и вагон развалится.
   Серега объяснил:
   - Это Глыба, химик, такие заряды набивает, смотреть страшно. Ты бы видел, как он порох в патрон под завязку сыпет и деревяшкой прессует. Как он до сих пор живой ходит?
  - Как я до сих пор живой хожу с таким братом, защитником? -
  съязвил я.
   - Все, все, кончили об этом. Пойдем воздухом подышим, мозги проветрим.
   Мы вышли на мороз, мозги проветривать. Я в свой район пошел девчонок и ребят с Новым годом поздравлять. Серега к Ленке отправился, мозги проветривать.
   У девчонок наших свет не горел. "Неужели спать легли?" - я подумал. Дверь открыл и с порога завопил: "Пожар! Горим! Смывайся, кто может!" Наталья, медсестра наша, в тамбур вышла. Глаза заспанные. Шепотом спросила: "Чего шумишь?"
   - В гости пришел. С Новым годом!
   - Спасибо. Тебя тоже.
   - А девчонки где? Спят?
   - На танцы в клуб ушли.
   - А ты чего не пошла?
   - Не хочется.
   Я еще в поезде заметил, что дикарка она. Не любила компаний шумных и все одиночкой держалась. Чего она в этой Сибири забыла? Не понимал я.
   Так мы стояли в тамбуре и она ждала, когда я уйду. Идти мне было некуда, если только в свой вагончик спать. Да я все равно бы не заснул.
   - Между прочим, доктор, заболел я. Голова кружится, кружится, во рту сухо, а под ложечкой сосет, сосет.
   - Это называется, - она улыбнулась, - алкогольным отравлением. Единственное лекарство - лечь спать, а утром опохмелиться.
   - А нельзя наоборот, - предложил я, - сначала опохмелиться, а потом спать?
   Она, видно, поняла, что так просто от меня не отделаться.
   - Ладно, зайди. Только ненадолго.
   Мы пили мороженый вермут и болтали ни о чем. Я уже порядком закосел и все мои страхи наружу полезли. "Мог бы и не сидеть с ней, а лежал бы сейчас, как чурка неодухотворенная без чувств и мыслей. И ведь что самое обидное в этой дурацкой истории, то что я до сих пор ничего сделать не успел. Ничего не нашел, ничего не потерял, ничего не оставил, ни хорошего, ни дурного. Совсем ничего. Вот что меня больше всего угнетало. Голым пришел, голым бы и ушел. Так бы и похоронили. Видел же я все это. Поначалу слезы, стоны, речи похоронные: какой он хороший и правильный был, какой светлый человек из жизни ушел... А человек не может из одного меда состоять. И совсем плохим он быть не может. В нем и дурного и доброго хватает. Только у каждого эти два вещества в разных пропорциях смешаны. Закопали бы меня. Ну, погоревали бы некоторое время и забыли бы. Правильно. Жизнь всегда выше смерти стоит. Смерть забывается быстро. Если иначе, нас бы давно никого на свете не осталось... Отчего же мне грустно так?"
   Портилось мое настроение на глазах у доктора. И она заметила это.
   - Что-то с тобой случилось. Не надо тебе больше пить.
   Совсем тускло мне от ее слов сделалось. Она думала, это вермут на меня такую тоску наводит.
   - Не понимаешь ты ничего, хоть и доктор.
   И я ей выложил все про этот выстрел злосчастный. И про все остальное, что у меня на душе творилось. И я уже не помню, как это произошло. Мы сначала целовались в темноте. А потом она просила: "Не смотри на меня. Не смотри, пожалуйста". А я и так ничего не видел в этой темноте кромешной, только ощущал ее всю, как она шла навстречу...
   Уже позже я ей сказал: "Знаешь, подари мне сына". Она засмеялась: "Прямо сейчас?"
  
   Третий, Московский Новый год, в шесть утра по местному времени, я уже не встречал. Спал я глубоко без снов и видений. Да и мало кто из нас его встретил, только самые стойкие.
  
  
   Где-то в конце января нашу бригаду направили на строительство склада взрывчатых веществ, сокращенно ВВ. Нам пришлось под фундамент отогревать кострами мерзлую землю и долбить ее ломами и штыковыми лопатами. Морозы днем на солнце ослабевали, но к вечеру свирепели и кусали нас без жалости. В туалете деревянном уже с газеткой не посидишь, не почитаешь. Только успевай штаны снимать и снова натягивать, пока все не заиндевело. Из отходов наших снизу сосульки росли. Сталагмиты. Их ломиками скалывали, чтоб поверх толчков не нарастали. Но мы уже как-то приспособились к этой жизни на холоде. Успевали и поработать и перекурить в свободную минуту, сигарету в варежке зажав. И варежки, как прежде, не прожигали окурками.
   К нам часто олени приходили. Близко подпускали, даже хлеб из рук брали. Они полудикими считались. Эвенки оленей на полгода в тайгу одних отпускали, они и ходили себе спокойно, паслись, кормились, размножались. Потом их пастухи каким-то образом умудрялись находить и в стада собирать. Никому из нас и в голову не приходило: завалить хоть одного на мясо. Это все равно, что корову домашнюю убить, хотя многие к тому времени охотничьими ружьями обзавелись. А может мы были просто не голодные. В магазине эта оленина спокойно лежала и цена - дешевле коровьих мослов. Даже молоко было. Продавали его на вес кругляшками замороженными. Разольют где-то на складах молоко привозное по мискам. Замерзнет оно. И развозят по продмагам блинчики ледяные. Так и говоришь продавщице: "Пару кружочков взвесьте, пожалуйста". С едой у нас проблем не было. Да и с охотой тоже. Известно, чтоб ружье купить, надо охотничий билет иметь. Билеты нам без всяких охотминимумов и экзаменов выдавали. Приходили в общество, тебя спрашивали: "В армии служил? Оружие в руках держал? 12 р.50 к., будьте добры, первый взнос". Как ружьями обзавелись, так наши головные уборы в дуршлаги превратились. Соревновались на меткость. Подбросишь свою шапку на спор. Бахнет твой товарищ из своей "ижевки" мелкой дробью - не попал. Он свою бросает и ты ее уже долбишь. Упражнялись таким образом по летающим мишеням.
   Только с Глыбой никто не спорил. Он лучше нас всех стрелял. В детстве еще "поджигом" баловался. Спичечный коробок с двадцати шагов жаканом сбивал из своей "тулки". Нравилось мне смотреть, как он целится. Стоит здоровый, круглый, не спеша ствол наводит и, вдруг, замрет, застынет, будто камень монолитный. Бахнет ружье, он даже не шелохнется. Одним словом - Глыба. Верно Серега говорил, что он с патронами своими химичил, прямо как алхимик над ними колдовал. Смешивал заряды в пропорциях известных только ему одному. Не мудрено, что от такого заряда дверной косяк толщиной с руку пробило. Витьке Силантьеву он один такой патрон сунул. Приклад у Витькиного ружья от отдачи треснул. Они его потом вместе проволокой стальной заматывали. И шуточки у Глыбы выходили в том же духе...
   Сидим раз на корточках вокруг костра, греемся. Глыба в руках патрончик двенадцатого калибра подбрасывает, как бы просто так. А мы все на огонь смотрим. Огонь, он ведь какую-то силу завораживающую имеет. На него долго смотреть можно, если устал. Сидим мы у костра, смотрим, как язык огненный пляшет. И вдруг Глыба спокойненько, таким небрежным движением, в середину этого языка патрон швыряет. Мы еще секунд десять сидим, пока до нас доходит. Потом срываемся в разные стороны, кто куда. Один Глыба у костра сидит, греется. Мы ему: "Глыба, атас! Взорвется!" А он нам: "Да он не заряженный, холостой". Тут уже мы вместо патрона взрываемся: "Балбес! Придурок! Кол! Псих! Баран!"
   Особенно любил Глыба засады устраивать. Как-то на просеке, еще осенью, набрела на нас стая собак одичалых. Много их бездомных по поселку носилось. Охотинспекция тогда облаву объявила. А они почуяли, в тайгу убежали, спрятались. Дичали они там и в большие стаи собирались. Вот такая стая на нас вышла. Ружей тогда у нас не было. Глыба все равно предложил поохотиться.
   - Мужики, я в засаде с камнями залягу, а вы собак на меня гоните. Я их камнями обстреляю.
   Мы так и сделали. Нам, дуракам, тогда и в голову не пришло, что это опасно. И Глыба об опасности в самый последний момент вспомнил, когда эта свора бешенная, напуганная нашими воплями, на него неслась. Он про камни забыл. Выскочил из своей засады и к реке понесся. Собаки за ним. Картина, конечно, редкая получилась: бежит мужик здоровенный по просеке, а за ним свора несется. Хорошо он сообразил, к реке побежал. С ходу в нее бултыхнулся. Собаки умней оказались, в реку прыгать не стали, опять в тайгу унеслись.
   Или вот еще приключение, как он на "Вороньей" помойке засаду устроил. Мы как раз только ружья купили. Отправились втроем их опробовать. С нами еще Рома Башкир увязался. Совсем молоденький парнишка, только ПТУ закончил. Километрах в пяти от Тынды, в заброшенном карьере, мусоросвалка находилась. На свалке этой вороны водились в несметном количестве. Но странные какие-то вороны. Каждая величиной с жирную курицу или с худую индейку. Мы таких нигде не видели. Вот на эту свалку Глыба нас повел, ружья на этих уникальных воронах испытывать. Хитрые бестии оказались. Мы только к помойке подходили, одна шельма на самой верхушке сидела, как на стреме, знак другим подала - каркнула три раза. Вся стая сорвалась, только мы ее и видели. Глыба сказал спокойно: "Никуда не денутся. Скоро прилетят. Кушать-то им хочется". Он много знал из жизни животных, охотник наш. Втроем мы на склон забрались, за штабелями старых бревен устроились и не особо прятались. Внизу, под нами кучи мусорные пестрели и запах от них довольно гнусный исходил. Сидим ждем. Разведчик от ворон прилетел. Полетал над нами, покаркал и пропал с концами. Глыба тогда тактику поменял.
   - Я пойду вниз, за мусорной кучей спрячусь. А вы замаскируйтесь здесь хорошенько. Как они прилетят, знаками мне покажите, где сядут. Вам отсюда хорошо видно. Я их в упор расстреляю, а вы добьете.
   Мы с Ромой за штабелями залегли, а Глыба внизу за мусорной кучей спрятался. Нам его хорошо видно было. Лежим, ждем. Опять разведчик прилетел, покружил над нами. Мы не дышали, умерли. Но ворона эта подлая и в этот раз нам не поверила, улетела. Вот тогда мы решили на Глыбе отыграться. Он же нас на эту помойку идиотскую затащил. Могли бы просто в тайге поохотиться. Как последние дураки мы здесь лежали, помои нюхали. Ну ладно. Показали мы ему сверху, что села стая, приступай. Глыба нас понял, стал подкрадываться. Мы его направляли на самую тухлую кучу. Он чуть не по-пластунски к ней полз. Мы ему знаками показали, чтобы на самую вершину залезал и ниже пригибался. Глыба нас четко слушался. Когда он на самый пик заполз, мы уже под штабелями умирали, катались, последнюю команду крикнули: "Пали!" Красиво Глыба на мусорной куче с ружьем стоял. Он с расстройства по нам долбанул. Но нам-то что? Мы за бревнами, как в блиндаже, тем более пригрозили, что ответный огонь откроем.
   Не удалась засада. Перемудрили нас вороны. Зато по бутылкам пустым настрелялись всласть, до звона в ушах. Глыба на нас не обижался. Похлеще шуточки случались. Да и как нам было без них обойтись? Они сами собой рождались, стихийно. Скрашивали, как могли, жизнь нашу - пьяных опохмеляли, сонных встряхивали. Я помню, как тот же Глыба пошутил, когда мы в столовой сидели, отогревались, после того, как чуть на тот свет не отправились.
  
   Я уже говорил, что мы на ВВ работали. И морозы к вечеру зверели, сжимали в тисках все, что им на пути попадалось. После обеда мы с Глыбой на охоту задумали сорваться. Ребята, конечно, побазарили для приличья, но отпустили. Витька Силантьев крикнул нам напоследок: "На машину не опаздывайте, ждать не будем!" А Глыба ему в ответ гаркнул: "На попутке доедем!" На том и расстались.
   Побрели мы по широкому ущелью в сторону высоких сопок. Шли по дну замерзшей речушки. Кусты вокруг нас белыми шариками торчали. Не снег на них лежал. Иней толстым слоем нарос, замазал, залепил. Изредка следы попадались, но старые. Вот заяц проскакал: две ямки поперек, две вдоль. Давно пробежал. Ямки уже снегом припорошило. А вот белка прыгала. Маленькие дырочки от следов и отпечаток хвоста остался. Здесь птицы крупные садились - или глухари, или вороны здешние.
   Километра через три мы вышли на болото. Может это и не болото было, а просто речушка в этом месте разлилась. Непонятно. Все вокруг проледенело, снегом засыпано, не разберешь.
   Когда мы на это болото ступили, что-то со звуком сделалось. Наши шаги где-то подо льдом эхом булькающим отдаваться стали. Прямо чертовщина какая-то. Глыба версию выдвинул: "Наверно воздушный пузырь или воронка под нами". Мне все равно было: пузырь или воронка. На душе как-то не по себе сделалось. Вот и следы звериные пропали куда-то. Пусто вокруг, тихо, только после каждого шага звук слышится, вроде: Б-У-У-ОМ!
   Так мы шли по этому болоту замороженному. Трещину во льду увидали. Трещина шириной в метр, примерно. Мы внутрь посмотрели. Черно, ничего не видно. Я льдинку бросил и она где-то в глубине звякнула, будто в колодце каменном. Через трещину мы перепрыгнули и шагу прибавили. Скорее с этого проклятого места. Про охоту забыли, да и стрелять не в кого. Все вымерло вокруг. Даже пичужек не видно. (Эти птички маленькие повсюду водились, вроде воробьев московских). Здесь и они пропали.
   Сопки дальние, высокие, к которым мы шли, приблизились. Ущелье расширялось постепенно и неожиданно вершины вокруг раздвинулись и мы вышли на совершенно ровную снежную поверхность, видно, озеро. Словно в громадный цирк попали с ареной посредине. Вокруг нас горы покатые волнами раскинулись и заходящее солнце освещало их белые лысины. Мы, два человека посреди этой арены стояли. Глыба свистнул. Свистеть он умел здорово. Что-то странное произошло. Свист, от сопок отражаясь, по кругу пошел, то усиливался, то затихал. И не свист уже эхом отражался, а визжание: Жи-и! Жи-и! Жи-и! Мы даже пригнулись от неожиданности. Нам потом местные рассказывали, что и похлеще места в тайге скрывались. Один эвенк клялся, что разговор слышал на неизвестном языке и музыка играла. Но эвенк человек суеверный, к тому же пьющий, могло ему и показаться. Мы долго думать не стали, что здесь со звуком творится. Быстренько стали выходить из цирка. Глыба предложил напрямую идти к поселку. Это километров двенадцать. Я подумал: "Мороз. Надо бы нам на трассу выходить". А потом плюнул. Спички есть, не замерзнем.
   Двинули мы напрямую. Солнце уже садилось и небо гуще синело. Пар от нашего дыхания тут же в иней превращался и оседал на меховые воротники полушубков и на шапки. И были мы похожи теперь на те кустики белые, круглые. Первый километр мы бодрым шагом отчеканили. Потом останавливаться часто стали, чтоб передохнуть. Замерзли зверски. Особенно руки. Почти не гнулись в локтях. До лесочка реденького дотащились. Глыба остановился и молча стал от сухой лиственницы ветки отламывать. Как медведь он их ворочал. Я ленточку бересты содрал, за спичками полез. Открыл коробок - ни одной целой. Все горелые. Дурная привычка использованные спички назад класть.
   - Глыба, спички давай!
   Глыба охапку сучьев на снег бросил и на меня уставился. Смотрел как-то странно, задумчиво.
   - Оглох, что ли? Спички давай!
   - А твои где?
   - Кончились.
   Глыба все смотрел на меня задумчиво и я уже заорал:
   - Спички давай!
   - Не ори, - сказал он тихо. - Нет спичек.
   Некоторое время мы так стояли, друг друга рассматривали. Не помню о чем я думал. Скорее всего ни о чем. Потом меня осенило. Патроны! Я достал патрон, снял рукавицу и стал выколупывать бумажный пыж. Я уже закоченел наглухо и гнулся только большой палец и ладонь, остальных пальцев я не чувствовал. Рассыпалась дробь. А я палочкой выкорябывал войлочный пыж, чтобы до пороха добраться. Скорее, скорее, пока рука не отвалилась. Пыж выскочил как-то неожиданно и весь порох рассыпался по снегу. Наверно, я ругался. Глыба тоже пытался до пороха добраться. Был бы бумажный патрон, можно было бы его ножом срезать. Медный не срежешь. Потом мы палили из ружей по бересте, надеясь, что она от выстрела вспыхнет. Бесполезно. Только в кино такие вещи получаются.
   Стемнело уже. Но было светло. Луна полная из-за сопок выглянула и как прожектором все вокруг осветила. В поселок мы не пошли, свернули на трассу. Авось на попутку нарвемся. Я одну руку за пазуху сунул, другую под локоть запихнул. Так мы шли, застывшие и скрюченные от холода. Я уже не помню, как мы на трассу вышли и совершенно не понимал, в какой стороне поселок, мне уже все равно было. Глыбе тоже на все наплевать. Но вот что удивительно. Страха я не испытывал никакого. Мы шли по обледенелой дороге и молчали. Вялость и сонливость на нас наползла. Честно скажу - мне уже сны настоящие стали сниться. Глаз я не закрывал, просто приходили мысли разные в голову, видения и вдруг оживали. То я в Москве очутился, в кино пошел. Начался фильм и я уже в нем живу. От танка с ружьем убегаю, а он вот-вот меня раздавит. Пропадает все... И я опять по дороге рядом с Глыбой волочусь. Потом опять куда-то проваливаюсь и оказываюсь на громадном пароходе. Солнце светит ослепительное. Рядом со мной красивая женщина стоит. За границей дело происходит. Я почему-то знаю, что женщина меня любит. И мне так хорошо, как никогда. Она ко мне прижимается, в губы целует... Я глаза открыл. Оказывается лежу. Глыба мне своей варежкой в морду тычет: "Вставай! Вставай!" А мне обидно, что он вместо девушки появился. Злость приходит, хочется ударить его. Я встаю и мы дальше бредем...
   ЗИЛ промчался мимо и метрах в пятидесяти затормозил. Мы к нему не спеша подходили и я, как сквозь туман, подумал: "Странно, откуда-то машина взялась?" Шофер нам дверцу открыл. Я в кабину полез, за мной Глыба. Мы на сиденье сели, а дверь с нашей стороны так открытой и осталась. Мы не понимали, что ее закрыть нужно. Чокнулись совсем. Шофер, молодой парень, сам на мороз выскочил, захлопнул ее за нами, на свое место сел, на нас уставился.
   - Застыли, мужики?
   Мы молчали.
   - Ну-ка хлебните.
   Дальше началось приятное. Я стал ощущать, как ко мне тепло резко возвращается. Огонь внутри загорелся, будто я бензина хлебанул и спичкой поджег. Быстро мы эти пятнадцать километров проскочили. Шофер нас у столовой высадил. Мы его напоследок облапили, обняли. Парень все смеялся: "Гляди, мужики, больше не замерзай!" Проводил нас до столовой и укатил.
   В столовой, жарко натопленной, люди раздетые сидели и все на нас покосились, как мы в полушубках, в шапках, с ружьями за спиной ввалились и за стол бухнулись. Потом мы похлебали горячие щи и совсем согрелись. Скинули полушубки, сидели жизнью радовались. Улыбались всем вокруг. И нам в ответ улыбались. Наверняка за пьяных приняли или за психов. Глыба сидел напротив, здоровый жлоб, зубы скалил и мне подмигивал. Ох и любил я его в этот час. Видно еще один брат "сводный" у меня объявился. Мы почти до закрытия столовой досидели, а перед тем как уходить, Глыба вдруг из своего полушубка коробок спичек достал и на стол выложил. Я на коробок смотрел, не понимал ничего.
   - Только что нашел?
   Глыба, замялся, куда-то в сторону смотрел.
   - А я и не искал.
   Тут до меня дошло.
   - Значит у тебя спички были?
   - Были.
   - Так зачем же ты... - я не договорил. Глыба резко ко мне повернулся.
   - Проверить решил. Сможем выйти вот так, без ничего.
   - Дурак, - сказал я без злости, - набитый дурак, и шутки у тебя дурацкие.
   - Ты не переживай, Витюха, - он меня по спине своей лапой хлопнул, - будет чего вспомнить, когда в Москву вернемся.
   Перед тем как уходить, я этот коробок злосчастный в карман сунул. Подумал при этом: "Сохраню на память, буду внукам показывать". Такие тогда еще бредово-романтические идеи в моей голове витали. Не вышиб их никакой мороз, никакая стужа не заморозила.
  
   Только к концу марта весна заторопилась. По ночам продолжали морозы буйствовать, зато днем солнце, словно сквозь увеличительное стекло жгло и снег топило. К ночи вода талая замерзала и поверх снега наст мраморно-ледяной нарастал. Ходить по нему - одно удовольствие, как по асфальту. Мы это солнце ослепительное, мартовское, словно манну небесную принимали. Раздевались по пояс, работали и загорали одновременно. С просекой к тому времени мы разделались, со складом ВВ разделывались другие бригады, а нам досталось монтировать трубы гофрированные. Трубы эти прокладывались под насыпью, где ручьи били или в распадках, чтобы не подмывало дорогу в половодье. Работа несложная. Сначала три железных сегмента болтами надо соединить. Получалось кольцо диаметром метра полтора. Затем эти кольца друг с другом скрепляли и вырастала длинная труба, на гусеницу высохшую похожая. После сборки всю эту конструкцию смазывали битумом. Вот это самая паршивая работа. Снаружи эту дуру еще можно было покрасить, но внутри?... Внутри, как в желудке у динозавра. Залезаешь во чрево с ведром расплавленной смолы и согнувшись пополам, начинаешь щеткой половой красить. Через минуту уже ничего не видишь из-за дыма вонючего, желтого. Задыхаешься, но щеткой машешь без остановки. Скорей, скорей, пока не одурел. Брызги расплавленные во все стороны плюются, в лицо жалят, только бы в глаза не попало. Через десять минут можешь смело выходить на свежий воздух. Потому что, если не выйдешь, тебя потом на носилках вперед ногами вынесут. На воздухе начинает шатать, в голове звон, а в горле перхоть, будто ты целый стакан осадка от вермута заглотнул. Смотрят на тебя, как на чудо с того света. Рожа в черных веснушках, глаза навыкате, рот открыт, язык торчит. Был у нас и противогаз. Только на холоде в нем не особо поработаешь. Кто в армии служил, знает. Да и через два очка стеклянных в таком дыму видимость и ощущения, как в шахте угольной, которую засыпало.
   Однажды к нам прораб пожаловал. Молоденький такой петушок, только-только из техникума вылупился. Подошел к трубе, пальчиком внутри провел, ротик скривил: "Плохо работаете. Покрасьте еще разок". Не знаю, чего ему не понравилось. Мы честно работали, без халтуры. Витька Силантьев сказал: "Милый, ты когда-нибудь с битумом дело имел?"
   - Не имел. Это ваша работа. Вам за это зарплату платят.
   - А ты попробуй!
   Витька ему в руки щетку сунул и в трубу затолкнул. Мы выход загородили. Орал он, как резанный. Пожалели парня, выпустили. Он пальчик свой указательный на Витьку направил: "А ты у меня сядешь". Витька его одной рукой за грудки сграбастал, тоже пообещал: "Я сяду - выйду. А ты с концами ляжешь", - и крутанул легонько. Больше мы этого прораба не видели.
   С труб началась для нас десантная эпопея. К тому времени в Тынду нагнали всякой техники: западногерманские "Магирусы", КРАЗы советские, японские "Като". Приступили к отсыпке полотна. Сопки взрывали, раскапывали и грунт каменный вся эта вереница пестрых машин на просеку возила. Бульдозеры насыпь утюжили, в ровную ленту превращали. Сопки вокруг полотна пепельными карьерами покрылись, словно громадный ножик по ним резанул. Местность на глазах менялась. Мы уже ни глухарей, ни оленей не встречали. Разбежалось зверье. Мигрировало в отдаленные районы, куда еще человек-покоритель с аммоналом и самосвалами не добрался.
   Пора бы и нам отсюда... Нам тоже в дорогу хотелось. Опять в тайгу глухую, подальше от шума и грохота. Не скучали мы особо по цивилизации. К тому же была весна! Светило солнце, кровь нашу грело и она бродила, как в той банке с закваской хмельной, что у Сереги под койкой стояла. Ручьи с сопок прозрачных лились, журчали, мурлыкали. Запах мха, на талом снеге настоянный, в нос ударял, и голова кружилась, как от первой затяжки после недельного воздержания. Короче, была весна, хотелось в дорогу, желалось перемен... В середине апреля нашу бригаду забросили в тайгу.
   Мы мчались на легком вездеходе по берегу Геткана. На Геткане лежал лед, но уже сырой, набухший, изъеденный, готовый вот-вот взломиться. Вездеход чертиком подпрыгивал на камнях и кочках. В кузове, тесной железной коробочке, валялись вперемежку с нами: телогрейки, матрасы, ящики, лопаты, ломы, монтировки. Все дергалось, тряслось, громыхало, стукало. Единственное, что нам оставалось, это ругаться, что мы и делали.
   Можно было гнать и по реке. Да лед ненадежный. Возле самой Тынды "Магирус" провалился. Одна крыша оранжевая из полыньи торчала, как предупреждение.
   Только изредка наш вездеходик на лед сворачивал, когда скалы прибрежные огибал. Часа три нас мотало по кузову, а когда кончилась эта тряска, мы даже не поверили: Неужели приехали? Ждали, что сейчас опять рванет. Но нет. "Вылазь!" - из кабины голос бодренький раздался водителя нашего Саши Колобашина. "Чтоб ему!... Танкист-стрелок! Водитель раздолбай..."
   Примерно так мы по его адресу проходились, пока вылезали. А как вылезли, так сразу ему все простили.
   Сопки темно-зеленные волнами вокруг нас застыли. Река льдом белела, и лед на солнце искрился. Блики, как от битого стекла, глаза слепили. Сосны корабельные на сопку убегали и дятлы стучали в них морзянки свои. Рядом с вездеходом горстка оранжевых цветов пробилась. Одинокие точки оранжевые среди серых каменных обломков светились. Вот такой мы его впервые увидели, наш Двадцать Второй километр. Такой рай нам открылся. Посреди этого рая стоял вагончик, еще зимой сюда по льду завезенный. Наше жилье на три десантных месяца.
   Через два дня лед на Геткане треснул и пошел вниз. Мы не слышали грохота, спали, как мертвые. Днем просеку выравнивали, ушли далеко, только к позднему вечеру приплелись. Умотались вконец. Спать завалились без ужина, в одежде. Рано утром нас Глыба разбудил: "Гремит. Слышите?" Мы глаза протерли, прислушались. Действительно, что-то необычное: гул с реки доносился. Ледоход!
   Как по тревоге мы вскочили, к реке помчались. Разлилась река, бурлила. Льдины по ней, как лодки моторные неслись. Огромные льдины. Зрелище мощное. Совсем не похожее на тот ноябрьский ледоход, когда в футбол играли. Не стекла теперь по реке плыли, а куски сахара колотого неслись. Осколки монолитные, будто от ледника оторванные. Разной формы: кубы, пирамиды, конусы. Вся геометрия здесь присутствовала. Напротив того места, где мы стояли, затор образовался. Льдины друг на дружку со скрежетом наползали и застывали. Плотина из белых айсбергов на глазах возникла, мост понтонно-ледяной. С дуру мы полезли на тот берег. Ирен фотоаппаратом щелкала. Мы почти до середины добрались, дальше идти побоялись, назад повернули, еще раз народное изречение подтвердив: "везет дуракам". Как только мы на твердую землю ступили, залп грохнул, как из пушек, и плотину снесло. Долго мы этим зрелищем любовались. Никак уходить не хотелось.
   В этот день мы так и не работали. Устроили себе выходной. Глыба с Ромой на охоту ушли. Меня звали, да я отказался. Мы с Вольдемаром на реке развлекались, льдины камнями обстреливали. Вольдемар командовал: "По вражескому эсминцу! Бронебойными! Одиночными! Прицел 0-8. Трубка 7. Огонь!" Вокруг "вражеского эсминца" вздымались водяные смерчи от разрывов. Все льдины обстреляли, правда, не потопили ни одной. Остальные над нами потешались, но потом и они в игру нашу втянулись. Саня Богомолов с Бугром на спор кидали: кто до того берега докинет. Мы все попробовали, даже Ирен не удержалась, камушек кинула под наш общий хохот. Саня выиграл. Несколько раз его камень на ту сторону приземлялся. Метал он классно. Камень из-под его руки с жужжанием вылетал, как из пращи.
   К обеду Глыба с Ромой прибыли, охотнички наши. Глыба сову поймал. Опять развлечение. Имя ей дал - Джульбарс. Мы полчаса ржали, успокоиться не могли. А когда он своего Джульбарса тренировать начал, нам совсем конец пришел. Из вагончика его команды доносились: "Джульбарс, место! Место, Джульбарс! Фу, Джульбарс, фу!"
   Кончилось это дело печально. То ли сова глупая попалась, то ли дрессировщик никудышный. Тяпнула она Глыбу за палец и он отдал своего Джульбарса на кухню, ужин из него приготовить. Ирен сову на волю в тайгу отпустила.
   Вечером мы с Ромой боролись. Рома на пять лет младше меня, но задиристый парнишка. Все налетал: "Давай! Давай!" Мы и дали. Вцепились мертвой хваткой друг в друга. Я на свою силу надеялся, крепко его зажал, думал пощады запросит. Но не запросил. Стойкий парень. В нем древние татарские крови закипели. Тоже меня стиснул, будь здоров! Не вздохнуть! Тут и во мне славянские предки проснулись: "...долго в цепях нас держали, долго нас голод морил..." Долго нас разнимали. Чуть друг друга не придушили. Я смотрел на Рому, Рома на меня и мы никак не могли понять, что с нами случилось.
   - Ты чего не отпускал?
   - А ты?
   - Ждал, когда сдашься!
   - Я тоже!
   Для остальных наш разговор - ржачка очередная. Посмотрел бы я на них под Роминым захватом...
   Перед сном Вольдемар мучил гитару и нас заодно. Пел разбойничьи песни под только что изобретенные аккорды. Мы ему тоже пакость устроили. Знали, что он в кровать с разбега заскакивает, как ковбой на боевого коня. Две досочки с его нар убрали, реечками тоненькими заменили. Вот грохоту было, когда он очередной свой бросок совершил. До поздней ночи из затерянной посреди тайги и неба крохотной железной коробочки слышался хохот человеческий.
  
   "Привет, братишки!
  Извините, что долго молчал. За это время всяких событий случилось... Не знаю с чего и начать. Сейчас мы сидим в десанте на "22 километре". Место так называется посреди тайги. Никого вокруг нас нет, только одни глухари летают и медведи ходят, как хиппари по Калининскому проспекту. Мы их приручаем и они за нас всю работу делают: деревья пилят и в штабеля аккуратно укладывают. А на днях к нам пришел Снежный Человек. Он недалеко от нас мамонтов пасет. Обещал нам шерсти принести в обмен на солярку. Мы из этой шерсти джинсовые костюмы шить будем. Так что, когда приеду в Москву, вы меня не узнаете. Серега жив и здоров, только по-человечески разучился говорить. Долбит, как попугай: "Твоя мать! Твоя мать!" Но я понимаю этот язык. Это он вам привет сердечный шлет. Сколько нам еще здесь торчать, никто не знает. Так что дичаем и звереем помаленьку. Выберите время, напишите, что в цивилизации делается, пока я еще читать не разучился. Ваш Витька".
  
   Я написал письмо в Москву. Через час мы с Вольдемаром отправляемся на КРАЗе в Тынду за соляркой. Солярка нам нужна для трелевщика, который уже три дня торчит перед глазами мертвой железякой, на нервы действует. Он стоит, а мы бревна таскаем, в штабеля укладываем. Ругаемся на весь свет.
   КРАЗ к нам пробился через болото. Шофер Толик обмотал цепями колеса, что-то вроде вездехода соорудил. Отчаянный малый. Ничего ему не стоило в болоте увязнуть. Мог и не ездить. Гравийная дорога на пятнадцатом километре кончалась. По всем правилам ему нас там дожидаться. Но вот не поленился, цепи накрутил, не побоялся в болоте застрять. Спасибо ему.
   Как мы ехали, не расскажешь. Толик на полном газу по своей же колее гнал. Главное, не останавливаться, тогда забуксуешь, а забуксуешь, значит завязнешь. Вот он и рвал, машину не жалел. Нас в кабине мотало. Я боялся, только бы башкой лобовое стекло не разбить. Двумя руками в приборный щиток упирался. Вольдемар в дверцу одной рукой вцепился, другой меня обнял. Толик чуть вперед к баранке наклонился. Весь собранный, сжатый, как пружина автоматная. Движения быстрые, четкие. Взгляд вперед устремлен. За всю дорогу - ни слова. Даже не ругался, как в таких случаях принято.
   Конца и края этому болоту не было. Наконец, выскочили благополучно на проселочную дорогу. Здесь Толик на спинку сиденья откинулся, расслабился, сказал просто: "Все, братишки, проскочили". Мы с Вольдемаром вздохнули с облегчением. Как оказалось, напрасно. Недалеко мы уехали. В шести километрах от Тынды мост деревянный через одну из речушек провалился. Вода вешняя насыпь подмыла, он и рухнул. С обеих сторон машины скопились. Мы тоже встали. Толик мотор заглушил, пошел смотреть, что там творится. Речушка небольшая. Летом ее, наверное, переплюнуть можно запросто. Теперь нет. Вода поднялась, поток бурлит, насыпь под мостом подмывает. Бульдозер свежую землю ковшом подгребал, обрывистый край сглаживал. Ремонтная бригада что-то в бревнами мудрила. Глухо дело. Не скоро движение откроют. Хорошо, если к вечеру. Брода поблизости не видно. Да через такой поток вряд ли кто рискнет проскочить. Вода машину запросто опрокинет.
   Постояли, посмотрели. Толик к бульдозеристу подошел, что-то сказал ему. Что-то интересное сказал, потому что бульдозерист даже из кабины вылез. Нам не слышно было о чем они говорили, двигатель работал у трактора. Мы только увидели, как бульдозерист пальцем у виска покрутил, опять в кабину полез. Толик нам рукой махнул: "В машину!" Мы с Вольдемаром ничего не понимали, а когда поняли уже поздно было. Бульдозер съезд к реке расчистил. Толик решил свой КРАЗ с насыпи разогнать и таким способом поток пробить. Если КРАЗ скорость приличную наберет, на том берегу окажемся, если нет - поплывем по дну до самой Тынды. Перед броском нам Толик сказал:
   - Если боитесь, лучше выйти. Между нами останется.
   Мы ничего не сказали и он педаль газа выжал. Рванулся КРАЗ вниз по откосу, врезался в поток. Кабину водой захлестнуло. Я кожей почувствовал: машину заносит, разворачивает! Но поздно. Передние колеса того берега коснулись. КРАЗ медленно из воды выполз, как животное ископаемое. Мы даже испугаться как следует не успели. Водители других машин нас приветствовали, руками махали. Толик им тоже на прощание помахал и мы дальше покатили.
   Возле почты он нас высадил, сам в мехколонну поехал. Договорились возле склада встретиться.
   Опустили мы наши конвертики с приветами в синий ящик и пошли проведать свои вагончики. Я сначала к доктору заглянул. Очень мне хотелось ее увидеть. Нет никого. Пусто. Все ушли на рабочий фронт. Ну что же, "не судьба", в таких случаях говорят. В нашем вагончике Колька Десант в койке валялся, книгу потрепанную читал. Ну точно, моя книжка, про того вора благородного.
   - Привет, бездельник!
   Он на меня покосился:
   - Ты откуда?
   - Из Сочи, личным самолетом.
   - Не заливай, вы на 22 километре сейчас.
   - Мы на 22 километре, а ты на каком?
   - Бюллетеню, Вить, ангина у меня.
   - Чего же ты лежишь? Не знаешь как ангину лечить. Давно бы в магазин сбегал.
   - Все. Завязал. Женюсь скоро. Если хочешь, там под столом стоит. Я не буду. Людмиле не нравится. Книга вот интересная, не оторвешься.
   Выпалил он всю информацию и умолк. Все-таки мелкую пакость я ему устроил.
   - Можешь не читать. Там последних пяти страниц не хватает.
   Он только с досады рукой махнул.
   Вышел я из вагончика, пошел Вольдемара искать. Пора было на склад за соляркой идти.
  На складе попотеть пришлось. Таскали солярку ведрами из цистерны, бочку железную наполняли. Разлили половину, дырка в бочке маленькая. Кое-как наполнили одну, провоняли до костей. Еще три таких бочки налили, когда КРАЗ подъехал. Из кабины незнакомый мужик вылез.
   - Давай поживей, некогда мне.
   - А Толик где?
   - В роддоме ваш Толик. Жена рожает.
   Кое-как мы эти бочки полутонные вдвоем в кузов по доскам вкатили. Шофер стоял, морда, нас поторапливал: "Скорей, скорей, времени нет". Хоть бы пальцем пошевелил, помог. Зато, пока мы ехали, он нам всю дорогу проповеди читал.
   - Почему бардак в стране? Дисциплины нет. Каждый должен свое место рабочее знать. Своим делом заниматься - от сих, до сих. Если грузчик - грузи. Если лесоруб - руби. Если шофер - крути баранку. Если начальник - командуй. А у нас как? Грузчик пьет - шофер грузит.
   Лесоруб пьет - инженер рубит.
   - А если шофер пьет? - я его спросил.
   - Ха. Шоферу пить не положено. Права отберут.
   Хитрый тип попался.
   Мост через речку восстановили. Мы с Вольдемаром одновременно в то место посмотрели, где наш КРАЗ проскочил. Поток мутный ревел, бесновался. Поняли: второй раз ни за что бы не решились. Шофер продолжал свои лекции читать. Тоже деятель. "Интересно, - подумал я, - вот застрянет он, а мимо лесорубы проходить будут. По его философии они ему скажут: "Выбирайся сам, дядя, это не наша работа, машину таскать. Наше дело лес валить". Что он тогда запоет? Наверно что-нибудь в таком роде: "Ребята, мы все одна большая семья, все русские. Сегодня вы мне помогли, завтра я вам". Или еще чего придумает". На пятнадцатом километре он машину остановил.
   - Все, выгружай бочки.
   Мы на него уставились.
   - Ты чего, друг, вот же колея. Толик сегодня по ней проезжал.
   - Не знаю, где там Толик проезжал. Он вообще чокнутый, ваш Толик. Энтузиаст. Кончилась дорога. Выгружайся.
   - Куда мы с этими бочками? На себе тащить?
   - Мне какое дело, тащите на здоровье.
   - У тебя в путевке 22 километр значится.
   - Мало ли что там понапишут сдуру. Нет дороги. Все. Выгружайсь!
   Я понял, уговаривать его бесполезно. На таких уговоры не действуют. Таких словами не прошибешь. И Вольдемар это понял. Внутри у нас уже закипало.
  - Вот что, друг. Мы тебя сейчас из машины выкинем. П...й
  накидаем и сами доедем.
   Он понял: шутки в сторону. Мы его перед фактом неизбежным поставили: тайга, ни души вокруг, жаловаться некому. Кулаки у нас чесались, это он тоже своим носом чувствовал.
   - Ну ладно, поехали.
   Ругался он по черному, но это так, чтобы свое отступление загладить. Так ему легче. С проклятьями он на колею болотную вырулил. Через двадцать метров машина забуксовала. Шеф во всю глотку завопил:
   - Отвечать будете, заразы! Машину утопили, угрожали действием, посажу сволочей!
   - Кончай орать, - Вольдемар ему сказал, - ты бы лучше ехал быстрее.
   Мы доски с кузова сбросили, под колеса подложили. Раз-два взяли! Выскочили. Шеф из кабины пролаял:
   - В кузов лезьте, бочки держите, они мне все борта помнут.
   Мы с Вольдемаром в кузов полезли. Кузов у нашего КРАЗа не совсем обычный был, не как у самосвала. Представлял собой куб железный с высокими бортами. Посреди бочки лежали полутонные. Мы под них доски подсунули, чтоб не катались. Интересно, как мы их держать будем?
   Тут машина рванулась и мы по болоту помчались. Только теперь до нас дошло: этот гад нам харакири устроил. Начихать ему было на борта помятые. Он с нами посчитаться решил. Бочки в разные стороны швыряло и нас вместе с ними. Мы увертывались, как могли. Главное не угадаешь, куда они при очередном толчке ударят. Одна рядом с моей ногой в борт врезалась. В стальной стенке вмятина с кулак. Так бы ногу пополам и перебило. Вольдемар по кабине стучал. Бесполезно. Попались мы. Заперли нас как кроликов с волками в одной клетке. Мы пробовали на бортах виснуть, ноги поджимали. Да разве удержишься? Машину бросает. Долго не провисишь. Вольдемар даже попробовал на кабину залезть. Не удержался, чуть в болото не слетел. И досками мы пробовали бочки зажать. Чуть самих этими досками не придавило. Тогда мы прыгать решили. Но в это время остановился КРАЗ. Видно до этого гада дошло, что может угробить нас и отвечать придется. А может решил, что хватит наше терпение испытывать. Правильно решил. Если б с одним из нас что-нибудь случилось, он бы точно калекой остался.
   Дверца кабины открылась. Шеф как ни в чем не бывало, крикнул:
   - Вылазь, друзья, приехали!
   Мы через борт выглянули. КРАЗ у нашего вагончика стоял на 22 километре. Никак не пойму какая штука со временем случилась? В опасных ситуациях время растягивается. Здесь оно наоборот сжалось. Но пускай психологи над этим феноменом головы ломают. Наши целы остались, и ладно... Не стали мы шефу морду бить. Он хитро все рассчитал. Мы же добровольно в кузов полезли. К тому же советовали ехать побыстрей. К таким не подкопаешься. Я тогда крепко запомнил: самая большая подлость, это даже не та, которая бедствия несет и люди гибнут. Самая большая подлость эта та, которую нельзя доказать.
  
   Приближались майские праздники. Нашу бригаду премировали за первое место. Обещали двоих послать в Москву за казенный счет: на доску почета в горкоме фотографироваться. Наплевать нам было на это фотографирование. Вот в Москву съездить каждому хотелось. Не насовсем. Так, поглядеть одним глазом и назад. Так уж мы устроены. Бежим, не оглядываясь от суматохи городской, затем в эту же суматоху тянет, опять бежим, опять возвращаемся. Дергаемся в разные стороны. Ищем свой пятачок земли райской. Не помню кто из нас сказал когда-то хороший тост: "Выпьем за то, чтобы было куда уехать и куда вернуться. Только неизвестно, что лучше".
  
   Вот двоим из нас представилась такая возможность - узнать, что лучше. Кому ехать? Вот в чем вопрос. По этому поводу целая драма разыгралась. Жили мы дружно, по-братски. Работали - потели. Желудки наши одну и ту же пищу переваривали, в общем котле приготовленную. Спали под одним потолком. И, вдруг, надо двоих лучших выбирать. Я потом понял: это испытание на наши головы сверху снизошло. Экзамен на вшивость. И экзамен этот мы позорно провалили. Каждую кандидатуру по косточкам разносили, обгладывали. Поначалу решили жребий кидать. Бумажки с крестиком из шапки вытягивали. Выпало ехать Вовке Фину и Сане Богомолову. Но Вовка у нас в бригаде недавно. Загвоздочка вышла. Аннулировали первые выборы, заново жребий кидали. Теперь спички тащили. Две короткие Шуре Вологодскому и Ирен достались. Тут уж Саня Богомолов возмутился. Он-то по первому жребию выиграл. Перегрызлись друг с другом хуже собак цепных. В конечном итоге сообщение пришло. Две женщины из планового отдела в Москву поехали, две передовицы бухгалтерские. Так нас и надо учить, дураков, пока не поумнеем. А поумнеем, судя по всем признакам, мы не скоро, ох не скоро.
  На праздники надумали в Тынду ехать, там отмечать. Развеяться решили от грустных мыслей. Но двоих пришлось оставить на всякий случай: мало ли что. Оставили меня с Вольдемаром. Витька Силантьев сказал:
   - Вы характерами сошлись. Тем более недавно в поселок за соляркой ездили. Сама судьба вам оставаться.
   Не знаю, судьба не судьба, а несправедливость налицо. Мы возражать пробовали:
   - Нечестно. Жребий кинем!
   Но нас быстро успокоили:
   - Хватит, накидались уже! - с тем и уехала наша гвардия.
   А мы с Вольдемаром тухнуть на Двадцать Втором километре остались. Поскучали немного, пообижались. Решили от скуки вагончик лозунгами расписать. Праздник все-таки. Краски у нас не было. Битум растопили. Нашли местную газету "БАМ" за 18 апреля и принялись все заголовки с нее печатными буквами на вагончике выводить: "На ударный труд зовет субботник!", "Праздник труда!", "Дали слово, решили единодушно, вполне реально", "Цифры впечатляют", "Встречай нас, Тында", "Так оно и будет", "Больше активности!", "Трудная победа!"
   Неплохо получилось. Хотели еще и трелевщик расписать, но тут меня другая идея озарила. У нас щит здоровый валялся, из досок сколоченный. Остался от опалубки. Мы его перед вагоном к дереву приколотили и такую надпись на нем вывели: "Стой! Опасно! Зараженный участок! Сибирская язва!" (Нехорошо, конечно, получилось. Выходило, что язва к надписям имела прямое отношение). Для верности мы еще несколько табличек фанерных с предупреждениями вывесили. Кто теперь сюда сунется? Если только сумасшедший или неграмотный. Для неграмотных мы специально череп с костями под надписью нарисовали, как печать поставили. Кончилось наше заточение! Прощай Двадцать Второй километр! В путь! Вперед на Тынду!
  
   Светит солнце! Накалилось колесо небесное. Печет, жарит. Бьют лучи огнеметным веером. Взрываются сопки розовым цветом! То расцвел багульник. Ветерок шалопутный гуляет, бродяга, разносит по миру острый запах хвои, сухой травы и прелых листьев. Клек! Клек! звучит песня в вышине. Ровная стрела из серых точек в синем океане - гуси летят на Север. Первая мушка сонная, пьяная низко жужжит, крылья пробует. Мягко ступают резиновые сапоги в вечноцветущий мох. Ямки от следов быстро заполняются болотной водой. Мы шагаем в Тынду!!!
   Быстро шагаем, почти летим. Сами себя гоним, торопим и не знаем почему. Хочется в Тынду. А что в этой Тынде такого особенного? Ну придем. Праздники отметим, выпьем кто сколько сможет, песни поорем, на танцы сходим, в кино. Ничего нового мы там не увидим. Однако шпарим на всех парусах, даже не заметили, как болото проскочили. По твердой насыпи идти приятно. Ноги после мха воздушные. Не чувствуешь их, летишь в метре от земли.
   Чья это там фигура долговязая маячит? Кто-то тоже в Тынду чешет. Окликнули. Так и есть, Боря Борин в цивилизацию несется.
   - Привет, Боря! Ты откуда взялся?
   Переминается с ноги на ногу этакий ребенок метр восемьдесят.
   - Из Кувыкты.
   Это значит он уже километров двадцать отмахал. Лихо. Боря Борин из чудаков. Их у нас в отряде несколько. Например Миша Исконников бензопильщик-революционер. Личность запоминающаяся. Природа его ростом обидела, зато стержень в него воткнула несгибаемый из никеле-титановых сплавов. Любопытное он зрелище представлял, когда на просеку топал. Маленький мужичок в телогрейке до колен, в кирзовых сапогах, с бензопилой на голове. Наши хохмачи ему с ходу прозвище придумали - "Миша Железные Трусы". Я по наивности тогда спросил: "А почему железные?" - "А чтобы ветром не сдуло". Но это его внешность, внутри-то он совсем другой был. На собраниях в сторонке не отсиживался, резал во весь голос, панику на руководство своими вопросами наводил: "Где обещанное самоуправление, я хочу знать? Почему нам не доверяют? Где демократия? До каких пор, скажите на милость, нас будут держать за мальчиков? Пора заменить некоторых руководителей, не справляющихся со своими обязанностями!"
   Вот Боря Борин тоже личность примечательная, хотя полная Мишина противоположность. Ростом его природа не обидела, зато стержня приличного не всадила. Мнения свои по спорным вопросам Боря, примерно, так выражал: "Я не знаю... хотя, конечно... очень может быть... разумеется, наверно". Одна странность в нем имелась. Никто никогда не слышал от него матерного слова. Ребята подначивали: "Боря, ругнись, отведи душу!" Боря морщился, будто у него зубы выдирали, глаза прятал: "Нет... зачем... не надо". Я знал почему он не выражался. На него книги так воздействовали. Боря болел книжной лихорадкой. Собирал он их томами, брошюрами, стопками, пачками. Всю зарплату на них грохал. Полвагончика ими успел набить. Преуспел в этом деле. Но топором так и не научился работать. Корпусом при рубке махал: выпрямится, перегнется пополам, ударит... и в таком духе. Советовали ему: "Боря, руками взмахивай, с оттяжкой, так же легче!" - "Ничего, ничего. Мне так удобней".
   Я никак не понимал, почему он в Сибири оказался? Держался застенчиво, работал неуклюже. Смеялись над ним открыто, потешались. Он, наверно, свою неуклюжесть чувствовал, руки длинные все пытался спрятать, улыбался через силу, головой кивал. Защититься пробовал от насмешек таким нелепым способом. А может и хорошо, что он такой неловкий был. Ловких у нас и так хватало...
   В Тынду Боря шагал на репетицию. Вечером в клубе премьера спектакля "Как это начиналось". Вольдемар старательно из него выпытывал, какую роль в спектакле Боре доверили. Боря делал загадочное лицо и отмалчивался. На двенадцатом километре нам повезло. "Магирус" остановился. Оставшуюся дорогу ехали, как в такси. Кабина у "Магируса" просторная, на специальных амортизаторах подвешена. Совсем не трясет, покачивает плавно, как на качелях. Стекло лобовое от коленок начинается. Обзор стопроцентный. Внутри все кожей обтянуто, сидеть неловко, что если запачкаешь? А кнопочек разных на пульте, лампочек, индикаторов - больше чем на ЭВМ. Шофер грузин попался. Разговорчивый. Приехал на БАМ с "17 съездом". На родине дом двухэтажный, машина, гараж, виноградник - бросил все, сбежал. Рассказал нам свою историю, песню запел. Слова народные, музыка национальная:
   "Ай скажите, ради бога.
   Где железная дорога?
   Мне сказали на вокзале.
   Оказалось - на базаре!"
   Понравилась нам песня. Быстро мы ее разучили, хором стали петь. Веселый малый грузин. Странно, грузин, а глаза голубые. Жаль, что так быстро до Тынды доехали.
  В Тынде нам Бугор разгон устроил: "Вагончик бросили, трелевщик! Обормоты!" Вольдемар о "сибирской язве" доложил. Успокоился Витька, понравилось ему наше изобретение.
   - Не проболтайтесь только! Назад вернемся, ребят разыграем!
   Вот и все разгоны за самоволку. За что мы и любили его, бугра нашего. Вечером всем отрядом мы смотрели спектакль "Как это начиналось". Ребята, конечно, не профессионалы, но играли правдоподобно, не переигрывали. Ничего удивительного в этом нет. Наверно, просто играть самих себя. Поборол неловкость, когда на тебя пятьсот человек глазеют и делай на сцене то, что в жизни делаешь. Правда некоторые эпизоды из этой жизни явно приукрашены. Пропагандой дешевой попахивало. Особенно, когда все герои на сцену вышли, кто с топором, кто с пилой, кто с лопатой, и со словами: "Веселей ребята. Выпало нам, строить путь железный, а короче БАМ" - в современном балете стали изображать, как мы в тайге ишачим. Я все Борю Борина высматривал. Вдруг он откуда-то сбоку вынырнул, на плече не то бревно, не то кол березовый нес. Через всю сцену прошагал и скрылся. В зале смешок раздался. "Герои" продолжали топорами и лопатами под музыку размахивать. Через секунду Боря опять с колом вышел. Опять через всю сцену пошел. Тут уже многие не выдержали, засмеялись. А когда Боря третий раз возник, весь зал уже вповалку лежал...
   Так получилось, что Боря в этом спектакле главную роль сыграл. Никто потом не помнил: о чем герои говорили, какие действия совершали, но вот Борю с колом запомнили все.
  После спектакля я известие получил: доктор сообщила, что у нее ребенок будет. Я, наверно, в этот момент то же самое испытал, что вон та сопка напротив, когда ее взрывом шарахнуло и она в ровное место превратилась. Нет, не испугался. Чего пугаться? Ребенок, так ребенок, что тут такого? Просто неожиданно все получилось, внезапно. Хотя не мальчик уже. Мог бы догадаться, чем такие вещи кончаются. Разбросало меня после взрыва на мелкие кусочки... Что дальше будет? За свободу за свою я готов был драться, но свободу, вроде, у меня никто не отбирал. Доктор так и сообщила: "У меня будет ребенок". Не сказала "у нас". Ломалась моя голова. Никак я не мог кусочки в одно целое сложить.
  
   Ночью мне сон приснился: "Мы с Серегой по пирсу бежим. Темно вокруг, ночь. Пирс бетонный, мокрый и скользкий. Тусклый свет его освещает. Мы бежим, как будто знаем, что наше судно где-то отчаливает, и времени у нас не осталось, опаздываем. Вдруг натыкаемся на что-то. Посреди пирса человек мертвый лежит. Остановились мы, вдвоем его подняли, стали искусственное дыхание делать. Очнулся мертвец. Оказалось пьяный был. Мы дальше побежали, но я уже чувствовал, что не успеть нам. И точно. Кораблик наш в море стоял, огоньками светился. И шлюпка последняя с людьми от пирса отходила. Серега впереди меня бежал и с ходу в эту шлюпку запрыгнул. Я замешкался, мне страшно стало. Что если не допрыгну, в воду черную упаду? А в шлюпке ребята сидели, друзья мои с разных лет: Толик из детства, Славка и Леха с армии, Васька Тимохин однокашник, еще кто-то. И все они мне руки протягивали. Я решился, прыгнул, как будто в бездну падал. Долетел. Они меня за руки подхватили, обнимать стали. Успел! Никогда я так счастлив не был. Заплакал от радости во сне..."
   Среди ночи я встал, слезы вытер. Ребята крепко спали, посапывали в темноте. Стараясь не шуметь, я тихонько оделся, достал ружье, патроны в карман сунул и на воздух вышел.
  
   Тишина стояла необыкновенная. Дизель и тот отключился. Ночной воздух в себя запах багульника вобрал, и загустел, вот-вот в тесто сдобное превратится. Я подумал: "Днем солнышко из него плюшек напечет", и на Север пошел, вернее, стал на Северную сопку подниматься. Не стреляться я пошел. Просто захотелось одному побродить, обдумать все хорошенько. Кустики и деревья из темноты чернели, как зверюшки из страшных сказок. Медведями и рысями нас пугали. Говорили, что полно их в тайге. А я медведя живого только у геологов один раз видел, и то медвежонка маленького. Смешно он на задних лапах сидел, а в двух передних помидор соленный держал, прям, как ребенок погремушку. Или зимой на реке вездеход дизельный остановился. Мостоотрядовцы ехали. Из вездехода собака выскочила. Мостоотрядовцы за ней гоняться стали: "Волк! Назад, волк!" Мы подумали, собаку так зовут. Оказалось, что волк настоящий, правда ручной. В дизельном вездеходе вибрации сильные. Вот он, бедняга, и выскочил, очумел от шума. Шлемофона на него не наденешь. Насилу поймали...
  Я по камушкам вверх карабкался, за кусты цеплялся. Выше деревья стали реже попадаться. У самой вершины пропали совсем. Вершина голая оказалась, на плоский блин похожа. Посреди валун каменный, как монумент торчал. Я на него залез, сигареты достал. Закурил, вверх глянул...
   В черном небе звезд понатыкано в неимоверном количестве. Посреди Млечный Путь дымкой высвечивался. Внизу поселок огоньками горел. Ничем они друг от друга не отличались, звездочки эти небесные и земные. Даже мой огонек от сигареты такой же звездочкой светился...
  
   "В детстве это со мной случилось. Жили мы тогда на Красных Воротах. Окошко нашей комнатки прямо на Садовое кольцо выходило. Любимое место у окна. На подоконнике фишки деревянные, доминошные - игрушки мои. Я из них домики строил или в матросиков играл. И все в окошко смотрел. Интересно! Дома гранитные, серые напротив. По Садовому кольцу машины едут, люди идут. Иногда корову на Колхозный рынок прогонят. Иногда лошади фургоны с ящиками везут. Никогда эта картина в окошке не стояла на месте. Все двигалось, перемещалось, шумело. Такая механическая река в гранитных каньонах гудела Почему механическая? Сам не знаю, откуда это чувство взялось. Только казалось мне, что все это не настоящее, не живое. Будто кто-то специально для меня это сделал. Ну, как декорации в театре. И в этом театре я один живой сидел, зритель, а остальные люди, как куклы заводные. Вот такая хитрая игра получилась. Я один живой, остальное все игрушечное. Наверно дико, но мне казалось тогда, что мать и отец тоже механические. Кто-то их слепил для меня. Я на них, как на рыбок в аквариуме смотрел.
  Однажды к нам во двор лошадь привезла ящики с пивом. У нас во дворе, в подвале пивная была. Я на морду этой лошади загляделся. Здоровенная такая голова. Жевала она свою жвачку, или, как там ее, удила. Она жует, а у нее под кожей все переливается: мышцы ходят, желваки перекатываются, глаза моргают, губы волнами двигаются, каждый волосок на морде шевелится. Лошадь жует, жует, и меня, как громом шарахнуло. Живая! Голова живая! И пошла цепная реакция. Пошло это ЖИВОЕ на другие вещи переходить. Сели обедать. Отец мой ел всегда смачно, не чавкал. Набьет рот, сомкнет губы, пережевывает. И точно такая же мимика, как у той лошади. Я ему тогда с восторгом так и выдал: "Пап, у тебя лошадиная голова!" Они все засмеялись. Они ничего не поняли. Я же сделал открытие, что отец тоже живой..."
  
   Долго я на камне сидел, курил. Светать стало. Звездочки на Востоке гасли потихоньку. В уходящей темноте постепенно очертания местности проступали, как на фотографии в растворе проявочном. Внизу река змейкой коричневой изгибалась. Сопки дальние из-за дымки на горизонте возникали. Первая птичка чирикнула, села на камень рядышком. Поговорить ей захотелось. По имени назвала:
   - Вить! Вить!
   - Ну, что пичуга, хорошо тебе живется?
   - Вить! Вить!
   - Летаешь, где хочешь, свободой наслаждаешься!
   - Вить! Вить!
   - Глупая птица. Ничего не понимаешь!
   - Вить! Вить!
   Я еще раз огляделся. На Востоке полоска оранжевая зажглась. Звезды погасли, только огоньки в поселке продолжали светиться. Одинокая машинка игрушечная, букашкой по тракту ползла. Пора дальше двигать. Я спрыгнул с камня и пошел вниз, на Север, подальше от жилья...
  
   "Здравствуйте дорогие братишки! Пишу вам после сильнейших переживаний. Поэтому заранее извините за корявый почерк - руки трясутся, в коленках дрожь. Вчера нас давили настоящей машиной. Еле живы остались. А получилось все так... Возвращались мы вчетвером с концерта: Боря Борин - чудо наше отрядное, Вовка Рыло - куплетист, Саня - стропальщик и я. Идем мирно, никого не трогаем. Навстречу машина едет, "Москвич-пикап", в котором почту возят. Саня возьми и проголосуй. Оттуда шофер вылез, пьяный в усмерть. "Вам куда?" Саня ему объяснил. Мы сказали, что пешком пойдем, с пьяным не поедем. Но Саня уговорил. Тогда этот шофер объявил, что с нас по трояку возьмет. Он или чокнутый, или алкоголь его памяти совсем лишил. Забыл, что у нас на БАМе бесплатно ездят. Ладно, сели мы. Саня в кабину, а мы в этот скворечник железный без окон, без дверей. Вернее двери были, да только снаружи запирались. Вообщем, камера смертников. Поехали. Темно, бензином воняет. Машину из стороны в сторону заносит и нас вместе с ней. У Рылы гитара при себе была, он на нее случайно в темноте сел. Мы с Борей треск характерный услышали. Хорошая была гитара! А потом Борин магнитофон затрещал, японский. Но тут машину крутануло, и мы поняли, что падаем. Долбанулась она задним буфером в забор. Хорошо не в реку. И оказались мы запертыми. Двери не откроешь, забор метает. А тут этот гад пьяный газовать стал. Нам совсем капец пришел от выхлопных газов. Боря уже сознание терял. Мы ногами в дверь уперлись: раз-два взяли! Хорошо Саня под машиной пролез, замок открыл. Кое-как приоткрыли одну створку. Вылезли по очереди на свежий воздух. Потом и машину вчетвером на дорогу вытолкали. Так вот, после того, как чуть нас не угрохал, этот пьяный водила (на букву "м") деньги с нас за проезд потребовал. Рыло отдал мне свою сломанную гитару и сказал спокойно: "Ребята идите. У меня деньги есть. Я ему сейчас за все заплачу". Мы пошли. Впереди Боря с Саней, за ними я. Сзади удары послышались. Это Рыло за поездку расплачивался. И вдруг двигатель взревел. А дальше, как в детективном кино все замелькало. Сначала машина на Рылу покатила. Он, как тореадор, в сторону отскочил. Потом на меня. Я уже в кювете валялся. Быстро в него прыгнул, сам не заметил как. Машина на Борю с Саней неслась. И тут они друг о друга споткнулись. Ну Саня стропальщик, он привык от грузов уворачиваться, покатился в кювет. А Боря, лопух, так и остался лежать. Я подумал: "Капец Боре", - и сердце екнуло. Но счастливая у него судьба. Чудом жив остался. В сантиметре от него машина проехала. Тут у "Москвича" мотор заглох и мы к нему кинулись. Рыло вытащил шофера, а тот плачет, уже не помнит ничего. Бормочет что-то невнятное. Рыло его стукнул пару раз вполсилы, чтобы в чувство привести, промахнулся, в Саню попал. Ничего, бывает. Главное, все живы остались.
   Если я когда-нибудь вернусь живой из этих гиблых мест и с деньгами, завалимся мы в шикарный ресторан. Вернее купим его на всю ночь. И всю ночь мы с Серегой будем рассказывать вам о наших приключениях. Мы будем пить только самые дорогие коньяки и есть устриц, запеченных в черной икре. Крепко вас обнимаю. Ваш Витька. Р.S. Да, чуть не забыл. Я женился".
  
   Уехал Васька. У него двойня родилась, две девчонки. Он это известие мужественно воспринял. Перед отъездом сказал нам весело: "Держитесь здесь. Слюни не распускайте. Концы не поотморозьте". А перед тем, как в автобус садиться, ко мне подошел: "Так и не понял, что ты за человек? С одной стороны, как все - работяга. С другой, вроде не своим делом занимаешься. Мечется в тебе что-то. Ты не обижайся. Я прямо сказал, что о тебе думаю". И в автобус сел. Больше я его не встречал.
   Совсем опустел наш вагончик. Колька Десант в "Якутзолото" подался, на прииски. Расстроилось у них с Людкой. Братья Гавриковы (невероятно) в один день женились, в общежитие перебрались. А мы с Серегой продолжали на Двадцать Втором километре вкалывать. Только изредка наш пустой вагончик навещали.
  
   Жизнь наша на Двадцать Втором километре шла своим чередом. Дни, как в догонялки играли, бежали друг за дружкой. Лето пришло жаркое, душное. Ртуть на термометре где-то на плюс 35 застревала. В интересное место мы попали: зимой морозы чукотские, летом жара туркменская, а под ногами, в земле, панцирь ледяной - мерзлота вечная. Одного я не понимал. Как в такие космические морозы личинки комариные выживают. Расплодилось этой пакости мерзкой, тучами. Днем эти тучи гудящие на болотах отсиживались, отдыхали. Чего про нас не скажешь. Днем нас слепни обрабатывали. Только разденешься в этом пекле, они тут как тут. Наглые гады. Садятся и тут же впиваются. Привыкли безнаказанно кровушку оленью сосать. Одно спасенье от них - вертеться без остановки. Да разве повертишься, когда бревна таскаешь? Бревна мы с просеки убирали. Оттаскивали к краю и складывали их в штабеля. Трелевщик поломался и, видно, навсегда. Ржавел под синим небом, бедняга, в металлолом превращался. Кстати, весной, когда мы после праздников на Двадцать Второй километр вернулись, не нашли его. Угнали. Не помогла "Сибирская язва". Витька Силантьев раздолбал нас с Вольдемаром по кусочкам и на поиски отправил. Нашли его за два километра. По следам поняли: трелевщиком из болота трактор вытаскивали. Недолго он у нас поработал. Сначала шестеренки на лебедке полетели, а потом и двигатель сдох. Так что бревна мы вручную ворочали. По парам разбились и таскали эти стволы убойные. Я работал в паре с Вольдемаром. Нормально сработались. Роста мы одинакового и по комплекции тоже друг другу подходили. Вот Шуре Вологодскому, мыслителю нашему, не повезло. Он в паре с Вовкой Фином работал. Шура долговязый, худой. Фин наоборот низенький, коренастый. Не повезло еще в другом. Фин, первый спорщик в бригаде. Никто не помнил, сколько он нам бутылок проспорил по разным поводам. Но в силу своей природной хитрости, Вовка так умел поставить дело, что мы этих бутылок никогда не видели. И ведь знали мы его, как облупленного, но все равно на спор шли. Вот и сейчас он Шуру заводил:
   - Шур, а слабо тебе одному бревно унести?
   - Слабо. Хватит болтать, хватайся, давай.
   - Нет, серьезно, смог бы ты его один поднять?
   - Ну смог бы. Дальше что?
   - Ладно. Поднять ты его поднимешь, а до штабелей не донесешь.
   - А если донесу?
  - Не донесешь. Смотри какой ты худой. Вот Глыба донесет. Ты нет.
   - Донесу!
   - Спорим на бутылку не донесешь?
   - Спорим, - Шурка разозлился, - только не на бутылку.
   - На что?
   - Второе бревно сам один потащишь!
   - По рукам. Бугор, разбей.
   Я знал на что Фин надеется. Думал Шура бревно не унесет. Но Шурка накалился внутри, не остудить. Мы, конечно, на Шуркиной стороне были. Стоило проучить ханыгу Фина.
   - Давай, Шура, давай! Мы с тобой!
   Фин вместе со всеми орал: "Давай! Давай!"
   Шура один конец от земли оторвал, резко на плечо закинул. Так. Теперь потихоньку до самого центра добраться. Это легко. Руками чуть бревно приподнимая, плечо передвигать ближе к середине. Самое сложное в этом деле - точно в центр попасть, рассчитать, где он находится. Бревна не идеальный цилиндр, комель у них всегда шире и центр тяжести поэтому не по середине находится. А где? Только интуицией найдешь. Промахнешься, один край к земле прижмет, бесполезны все дерганья. Шура точно попал. Бревно, как весы аптечные, покачалось на его плечике, замерло. Ноги не подкосились.
   Ребята вокруг прыгали: "Молодец, Шура! Давай!"
   Шаг. Зашаталось бревно. Плавней, плавней. Так. Еще шаг. Уже лучше. Еще. Еще. Так потихоньку. Потихоньку. Не спеша. Мы дыханье затаили. Дошел Шура до штабелей. Скинул груз свой убойный и чуть не взлетел. Так ему легко сделалось.
   - Что, Фин, съел? Давай теперь ты. Твоя очередь!
   Фин вокруг бревна засуетился. Клоунаду устроил. Попытался один конец приподнять. Рот открыл, глаза выкатил, уши растопырил. Оторвал чуть-чуть бревно от земли, заорал диким голосом: "Разойдись, ушибу!" И уронил. Лег на землю, язык высунул, умер. Шурка подскочил:
   - Ты что же, гад. Уговор был. Тащи!
   Фин ему слабым голосом:
   - Все, Шура, прощай. Кончаюсь. Пупок развязался. Кишка наружу вылезла. Показать?
   Фин и вправду стал брюки расстегивать. До нас уже дошло, что он сейчас Шуре покажет. Мы уже на землю попадали, стоять не могли.
   - У-у-у!!! - Шура завыл.
   Бензопилу схватил, на Фина бросился. Но разве Фина догонишь, тем более с бензопилой. Фин из-за дерева кричал:
  - Шура, одного не пойму. Как ты целое дерево тащил и у тебя
  кишка не вылезла? У меня же вылезла?
  Шура бензопилу бросил. С досады в него палками швырял.
   - Придешь, никуда не денешься! Все равно бревно потащишь!
   Фин его из-за дерева успокаивал:
   - Потащу, Шура, обязательно потащу. Кишкой обмотаю и потащу.
   Еще минут пятнадцать они друг с другом объяснялись. Витька Силантьев конец этому положил:
   - Поработаем, мужики. Жара спадет, комары налетят, загнемся.
   Тяжело после таких перекуров в работу впрягаться. Но Витькины слова справедливы. Намучались мы с этими тварями. У здешних комаров повадки не как у московских. Московские покрутятся вокруг тебя, место выберут, садятся осторожно и потихоньку жало вводят под кожу, как умелая медсестра шприц вгоняет. Очнешься, когда зачешется. Местные, в силу своей многочисленности, пикируют сразу. И сначала жало вводят, потом садятся. Только успеваешь одного ухлопать, остальные десять уже насытились. Ночи в кошмарных снах проходили, то есть в "комарных". Так вернее будет. Выдали нам на складе 30 метров марли. Мы ею весь вагон окрутили, пологи навесили в спальне тройным заслоном. Бестолку. С таким же успехом вокруг себя эти 30 метров можно обмотать, толку не будет. Хоть один комар, да залетит. Начнет, сволочь, гудеть, а тебе кажется, что целая туча летает. Вовка Фин нашел способ. Взял и сколотил себе из реечек индивидуальную кабинку. Марлей обтянул. Получилась барская спаленка. Над нами еще потешался: "Вы мне должны премию за изобретение выдать. У вас головы не варят". Тоже мне, изобретатель-частник. Нет, чтобы общими усилиями каждому такую кабинку сколотить. Наловили мы комаров в спичечный коробок, в темноте их аккуратно под марлю подсунули. Всю ночь он их там хлопал, в своей кабинке. Опыт, конечно, мы у него переняли. Теперь каждый спал под своим шатром, и вроде спокойнее стало, даже сны стали сниться. Ирен, повариха наша бессменная, на верхней полке спала, в такой же кабинке. Однажды мы с Вольдемаром ее подговорили Витьку Силантьева разыграть. Целый день она Витьку обхаживала. Витька даже обалдел слегка. Вечером Вольдемар на ее место лег, она на его. Под марлей не видно, кто там в кабинке лежит. Витька покурить вышел перед сном. Я к нему подошел, сказал:
   - Вить, ты что, слепой? Не видишь, что с Ирен делается?
   - А что с ней делается? - Витька усмехнулся.
   - Тоскует девчонка, влюбилась.
   - Иди на фиг.
   - Точно. Сегодня мне сказала: "Сил больше нет. Если Витька ко мне не придет, уйду из бригады".
   - Интересно, а почему это она тебе сказала?
  - А с кем ей еще поговорить? Меня ей опасаться нечего, я
  человек семейный.
   - Разыгрываешь!
   - А ты пойди, у нее сам спроси. Только не проболтайся, что я с тобой говорил, обидится.
   - Ладно, проверим.
   Витька окурок загасил и в вагон зашел. Все уже замаскировались, сопели дружно. Витька прислушался, не заметил подвоха. К Ирененой полке на цыпочках подкрался.
   - Ирен, Ирен, - зашептал.
   - У-у, - Вольдемар мастерски голос подделал. Томный стон ждущей женщины.
   - Ирен, ты меня ждешь?
   - У-У!
   Витька больше ни о чем спрашивать не стал. Запрыгнул на верхнюю полку и марлечку за собой занавесил. Минуты три мы возню слышали. Потом вопль раздался. И грохот (Бугор с полки упал). Мы разом фонарики включили. Витька все понял, заржал:
   - Ну держись, морды. Сейчас я вас по одиночке насиловать буду. Витюху первого.
   Я от него подушкой отбивался, кого-то задел, тот меня, я Бугра. Понеслась заваруха. Подушечный бой. Перья, пыль, вопли, искры из глаз.
   Поздней ночью мы утихомирились. Спали сладко. Комаров в эту ночь не чувствовали, не смотря на поломанные кабинки.
  
   Где-то в середине июля на Двадцать Втором километре случился пожар. В обед загорелась тайга. Мы развалились под сопкой на сухом мху, млели и переваривали Иренин плов. Я прищурил глаза и через решетку ресниц пытался смотреть на полуденное солнце. Когда становилось больно, я их просто закрывал и оказывался в красно-оранжевом мире, один на один с собой. Сознание уходило куда-то вглубь, вместо него приходили какие-то обрывки разговоров, лица... Короче, я задремал, когда услышал крик:
   - Дымит. Смотрите, дымит!
   Точно, над сопкой поднимался черный дым, будто от битума горящего. Я тогда так и подумал, что кто-то битум разлил и поджег. А потом совсем проснулся. Чушь. Одни мы здесь. До других тоже дошло.
   - Пожар! Тайга горит!
   Первым сорвался с места Вольдемар: "Бежим", - и помчался на сопку. Я за ним. Вольдемар бежал лихо. Я тоже ног не чувствовал, но никак не мог его догнать. Мелькали сосны, кусты, ветки. Ноги во мху путались. Может быть я падал, не помню. Зачем мы бежали, я тоже не знал. Не думал. Вольдемара я догнал неожиданно. Перед нами, метрах в пяти по мху ползла длинная огненная змейка. Хорошо было видно. Весь дым где-то вверху клубился. По ту сторону змейки уже не было желто-зеленого мха. Там чернела обугленная земля, горели кусты, а еще дальше факелами полыхали сосны. Я остолбенел. Что меня к месту пригвоздило? Огромный куст багульника горел. Цветы на нем сиреневые, как лоскутки ситцевые висели. Лимонные языки пламени эти цветы медленно пожирали и они скрючивались и таяли, как снежинки на плите. Секунду я это видел, но эта секунда надолго растянулась. Так и осталась в памяти эта картина - лимонный огонь и розовые цветы.
   Вольдемар скинул с себя штормовку, стал пламя змейки сбивать, чтобы дальше не шло. Я куртку скинул брезентовую. Одной рукой мы махали, другой лица от жара прикрыли. Вдруг совсем рядом лиственница вспыхнула. Даже не вспыхнула, а взорвалась. Снизу огонь ее подогрел, пламя вверх взметнулось. Она неожиданно, с громким треском охнула. Нас в сторону швырнуло.
   - Вольдемар!
   - Во, зараза! Долбанула!
   Когда мы с земли поднялись, поняли: бесполезны наши усилия. Мы как два жука в этом море огня копошились. Где же остальные? Наверно, внизу тушат. Я на Вольдемара посмотрел: глаза круглые, лицо красное, ресницы и брови обгорели, на щеке полоска черная от сажи. У меня вид, должно быть, не лучше.
   - Бежим за подмогой!
   Мы вниз помчались. И тут нас удар ждал... Ребята сидели, как ни в чем не бывало, покуривали. Нас увидели:
   - О, пожарники идут. Ну как? Потушили? По медали заработали?
   Я потом часто думал: отчего распалась наша бригада. Много всяких причин было. И начальство нас прижало, и двое ушли, учиться уехали, и прораб придурок попался, последнюю нашу работу запорол. Но началось это с пожара. Хотя ребят можно понять. Чего им бежать, лес тушить, когда мы этот самый лес, сосны корабельные, сами зимой жгли. Дали нам команду: "Заказчик просеку не принимает, штабеля не вывезены. Жгите! Закроем наряды, как за уборку". И жгли.
   Ничего мы с Вольдемаром не сказали. Сели в сторонке, закурили, как все. Молча свою обиду пережевывали. А пожар все-таки потушили. Вездеход с пожарниками через полчаса приехал. Главный из них нам бумагу показал: "Ввиду стихийного бедствия, всеобщая мобилизация..." - что-то в этом роде там было написано. За плечами у пожарников ранцы резиновые с водой висели. От ранцев шланг отходил, на конце шланга что-то вроде клизмы. Мы обалдели. Как же они этой псикалкой пожар тушить будут? А они и не тушили. Разбились цепочкой и гасили эту змейку огненную, чтобы дальше не шла. Пожарники своими псикалками поливали, мы лопатами орудовали. Потушили. Вернее "изолировали очаг". Внутри все выгорело, дальше не пошло. На том дело и кончилось, А вскоре для нас кончился и Двадцать Второй километр.
  
   Отозвали нас в Тынду, кинули на разгрузку вагонов. Я забыл сказать, что к тому времени Тында уже соединилась железной дорогой с Транссибом. Один за другим приходили в поселок товарняки, набитые стройматериалом: блоками, щитами, кирпичом, шифером. Вообще, за какой-то год Тында изменилась неузнаваемо. Народу всякого понаехало. Главмосстрой приехал, возводил коробки многоэтажные. Электрики высоковольтку тянули. Мостовики мост железнодорожный через реку перекинули. Кафе, магазины новые открылись. "Орбиту" (телетранслятор) на сопке поставили. Покупай телевизор и смотри сколько влезет. И куда только тот поселочек тихий девался? Умер, наверное. Все правильно. Поселок умер, город родился. Наши вагончики перебросили на окраину, как раз в то самое место, где мы просеку начинали рубить. Несколько новых щитовых бараков построили, клуб деревянный, магазин, столовую. Новый поселок соорудили "Новотындинский".
   В конце лета случился в нашем СМП конфликт. К тому времени у нас уже четыре начальника поезда сменилось. Никто больше двух месяцев на этой должности не удерживался. Единственное исключение Сизов представлял. Тот почти полгода царствовал. Потом за развал работы его попросили вежливо, в главные инженеры треста перевели. Остальных я не помню ни по имени, ни по фамилии. Мелькали они, как столбы телеграфные за окном уходящего поезда.
  
   Конфликт случился по простой причине. Два месяца нам денег не платили. Объяснили, что лимит израсходован. На втором месяце мы в столовую с паспортами ходить стали. Нас в долг кормили, и кассирша каждого в долговую тетрадь записывала. Никто не знал, сколько такой базар продолжаться будет. Нашлись умные головы, сходили к юристу. Тот просто объяснил: если администрация не выдает зарплату, рабочий обязан выходить на работу, но имеет право к работе не приступать. Так мы и сделали. Выходили и не приступали. Скрытая забастовка. Если 500 человек сидят и курят, это уже заметно, это уже ЧП. Два дня мы дурака валяли. Потом нас на собеседование по одиночке в известные органы стали водить. Там нас хорошо вразумили. Где теперь этот юрист, добрая душа? Очередного начальника СМП уволили, нового назначили, и деньги где-то раздобыли, выплатили часть зарплаты. Несколько бригад, особо бойких, расформировали для острастки.
   Попортили мы себе крови с этим конфликтом. Хорошо никто в тюрьму не попал, легким испугом отделались. Примерно в это время и наша бригада распалась. Но об этом можно в газете "Авангард" прочитать за сентябрь месяц: "Почему распалась бригада?" Но разошлись мы, я уже говорил, не оттого, что шесть дней работу бестолковую, никому не нужную делали. Сами мы уже не те были, что год назад - цепочка замкнутая, кольцо к кольцу. Износилась цепочка, потерлись звенья, рассыпались по разным углам.
  
  
   Что же, к концу подходит моя история. Я бы мог еще рассказать, как работал кочегаром в котельной... Выходил из этого ада на мороз звенящий и смотрел на Млечный Путь, на месяц нарисованный. А потом опять лопатой в печи орудовал, поселок согревал. И топил, как говорили, исправно. Ниже 85 градусов температура в трубах не падала.
   Сережка в Москву уехал. Договор на нем не висел, семьей не обзавелся, но с романтикой завязал. Он мне так перед отъездом объяснил, немного путано, но я понял.
  "Дали нам котелок с романтикой. Пока ели, было вкусно. Опустел котелок, нам другой суют. А оттуда уже, извините, помоями несет. Так вот, я этот котелок с говном есть не хочу".
  Где-то он и прав. К рыбакам мы мечтали попасть, море понюхать. А попали в тайгу глухую. Тоже неплохо. Теперь от этой глухой тайги только пшик остался...
  
   Пора и мне в дорогу. Пора! Одному легче. Вон как Серега. Покидал шмотки в рюкзак. Собрались бывшей бригадой, выпили по стакану "на дорожку". Помахал Серега нам ручкой и... на попутке до Сковородино. Счастливец! А семейному каково? Тут пока жратвы на дорогу накупишь (ехать-то 6 дней), пока упакуешь все вещи, окажется, что груз неподъемный. Самое время бригаду стропальщиков вызывать. И не поспоришь с женщиной, потому что всегда докажет - каждый предмет необходим, без него гибель неминуемая. И молоко пацану надо где-то найти. Не консервы же ему в поезде лопать...
   Вообщем, забот хватило. Даже не помню, как мы ехали, какие остановки делали, никто из попутчиков не запомнился. Помню только как приехали на Ярославский вокзал, и я на перрон вышел. И первое чувство было, что отсутствовал лет 20. И запахи в нос ударили те же самые, знакомые: подгорелого масла, сдобного хлеба, хлорки, капусты моченой.
   И ничего-то здесь не изменилось. Разве только лотков и киосков прибавилось. И люди с мешками, с сумками, с чемоданами, точно так же спешили, суетились, толкались, болтали, нервничали, спорили... И перрон напоминал лабиринт гигантского рынка, по которому шли возбужденные покупатели.
   Одним словом - базар! Но это уже мой поверхностный взгляд. Если глубже копнуть, разница-то есть существенная. Если на базаре спрашивают "сколько?", то на вокзале спрашивают "когда?"
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
   Предисловие к "Вокзальной ночи".
  
   Первая новелла "Вокзал" была впервые опубликована "за свои же деньги" в славянском самиздатовском сборнике "Осока". Один приятель, работник коммерческого издательства, ознакомившись с содержанием, предложил:
   "Повесть твоя написана живым, разговорным языком, легко читается, но в тираж не пойдет. Сейчас рынок. Сделай из нее детектив. Побольше напряжения. Запусти туда пару убийств, элементы секса. Издательство создаст тебе хорошую рекламу. Получишь приличный гонорар. Не будь дураком. Все так делают..." Я отверг заманчивое предложение, справедливо рассудив, что уж лучше оставаться в одиноких дураках, чем вливаться в массированную толпу душепродавцев…
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
   "Без смешного нельзя познать серьезное" (Платон)
  
   ВОКЗАЛЬНАЯ НОЧЬ.
  
   (Новелла вторая).
  
   Мы развелись без особых хлопот. Народный судья, толстая женщина с выкрашенными желтыми волосами, зачитала "приговор": сын с матерью и 25 процентов. Вся процедура развода длилась около десяти минут, примерно столько же, сколько в наших загсах длится процесс бракосочетания.
   Мы разъехались. Наталья отдала ребенка на пятидневку, но, слава Богу, не закусила удила, как делают в таких случаях многие женщины, позволяла навещать малыша. Честь ей и хвала за это! По вечерам я часто заходил в детский сад навестить своего сына. Еще с улицы я замечал окно группы пятидневщиков. В это окно всегда кто-то смотрел. "Знаете - сказала мне однажды воспитательница, - вот так целыми днями и стоят у окна, ждут, высматривают, что за ними кто-то придет и ничем их оттуда не отгонишь". Я заходил в группу и сразу попадал в окружение ребятни. Мой пацан, обхватив меня крепко за ногу, повторял, как заклинание: "Это мой папа! Это мой папа!" Дети кричали вразнобой: "А когда мой папа придет? А мой? А мой?" "Скоро! Скоро! - перекрикивал я их, - Придут, заберут в пятницу". И они повторяли, как заклинание: "В пятницу! В пятницу!" Однажды я заметил мальчика. Он не кричал как все, он смотрел и, когда я поймал его взгляд, мальчик тихо сказал: "Мой папа умер. Он не придет никогда!" - и продолжал смотреть.
   Я вышел на улицу. Был вечер. Падал снег. С крыши садика светил прожектор. В его лучах бились белые хлопья льда. И я проклял этот мир. Первый раз в жизни я не захотел в нем жить. Я желал только одного, чтобы сейчас, не сходя с этого места, меня не стало. Я проклял себя, за то что принес горе своему сыну и его матери, проклял всех людей, проклял бога, если он есть, за то что он создал мир таким. Зачем мы живем? Все обращается во зло на этой земле...
   " Если ты есть, Бог, убери меня из этой жизни, преврати в прах, рассей по всему пространству, преврати в ноль, без мыслей, без чувств, без сознания И если осталась во мне хоть частица, искорка светлого, не изгаженного - отдай ее детям. Если ты есть, Бог, сделай так, чтобы они не стояли у окна…"
   Что было дальше, я помню смутно. Наступил, вероятно, кризис. Я не убил себя и не запил, как обычно делается в таких случаях. Я просто потерял ко всему интерес. Старые иллюзии разбились, новые еще не родились. Вера в справедливость, в светлое будущее, в изобилие, в братство, равенство, счастье и прочую чепуху, не смотря на упорную поддержку радио, телевидения, прессы, рухнула в один день окончательно и бесповоротно. Кто бы мог подумать, что одна фраза маленького мальчика могла разрушить всю эту, прекрасно организованную систему одурманивания: "Мой папа умер. Он не придет никогда!"
  
  
   ВЛАСТИТЕЛЬ.
   Мир опять омертвел, как когда-то в детстве. Опять меня окружали показные декорации и механические люди-манекены. Все лгали друг другу. Лгали мастерски. Талантливые актеры играли на сцене, заставляя поверить зрителя и самих себя в свой выдуманный мир. Судя по всему, руководил спектаклем гениальный режиссер. Он умел держать зрителя в напряжении. В этом ему помогали его великолепные лаборатории, где он создавал фантастически правдоподобные декорации. Он мог "слышать" мысли зрителя и очень тонко чувствовал перемены в его настроении. Как только зритель начинал понимать, что все происходящее игра, режиссер усиливал динамику сцены, включал дополнительный свет и создавал новые, неповторимые комбинации в игре. Многие люди называли этого режиссера богом, я же звал его Властителем…
   Основной задачей Властителя, являлось держать человека в неведении, не дать ему "очнуться". Иначе человек поймет, что находится в театре и захочет уйти, то есть просто захочет выйти на свободу. Места в зрительном зале распределялись особым образом: впереди сидели те, кому спектакль доставлял особое наслаждение. Они заплатили приличную цену, фактически полностью заложили за билеты свои души и за эту плату старались извлечь максимум удовольствия от представления. Это они громче всех хлопали и кричали "браво", а в самые напряженные моменты игры шикали на других, менее внимательных: "Тише, вы мешаете смотреть!" В середине, как правило, сидели люди рангом ниже. Таких большинство. Они сидели, тесно прижавшись друг к другу, и если у кого-то возникала мысль покинуть театр, сделать это было совсем не просто. Пришлось бы пробираться через весь ряд к проходу, обращать на себя внимание, беспокоить соседей, выслушивать ругань и проклятия в свой адрес. В конечном итоге они смирялись и оставались покоиться там, где покоились. Только человек, сидящий на последнем ряду, у самой двери мог незаметно покинуть зрительный зал. Мне повезло. Я сидел у самой двери и незаметно улизнул на улицу...
  
   В предыдущей новелле я рассказывал о своих детских ощущениях, что когда-то весь мир мне представлялся искусственным, неживым. Тогда меня спасла голова жующей лошади. В этот раз меня спас одуванчик, маленький желтый цветок. Весна в этот год случилась запоздалая, с грязными мутными потоками, "кислотными" туманами и мелко моросящими дождями. Снег таял, обнажая липкую грязь, скопившуюся за долгое зимнее время. Мерзкий серый туман проглотил вокруг дома, деревья. Я шел по улице, по мокрому голому асфальту, смотрел в землю. Внутри меня царила абсолютная пустота, космический вакуум. Было холодно и очень не хотелось жить. Внезапно что-то остановило меня, как будто я наткнулся на невидимую стену. Передо мной возникла массивная чугунная крышка канализационного люка, похожая на огромный черепаший панцирь. От нее змейками расползались трещины в асфальте, забитые земляной грязью. В одной из трещин светился желтый огонь. Я нагнулся и увидел маленький солнечный диск. Это надо понять. Все происходило на контрастах. Вокруг всего этого грязно-серого мира на черной плоскости асфальта светился живой кружочек. Каким чудом пробил он себе дорогу через стальной люк и полуметровую окаменелость? Откуда взял силу? Зачем? Смысл? Вопросы сыпались и внутри у меня опять что-то взорвалось, как когда-то в детстве. Что-то нахлынуло, захлестнуло и застучало в висках: "Есть! Есть! Есть!" Я уже не хотел умирать. Маленькая живая свечка, вспыхнувшая на дороге, подарила мне жизнь…
   Дорога, по которой я шел, вообще-то была улицей и улица эта имела экстравагантное, светское имя "Веерная". На одном из домов до сих пор висит мемориальная доска (под мрамор) "Веерная улица названа в 1967 году по веерному характеру застройки этого района". Хотя название было увековечено законом, и доска наглухо прикручена железными болтами к бетонной стене, улица мало походила на старинный предмет дамского туалета. Строилась она изначально действительно по "веерному характеру", но со временем натыкали в хаотическом беспорядке разные по высоте и форме жилые коробки и от "веерного характера" осталась только мемориальная доска. С таким же успехом ее теперь можно было называть Спиральной, Путанной, Витиеватой.
   *(На сегодняшний день, благодаря строительству министерско-депутатских дворцов Веерную улицу с полным успехом можно переименовать в Опахальную. Как-никак "опахало" и "веер" слова близкие по смыслу).
   В ранней юности автор этих строк зашвырнул в мраморную доску куском глины. И надо же было умудриться попасть так, что одно "е" в слове "Веерная" залепилось комком грязи. Родилось новое имя – "Верная" улица. (Впрочем, этот эпизод к делу не относится). Были времена, когда ходили по "Верной" улице лихие парни с гитарами и устрашающими кличками, вооруженные ремнями и коваными ботинками. То были времена "великого" строительства. Старые деревянные дома ломали, новые пятиэтажные или, как их тогда называли, "хрущевские" строили. Междоусобные войны вспыхивали между деревенскими и городскими. Драки случались жестокие, с каменьями, с колами. Сходились стенка на стенку, махали ремнями, расшибали бляхами упрямые лбы. Во избежание дальнейших беспорядков, район стали усиленно патрулировать вооруженные милиционеры с солдатами из комендатур. Страсти поутихли, но окончательно затухли, когда город сравнял деревни с землей и произвел бывших деревенских жителей в городское сословие. Деревенские смешались с городскими. Повод для раздоров исчез сам собой и на "Верной" улице на долгое время воцарили порядок и законность.
  
   СЕМА.
   ...И так я шел по "Верной" улице и даже не подозревал, что с другого ее конца на встречу мне двигался еще один "верный" житель – Семен Кротов, по прозвищу "Бальмонт".
   Прозвище свое, в отличие от "союзписательских" рифмоплетов, он заработал честным трудом местно-признанного поэта. Вся районная шпана орала по ночам его блатные песни:
   "…Бей, круши, чего жалеть?
   Применяй приемы запрещенные.
   Рви на нем его жилет
   И брючки расклешенные…"
   По вечерам парни в "расклешенных брючках" с успехом пудрили Кротовской лирикой мозги одуревшим девкам:
   "…Эх, Матвеевка, ты Матвеевка,
   Деревянные дома.
   А я в любовь твою не верую.
   Я неверующий Фома…"
   А пожилые, горько призадумавшись, повторяли его стихи:
   "Выезжал я с Колымских пустыней
   Руки кровью не обагрив.
   И меня провожал свет синий,
   Как весною бывает залив…"
  
   Наши пути перехлестнулись в районе пивного бара.
   Довольно просторное помещение, называемое баром, было забито людьми и прокурено до углов. Трудно сказать какому фантасту пришло в голову назвать нашу захолустную пивную баром. На грязных мраморных столах, в лужах разлитого пива, вечно плавали рыбьи кости, чешуя, хлебные корки. Здесь пахло селедкой, кислым хлебом, жженым гуталином, хлоркой, туалетом, одним словом – не розами и не ванилью. Тем не менее, место это являлось наиболее подходящим для разрядки нервного напряжения, по единственной причине, что в "великую эпоху застоя" другого просто не существовало. Сюда сходились мужчины разного возраста, от совсем юных до глубоких стариков, разных положений - от дворников до кинорежиссеров, разных званий - от рядовых до полковников. Здесь можно было услышать правдивые непечатные рассказы о войне, о штрафбатах, о лагерях из уст непосредственных участников грозных событий. Можно смело утверждать, что именно в таких пивных напрямую передавалась и записывалась в памяти истинная народная история. Вот почему пивная являлась еще местом самых неожиданных, порой, судьбоносных встреч.
   Почти одновременно со мной в бар влетел Семен. В черном облупившемся кожане, словно потрепанный ворон, Сема тут же стал носиться от одного столика к другому – стрелять мелочь. Было ему около тридцати, но выглядел он на все пятьдесят. Лицо синее, под глазами мешки, морщины на лбу, в глазах горел сумасшедший, похмельный огонь. Спивался мужик, спивался отчаянно, на всю катушку.
   Раздобыв пива, он неожиданно пристроился за наш столик. Запросто положил свою руку на мое плечо. Не то, что бы мы дружили, наше поверхностное знакомство можно было назвать знакомством уличной стаи. Но такой уж он был человек – на распашку, со всеми запросто.
   "Вчера удавиться хотел, - начал он без предисловий, - встал утром с похмелья - туман, сырость. И так пусто, пусто. Люди на остановке стоят, ни одной живой души, одни покойники. Понял, последний день наступил. Но никакого страха! Страха нет. Нашел веревку, пошел в лес. Трясет жутко. И тут у меня внутри какая-то мышца задергалась. Сразу очнулся: "Нет, - думаю, - не дамся…"
   И Сеня заорал на весь бар:
   "Ботва сухая горит, пылает ярко.
   Еще пронзительней огонь рябин.
   И сокрушительное карканье,
   И песня за души помин…"
   Честно сказать я не знаток поэзии и к сочинительству по тем временам относился пренебрежительно. Мое сердце окружила железобетонная крепостная стена, воздвигнутая еще в школьные годы. Могу прямо сказать, что именно в школе во мне удушили всякое желание и потребность к живому восприятию стихов. То что задавалось, было или слащавой тягомотиной, или просто враньем. А редкие душевные строки разжевывались до тошноты, переваривались и навозной жижей выплескивались на чистые незамутненные головы молодых отроков. Поэтому еще в те ранние времена я увлекся песнями Высоцкого. В них была ясность, четкость и правда. Они пробивали. Однажды в Сибири у меня возник спор с нашим библиофилом Борей Бориным по поводу песен Высоцкого. Боря показывал журнал "Юность", в котором была опубликована поэма Возонесенского. Суть появления этой поэмы такова: в редакцию журнала написал отец девушки, которая замерзла в тайге с томиком стихов Возонесенского в руках. На что именитый поэт тут же написал душещипательную поэму-ответ. Боря привел этот пример и объяснил, что если человек перед смертью читает такого поэта, как Возонесенский, то его стихи гениальны. Я возразил и не без оснований, что если бы эта девушка пела песни Высоцкого, то она бы никогда не замерзла, а вышла бы, добрела, в крайнем случае, доползла бы и спаслась.
   Стихи Семена чем-то задевали, притягивали, хотя в его поэзии, в отличие от Высоцкого, отсутствовала ясность и четкость...
   Бар постепенно заполнялся людьми и шумом. По мере выпитого, разговаривать стали громче. Дым от сигарет завис туманом под потолком. Отчаянно материлась толстая старуха уборщица, убирая пустые кружки. Подвыпившие мужики беззлобно посмеивались. Сема теперь рассказывал про театр:
   "Однажды я пережил высший момент вдохновения. Я был совершенно трезвый. Мать мне достала билеты. Я смотрел "Здравствуй Крымов". Обычная мелодрама, но меня все равно пробрало. Я подумал: "Вот что такое чистка театром". И мне так затосковалось, и захотелось бросить пить и заняться искусством. Я чувствовал в себе порыв к светлой жизни. Но не тут-то было. Все равно запил. Через месяц опять попал в театр. Пока ехал, в одну пивную забежал, в другую. Сел в зале, сижу. Какой-то спектакль идет, не помню какой. Трое на сцене чего-то говорят, говорят и вдруг, я присмотрелся, а их уже шестеро. Разъединились в голове. Я смотрел, смотрел, и как заору на весь зал: "Они же, суки, двоятся!" Со всех сторон побежали ко мне билетерши. Схватили, выкинули на улицу. Но что значит времена либеральные, даже не забрали..."
  
   ВЛАСТИТЕЛЬ.
   Я плохо слушал. "Театр, театр, где-то я уже слышал о театре?" И вдруг вспомнил: "Властитель, зрители, актеры, декорации..." Так вот это откуда! И неожиданно пришла мысль, что мы не случайно оказались за одним столиком. Каждый пережил отчаяние, и сумел выбрался из театра. Разница состояла лишь в том, что я добровольно сбежал с представления. Сему же просто оттуда выкинули, потому что сам на сцену рвался, хотел свой личный спектакль разыграть. Наивняк...
  
   Когда-то еще до войны место нашего микрорайона занимала крепенькая деревенька с добротными дворами - хозяйствами. Ходил по деревеньке молодой семнадцатилетний ухарь: сапоги с кисточками, лисья доха, черные кудри, острый язык - будущий Семин отец, Егор, по прозвищу Гопа. То были времена уходящего НЭПа. Приехал в деревеньку уполномоченный ВЦИК товарищ Кулаков. Два часа уговаривал крестьян в колхоз вступить. Молчали крестьяне. Вышел вперед Гопа - хохмач и задира, и выдал с ходу экспромт:
  
   "Вот тут товарищ Кулаков
   Агитировал против кулаков,
   Чтобы всем нам, значит, за бедняков..."
   Сделал паузу и заключил:
   "Но не на тех он напал дураков!"
   Взрыв хохота показал, что двухчасовая речь циковского агитатора аннулирована. На следующий день Егора взяли. Судила его "тройка". Сунули 58 статью пункт 3-5-8 (Антисоветская агитация и вооруженное сопротивление Советской власти.) Приговорили к смертной казни. В виду несовершеннолетия заменили и впаяли на всю катушку. И катушка эта раскрутилась на 25 лет мытарств по лагерям и тюрьмам, на 6 побегов... в последнем из которых, на далекой кавказской реке Кубань, и был зачат будущий поэт Семен Кротов.
  
   ИЗ РАССКАЗОВ СЕМЕНА ОБ ОТЦЕ.
   "Отец щадил меня, - вспоминал Семен, - Свою лагерную историю он рассказывал постепенно. По мере моего взросления одно и тоже событие обрастало все новыми жестокими подробностями".
   "В лагере они сдружились с Абрамом Моисеичем Зухером, сыном владельца небольшой свечной фабрики. Понятно, что по коммерческому делу он и загремел. Абрам был чистокровным евреем, а отец с перебитым носом с горбинкой, со вставными золотыми зубами тоже смахивал на человека ихней национальности. Иной раз люди даже думали, что они одной крови. А им просто случилось подружиться в этом лагере. "Мы, - говорил отец, - с Абрамом из одной миски хлебали. Ты не знаешь, что такое по лагерному счету с одной миски хлебать и делиться последним куском. За ложку супа человека убивали. Ты не знаешь..." Однажды отец подбил Абрама на спор, а перед этим специально договорился с товарищами. Там же скучно, в лагере. И чтобы разнообразить как-то серую лагерную жизнь, придумывались всякие, порой, жесткие развлечения. Обычно в розыгрыше принимало участие несколько человек. Вот он говорит: "Ну щас я Абрама на...бу". Ему в ответ: "Да брось ты, Егор. Это ж еврей. С евреем не сладишь". Но отца уже понесло: "Кто? Я не слажу? Поглядим". И вот он начал: "Что-то я сильный на этой каше стал. Любого подыму. Хошь тебя, хошь тебя... Абрама подыму, унесу, вон хоть до того котлована". А Абрам плотный такой был, сбитый: "Да ладно, Егор, хватит. Вечно эта твоя хвальба. Кому она нужна? " Отец за свое: "Ну, Абрам, ну донесу. Ну спорим". Поспорили. Отец говорит: "Так не могу, мне для этого надо в мешок тебя посадить. Мешки я таскал, привык. В мешке донесу". Абрам ему: "Дело не в этом. В мешке, без мешка. Все равно не унесешь". И в азарте спора Абрам, не чуя подвоха, (вместе все-таки из одной миски хлебали), лезет в мешок. Никак не ожидал он от друга такого коварства, никогда не мог подумать, что Егор, по простоте русской, способен на такую подлянку. Залезает Абрам в мешок. Отец берет веревку, завязывает. Тут наступает кульминационный момент. Садится отец на мешок и говорит: " Ну, братья-славяне, радуйтесь. Единственный раз русский еврея обманул. И не еврей на Егоре сидит, а Егор на Абраме!" После этого случая Абрам обиделся. Три месяца не разговаривал. Потом ничего. Прошло время, и стали они опять из одного котелка хлебать…"
   "…Но были и суровые моменты в его жизни. Обвинили отца в том, что он стучит, что он ссучился. Собрался лагерный суд. Сидят главари, паханы. Тот человек, который обвиняет сидит напротив. Решение может быть одно - из двоих одному быть убитым. Ритуал таков: рвут простынь пополам и вешают. Почему простынь? Потому что ножом резать - дело заведут. А простынь под самоубийство спишут. Просто затосковал человек и повесился. Там такие случаи никто и не расследует. Его обвинитель свое сказал. Много говорить не дают. Все равно одному из двоих не жить, потому что если позволил такую клевету на своего товарища, значит смерти достоин. Отец вспоминал:
   "Подходит очередь мне говорить, а у меня язык отнялся. Не от страха, а от несправедливости дикой. Я-то знал, что невиновен, вот ни настолько, ну честен я в душе, чист. И от этой несправедливости больше всего язык отнялся. Я: " Э...э...э..." И вот тогда встал Володька Харапов, мой друг, и сказал в мою защиту, привел факты. Вообщем, сделал так, что чаша весов в ту сторону пошла. Простынь рванули и повесили того, а я жить остался...
   …Второй раз я горький момент испытал, когда война началась. Война, ее ход битвы, переломные моменты на лагерной жизни сказываются сильно. Как там аукнется, так здесь откликнется. Когда началась война и немец к Москве подошел, пришло указание: ликвидировать часть статей, чтобы тыл обезопасить. Под этот приказ попал и я. Сидел я в "доме Васькова" (тюрьма для смертников в Магадане) под расстрелом двое суток. Думал, думал, о всяком передумал, но в Бога я все равно верил. Как верил? Последняя надежда была. Просто говорил: "Господи, Спаси Ты меня, сохрани. Если я живой останусь, выберусь отсюда, что тогда? Приеду домой, наварю картошки, куплю бутылку водки с селедкой, выпью, закушу... И вот тогда, Господи, пусть умру... поближе к дому, к земле своей..." Через двое суток пришел другой приказ - отменить ликвидацию. Так часто бывало. И я остался живой".
   - У отца, - рассказывал дальше Сема, - было шесть побегов. Об одном он вспоминал так:
   "Бежали мы с Беломора с вором по кличке Цыпа. Долго мы пасли этот момент, как уйти. Был конец марта. Промерзало. Приклеились палку таскать у геодезистов. Таскаем эту палку туда сюда, смотрим с Цыпой друг на друга, молчим, потому что без слов ясно - в сторону далеко отошли от охраны, от собак, от конвойных, и все дальше и дальше отходим. А недалеко, с километр, железная дорога проходила. И тут судьба улыбнулась. Счастье. Товарняк с бревнами пошел. И мы рванули! Бежим, а лед под ногами: Хряп, хряп! Хряп, хряп! Сзади стреляют. Мы на поезд. Хлабысь, на эти бревна! Прицепились. Утащил. Смогли...
   Что потом?.. Кое-как до дому добрался. Пришел к Ваське Горбатому, с которым дружил и в клубе по юности в самодеятельности выступал. Пошли мы к одному приятелю, а этот приятель от алиментов бегал. Тут меня и застукали. Пришли алиментщика ловить и на меня наткнулись. Я в окно прыгнул, а уж подвыпивши крепко был. Побежал по огородам, а тина картофельная, сволочь, как водоросли, ноги опутала. Упал. Догнали. Связали..."
   Свой рассказ об отце Сема закончил следующим:
   " Отца освободила Московская комиссия в 1954 году, но с условием запрета приездов в крупные города, в том числе в Москву. Работал он где-то в тайге вольнонаемным аж до 56 года. И домой приехал с усами, с бородой, в огромных варежках, в военной форме офицерской без погон, в хромовых сапогах. Одна девочка соседская мне призналась потом: "Ты знаешь, я всегда думала, что твой отец Чапаев!""
  
   * * *
  
   Егор, по прозвищу Гопа, умер от рака желудка в городской больнице, оставив своему сыну в наследство ненаписанную горечь воркутино-колымских историй, страсть к сочинительству и некую бесшабашность. Сам Семен спивался к тому времени окончательно, что, однако, нисколько не мешало, а скорее способствовало изливать душу в стихах каждому встречному, читать их в любое время и в любом месте. Однажды случилось так, что в очередной раз по глупости, по доброте ли душевной, по высшему пониманию несправедливости жизни земной, а, скорее всего, с глухого перепоя, он лег в проходе магазина, где торговали туалетной бумагой и с воплями: "Люди, что с нами происходит? Неужели мы все в говне!" - перекрыл проход. Впоследствии, будучи вышибленным из магазина разъяренной толпой, Сема сорвал с вывески "Парикмахерская" крайнюю букву "Я", нацепил на шею и отправился на Киевский вокзал утолять жажду справедливости. Там он встретил нищего без ног, взвалил на плечи и носил по вокзалу, шокируя напуганных пассажиров. Конец всех приключений происходил в "Кащенко". На удивленный вопрос врача:
   - Он здоров. Везите обратно!
   Сема вдруг проснулся и заорал:
   - Как обратно? Я великий поэт!
   - Это очень интересно, расскажите подробней" - попросил доктор и стал быстро записывать.
   И Семен поведал свою историю. Три часа рассказывал ошарашенному доктору про свою загубленную жизнь, смачно сдабривая свою исповедь многочисленными цитатами из своих сочинений. Результат его блестящего выступления оказался плачевным: три месяца изоляции от общества, с принудительным лечением…
  
   ИЗ РАССКАЗОВ СЕМЕНА О СУМАСШЕДШЕМ ДОМЕ.
   "Был там один человек, Вадим Шулепов. В личном деле у него СО стояло, социально-опасный, значит. Рассказывал мне легенды о Христе, о Будде и говорил: "Нельзя над этим смеяться. Я сам уже не верю, но нельзя смеяться. Это надо представить: "На кресте, когда гвоздями прибит, когда мухи жрут... Диссидента три дня в КПЗ продержали, так он уже орет: "Я политический! Я диссидент! Узник совести! Тьфу, падло!"
   …Помню, незабвенно мы с ним рассветы встречали. Мне там первое время тяжко было, я почти не спал, и эти рассветы нас спасали. Вадим хлебнет чифира, забалдеет. "Смотри, - говорит, - вот сейчас. Вон, видишь, солнышко показалось. Птичка! Слышал? Запела. Еще одна... Говорят мы за решеткой. Чепуха! Это они там все за решеткой!" Такой был человек…
   …Запомнился мне один молодой парень, лет шестнадцати. Очень музыкальный был. Слух у него просто поразительный. А у меня в голове всю дорогу эта моцартовская знаменитая пятая симфония крутилась. У парня эта же мелодия на губах, просто бесподобно получалась, как будто через проигрыватель. И вот мы с ним стали по кругу ходить и эту пятую симфонию на губах играть. В дурдоме на такие вещи никто внимания не обращает. Каждый балдеет, как хочет. Там же скучно очень. Поэтому, если что затевается, сразу все притягиваются, как дети на игру. Ведь сумасшедшие, они, как дети, всегда их тянет к теплу погреться. И вот уже все подхватывают эту мелодию. И все уже по кругу ходят и хором пятую симфонию поют. Именно по кругу, потому что из угла в угол слоняться надоедает. По кругу ходить как-то интереснее. Получаются из нас такие путники на несуществующей дороге…
   Не забыть мне, конечно, еще одного человека, который умер там с тоски. Безногий один. Бросился в метро под вагон. Ему ногу отрезало. С тех пор стал по дурдомам ошиваться. На него часто находило: "Я дурак, эх дурак. Вот Сталин голова, а я дурак. Зачем меня только мать родила?" Но был он силен. Одна нога, но мускулы - во! И попробуй его возьми. Трое, четверо еле скручивали. Такой крепкий мужик был на одной ноге. Смеялись над ним зло (смех-то дурной): "Кузнечик, Кузнечик наш поскакал". Костыли не разрешались. Какие там костыли? Шарахнет по кумполу этим костылем, убьет…
   Так вот тоска… Болезнь, она ведь волнами накатывает. Я тоже зеленел, когда меня второй раз прихватило, когда я лежал и боялся: только б не завыть. Первая моя раскрутка была более менее романтичной. Я ждал восхода, смотрел на темные ветви, на перекладину оконную, и думал: "вот это мой крест, который я несу". Трепетное ожидание рассвета! Эти градации световые: из серого он становится изумрудным, сиреневым каким-то... Звонок первого трамвая. Там же трамвай недалеко. Вот он где-то прозвонил, пошел, значит, уже близко к рассвету…
   Ну а второй вариант был глухой. Я боялся не завыть. Зеленел. Целый месяц это со мной происходило. Полная такая апатия, прострация. Я все соображал. Я не был дураком, но мне абсолютно ничего не хотелось. В первую раскрутку у меня была борьба! Например, задумал самоубийство. Но для этого я должен здесь отлежаться, притвориться, что все нормально, выйти, и там свое дело сделать, потому что здесь не дадут. А если, не дай Бог, увидят, то они вообще отсюда не выпустят. А ведь хуже чем здесь не бывает! А самоубийство это хорошо, это прекрасно. Это залезть на крышу, и как птица вниз головой - бац! и конец... Такое состояние было: как это я здесь умру. Нет, не хочу, только на свободе.
   Во вторую раскрутку - глухо. Лежишь. Стенки серые, и зеленеешь, зеленеешь. Ну, тоска! Именно вот так с тоски умереть. Я почему-то это понимаю…"
   * * *
  
   Изменчив мир людей. Совсем недавно, зимой, мне очень не хотелось существовать в этом мире. Теперь была весна и точно с таким же жгучим желанием я хотел жить, как тот маленький желтый цветок на мостовой. Я чувствовал прилив сил, словно только что пробил полуметровый асфальтовый панцирь.
   Я пришел к своим друзьям. К тем самым, которым писал из Сибири романтические восторженные письма.
   Володька "Засвоижеденьги" успел жениться, развестись и снова жениться. Переехал с Верной улицы на Верейскую.
   Ольга Чудо нисколько не изменилась, осталась все таким же наивно-восторженным существом. Разве только что собиралась выходить замуж за Вована-оператора. Оно и к лучшему. Вован, со своим прямым и крутым взглядом на жизнь, может и отрезвит ее малость…
   Психолог Володька заканчивал МГУ, имел атлетическую фигуру и успел накачать крепкие мышцы. Лицо будущего психоаналитика украшал открытый лоб, набитый, как позднее оказалось, целым ворохом гениальных идей и хитромудрых изобретений.
   В противоположность ему низкорослый художник Колюня, был худощав, но жилист, имел крепкие руки мастерового и покладистый невспыльчивый характер.
   - Живем, Колюня! Живем! - выплескивал я на художника свою неуемную радость.
   Колюня, внутренне сосредоточенный на чем-то своем, потаенном, отводил в сторону опущенные глаза и с досадой повторял: "Не то, Витек. Не то".
   Володька, полная Колюнина противоположность, наоборот поддерживал мое возбуждение:
   "Когда-нибудь тебя вылечат, а пока бесполезно, болей!" - великодушно разрешал он.
  
  
  
  
  
  
   ПСИХОЛОГ.
   Он мне нравился. С ним никогда не было скучно. "Врожденный генератор идей", будущий "психокатализатор" (ускоритель психических реакций) всегда мог выдумать что-то необыкновенное, нестандартное и тут же заразить своей идеей остальных.
   Однажды, когда мы собрались нашей дружной "верной" компанией у художника на квартире, Володька предложил забавную игру (как выяснилось впоследствии, приоритет настоящего эксперимента принадлежал Ф.М.Достоевскому).
   "Зажжем свечи – провозгласил торжественно Психолог - у меня идея!" Свечи зажгли. После яркого электрического освещения комната, где мы находились, показалась совсем мрачной. Володька продолжал: "Каждый из нас от рождения до сего дня совершил ряд проступков. От ошибок, как известно, не гарантирована ни одна личность. Вся беда в том, что многие наши прегрешения не стираются, а наоборот, спрятавшись глубоко в подсознании, ведут оттуда свою разрушительную работу. В прошлые времена наши предки ходили исповедоваться к священникам. Этим самым они снимали с себя груз тайного греха. Сегодня нам трудно открыться кому-либо и мы вынуждены нести в себе болезненный груз ошибок. Моя идея заключается в следующем: Мы не пойдем к священникам. Мы сами станем сегодня исповедниками! Пусть каждый вспомнит самый подлый поступок из своей жизни и расскажет о нем вслух. Помните, что сегодня дается единственная уникальная возможность - сбросить камень с души! Кто не хочет участвовать в эксперименте, должен встать и уйти".
   Психолог сделал паузу. Мы сидели притихшие от торжественности его слов и уходить не собирались. Да и невозможно было уйти. Уйдешь, а все подумают: "Сотворил, небось, когда-то подлянку, что даже теперь друзьям стыдно рассказать".
   Вообщем, каждый остался сидеть, где сидел, и Володька объяснил, что надо делать дальше…
   По условиям эксперимента, мы долго настраивались на серьезный тон: смотрели в глаза друг другу и "понимали", что повязаны одной греховной веревочкой. И, наконец, по жребию, установив очередность, каждый "сбросил камень с души", выдал публике свой потаенный грешок. Не могу сказать, искренни мы были в тот вечер или не совсем, но эксперимент удался. Мы расходились с чувством заговорщиков, повязанных одной крамольной веревочкой. То, что "эксперимент" отдалил нас на приличное расстояние, мы осознали уже на следующий день. Каждый избегал смотреть в глаза друг другу.
   В то время я был сторонником крайнего материализма. Никаких религий для меня не существовало. Сибирь крепко закалила меня в этом плане. Я знал, что когда-то придется умереть, то есть стать ничем, пустотой, нулем. Не воскреснуть ни на небе, ни на земле, ни в аду, ни в раю. Посему в эту же пустоту и ноль должны были обратиться все мои поступки, как добрые, так и дурные. Единственное, что меня утешало, это то, что я был молод и это когда-то отодвигалось на очень дальний, неопределенный срок. Так что я не очень болезненно переносил последствия Вовкиного "эксперимента", то есть прямо и нагло смотрел в глаза всем и каждому в отдельности.
  
   С Володькой мы виделись часто. С каждой встречей я привязывался к этому человеку. Не смотря на простоту и открытость наших отношений, в нем всегда чувствовалась какая-то недосказанность. Он умел, не раскрывая себя до конца, демонстрировать при этом полную видимую открытость. Споры наши возникали из ничего и разрастались до таких гигантов, как Вселенная, Истина, Абсолют, Свобода. Самой любимой его темой, была тема смерти. По его словам выходило, что бытие имеет два состояния - движение и покой. Пока тело живет, энергия присутствует в нем, оно находится в состоянии движения. Когда тело перестает жить, энергия покидает его и уходит в другое место. Энергией, по его теории, являлись наши чувства, мысли, сознание. "Все дело в энергии" - повторял Психолог.
   Я высмеивал его рассуждения и уверял, не без оснований, что мысли вырабатываются мозгом, серым материальным веществом, и вырабатываются тогда, когда мозг работает. Когда он отключится, какие же тут могут быть мысли? В доказательство я приводил пример с магнитофоном. Магнитофон - мозг, пленка - его мысли. Не может же пленка играть сама собой, без магнитофона? И если человек помрет, тут уж тебе ни магнитофона, ни пленки, ни мыслей, - а голый вассер. Володька досадливо морщился и однажды не выдержал:
   - Значит ты думаешь, что вместе с телом исчезнет и сознание?
   - Конечно.
   - Ладно, - сказал Психолог. - Ладно, - повторил он, чему-то усмехнувшись. - Попробуй сегодня ночью сделать одно упражнение.
   И он объяснил, что надо делать.
   Эту ночь я запомнил надолго. В эту ночь меня трясонуло так, что все мое материалистическое мировоззрение разом гавкнулось и я стал убежденным идеалистом. Мне пришлось горько расплатиться за доверчивость и наивность, которую я проявил еще в школе, слушая марксистские басни учителей-атеистов. А произошло вот что: следуя инструкциям Психолога, я расслабился и, сконцентрировавшись на точке между глаз, стал мыслью "прощупывать" свое тело, начиная с ног и кончая затылком. Вдруг, это произошло совершенно неожиданно, я "умер". Тело мое исчезло. Оно как бы растворилось в воздухе. Осталось одно сознание, сознание в чистом виде. Оно работало в этот момент особенно четко и ясно. Я мыслил, чувствовал, и хотя глаза мои были закрыты, видел световой след на потолке от уличного фонаря. Все было на месте. Пропало только тело. Я испугался. Не то. Я испытал шок. Когда чувствительность возвратилась и я снова ощутил себя плотью. Эта плоть тряслась, как наваристый холодец. Весь остаток ночи меня било крупной дрожью и я даже записал непослушной рукой "завещание", в котором заложил Психолога и указал какие смертельные упражнения этот гад мне посоветовал делать.
   *(Теперь-то в век гласности и открытости каждый человек может проделать над собой такие фокусы и даже сотворить чего похлеще. И каждый ребенок знает, что это состояние называется релаксацией, иными словами - искусственным расслаблением мышц. Мало того оно признано полезным, так как снимает стрессы и даже лечит неврозы. Но в конце семидесятых такая информация держалась в тайне, открыто не распространялась).
   И так, эта ночь мне запомнилась надолго. Этой ночью произошло чудо - "магнитофонная пленка заиграла без магнитофона".
   Психолог встретил меня радостно: "Получилось! - и зафиксировав мой ошарашенный вид, удовлетворенно провозгласил: Молодец, обычно с первого раза мало у кого выходит. Поздравляю!"…
  
   Сидела в Володьке какая-то тайна. Однажды он признался, что его в детстве заколдовали. Жили они тогда на Украине, в глухом селе. Он чем-то заболел и местная деревенская бабка-колдунья его вылечила, а заодно, по ходу дела, и заколдовала. Володька рассказывал: "Я выздоровел, но колдовство осталось. Я его внутри всегда чувствую". Он учился в МГУ, получал за свою успеваемость редкую "ленинскую" стипендию, много читал, изучал иностранные языки, вел научный кружок... Кроме того, Володька был физически крепким человеком. Он мог с места крутануть сальто в воздухе. И еще он бесподобно метал ножи. У него это просто классно получалось. Сестренка у него, Наташка, что называется душа человек, правда, малость, наивная. "Для меня, - говорила, - авторитет брата, выше, чем авторитет отца. Вовка мне и учитель и наставник". Короче, души в своем братце не чаяла. А тот этим пользовался. Вот он ставит Наташку к двери, берет нож и спрашивает: "Веришь, что я в тебя не попаду?" Та, дура, стоит и мямлит: "Верю, верю…"
   - Точно веришь?
   - Точно.
   Вовка – хлабысь, в нее нож! Бац! Лезвие в сантиметре от головы втыкается. Не слaбо. Рисковый был человек, а может просто самоуверенный до наглости. И эта его самоуверенность многим нравилась, многих подкупала, особенно баб, они ее всем чревом чувствовали.
   Когда по России покатилась волна каратизма, вся молодежь кинулась постигать методику восточной драки. Володька не пропустил и здесь, не промахнулся, тут же взял инициативу в свои руки и мы стали под его руководством тренироваться на "Верных" буграх. Скоро мне эти занятия наскучили. Не из-за того, что тренировки были, что называется до седьмого пота, с дубасаньем палками по мышцам, резвым бегом по пересеченной местности, спарринговом мордобитии. Просто однажды приснился сон, в котором мне показали, что я все это уже когда-то проходил. И в доказательство дали полностью еще раз испытать, как работают силовые энергии через реверсивные движения тела. Короче, поняв принцип карате, я оставил его, не смотря на уговоры Психолога. Самого Володьку я спросил: "Тебе-то самому на кой это карате сдалось?" И получил откровенный ответ: "Чтобы сократить число опасных случайностей!"
   - Как это?
   - Понимаешь, - объяснил Володька, - чтобы не попасть, например, под машину, необходимо обладать мгновенной реакцией, во время успеть увернуться. Карате развивает такую реакцию. Возрастает шанс уцелеть при случайных нападениях, в драках.
   - А как же Бог? – я его спросил.
   - Не знаю, не знаю... – последовал ответ.
  
   …Однажды Володька изобрел "вертушку". Ехал он в автобусе мимо нашего "Верного" леса. Солнышко светило. Приморило его. Он глазки закрыл, а деревья за окном мелькают. И в глазах у него мелькает. Вдруг круги разноцветные в его голове закрутились и видения всякие пошли. Потом Володька выяснил, что деревья мелькали с частотой семь герц. Частота эта на человека странное воздействие оказывала. Надо было эту частоту исследовать поподробней. Есть у человека так называемый загадочный "третий глаз". Он, похоже, на эту частоту реагировал, раскрывался. Володька загорелся: "Необходимо эксперимент с деревьями повторить в домашних условиях. Но как?" Я ему: "Очень просто. Направим в рожу прожектор, пропеллер перед лучом запустим. И будет мелькать не хуже деревьев". "Точно", - обрадовался он. Сказано – сделано. Прилепили пропеллер на ось двигателя. Скорость движка регулировалась реостатом. Таким образом, мы сотворили "вертушку" с кодовым названьем "Мариванна". Запустили всю эту механику и стали эксперименты проводить, "исследования". Всех друзей, приятелей через "Мариванну" прогнали. У каждого – по-разному. Одни что-то видели, другие вообще куда-то "улетали". Сам Володька четкие реалистические картины наблюдал. Я мало чего видел, видно у меня этот "третий глаз" еще в детстве вышибли, когда однажды камнем в лоб заехали. Сема, поэт наш, тот вообще на "Мариванне" чуть не чокнулся, совсем, бедняга, ориентацию потерял, – где реальное, где сакральное, совсем запутался малый.
   Между прочим, опасные штучки мы проделывали. Напротив "третьего глаза", в глубине нашего серого вещества находился загадочный гипофиз, который, похоже, тесно сотрудничал с нашим подсознанием. Еще в тридцатые годы НКВД опыты секретные ставил: в кинотеатре скрытно помещали мощный инфранизкочастотный динамик и врубали через него эти злополучные семь герц во время сеанса. Зрители в панике разбегались. Нечто похожее мне удалось почувствовать при новороссийском землетрясении. Землетрясение слабенькое, без разрушений, но за мгновенье перед толчками всех обуял непонятный ужас. Похоже, что землетрясения с инфранизкой частотой связаны. Попадают подземные вибрации в резонанс с человеческой частотой и начинается паника.
   Однажды Володька в порыве откровенности рассказал мне о своем тайном учителе (каком-то преподавателе на их кафедре): "Я видел во сне его сущность. Она было такая лохматая, зеленого цвета". К величайшему своему стыду, я тогда не особо представлял, что значит "сущность". В терминологии был, что называется, слабоват. Я тогда вообще мало что понимал, все старался "умных" людей слушать. По этому Вовкино признание меня нисколько не насторожило: "Сущность зеленого цвета? Лохматая? Ну и что? А почему бы ей ни быть малиновой в крапинку? Или деревянной под орех?" Одним словом – полный наив.
   Володька рассказывал, как учитель обучал его технике магов, учил кричать первородным криком. Полезное упражнение, особенно в лесу, если дикого зверя встретишь. Приложи ладони ко рту, наподобие рупора, и ори, что есть мочи. Да так ори, не стесняясь, что бы твой голос аж из самого желудка исходил. И тогда все вокруг попадают или разбегутся. Эта техника напоминала приемы соловья-разбойника, только тот свистел, а ты орал.
   "Учитель, - рассказывал Володька, - живет в дальнем микрорайоне, возвращается домой поздно, идет по пустырю, народу – никого. И когда крикнет всего в четверть силы, собаки и кошки во всей округе начинают сильно волноваться: мяукать, гавкать, выть, короче сильно возбуждаются".
   *(Десять лет спустя, мне пришлось однажды применить технику "первородного крика". Дело случилось на Байкале. Вместе с двумя местными аборигенами с Колей Гарчиком и одним промысловым охотником мы отправились за брусникой. Перед тем как разбрестись по тайге, Коля меня предостерег:
   - Смотри осторожней. Можно на медведя нарваться!
   - А я его первородным криком отпугну.
   - Как это? Покажи, – попросил охотник.
   - Опасно, можно сильно испугаться, с непривычки даже сознание потерять.
   Они не отставали: "Покажи". Ну, я и показал: сложил ладони рупором и гаркнул во весь желудок…Они постояли, помолчали некоторое время. Потом охотник сказал серьезно: "Похоже, как марал кричит, когда самку шибко хочет". А Коля на полном серьезе добавил: "Так какой же медведь к маралу подойдет, когда он на самку лезет? Разве что шатун, так их летом не бывает". На том и разошлись спокойно по тайге).
   Что говорить. Для меня приоткрылась дверца неведомого, немыслимого мира. И теперь я хотел не просто знать, что это за мир, но и изучить его досканально. Из рук Психолога я получил бледный, отстуканный на машинке не первый свежести экземпляр книги "Магические превращения". В этой книге автор подробно описал этапы своего тайного ученичества. Он обучался у восточного мага, который учил побеждать смерть довольно жестокими способами. Например, маг заставлял ученика спать на краю пропасти или просто приказывал выпить один из десяти стаканов воды в одном из которых был цианистый калий. В результате ученик полностью подавлял в себе страх смерти и далее посредством упражнений, мог покидать свою земную плоть и в духовном теле путешествовать по другому миру, который назывался "астральным". В конце книги имелся ряд любопытных советов. Например, человек, достигший вершины управления своим астральным телом, становился бессмертным следующим способом: когда его земное тело старилось, он "вылетал" из него и вселялся в любое другое, молодое... Что становилось с прежним хозяином молодого тела в книге сказано не было, но мне от такого способа бессмертия сделалось не по себе. Бессмертия, описанного в "Магических превращениях" я не хотел и перешел к следующему источнику знаний. Книга называлась "В поисках неведомого". В ней были описаны основы некоего тайного восточного учения. Если быть кратким, то вот несколько основных положений, которые я выделил из данного источника. Во-первых, я бросил курить. Тайное учение утверждало и не без оснований, что сознание большинства людей находится и ночью и днем в состоянии сна. Употребляя всякие наркотические препараты, как никотин, кофеин, чаин, алкоголь и прочие, мы еще глубже погружаемся в сон. Шансов проснуться фактически не остается. Так что первым делом, чтобы проверить эту теорию на практике, я бросил курить.
   Мне могут возразить: "Почему это мы спим?" Отвечаю: давно известно, что в человеке существуют психологические барьеры, которые предохраняют его от стрессовых ситуаций. Живет такой человек тихо, мирно, ни с кем не конфликтует, никого не трогает, все ему до лампочки. И вдруг ему говорят: "Ты чего, мужик? Черте что в мире творится. Здесь - революции, там - войны, здесь – моря отравили, а там леса повырубили. Сам ты работаешь на военном заводе и патроны пачками штампуешь, а твоими патронами людей на тот свет отправляют". А он в ответ: "Ничего не хочу знать. Зачем вы меня расстраиваете? Мне от этого плохо". И внутрь себя - нырк. Спать, спать, не будите... Таких деятелей, как утверждает учение, трудно назвать людьми - скот, он и есть скот. И впереди их ждет, как бы они не отсиживались в теплых норках, - скотобойня. *(Эта инерционная масса похожа на свинью, балдеющую в грязи на солнышке. Но вот появляется овод и начинает ее кусать, беспокоить, наконец, свинья пробуждается, встает и начинает двигаться. Спящую свинью бесполезно уговаривать, читать ей проповеди, взывать к совести… Единственное, что может сдвинуть ее с места – это хороший пинок.)
   Я, конечно, грубо объясняю, примитивно, зато общедоступно, без всяких путаных терминов и заумствований. Ну, пойдем дальше.
   Итак, первое: я бросил курить. Второе - взгляд на себя со стороны. Это стоит попробовать, по-моему, каждому: разделить свое сознание с телом и взглянуть на себя со стороны, точно так же, как смотришь на других. Очень любопытное состояние. Но предупреждаю - крайняя осторожность! И если у тебя нет наставника, (я не имею в виду физическое лицо), заниматься такими психотехниками не стоит. Просто когда этим занимался я, то чувствовал невидимую поддержку со стороны. Там, где мои опыты заходили слишком далеко, меня останавливали.
   После учений Ближнего Востока пришло учение Дальнего Востока. Я познакомился с Индией. Я изучал Кришнамурти, Вивекананду, Радж Неша, Баба Рам Даса (хотя он европеец по происхождению). Досканально с Психологом исследовал учение Дона Хуана. Миропонимание мое расширялось с бешеной скоростью. И уже не помню, на каком этапе оно постепенно перешло в состояние мироощущения. Разницу в этих терминах я объясню. Миропонимание - это то устройство Вселенной, которое я воздвиг в своем сознании, опираясь на книжные данные, логические выводы и часто на интуицию. Следовательно, данное устройство нельзя пощупать. А вот мироощущение - как раз то, что реально существует и ты можешь получать реальную информацию из невидимых сфер бытия. Эта информация в основном поступает к нам через сны. Сны снятся всем. Это доказано наукой. Просто одни их помнят, другие - нет. Чтобы их вспомнить, существует следующее упражнение: утром, как только проснешься, тут же записать - "ничего не снилось". Если приснилось, записать вкратце сон, пусть он будет даже абсурдным. На следующий день повторить. Не пройдет и нескольких дней, как сны начнут запоминаться. И все их желательно записывать, чтобы еще более укрепить свою глубинную память. Еще это надо делать для того, чтобы привести наше подсознание в порядок, то есть разложить информацию по полкам, как у хорошего хозяина, благодаря порядку, каждая вещь лежит на своем месте. Есть во снах просто мусор. Например: целый день печатал на машинке и во сне печатаешь. Есть отрывки воспоминаний "прошлых" жизней. У таких снов особый "привкус". Например: ты видишь вокруг себя людей и знаешь о них все подробности: кто у них жены, как зовут детей, где они живут, какая у них в доме мебель и так далее. Хотя, проснувшись, понимаешь, что в этой жизни их никогда не встречал. Есть "управляемые" сны. "Управляемый" сон - это термин Психолога. Вся хитрость заключалась в том, чтобы разбудить свое сознание во сне. То самое ясное сознание, которым мы обладаем в обычной жизни. Володька Психолог придумал практику: Надо было выбрать свободный день, уединиться, сесть в удобное кресло, поставить перед собой часы, взять неинтересную книгу и начать читать. Через каждые пять минут ты должен произносить слово "руки", подносить к лицу свои ладони и внимательно их рассматривать. И такое упражнение проделывалось до самого сна. Таким образом, вырабатывался условный рефлекс. Ложась спать и засыпая, ты продолжал давать команду "руки" и видел свои ладони, но уже во сне. Тут происходил момент осознавания, что ты спишь, но сознание работает также ясно, как в обычной жизни. Ты видишь вокруг себя обычную обстановку своей комнаты. Полное ощущение реальности. Даже более того, запахи кажутся более резкими, осязаемость более повышена, чувствительность обострена.
   Вообще, изучая учение Дона Хуана, у меня было странное чувство, что я все это когда-то знал и вот теперь как бы вспоминал давно забытые вещи. Но еще раз хочу предупредить будущих экспериментаторов об осторожности. Дело в том, что тот мир во сне очень сложно отличить от нашего. Мало того, он даже реальнее нашего. Ты можешь там летать, проходить сквозь стены, переноситься мгновенно в любое место и делать все это, как само собой разумеющееся. Так вот, чтобы не заблудиться в том мире, не остаться там навсегда (летаргический сон) есть определенные правила. Например, чтобы понять, во сне ты находишься или нет, надо загадать сзади, за спиной какой-нибудь объект. Я загадывал корабль. Мысленно представлял его себе за спиной и резко поворачивался. Если корабль стоял перед глазами, значит я в управляемом сне. Далее сознание само знает, что ему делать, чтобы возвратиться в физическое тело. В управляемых снах можно получать невероятные знания, не похожие на земные, академические, книжные.
   Я не буду пересказывать учение Дона Хуана. Каждый теперь может достать, прочитать, изучить. Я просто укажу, что лично оттуда вынес, что принял, а что оставил в неприкосновенности. Прежде всего, меня поразила "разумность" природного мира. Где-то в глубине души я понимал, что растения, животные, даже камни имеют свой разум, то есть собственное сознание, отличное от человеческого. Осторожно войдя в этот живой хрупкий разумный мир, хорошенько изучив его, древние маги разработали определенные техники общения и контакта с этим миром.
   Однажды, во сне, я увидел Дона Хуана. Светило солнце, дул ветер и колыхал волнами высокие травы. Передо мной возникло морщинистое лицо старика, открытое и простое, вроде как у наших крестьян в деревнях. Соломенная шляпа была на голове, и я почему-то понял, что это и есть Дон Хуан. "Спрашивай", - мысленно передал он. Я спросил о сексе: "Почему мы то грешим, то каемся, очищаемся, а потом опять грешим и все повторяется?" "Смотри" - Дон Хуан указал на землю. Из земли наполовину торчал обыкновенный железный лом. "Попробуй, выдерни его?" Лом намертво сидел в глинистой земле, как будто туда его вбили кувалдой. "Чтобы его выдернуть, надо сначала раскачать", - сказал Дон Хуан. И лом на моих глазах сам стал раскачиваться из стороны в сторону, потихоньку приминая землю по краям и расширяя ямку. Затем он медленно пополз вверх. И тут я понял, что он является затычкой в половом центре. Чтобы ее освободить, пришлось раскачивать эту затычку, а раскачивание являлось ни что иное, как грех - раскаяние, грех - раскаяние. Но это мне так показали. Другим, наверно, покажут по-другому… Еще раз хочу посоветовать, не увлекаться всякими астралами. И вот почему. Если человек, скажем мягко, морально нечистоплотен, есть некоторые слабости. А что греха таить, слабости такие есть у всех, особенно в области секса, то лучше в управляемые сны вообще не соваться. Дело в том, что не имея проводника, коим являлся Дон Хуан для Кастанеды, слабости, грешки со временем начнут сильно проявляться во сне. Например, если человек любит женщин, они к нему придут целой толпой, все разные, на любой вкус и позволят делать с собой все что угодно. Так будет продолжаться какое-то время, но вдруг в один прекрасный момент, ты почувствуешь, что больше не можешь в управляемом сне... летать. Тело твое астральное как бы отяжелело. Проще говоря, если в тебе есть похоть, то в астральном мире тебе делать нечего. Земные страсти переносятся в тот мир, отчего твое духовное тело тяжелеет, уплотняется. И в момент смерти, вероятно, ты перейдешь в уже утяжеленное духовное тело, которое не сможет летать, мгновенно переноситься в другие миры и т. д., потому что в течение физической жизни ты, занимаясь "психотехникой", загрузил его.
   Поэтому, как бы хорошо не было там, я попросил Небесные Силы отключить меня от всякого рода психотехнических экспериментов.
   Выскажу еще одно дельное соображение. Когда в голодную духом Россию пришло через Кастанеду учение древних толтеков, многие его последователи кинулись разводить наркотический кактус, жрать мухоморы, курить всякую отраву, в надежде попасть в невидимый мир. И это учение из многих сделало заядлых наркоманов. Потому что у них было не просто баловство: покурили, кайф словили и ладненько. А возникла оправдательная религия, что все это делается с высокой целью познания духовного мира, и здесь все средства хороши.
  
  
   Несколько лет спустя, мне посчастливилось достать трехтомник А.Афанасьева "Поэтическое воззрение славян на природу". 160 лет эта уникальная бесценная книга хранилась под семью печатями в спецхранах. Кому-то было очень выгодно скрыть эту информацию от самих славян. Я узнал, что наши предки, как и древние индейцы, сумели глубоко изучить мир живой природы, понять его одушевленность и войти в контакт с его жителями. Обидно, попадись мне тогда эта книга, возможно, сократился бы срок моего ученичества. Сколько времени было потеряно (скорее украдено) на изучение иноземных переводов, перепечаток. Сколько среди этого вороха информации попадалось откровенной чепухи, суррогата, дешевки. Удивительно, что Россию с ее творческим потенциалом, мистическим опытом, богатейшим духовным наследием все пытаются учить, все набиваются ей в учителя. Извините, господа, яйца курицу не учат! А, впрочем, ничего удивительного здесь нет. Кто представляет самую большую опасность для нечистой силы, по тому она и бьет.
   Общался я и с учениками Гурджиева. Большинство из них, как правило, являлись заядлыми курильщиками. На мои упреки о ясности мысли, о постах, об очищении (поэтому, мол, необходимо бросить курить) "ученики" отвечали: "Ты не прав! Георгий Иванович (Гурджиев) курил". Вот такие объяснения. Вместо того чтобы постичь суть учения – слепое обезьянье подражание.
  
   В изучении всяких оккультных наук необходимо соблюдать бдительность и тщательно просеивать получаемую информацию. Далеко не все знания приводят к добру. Ведь ни Дон Хуан, ни Гурджиев так до конца и не открыли конечной цели своего учения. Первоначальная цель была – изменить сознание. Но куда этот путь в итоге приводил, никто не знал. Впрочем, Успенский ученик Гурджиева в своей книге "Четвертый путь" однажды "намекнул" на конечную цель. Приведу его рассказ в сокращении:
   "Эта старая история, рассказанная в московских группах в 1916 году, относительно происхождения настоящей системы по самовоспоминанию. Случилось это в неизвестной стране, в неизвестное время. Однажды некий хитрый человек шел по улице и встретил дьявола. Дьявол находился в весьма скверном настроении. "В чем дело?" – спросил его хитрый человек. "Работы нет, – пожаловался дьявол, - в прежние времена в ад поступали жирные души, которые хорошо горели. Теперь все топки в аду потушены. Люди поступают без душ". "Научи меня, как делать души, - предложил хитрый человек, - и я укажу тебе, какие души сделаны мной". Заключили сделку. Хитрый человек начал работать, набрал учеников, организовал группы и стал учить в них вспоминать себя. Когда ученики умирали, то у небесных врат их встречал по одну сторону св.Петр с ключами, по другую – дьявол. Дьявол спрашивал: "Вспоминал ли ты себя?" "Да" – отвечал человек, и дьявол забирал его к себе. Такое положение длилось долгое время, но вот об этом узнали на земле. Ученики хитрого человека возмутились: "Зачем ты учишь нас вспоминать себя? Когда мы у небесных врат говорим, что вспоминали себя, дьявол забирает нас?" На что хитрый человек ответил: "Кроме всего прочего я учил вас не болтать лишнего. Некоторые не болтали и ухитрились добраться до небес… Я не только заключил сделку с дьяволом, но также составил план, как обмануть его". Здесь уместно привести отрывок из евангельской притчи о брачном пире: "Царь, войдя посмотреть возлежащих, увидел там человека, одетого не в брачную одежду; говорит ему: "друг! Как ты вошел сюда не в брачной одежде?" Он молчал. Тогда сказал царь слугам: "связав ему руки и ноги, возьмите его и бросьте во тьму внешнюю, там будет плач и скрежет зубов". Ибо много званных, а мало избранных". (Мт. 22. 11).
  
  
   Мне искренне не хотелось бы отпугивать многих ищущих от изучения тайных наук бесконечными предупреждениями. Просто необходимо усвоить: хочешь найти что-то стоящее, придется попахать, повкалывать. Эта работа похожа на работу старателя в тайге. Целый день в ледяной воде он перемывает грубый грунт, чтобы найти золотые блестки. А истинные знания и есть эти золотые крупинки. Поэтому изучать можно все что угодно, хоть черную магию, хоть белую, хоть серобуромалиновую. Хочешь, изучай колдовство первобытное, хочешь карломарксовский "Капитал", - ограничений нет. Это тот грубый грунт, который необходимо перемыть. Но при этом необходимо быть бдительным, смотреть, чтобы тебя не занесло, не давать себя одурманить слюдой или цветным стеклом.
   Что касается нас - мы были молоды, крепки физически, души наши были пусты, вследствие всепроницающего государственного атеизма и поэтому они интенсивно загружались всей тайной мистической информацией. Эта информация затем проверялась на практике. Что-то отсеивалось, что-то оставалось. Таковы были условия небесной учебы в семидесятые годы. Это сегодня условия поменялись. Весь мистический мусор вылез из-под земли на поверхность. Попробуй-ка на этой мусорной свалке сориентироваться?
   На эксперименты Психолога приходили разные интересные люди. Однажды пришел молодой парнишка. Он казался совсем юнцом. И было странно слышать, что этот мальчик заканчивал университет, и что недавно по причине вероисповедания он открыто положил свой комсомольский билет на стол секретаря. Что такое положить билет по религиозным мотивам в 1978 году теперь знает каждый, кто забыл, напомню - изоляция от общества с помещением в психбольницу. Некоторое время его действительно продержали на обследовании, но не найдя явного криминала, выпустили.
   Скажу, что более цельного и сильного человека я не встречал. Иван, так его звали, почему-то сразу сошелся с нашим поэтом Семеном.
   Сема к тому времени находился в довольно неустойчивом состоянии. Его мотало из стороны в сторону. То он брал сторону Психолога и подчинял мир строгой логической системе и математическому построению, то вдруг кидался к Колюне и Колюня ему вещал нудным голосом: "Надо любить, без любви нет вечной жизни, надо верить..." Однажды, после логичных рассуждений Психолога и заунывных Колюниных речей, Сема совсем растерялся. "Верю и не верю" - загоревал он.
   Ваня подвел его к окну и сказал: "Вот нас учили, что две молекулы, где-то когда-то сцепились. Случайно создалась лабораторная среда: определенная температура, химический состав, давление и после реакции возникло все ЭТО" - он показал широким жестом в окно…
   А в окне, как сейчас помню, капало. Был конец марта. Белые облака плыли и синие прожилки неба разбегались во все стороны. Воробьи чирикали. Запах талого снега через форточку врывался и асфальт в некоторых местах чернел ото льда очищенный, а по нему ученички из школы топали разного возраста и темперамента... И как-то само собой все "молекульные" теории в наших головах растаяли тогда от этого широкого Ваниного жеста.
   С Вани началась новая волна обучения. Хотя он пролетел среди нас быстро, будто падающая звезда, но след запоминающийся оставил надолго. С Психологом Ваня общего языка не нашел, и перед тем, как уйти подарил Семену книгу. Книга эта называлась Евангелие…
   Здесь я сделаю краткое отступление. Надо признаться, что первое мое знакомство с Новым Заветом произошло еще на БАМе. Зимой я съездил в отпуск в Москву и там Колюня всучил мне маленькую потертую книжечку с золоченым крестиком на обложке. "Витек, почитай, - сказал он, - не пожалеешь. Только через месяц вышли. Она чужая, вернуть надо".
   *(Это сейчас Библия свободно лежит на любом книжном лотке вперемежку с порнографией и кроссвордами, а в семидесятые годы в России это была воистину редкая книга).
   По приезде в Тынду я, конечно, честно ее открыл и даже читать пробовал, но до того она мне показалась нудной с древними "ятями", старинными словечками и нравоучительными высказываниями по сравнению с нашей сурово-матерной действительностью, что вскоре я закрыл эту книжечку и забыл про ее существование. Однажды утром, в зверский мороз, когда мы залезали в крытый брезентом ЗИЛ, готовый везти нас на просеку, наш бугор Витька Силантьев неожиданно отозвал меня в сторону и загадочно произнес: "Тебя срочно в партком вызывают". Я не знал, зачем был нужен парткому, но обрадовался страшно, потому что до чертиков не хотелось стыть и зябнуть в кузове, а потом целый день, как проклятому, махать топором, чтобы как-то согреться. Машина уехала без меня, а я отправился к партийным боссам. В парткомовском вагончике сидел наш парторг Адамыч (серая незаметная личность) и молодой крепкий парень в новеньком монгольском полушубке. Я поздоровался и молодой сразу стал раскручивать меня на вопросы: "Как вы оказались на БАМе? Когда вступили в комсомол? Где сейчас ваши родители?" Я сразу смекнул, что это корреспондент. Стал отвечать, сначала неохотно, а потом меня понесло, и я им выложил всю свою комсомольско-бичевскую биографию. Если бы они правду знали, как нас в этот самый комсомол в армии принимали, охватывали... Подходит старшина: "Кто у нас тут, падло, неохваченный? Завтра заявление не напишешь – гарнизонный туалет чистить". Конечно, я им об этом не рассказывал. Просто, как говорится, "гнал телегу". Они меня слушали, но рожи у них были тухлые, как с перепоя, никак не зажигала их история моей героико-романтической жизни. Наконец молодой, крепкий неожиданно выдал:
   - Так значит, вы добровольно вступили в комсомол и на БАМ поехали?
   - Конечно.
   - Тогда как вы объясните это? - и он разложил перед моим носом телеграмму.
   А в телеграмме следующий текст: "Витек срочно вышли библию. Отец". Я забыл сказать, что у Колюни кличка была - Отец. Мы его так за бороду прозвали. И надо заметить, что ему это нравилось, ощущать себя этаким отцом-наставником, отцом-командиром.
   Принялся я этим друзьям объяснять, что к чему. До меня уже дошло, что никакой это не корреспондент, а сучок из органов. Мог бы и раньше догадаться, корреспонденты, они все худенькие, шустренькие, а этот - кровь с молоком. Сидит боров, развалился, из-под полушубка, вон, бицепсы торчат. Я им стал втолковывать, что Библия - это величайший литературный памятник культуры, что каждый начинающий писатель просто обязан ознакомиться со стилистическими оборотами и фонетическими особенностями этого памятника. Что величайшие писатели штудировали Библию, а такой корифей, как Лев Толстой, под впечатлением, даже свое новое евангелие написал: за что и был отлучен от церкви. А Отец - кличка моего друга, художника, который реставратором в Кремле работает, древние иконы изучает, реставрирует, так Библия вообще у них рабочая инструкция. Не знаю, поверили они моим россказням или нет, но слушали с интересом, не то что, когда я им про свою биографию загибал. Тут они даже проснулись, очухались. В конце нашей встречи, молодой крепкий мне даже со смешком признался: "Понимаешь, а мы тут уж подумали, что секта образовалась. Это на комсомольской стройке-то?" Но как впоследствии оказалось, дело они на меня завели. Его Федя Мостовой видел, когда их на допросы по поводу забастовки таскали. Вот такое первое знакомство с Библией у меня вышло.
   Теперь я кое-что уже знал. Была мистическая практика, реальные чудеса, и кое-какие ключи к прочтению этой с виду простой, а на самом деле неимоверно сложной бесконечной книги имелись. Я ходил в церковь, ходил, искренне надеясь увидеть там подтверждения бытия, описанного в Новом Завете. Честно стоял на службе, направляя вместе со всеми свои молитвы вверх к подножию Небесного Царства. Но все-таки разница между учением Христа и церковным учением оказалась разительной. Я ушел из церкви в мир и мир стал моей церковью. А Евангелие помогало в этом мире не заблудиться.
   К этой книге мы еще вернемся не раз и поговорим более подробно, а пока я понял, что являюсь великим грешником, нарушил все заповеди (ни одной не пропустил) и затосковал по этой причине ужасно. Со всеми "психотехниками" я к тому времени окончательно завязал, потому что понял, что в тонкие миры можно войти только через чистоту. Иными словами, чтобы заниматься подобными исследованиями, необходимо обладать духовной стерильностью. Если даже хирург моет руки перед операцией и кипятит свои скальпели, чтобы не занести инфекцию внутрь организма, то какой же чистотой надо обладать, чтобы входить в духовные пространства? Монах в келье двадцать лет сидит, постится, очищается и только тогда его посещает Небесное Откровение. Да что тут говорить, с чистотой у нас у всех напряженка.
  
  
  
   ПУТЕШЕСТВИЕ В БУХТУ ИНЖИРНОГО ДЕРЕВА.
   Я отвлекусь и уделю немного места моей личной жизни. Совсем немного, а то нарушится мое повествование. Мой сын подрос. Видел я его редко. Они переехали в другой район. Однажды я шел и тосковал о нем. Вдруг увидел у школы дерущихся мальчишек. Хотел пройти мимо и внезапно подумал, а если мой парень сейчас так же с кем-то схлестнулся. Я разнял драчунов, поговорил с ними. Поговорил по-простому, без нравоучений, как бывший мальчишка с мальчишками. Мы расстались друзьями и неожиданно я обнаружил, что тоска по сыну исчезла. Я понял, что произошла цепная реакция - если я помог этим ребятам, то точно также кто-то помог моему сыну. И все. И точка. Не надо никаких больше объяснений, поисков, вопросов. Это высшая реальность, а она человеческими законами не постигается. Разве только сердцем ее иногда чувствуешь. Потому и сказано, когда милостыню творишь: "пусть левая твоя рука не знает, что делает правая".
   Этой зимой случилось событие в моей жизни. Я встретил человека, свою будущую жену. Когда-то мы вместе учились в одном классе и даже целовались в подъезде. Затем я загремел в армию, потом на БАМ, потом все остальное. Короче, потрепало меня немножко. Как оказалось, ее тоже судьба не баловала. Вообщем, мы встретились - два, немного побитых действительностью, человека. Ольга, так звали мою, пока еще не зафиксированную ЗАГСом супругу, оказалась на редкость терпеливым и молчаливым человеком. А так как я любитель поговорить, а она любитель послушать, то мы сошлись вместе без всяких комплексов и ужимок. Летом мы отправились на побережье Черного моря с надеждой на то, что там еще сохранился какой-нибудь участок земли, не задействованный массовым туризмом. Несколько километром мы шли по обрывистому берегу, натыкаясь на палатки "дикарей", наконец повезло. Перед самым нашим приездом случился обвал и вход в одну маленькую бухточку завалило. Нам пришлось пробираться довольно опасным путем по скалам, по узкой козьей тропке. В награду мы получили клочок уединенной земли, посреди которой росло инжирное дерево. Со всех сторон бухту закрывали крутые скалы. Мы были одни! Перед нашими ногами плескалось прозрачное соленое море. И на этом необитаемом клочке мы зажили, как аборигены, без одежды, без документов, без предрассудков.
   Мы наслаждались свободой, одиночеством и любовью несколько дней. И как же нас ошарашило, когда однажды утром, вылезая из палатки, мы увидели перед собой мальчика. Ручаюсь, Экзюпери, встретив в пустыне Маленького Принца, обалдел не меньше нашего. Но Экзюпери, скорее всего, выдумал своего героя. Перед нами же стояла сама реальность - мальчик лет шести в полинялом пиджачке на голое тело, цветных трусиках и в галошах. Помню больше всего меня, поразило то, что в такую жару он был в пиджаке. Некоторое время мы молча смотрели друг на друга, наконец, он заговорил:
   - И охота вам здесь одним торчать? Скучно.
   Вскоре все выяснилось. Нашего нового знакомого звали Денис. Его родители (по его словам "бывалые туристы") и сестренки остановились в соседней бухте, а он разведывал местность. На мой вопрос: "А не опасно бродить по скалам в одиночку?" Он усмехнулся и по-взрослому выдал: "Разве это скалы? Цветочки. Мы по таким горам проходили, где альпинисты и те не лазают. Боятся".
   Каждый день Денис нарушал наше уединение и появлялся неизменно в пиджаке и в галошах. На мой вопрос по поводу своей необычной одежды, он или отмалчивался или переводил разговор на другую тему. А темы этих разговоров были также необычны, как и его одежда. Однажды он спросил:
   - Скажи, а может человек не делать зла? Совсем не делать?
   - Это трудно, практически невозможно, - честно признался я, - хотя был один такой человек, в древности...
   - Это Иисус Христос?
   Я молча кивнул.
  - А почему тогда его убили?
   *(Несколько лет спустя, мой приятель, известный ныне астролог, еврей по национальности, на тот же самый вопрос: "почему Его распяли?" рассказал о поразившем его видении при чтении Евангелия: "Когда я впервые взял в руки Новый Завет, перед глазами все поплыло и я увидел реальную картину: стою в храме среди пожилых людей, а напротив молодой человек что-то говорит. Не помню что, но что-то удивительно светлое, зажигательное, истинное... и вся моя душа стремится к нему, и я уже хочу идти на его сторону. Но он говорит против тех законов, по которым мы живем, и я остаюсь на месте...")
   Постепенно я привыкал к необычным вопросам Дениса, как мог, отвечал на эти вопросы, изображал из себя этакого восточного гуру, и надо сказать мне это нравилось. Кто бы мог подумать, что шестилетний мальчик преподаст мне тогда урок и отучит на всю оставшуюся жизнь играть роль всезнающего духовника-наставника. А случилось вот что... Мы кидали в воду камешки. На этот раз разговор зашел о вере.
   "Вера, - отвечал я на его очередной вопрос, вспоминая евангельскую притчу о перемещении горы, - это такая сила, которая может делать сказочные, невероятные вещи. Ну вот, например, плоский камешек. Я его кидаю и он делает по воде несколько блинов. А вот если запустить круглый тяжелый булыжник, он сделает только один блин, как не кидай. Но если у тебя есть вера, то произойдет чудо. Этот булыжник будет так же скакать по воде, как и плоский камешек". Я был очень доволен своим объяснением, особенно удачным примером. Денис о чем-то подумал и тихо спросил:
   - А ты веришь?
   - Конечно, верю, - не задумываясь, сказал я.
   - Тогда кидай!
   Он протянул мне здоровенный бесформенный бульник. Он еле держал его двумя руками. Я смотрел на него и пытался сообразить, чтобы такое сказать, чтобы мальчик понял - этот камень сделает только один блин и не запрыгает по воде, как его не кидай.
   - Кидай, - повторил он.
   И вот тут во мне что-то оборвалось, что-то сломалось. Это надо понять. Ведь все что я ему рассказывал до этого о Боге, о Его законах, о высшей справедливости - были слова ничем не подтвержденные. И вот наступил момент действия. Если сейчас этот камень по воде не запрыгает, значит, все что до этого было гладко рассказано, останется просто красивой сказочкой. Наступил момент дела!
   Честно скажу - у меня ноги онемели. Я взял этот проклятый булыжник, вошел в воду по колено, чтобы уменьшить угол метания. Наверно я молился, не помню, все было как во сне. Время остановилось. Я размахнулся и крутанул его навстречу воде. Он сделал... три блина!
   Случай этот навсегда отбил у меня охоту пересказывать другим людям высшие истины, лично не познанные.
   На следующий день в нашу бухту пробралось все Денисово семейство. Впереди шел высокий жилистый человек с поразительно синими глазами на загорелом бородатом лице и с деревянным крестиком на шее. На плечах он нес коричневого от загара ребенка. За ним шел Денис и вел за руку сестренку. Заключала процессию мама с девочкой на руках. Они кивком головы поздоровались с нами и удалились в дальний конец бухты, скорее из вежливости, чтобы не мешать нашему уединению. Поплавав и покувыркавшись там около часа, взрослые покинули своих чад и морем поплыли назад. Дети остались одни и, нисколько не смутившись отсутствием родителей, продолжали веселиться в воде. Мы с Ольгой ощутили некую тревогу, и тревога наша усилилась, когда детишки, вдоволь накупавшись, направились одни к козьей тропке. Я уже говорил, что это была за тропа - маленькая, едва заметная змейка среди скал и крутых осыпей. Денис дружески помахал нам рукой. Они ступили на тропу и стали карабкаться вверх.
   - Смотри, одни пошли, - сказал я Ольге.
   У моей жены была железная выдержка.
   - Если родители их оставили одних, значит так надо.
   Но мне было не по себе. Я сорвался с места, догнал ребят и взял на руки младшую из девочек. Старшая шла сама, а со средней Денис шел позади. Всю эту опасную дорогу меня не покидала злость: "Тоже мне христиане, святоши, - вспомнил я крестик на шее у бородача, - бросили детей, кретины!"
   Мы дошли без приключений, если не считать того, что Денис сорвался на насыпи. Я не успел даже охнуть. Он ящерицей, опять ловко заполз на тропу и успокаивающе махнул мне рукой: Ерунда!
   Назад я возвращался вплавь, морем. А вечером к нам неожиданно приплыл синеглазый бородач и пригласил к своему очагу. Мы приняли приглашение.
   И вот ночью мы сидели у костра, (дети спали), пили заваренный шиповник и беседовали. Так как я интенсивно изучал Святое Писание, меня в первую очередь интересовал вопрос: Как жить в нашей сложной путаной жизни и не нарушать заповедей. К тому времени я обличил себя во всех грехах, старался и в других видеть то же самое. Выступал своего рода обвинителем, прокурором. Слава и Лена (так звали наших новых знакомых) оказались не расписанными и естественно я возмутился: "Слава, вот ты носишь крест, значит, считаешь себя христианином, а живешь с женщиной, которая не является твоей женой. Мы с Ольгой тоже не расписаны, но я честно считаю себя грешником и не ношу креста?" Слава с Леной переглянулись и обменялись широкими улыбками. Вообще я заметил, что Слава часто улыбался и его улыбка, как ни странно, снимала с собеседника агрессивность.
   - А вы любите друг друга? - в свою очередь спросил он.
   - Да.
   - Так какую же заповедь ты нарушил?
   - Как? Там же сказано, что жениться надо один раз и навсегда!
   - Там написано "не прелюбодействуй". А это значит не преступай, не предавай любовь. Бог говорит: любите! Если ты любишь, а не распутничаешь, в чем твой грех?
   Он продолжал:
   - Там сказано "не лгите". Знаешь, сколько честных людей попались на этой заповеди и подвели под тюрьмы и казни своих единомышленников, потому что понимали эту заповедь в лоб. Если не можешь сказать правды, то смолчи или скажи - не могу говорить. Как поступил Христос, когда не захотел отвечать на вопрос Пилата: "Ты Сын Божий?" Иисус не признался и не отрекся. Он ответил: "Ты сказал". То есть, это дело Пилата, дело его совести, за кого он Его принимает. Или вопрос о власти? В Новом Завете сказано: всякая власть от Бога. Власть сама по себе нейтральна. Это как должность, например, директора завода. Вступает на эту должность самодур – завод плохо работает, люди недовольны. Еще хуже, когда на это место приходит разрушитель. Дело может дойти до крайности – завод с людьми погибнет. Тот, кто получил власть, в первую очередь должен понимать: откуда она пришла и как употребить ее во благо подданных. Если он этого не делает, то творит грех, за который ответит на Высшем Суде. Если правитель обманывает, мучает, истребляет подданных, то это самоуправство, а не власть от Бога. Подчиняться такому правителю, это значит вместе с ним творить грех…
   Меня донимал еще один вопрос и я, улучшив момент, ехидно спросил:
   - Как же так, вот вы, христиане, а детей своих бросили в опасной ситуации. Это как понять?
   - Мы их не бросили, - спокойно возразил он.
   - Как же не бросили? Оставили одних.
   - Но ты же им помог.
   - Да я мог не пойти.
   - Но ты же пошел.
   - Да я мог бы...
   Я не договорил. Они улыбались и вдруг я понял (меня словно молнией пронзило), их не волновали слова. Они жили поступками, делами и так понимали мир. Я даже немного ошалел от такого открытия. Конечно, если бы я не пошел, с неба спустился бы ангел и провел детей через пропасть. От такой догадки мне вдруг сделалось легко, будто пелена спала с глаз.
  
   - Послушай, а что это Денис всю дорогу ходит в пиджаке и в галошах?
   Они засмеялись.
   - Урок собранности. В жизни часто приходится рассчитывать только на себя. У нас каждый, включая детей, отвечает за себя сам, каждый несет свой крест, то есть свой рюкзак с личными вещами. А Денис несколько рассеянный человек, к тому же хитрый, и за время нашего похода, он свои вещи то терял, то специально забывал, чтобы меньше тащить. Сначала он потерял куртку, затем ботинки, потом "забыл" штаны и рубашку. В результате у него остался пиджак и галоши. А ночи в горах холодные. Обратно мы пойдем тем же маршрутом. Зато теперь он убедился на практике, для чего существует одежда и вряд ли потеряет ее остатки.
   На следующий день они ушли в горы.
   Мы продолжали жить в нашей бухточке. Наступил сентябрь. Стояла жара. Наши небольшие запасы продуктов кончились и надо было идти в город за их пополнением или ехать домой. Но возвращаться в цивилизацию не хотелось. Однажды, когда кончились сухари, утром у входа палатки мы обнаружили целый каравай хлеба и кулек муки. Какой добрый человек, проходя ночью, сделал нам этот подарок, мы не знали. Мы как бы попали в другое измерение, в другой мир, где царили иные законы и не удивлялись уже ничему. Слишком много случайностей произошло в бухте, которую мы прозвали бухтой Инжирного дерева. Случайно мы попали в эту точку на земном шаре. Случайно нас посетил странный мальчик. Случайно мы встретили людей, которые по-своему понимали христианские заповеди и пытались жить не по букве, а по делам. И вот теперь кто-то случайно оставил нам хлеб и муку. Когда столько случайностей сходятся в одной точке, это настораживает, это уже смахивает на закономерность, только закономерность какого-то иного, неведомого мира. И как-то само собой случилось, что мы перестали удивляться случайностям и незаметно вошли в эту закономерность.
   Инжир на дереве уже поспел, побагровел, налился соком. Из муки мы пекли инжирные лепешки. Варили суп из укропа, который рос по склонам, собирали в колючих кустарниках смоляную ежевику. И не было в этом мире счастливее нас...
   "Но приходит время остуда, была осень, сентябрь облетал..." - мы возвратились в дождливый холодный город, полные сил, надежд и веры...
  
   ПСИХОЛОГ.
   "Ты сильно изменился, - с досадой оборвал Психолог мой восторженный рассказ. - С сегодняшнего дня, Витек, ты должен записать в тетрадь все моменты, когда говорил мне неправду и тетрадь будет храниться у меня. Это поможет нашей дальнейшей работе". Я был шокирован, просто убит. Но ушел от него, не хлопнув дверью, просто пожал руку на прощанье с банальной фразой: "время рассудит".
   Потом я часто думал, что произошло и понял: Володька, человек достаточно самолюбивый безусловно проницательный, когда понял, что я выхожу из-под его влияния, попытался удержать меня таким нелепым способом. Я так и не сообразил, какой неправды он от меня требовал. Я мог приукрасить, присочинить, сфантазировать, но солгать - никогда. Ложь, это как воровство, когда обманом отбираешь что-то у других и берешь себе. Во лжи есть корысть. В фантазии ее нет. Я не стал ломать себе голову над причудами Психолога, я мог теперь соображать своими мозгами, без посредников.
   Во власти Психолога оставался еще один близкий моему сердцу человек - Семен.
  
   СЕМА.
   Сема продолжал писать стихи, работать в ресторане официантом, завязывать с пьянками и срываться. Как-то вечером он неожиданно позвонил мне и хриплыми отрывками сообщил об очередной "кончине": "Выпил... но абсолютно трезв... Встретил знакомую подругу... Подруга ушла за портвейном... Пропала, стерва, куда-то... В ванну налил холодной воды... Сейчас залезу туда и перережу вены... Передай всем привет!" - и повесил трубку.
   Я не очень разволновался по поводу Семиного "привета". Просто за долгое время дружбы успел привыкнуть к его чудачествам. И потом, если человек чуть ли не раз в месяц собирается вешается, стреляется, резать вены, это уже не серьезно, потому что входит в привычку. Здесь главное получить от окружающих сочувствие, чтобы они поволновались, попереживали за тебя.
   Пять минут спустя мне позвонила поэтесса Лилька, очередная Семина любовь, и истерично провопила: "Звонил Сема. Он перерезает себе вены! Он умирает! Я уже вызвала милицию! Срочно беги к нему на квартиру!"
   …Я вбежал в его подъезд, поднялся на пятый этаж и увидел целую ораву соседей, столпившихся на лестничной площадке. Лилька с милицейским нарядом была уже здесь. При моем появлении толстый старшина обрадовано сообщил окружающим: "О! Основной пришел!" Я не понял, почему вдруг оказался в "основных". Но Лилька быстренько все разъяснила: "Витя, они не хотят дверь в квартиру ломать. Надо, чтобы кто-то взял ответственность на себя?" Я задумался, толпа заволновались в предвкушении очередного зрелища. Толстый милиционер по-деловому поторопил: "Ну что, хозяин? Ломаем? А то нас еще вызовы ждут!" И тут Лилька сорвалась: "Ломайте! Ломайте! Он там уже кровью исходит!"
   "Давай!" - махнул я отчаянно рукой. Это послужило толчком к действию. Худенький мальчик-сержантик с разбегу ударился в дверь Семиной квартиры и отскочил, как бильярдный шар от борта, по дороге зацепив еще несколько таких же шаров-соседей. Толстый сержант молча отстранил молодого, тщательно примерился каблуком в замочную скважину, аккуратно занес ногу и одним ударом вышиб старую дверь вместе с петлями. Вся толпа устремилась в квартиру... Квартира оказалась абсолютно пустой. Первыми опомнились милиционеры: "Ну, мы пошли. Счастливо оставаться!" - и мгновенно исчезли. Раздосадованные соседи с ворчанием так же покинули помещение: "Поднимают панику! Покоя нет! Высылать таких за сотый километр!" Последняя реплика, по-видимому, относилась и ко мне, "основному". Лилька виновато переминалась с ноги на ногу. Внутри у меня все кипело. Я молча поставил дверь на прежнее место, помахал ей рукой на прощанье: "Карауль!"
   На следующий день Сема заявился ко мне, как ни в чем не бывало: "Знакомую вчера встретил. В гости пригласила. Выпили всего-то по чуть-чуть. Просто настроение поганое было... Честное слово, хотел вены перерезать, но не успел, заснул в ванной".
   Не имея крепкого внутреннего стержня, Сема легко подпадал под влияния более сильных личностей. На этот раз этой личностью оказался Володька Психолог. Володька профессионально разбирался в поэзии, сам сочинял, писал. Но надо отдать ему должное, понимал, что Семин дар стихотворца намного превосходит его собственный. Поэтому Володька просто стал исполнять роль Семиного поэтического наставника. Творения Семы стали наполняться новыми модными формами, структурами, и прочей модернистской чепухой, вроде: "Мысли – подобие крыс, прыгают, балансируя хвостами. И страхи –акулы жрут их очумелые стаи…" или "Прохожу двориком старым, где ящиков нагромодь, сквозь щель смотрела в чужие миры…" И еще в Семиных стихах появилась, так любимая Володькой, тема смерти:
   "…Кладбище в Переделкино у вселенной у всей на виду!
   Дед мой, отец мой – рядышком. Как им там? Каково?
   Могилы кажутся грядками. Посеяли-то чего?"
   Теперь Сема заканчивал поэму "Мытарства Ветрова". Он долго вымучивал ее. Судьба главного героя тесно переплелась в "Мытарствах" с его собственной. И, удивительное дело, что бы он ни написал, все происходило с ним на самом деле. Главный герой в поэме, испытав многое и разуверившись во всем, решает покончить жизнь самоубийством, прыгает с высокого моста на лед, но чудом остается жить. В больнице к нему приходит вера. Жизнь наполняет его высшим смыслом. Когда Семен уже поставил точку на оптимистическом конце, Психолог стал уговаривать его убить героя второй раз и окончательно. "Понимаешь, - доказывал Володька, - твой герой, испытавший кризис и, приобретя веру, теперь должен погибнуть по законам высшего литературного жанра. Тогда восторжествует истинная справедливость и читатель испытает настоящий катарсис". Никто из нас, да и сам Володька не подозревал, какой жуткий эксперимент он предлагал осуществить. Семен уже подписывал своему герою смертный приговор. Он решил, что его задавит машина. Но в самый последний момент я уговорил его съездить в Ленинград к нашим южным знакомым Славе и Лене.
  
   СЛАВА.
   Через день мы оказались в Ленинграде, на улице Есенина и звонили в дверь квартиры обыкновенного девятиэтажного блочного дома. Дверь открыл Слава в длинной до колен полотняной рубахе и с улыбкой во все лицо. Мы переступили порог и очутились в квартире без обоев и без мебели. На кухне сидели какие-то люди, бегали маленькие дети. Мы сели на пол. Слава налил нам чай в граненые стаканы, кажется, это был заваренный зверобой, дал по куску хлеба. Я никак не мог понять странного чувства, возникшего внутри. Куда-то исчезли суетные мысли: как достать обратные билеты, успеть сходить в Эрмитаж, съездить к родственникам - все исчезло. Все стало не важно. А важным оказался хлеб, который я ел. Его вкус мне показался странным. И вдруг я понял, что это вкус простого хлеба. Обычно его ешь с маслом, с сыром, с вареньем, с чем угодно, а если ешь его чистым, то думаешь о чем-то постороннем. Теперь я ел чистый хлеб и думал о нем, и это было странным. Странным был стеклянный стакан с золотистым напитком, пахнувшим душистым сеном. Я понял - в этой квартире было особое состояние, повышенная чувствительность, как в "управляемых" снах.
   Разговор на кухне шел о Булгаковском Воланде. Говорил один, странный на вид человек, очень смахивающий на деревенского мужика. Глядя на него, я невольно вспомнил картину "Бурлаки на Волге". Такой же расхристанный, в мятой толстовке, в холщовых штанах и босой. Он размахивал огромными руками и могучим басом убеждал окружающих: "Чем опасна эта книга? В ней произошла подмена. Место Бога занял сатана Воланд. Он здесь высшая справедливость. Он со своей свитой и наказывает зло и поощряет добро. И делает свое дело изобретательно, мастерски. Просто режиссер-классик. (При этих словах я невольно вздрогнул). И Мастеру с Маргаритой он на том свете домик предоставил, такую дачку в тихом уединенном месте с "венецианским стеклом", с "декоративным виноградником". И грустно так он возвещает: "Я та сила, которая стремится к злу, а делает добро". Бедненький. Ну а что же Иешуа? Стоит перед Пилатом такой человечек. Мямлит что-то о добре. Ни рыба, ни мясо. И это Бог?"
   Ему попытались возразить: "Все это так, но автор-то талантлив. Это признано всеми".
   "Согласен, - продолжал "Бурлак". – Чтобы к убийце, к врагу рода человеческого, к отрицательному герою у читателя возникли симпатии, для этого действительно надо обладать недюжинным талантом. Только почему бы с таким талантом не описать жизнь и работу ангела небесного? Что за народ – писатели! Все они про демонов, про бесов, про нечисть всякую. Когда же про ангелов-то писать начнут?… Вернемся к Булгакову. Многие приняли этот роман за истину. Восхищаются, смакуют, превозносят и одного не понимают, что каждая похвала Булгакову здесь, это лишний удар палкой ему там, где он сейчас находится. Беда заключается в том, что нечистая сила выбирает не посредственность, а одаренных людей, соблазняет и диктует через них свою волю. В свое время так получилось с Толстым, когда он написал свое личное "евангелие". Теперь с Булгаковым. Скажу еще, что таких произведений-перевертышей будет появляться все больше и больше. Подождите, придет время и "Мастера с Маргаритой" будут изучать в школе. Если Горький был буревестником революции, то Булгаков оказался буревестником сатанизации. Приходит время соблазнов, время лжепророков и лжеучений. И среди людей всегда найдутся такие, кто будет молиться на Волана".
   Я вспомнил, как к Психологу однажды заявились трое студентов с филфака и на полном серьезе пытались через астрал установить связь с Воландом. Видно и Сема это вспомнил. Посмотрел на меня выпученными глазами: "Помнишь?" Я молча кивнул. В разговор мы с ним не встревали, больше слушали.
   К началу ночи все разошлись и мы, оставшись со Славой наедине, приступили к нему со своими расспросами. Он не то, чтобы обо всем знал, тут другое. Он как бы интуитивно чувствовал собеседника, его состояние, ход мыслей, никогда не перебивал, не навязывал своего мнения и говорил всегда очень тихим, но уверенным голосом. Точного ответа на вопрос он не давал, а давал намек, и дальше ты соображал уже сам. Но намек этот, что называется, бил в корень. На вопрос о работе черных магов "с зеленой лохматой сущностью" он рассказал следующее: "Представьте себе такую фантастическую картину: сидит где-то на Тибете в глухой пещере некое существо. Перед ним пульт управления, телевизионный экран. От аппарата во все стороны расходятся невидимые нити и каждая нить связана с некоторыми людьми. Существо ими манипулирует точно так же, как кукловод куклами. Смотрит он на экран и манипулирует – этого человека надо направить сюда, этого туда. Примерно так работает подземная механика…"
   - Как же он этих людей привязывает?
   - Здесь у существа неограниченные возможности, множество уловок. Одних он завязывает через определенные магические воздействия, например, во время болезни, когда организм и воля ослаблены, других ловит на соблазнах – власть, деньги, слава – все это он дает, как бы в долг, а потом заставляет отрабатывать. В результате человек попадает в зависимость и подчиняется приказам, как солдат в армии…
   …Не помню, чем кончилось объяснение о работе черных магов. Было два часа ночи. Я уже дремал, прислонившись к теплой батарее. Что нельзя было сказать о Семе. Тот сидел возбужденный, сна ни в одном глазу. До меня еще смутно долетали обрывки успокаивающей Славиной речи: "…одаренный талантом человек, прежде всего, обладает повышенной интуицией, которая позволяет заглянуть даже в будущее… Великие открытия, изобретения, сделанные гением, это всего лишь возможность заглянуть в будущее и перенести в настоящее, то, что он там увидел. Такое случается не только в науке, но и в искусстве… Пример писателей фантастов: Жюля Верна, Свифта… или из мрачных историй – пример Есенина с "Черным человеком". Написал он эту поэму в 1923 году, хотя стоит дата – 1925 год. Два года он ходил, читал ее своим друзьям. Есенин был творчески очень одаренным человеком, он написал пророческую вещь. И она ему удалась. И хотя он этой поэмой подписал себе смертный приговор (он это чувствовал), но как художник, радовался своему удачному произведению. Два года он носился со своей поэмой, читал ее, смаковал. Его хвалили, а он на этой удаче катался. Чего нельзя было делать ни с точки зрения творческой, ни с небесной…"
  
   СЕМА.
   Я заснул. Но проспал недолго. Отчего-то неожиданно проснулся. На кухне было темно, только с улицы помещение освещал тусклый фонарь. Славы не было. Сема сидел на своем месте.
   - Ты чего? Не спишь?
   - Он же меня убить мог! - тихо сказал Сема и заплакал.
   Я сразу понял, что речь шла о Психологе. Уже в поезде, когда мы ехали домой, Сема переписывал заключительные окончательные строчки своей поэмы. Он сочинял их быстро, будто боялся опоздать.
   "Ты плачешь, читатель!
   Не плачь, мы живы.
   Она не про нас, шины змея.
   Мы выскочили из-под колеса машины
   И эти слова - от нее колея.
   Эхо прокатилось! Эхо!
   По всем семи небесам.
   Это душа человека
   Выскочила из-под колеса".
  
   И ответ критикам-злодеям:
   "И этот с повадкой шамана
   Все знающий о поэтах.
   "Прочтите-ка Мандельштама" -
   Мне говорит этот.
   Как он разбирает страданья
   На мелкие составные.
   Он скажет: "Все в ожиданье Катарсиса".
   Но стальные зубы цвета гривенника,
   Цвета декабрьских стуж
   Готовы у этого критика,
   Готовы к принятию душ.
   И трижды он перекрасится,
   И трижды меня продаст,
   Но не дождется катарсиса,
   Как беременности педераст".
  
  
   ПСИХОЛОГ.
   Через неделю, после нашего появления, Володька переехал в другой район, снял где-то квартиру и стал там жить. Произошло какое-то необъяснимое таинственное действие. Мы не ругались, не обвиняли друг друга, просто молча расстались. Наши пути разошлись. Володька ушел в науку. Мне показалось, что где-то там, в неведомых мирах произошла битва, как будто какие-то силы незримые столкнулись и нас эта война тоже задела. Одним словом "Паны дерутся, а у холопов чубы трясутся". Произошел судьбоносный момент, после которого каждый пошел своей, самостоятельной дорогой.
   Сема выжил, отделался легким испугом. Поначалу мы с Семеном обижались на тайную деятельность Психолога: "Связался с черными магами, нас чуть не загубил". Но быстро поостыли.
   Месяца через три Володька еще раз посетил наш район. Мы встретились, как старые друзья, не выясняли отношений, не предъявляли друг другу претензий. Опять, как в добрые былые времена, собралась наша дворовая компания, посидели, предались воспоминаниям под сухое вино. Неожиданно Володька перешел на серьезный тон, попросил всех умолкнуть.
   "Я собрал вас всех, - провозгласил он, - чтобы сообщить одну тайну. Не хочу пугать, но за разглашение меня могут просто физически убрать! Слушайте. Я познакомился с человеком, который предоставил мне секретные документы, факты из истории высокопоставленных лиц. Страшные вещи!" – Володька выдержал многозначительную паузу и продолжил: "Весь мир управляется тайными масонскими ложами. Все финансы, все средства информации в их руках. Еще немного времени и они официально провозгласят себя хозяевами этого мира... Единственная реальная сила, которая еще им сопротивляется – это КГБ"
   Много чего он нам рассказал по этому поводу и надо сказать, что в то время он нас не пробил своей сенсацией. Мы тогда не восприняли всерьез его откровение, потому что, видно, пока не подошло время, не созрела почва, не проявились все дела, творимые сатанинскими силами. Ну и еще, нас оттолкнула последняя его фраза, что доблестные герои-чекисты - единственные наши защитники от мирового сионизма. Интересно, а кто же тогда этот сионизм в 17 году в России насаживал, не они ли?
   У меня вообще создалось двоякое чувство от Володькиного выступления. С одной стороны, все, что он рассказывал, было чрезвычайно любопытно. Но с другой стороны Володька, как будто хотел своим откровением зацепить нас, увлечь новой захватывающей игрой, сплотить нас "общей тайной заговорщиков", тем самым восстановить потерянную репутацию, и снова утвердить себя в роли лидера. К его огорчению, мы равнодушно прореагировали на сенсацию века...
  
  
  
  
   УЧЕНИЧЕСТВО.
   Зима пролетела незаметно, а, следовательно, незапоминающе, ибо давно известно, что крепко запоминаются те эпизоды, когда человеку тяжело, когда он в нужде, в тягости добывает хлеб свой насущный. Эта зима была забита учебой. Я запоем поглощал книги мистического содержания, встречался с людьми, как единомышленниками, так и ярыми противниками тайных наук. И однажды встретил двух негров. Негры оказались не простые. Они прибыли не из знойных африканских пустынь, а из самого Парижа. Странность их заключалась в том, что они на ломаном русском языке принялись объяснять эзотерическое учение болгарского Светлого братства. Учение это, на первый взгляд, вбирало в себя множество оккультных, религиозных, теософских и прочих течений и из всей этой "каши", как бы вырастал новый сорт еще неизвестного растения.
   Почему я упомянул о двух неграх из Парижа. Просто это указывает на то, что знания, которые мы ищем, приходят самыми неожиданными и неведомыми путями. Я встречался с болгарскими учениками. Их манера тихо, но убежденно говорить, очень напоминала ленинградского Славу. У меня болела поясница, а они в это время рассказывали о принципах белой магии: "В нашем братстве не рекомендуется никого критиковать. Сознание большинства людей направлено на то, чтобы искать изъяны в своих ближних. Это делается легко. Большинство изъянов на поверхности. А ты попробуй найти в человеке добрую, светлую черту. Это трудно, очень трудно. Но она есть даже в самом закоренелом преступнике. Сконцентрируйся на доброй искорке, увидишь, как человек изменится на твоих глазах".
   Они говорили и я с удивлением осознавал, что боль в пояснице проходит. Я чувствовал какое-то воздействие на мою спину, как будто в детстве по больному месту мать гладит теплой ладонью. И тогда я напрямую хитро спросил:
   - Рассказываете вы хорошо, а что вы делаете с моей спиной? Почему она перестала болеть?
   Они заулыбались и в один голос заговорили:
   - Это не мы. Это не мы. Бога благодари. Мы здесь не при чем.
   И вот только тут я понял, чем отличается черная магия от белой. В белой магии все добрые дела не навязываются, не рекламируются, а делаются молча, незаметно. Сделал и ушел, забыл, растаял, и чтобы имени твоего никто не помнил, чтобы памятника тебе, как благодетелю, не ставили и не поклонялись. Бога благодари, а все остальное от лукавого…
  
  
  
  
  
   ПУТЕШЕСТВИЕ НА АЛТАЙ.
   Тем летом мы с Ольгой опять отправились путешествовать. Дело в том, что жизнь в большом городе откладывает на душе негативный осадок. Последнее время большие города превратились в громадные резервуары человеческих нечистот, как видимых - физических, так и невидимых - психических. Тут я Америку не открыл. Многие горожане наблюдают это досадное явление. Именно поэтому они стремятся приобретать дачи, участки, огороды, а не оттого, что с жиру бесятся, что денег, мол, некуда девать. Просто спасаются, кто как может. На природе легко сбрасывается городской мусор, накопившийся за долгий зимний период.
   У нас с Ольгой не было ни дач, ни участков, а имелось два рюкзака, крепкое по тем временам здоровье и жажда новых впечатлений. Признаться, была у меня еще одна подлая идея – испытать свою будущую супругу на прочность. Хватит с меня и первой ошибки. Я мудро рассудил: "Если собираешься долго жить с человеком, надо просто попасть с ним в экстремальные условия. Если случай тебе таких условий не подкинул, значит, создай их сам себе искусственно". По примеру наших ленинградских друзей мы не взяли с собой ни палаток, ни спальников, ни больших запасов продуктов. Мы взяли кусок полиэтилена, одно легкое одеяло, килограмм крупы и отправились бродяжничать на далекий Алтай.
   Это путешествие началось на редкость неудачно. Мы прибыли в Бийск, маленький бандитский городок. Ночь провели на деревянном вокзале, среди алкашей и бездомных. Наутро выяснилось, что автобусы в горы ходят редко и билетов на них не достать, а попутные машины сажают только своих, местных. Мы пошли пешком по пыльной разбитой дороге. Справа Катунь с бешеной скоростью несла свои мутные воды, слева простирались бескрайние алтайские поля, а прямо перед нами на горизонте маячили горы, километрах в тридцати примерно. Мы шли часа четыре по сорокоградусной жаре и вконец выбились из сил. Ольга села у обочины и горько заплакала. Я вспомнил нашу бухточку "Инжирного дерева" и тоже готов был зарыдать.
   Но потом взял себя в руки. "Знаешь, - сказал я ей, - деваться нам некуда. Обратных билетов у нас нет, а еще раз ночевать на вонючем вокзале - уже перебор. Пошли по этой дороге до конца. Будем идти, пока не свалимся".
   И мы потопали дальше. Через полчаса нас подобрала машина. А еще через час мы въехали в Алтайские горы.
   Смеркалось. Мы спустились к реке. Могучая Катунь бушевала на перекатах. На маленьком песчаном пятачке, у самой воды, напротив водопадного порога мы устроили себе нехитрое лежбище. Набросали на песок сухих веток, травы, накрылись одеялом. Мы не спали до этого двое суток, но все равно не могли уснуть. В нескольких метрах от нас ревела дикая река и своей мощью прогоняла покой и сон. Стало совсем темно. На черном небе горели звезды. Очень хотелось спать, но спать в эту ночь не пришлось. Мешала река. Ее дикая энергия, как бы пыталась смыть нас с маленького кусочка тверди и унести наши души далеко в открытый ночной океан. И мы изо всех сил цеплялись за этот кусочек суши своими якорями-сознаниями. Где-то в глубине мы понимали, что изнурительная борьба между нами и рекой должна закончиться с рассветом. Густая чернота ночи развеется, и проступят красочные очертания деревьев, гор, неба, облаков, воды. Мы ждали рассвета, как манны небесной. И он пришел. Звезды на Востоке стали затухать. Яркая синева окрасила вершины гор. Вот, еще чуть-чуть и покажется из-за гор сверкающий краешек долгожданного солнца. Скорей, скорей. Мы, как завороженные смотрели на световую полосу, захватившую уже полнеба. Вместе с ней уходили наши страхи и беспокойство, приходил покой и отдых. И вот, наконец, из-за вершины выплыл белый диск... Луны.
   Это был облом. Это был нервный срыв. Это был шок. Я хохотал так, что перекрыл рев водопада. Наверно все звери - бегающие, ползущие, ныряющие разбежались тогда от моего хохота на несколько километров. Мы уже больше ничего не боялись. Алтай любил шутить с новичками и мы оценили его шутку.
   Я не буду подробно описывать все наши дальнейшие мытарства, трудности, переживания. Мы проходили берега горных сибирских рек, взбирались на скалистые горы, в холодные ночи грелись у костра, когда кончилась еда, ели горный лук и крупную, размером с виноград, дикую смородину, пили заваренный бадан с малиной. Однажды даже попали в ураган в первобытном лесу. Ветер стрелял бобовыми градинами, летели сучья, падали деревья... Мы выжили. И по приезде в Москву поставили брачные печати в наши советские паспорта.
  
  
   * * *
  
  
   Образ нашей жизни менялся незаметно, но кардинально. Мы занялись очищением прокуренных организмов. Перестали есть мясо, перестали подсаливать пищу, вместо сахара употребляли сухофрукты и мед. Мы пили заваренные луговые и лесные травы и, как ни странно, не умерли с голоду.
   Надо понять, что делалось это не специально, не искусственно, а естественно, как бы само собой, без всяких принуждений и книжных советов. То бытие, которое мы находили в походах, мы пытались перенести в городские условия.
   Через год у нас родилась дочь, еще через год - сын. Это я к тому, что существует мнение, будто вегетарианство негативно воздействует на потенцию. Ничего подобного, даже наоборот. Я уволился из института и поступил на службу дворником в детский сад. За эту работу платили 70 рублей, но зато я был свободен, предоставлен сам себе - занимался с детьми, приводил их в садик, но в группу не сдавал. Пока я делал свою нехитрую работу: подметал, убирал, плотничал, они свободно гуляли, где хотели. Я частично освободился из-под могучей государственной машины выкачки жизненной энергии. В институте, где я раньше работал, приходилось отсиживать свои восемь часов и фактически мало чего делать, впрочем, так же "работали" и остальные сотрудники. Но что такое эти восемь часов безделья начинаешь понимать, когда с чистым сердцем подметаешь улицу. Никто не стоит над душой, никто не требует, не следит, не контролирует. И главное понимаешь, что твой труд приносит реальную пользу. В который раз мне повезло. Судьба подарила очередной глоток свободы и надо не забывать, какое время было на дворе…
  
  
  
  
   ВЛАСТИТЕЛЬ.
   До конца двадцатого столетия оставалось каких-то двадцать лет. Во многих мистических книгах, с которыми мне довелось познакомиться, конец двадцатого века считался апокалипсисным, поворотным для всей земли, для всех людей. И предпосылки, предвестники этого глобального переворота уже чувствовались.
   Мир захлестывала "оккультная информация". Летающие тарелки, чуть ли не в открытую, садились на крыши домов, как простые вертолеты, оттуда выползали различные, на любой вкус, "милые" гуманоиды, с лягушечьими глазами, в черных комбинезонах и с горбом вместо шеи. В озерах обнаруживались доисторические чудовища, в горах бродили неуловимые снежные люди, а в небе парили в диком количестве неопознанные объекты…
   Спектакль, который разыгрывал Властитель, набирал силу. Статика переходила в динамику. Публика жаждала чудес и с каждым новым актом получала их все больше и больше…
  
   Кстати, что касается чудес, здесь надо крепко подумать. Чудо чуду рознь! Лично для себя я давно сделал вывод, что небесные откровения показывают каждому человеку индивидуально, неповторимо. Человек не может передать то небесное вдохновение, посетившее его. Если чудо показывают одновременно всем, оно смахивает на зрелище. Обывателям оно нравится, умных настораживает. Но это все слова... И чтобы не прослыть пустобрехом, расскажу-ка я лучше одну историю детсадовскую…
  
   ОТКРОВЕНИЕ ВАСИЛИЯ ДВОРНИКА.
   Васька проснулся рано. То есть очнулся, так вернее будет. Накануне в котельной у Лехи пили портвейн, потом Аляма еще пару штук белой принес, долг отдал. Было дело. Теперь вот, лежа в казенной комнате, на железной кровати Васька соображал: повеситься ему или перерезать вены. Потому что жить не хотелось ужасно. Даже глаз открывать не хотелось, смотреть на этот поганый мир.
   Васька жил в бельевой комнате, в детском саду. Там же работал дворником, плотником, сантехником, грузчиком и еще, Аллах его знает, кем. За это ему платили по минимуму и позволяли, как сторожу, ночевать в бельевой. Да Ваське больше и не надо. Кормили на кухне бесплатно. Всегда там что-нибудь оставалось, на этой кухне.
   Никого у Васьки не было. Ни семьи, ни кола, ни двора, ни веры. Один он был на свете, один, как воробей среди белой голубиной стаи. Может поэтому и устроился в детский сад, поближе к таким же воробьям-ребятишкам. Чирикает воробьиный народ: "Дядя Вась, дядя Вась!" И Васька забывается. Мастерит что-то целый день, чинит, двор подметает, меняет прокладки в кранах, забывается, одним словом.
   Бывали, конечно, дни... срывы, когда совсем круто. Как вчера, например. Васька не помнил, чем вчера пьянка кончилась, не помнил, как до койки добрался, да и помнить не хотел. Зачем помнить? Вспомнишь и плохо делается. Жизнь и так неприятность сплошная. Вот и выходит, что к большой этой неприятности еще одна малая добавляется, а потом еще, еще... а дальше уже опасно, дальше уже может в разнос пойти. Поэтому лучше не помнить.
   Васька лежал на кровати в испачканной глиной телогрейке. Сапоги, правда, валялись на полу. "Значит, снять сумел, соображал еще", - невесело подумал он.
   По коридору уже слышались шаги, разговоры - нянечки, воспитательницы на службу пришли. А за окном мрак: капало, стукало. Всю ночь дождь шел и сейчас идет, и туман. Во, погода - дождь и туман. И ладно бы обычный дождь, обычный туман, а то ведь дождь кислотный, а туман из выхлопных газов. Травят людей, сволочи!
   - Во, гады!
   Васька даже в себя немного пришел от накатившей злости. И тут из коридора его окликнули:
   - Васька! Где Васька? Крыша течет. Группу залило! Васька!
   - Во, суки! Умереть не дадут.
   И не хватало уже сил злиться, а хотелось плакать, но и на слезы сил не было. Тоска абсолютная.
   Открылась дверь. Завхоз ввалилась.
   - Ты чо разлегся, козел? Там группу залило, а он лежит, барин. Давай живо на крышу!
   - Пошла на хрен!
   Взорвалась завхоз: "Что-о-о! Я те дам, на хрен. Я те этот самый хрен по роже поганой размажу. Живо на крышу, козел вонючий, пока с работы не полетел".
   И что же? Полез Вася на крышу, как миленький. А лезть на крышу с глухого похмелья... Эх! Правда, крыша на уровне четвертого этажа. Их же садики по типовым проектам штамповали - трехэтажными. И бордюр на крыше есть. Так что сорваться можно, но с трудом. Тут другое: в дождь, в туман, в грязь на крышу с похмелья вылезать, да еще там воды по колено. Если группу залило, значит дождевые стоки забиты, и воды набралось, как в бассейне. Наверно эти крыши поначалу именно для бассейнов и проектировали, а потом одумались - потонут ребятишки или с крыши сорвутся.
   Крыша плоская, по краям бордюр полуметровый. В центре дыра, сантиметров десять в диаметре, куда дождевая вода стекает и по трубе, через все здание на улицу выходит. Вот эта дыра и засорилась. Листья прелые на крышу ветром заносит, вороны косточки обгладывают, бросают. Одним словом - забит сток, воды по колено.
   Васька вылез на свет Божий, зачерпнул кирзовым сапогом воду и вода эта, как последняя капля отчаяния прорвала его душу:
   - Господи! Не могу больше. Конец! Убей, уничтожь! Покарай всех! Всех под корень! Ни одного не оставь!
   Он стоял по колено в мутной воде, одинокий на пустой крыше и выл:
   - Прокляты! Покарай! Всех! Всех!
   И уже не сдерживая себя, схватив черенок лопаты, принялся с остервенением, ненавистью, отчаянием долбить по засоренному стоку и творить заклинание невидимому врагу:
   - Вот тебе! Вот! Суки, падлы! Всех! Всех под корень! Конец! Свету конец!
   Мокрая гладкая палка с силой уходила в черную дыру, натыкаясь там на незримое препятствие, выскакивала и опять била импульсивно, словно в конвульсии.
   И вдруг - прорвало! Потянуло в дыру всякий мусор: листья, бумажки, косточки, щепки, палочки. Сначала медленно, потом все быстрее, быстрее. Закружило и на гладкой водной поверхности образовалась воронка с дырой.
   Васька уже не выл, не ругался. Он, как завороженный смотрел на эту крутящуюся воду и с ним что-то делалось. Он не понимал что. Что-то там внутри, глубоко, что-то потаенное, необъяснимое, объяло, захлестнуло. Он только чувствовал, что вместе с этим мусором в дыру уходит его отчаяние.
   "Давай! Давай!" – шептал он уже в каком-то диком азарте. Вода закручивалась все быстрее, быстрее и уже с ревом реактивного двигателя рвалась в притягивающее отверстие. Внизу на асфальте разлился поток пены. Вдруг все стихло. Вода вместе с мусором ушла, оголив пустую черную крышу и ошарашенного Ваську. Он стоял и все еще сжимал в руках черенок от лопаты. Крыша была совершенно гладкой и чистой. Весь мусор ушел в дыру. "Так вот оно как..." - от промелькнувшей на секунду догадки, Васька не сумел найти слов выразить ее. И не в силах подобрать слова, он неожиданно заулыбался.
   Кончился дождь, и где-то вдалеке, за серыми коробками-домами уже проглядывали синие пятаки неба...
  
  
  
  
   …Вот такая история про моего напарника Василия Николаевича Колотова. Дай Бог ему здоровья и будущих постижений на неведомом человеческом пути.
  
   Как я теперь понимаю, ответы на наши глобальные вопросы нам показывают в самых простых вещах, надо только уметь наблюдать. Вот спросил ты, допустим, что со мной будет через три дня? И ждешь, медитируешь, думаешь, голос загробный услышишь: "Через три дня будешь там-то и сям-то, заниматься с кем-то и тем-то!" Не тут-то было. Жизнь тебе сама покажет в каком-нибудь эпизоде твое будущее, как Василию показала конец света в водосточной трубе.
   И уж коли мы коснулись такой интересной темы, как чудеса, да небесные откровения, остановимся на ней подольше. Человек, создание любознательное. И как бы нас не запугивали народные пословицы оторванными носами и быстрым старением бренного тела по поводу злоупотребления любопытством, копнем в этом месте поглубже, да поширше…
  
  
  
   УЧЕНИЧЕСТВО.
   Однажды, в Ленинграде мы познакомились с Розой, крепкой, неслабой женщиной, лет сорока. Мы бродили по городу. Интересно, что Роза по профессии была преподавателем музыки, но как заправский экскурсовод, безумолку рассказывала о всяких архитектурных памятниках, старинных постройках, малоизвестных методах, применяемых строителями. Знала она, например такой факт: сколько яичного желтка было замешано в известке Исаакиевского собора, или, почему большинство шпилей украшает шар. Оказывается, шар исполняет роль биоэнергетического генератора. На мой удивленный вопрос: "Откуда такие познания?" Роза неожиданно призналась, что в "предыдущей" жизни сама была известным архитектором, который построил, чуть ли не половину Петербурга. А в "позапрошлом воплощении" состояла в союзе "вольных каменщиков" при строительстве Соломонова храма. После ее откровенного признания, разговор перешел в область потустороннего.… И, вот что выяснилось: Роза входила в группу американских экстрасенсов, с которыми поддерживала связь через “астрал”. Американцы в свою очередь, используя различные психотехники, организовали в Питере свой филиал из продвинутых, по словам Розы, душ. *(В наше "гласное" время просочились сведения, что американские и советские секретные службы с начала семидесятых годов начали интенсивно разрабатывать и использовать всякого рода оружие психотронного и прочего психического воздействия).
   “Наша питерская группа, - рассказывала Роза, - в прошлом году побывала на Кавказе. Прежде, чем туда отправиться, мы провели коллективную медитацию, благодаря которой, была получена информация, что в горах мы встретим своего гуру. Прибыли на место. Расположились в альпийском высокогорье. Несколько дней занимались медитацией, концентрацией сознания, сосредотачивались, и в один прекрасный вечер, на закате, некоторые члены нашей группы увидели на небе светящуюся надпись: ”Пассандра!” Это было имя нашего учителя. В прошлых жизнях, где бы мы ни были: в монастырях, в храмах, в тайных школах - Пассандра был нашим неизменным проводником. Теперь он снова пришел, чтобы помочь нашей эволюции. Несколько дней нам снились необыкновенные сны, и, наконец, в одном из них мы получили тайное знание, которое было передано нам в виде легенды".
   Вот эта легенда, рассказанная Розой, в моем кратком, несколько вольном, пересказе:
  
  
  
  
   Легенда о Неро и Арфеоне.
   Жили в космосе два могучих духа - Неро и Арфеона. Любили они друг друга любовью не земной, а ангельской, и носились по всему космосу, наслаждаясь абсолютной свободой и безграничным счастием.
   Однажды Неро взглянул с высоты на нашу маленькую, грешную землю и узрел, что ее жителям грозит страшная катастрофа, потому что отклонились земляне от пути великой гармонической эволюции. Неро решил быстренько исправить положение. Для этой цели он создал звездолет! Почему он избрал именно такую форму контакта? Потому что люди на земле уже перестали верить в ангелов, в духов, в чертей и прочие аномальные явления, а верили только в прочную силу технического прогресса. Поэтому Неро предполагал войти в контакт с людьми не в духе (через откровения, видения, сны), а материально. В этом заключалась его роковая ошибка. Он не учел агрессивности землян. На подлете к Земле его звездолет сшибли ракетой (американской или русской, не суть важно). Так как в Космосе, по утверждению настоящей легенды, совершенно отсутствует агрессивность, она свойственна только матушке земле, дух Неро был настолько шокирован вероломством, что потерял свою целостность. А единственное, что космический дух не должен допускать - это быть шокированным, иными словами, обалдевшим. В этом случае его разрывает на мелкие кусочки и осколки разбрасываются по всей земле во времени и пространстве.
   Арфеона, узнав о беде, постигшей любимого, бросилась на помощь. Она скрупулезно стала собирать осколки несчастного Неро, проходя все прошлые, настоящие и будущие земные пространства. В результате неимоверных усилий ей с честью удалось проделать эту титаническую работу - склеить обожаемого Неро в единое целое. Тот воскрес и они быстренько умчались прочь из нашего гиблого места…
  
  
   Вот такое тайное откровение получили Роза и ее соратники. Прямо чудеса, иначе не назовешь.
   Но это чудеса особого рода. Их нельзя проверить, пощупать, таким басням можно или верить, или не верить. Я только одного не понимал: зачем они в горы ходили? Сны смотреть? Так они и так каждую ночь снятся. Откровение тайное получить, что планета наша – поганое место? Так это и последнему придурку ясно - жить на матушке земле не халва и не мед, а кровь, пот и слезы. Хотя надпись на небе, конечно, впечатляет, но что она тебе дает? Ума прибавляет, опыта? Мудрее ты от этого стал? Впрочем, это личное дело Розы и ее друзей. Каждый балдеет, как может, то есть я хотел сказать: каждый ищет чуда какого жаждет.
   Есть в этом мире чудеса иного рода, которые каждый может испытать и проверить на собственной шкуре. И уж они-то опыта прибавят, будьте уверены. Я называю их естественными чудесами. Именно такого рода чудеса нам посчастливилось испытать…
  
   ПЕРВЫЙ ПОХОД НА КАВКАЗ.
   Не знаю, что нас дернуло в эти горы, да еще с грудными детьми. Сыну Илюхе к тому времени исполнилось всего девять месяцев, дочке, правда, стукнуло уже два года. Называйте, как хотите - дуростью, авантюризмом, романтикой. Знаю точно, что никакого призыва с неба не поступало. Просто вбрендило что-то в голову: ну как же? Слава с детьми ходил, а нам что, слабo? Ну, может, мы еще никогда не были в таких высоких горах, где снег, ледники… Охота была посмотреть. Были у меня, конечно, свои потаенные вопросы, например, хотел я узнать, что с нами будет в ближайшем будущем, в частности, с Россией. В воздухе чувствовалось грозовое, отчаянное напряжение. Но с походом я эти предчувствия никак не связывал.
   Жену свою предстоящим путешествием я соблазнял недолго, после Алтая, ее вообще уговаривать не пришлось. К нам присоединился художник Колюня. Тот вообще дальше своей деревни нигде не был. Компания подобралась боевая: двое малых детей, одна женщина и два взрослых балбеса.
   Готовились мы к походу тщательно. Для Илюхи сделали кошелку из куска материи. Конструкция похожая на то, как цыгане носят в платках детей на груди. С этой кошелкой, для пробы, несколько раз по городу прошлись. Смотрели на нас, как на стукнутых. Особенно пожилые бабушки кудахтали: "Детей мучают!" *(Все-таки до чего наш народ чуднoй! Через несколько лет в таких же кошелках, только иностранных, пол-Москвы своих детей таскало и ни одного косого взгляда со стороны старух. Как же? Иностранное изобретение.)
  
   Бывалые походники нам советовали: "Облегчитесь до предела. Один лишний грамм в горах, это не дойти лишних десять шагов. А кто знает, может этих шагов и не хватит…"
   Поэтому мы облегчились, как могли. С Колюниной палатки убрали тент, и так сойдет. Из одежды только детям и Ольге взяли теплые свитера, куртки. Сами с Колюней поверх рубашек нацепили легкие штормовки. Там же тепло, как никак юг, начало июня. Из рюкзаков все лишнее и нелишнее повыкидывали. Оставили на всех одно маленькое полотенце размером с носовой платок и кусок мыла в целлофане. Даже мыльницу не взяли - лишние граммы. Минимум продуктов. Короче, облегчились, как могли.
   Перед самым отправлением начались мытарства. Я давно заметил, что любой наш поход начинался с неожиданных трудностей. И этот был не исключение. Билеты на самолет достали с большим трудом. Приезжаем в аэропорт - туман, дождь. Рейс, естественно откладывается. Сидим на рюкзаках с детьми, ждем. Тоска. Самое время назад поворачивать. Но терпим. Наконец посадка, самолет поднимается в грозу… Днем прилетаем в Минводы, и здесь все в глухом тумане - сырость, слякоть, пакость. Подходит местный облезлый автобус. Набивается в него народу по самую крышу. Едем в кромешном тумане, в тесноте, в духоте. Дочку тошнит. Целлофановый пакет ей дали, она туда потихоньку травит. Илюха, правда, молодец, спал у меня на руках всю дорогу. Я мысленно только об одном просил, чтобы он в этом кошмаре не просыпался. Вдобавок ко всем неприятностям у Колюни флюс в полщеки раздулся. Я ему: "Все, Коля, поворачиваем назад, в Москву. Заражение может быть".
   Но чем мне Колька всегда нравился, так это терпением.
   - Едем до конца. Что будет, то и будет.
   Я знаю, ему плохо, больно, но терпит. И все терпят. Это надо понять: ни неба, ни земли, ни гор, ни хрена не видно. А мы же, если верить маршруту, едем по знаменитому Баксанскому ущелью, о красоте которого барды песни слагали. Но вокруг туман, дождь, серость… Бред, одним словом. Ехали мы так часа четыре, и вот, наконец, конечная. Выгружаемся и сразу - бах! Запах! Запах хвои и зимы. И волна этой свежести дикой, после автобусной духоты, просто ошеломляет. Я голову задрал кверху, а в тумане дырки - пятаки образовались. И эффект, как в театре бывает с хитрыми подсветками. Ты не видишь, что перед тобой, а в небе окна круглые, иллюминаторы, и в них на тебя нависают снежные горы, розовым снегом покрытые и, кажется, что до них шагов сто, не больше. Я так с открытым ртом и застыл. Начало июня, лето, мы стоим на зеленой траве среди кустов можжевеловых, а в ста шагах снег на вершинах искрится и морозом оттуда тянет. Сумасшедшее зрелище. Стоим мы так очумевшие, завороженные и ни о чем не думаем. Дети тоже обалдели, глазеют молча на это диво. Сосенки сквозь туман просвечивают, а на небе - круглые окна и небо в них синеет пронзительное. Колюня ко мне поворачивается. Тут у меня, должно быть, челюсть окончательно отвисла:
   - Где твой флюс?
   Он - хвать себя за щеку. Нету. Рассосался, исчез! С этого момента и пошли, как я их называю, естественные чудеса.
   Палатку поставили на полянке, среди сосенок. Рядом речка горная - вода чистейшая, бирюзовая. Водички в котелочек набрали, кашу сварили, чаю попили. Туман совсем рассеялся, но уже вечереет, темнеет и глаза у всех после переживаний сами собой слипаются.
   Спальники у нас простые. Взяли каждому по старому одеялу ватному, пополам сложили, сшили - и готово, получился мешочек. У Колюни классный спальничек - деревенское одеяло цветастое из лоскутков, все вытертое, линялое, с дырками, с ватой торчащей - короче, просто блеск. Заснули, как сурки в норках своих.
   Утром встали рано, часов в пять. Вся трава вокруг палатки белая, в инеи. В котелке слой льда с палец толщиной. Ночью оказывается мороз вдарил. Костерок разожгли. Ольга из палатки выползает, лицо помятое, как с перепоя.
   - Замерзла?
   - Не особо.
   - Вот и славно.
   Солнце взошло просто ослепительное, ясность необыкновенная. Небо странное, фиолетовое какое-то. Белизна гор ослепляет, просто сверхсияние какое-то от них прет, как будто не они свет отражают, а от них самих излучение исходит. И странное чувство у всех. Тебя все время наверх тянет в эти горы. Нам перед походом объяснили, чтобы мы в первый день не особо наверх рвались, необходимо акклиматизацию пройти, чтобы горную болезнь не подхватить. Но разве устоишь? Наверх тянет со страшной силой - бежать, бежать, бежать!
   Колюня возбужден до крайности: "Давайте быстренько кашки сварим, поедим и на разведку смотаемся. Надо же узнать, куда нас занесло?"
   На том и порешили. Ольга с детьми на поляне осталась, а мы с Колюней наверх полезли, по крутому косогору травянистому, без дорог, без тропинок - напрямую. Километра два мы по этой скользкой траве карабкались, а она со льдом еще, вся в инее. В результате вылезли на четкую тропу. Пошли по этой тропе вглубь долины. Идем и вдруг - бац! Кусок снега на зеленой траве лежит. И мы уже по снегу идем, потом опять по травке зеленой. Голова кругом. Все-таки лето, как никак, а тут снег. На ногах у нас легкие кроссовочки, считай тапочки, но не холодно, солнце просто слепит и от снега тепло отражается и жарит, как от печки. Вдруг видим озеро внизу совершенно зеленого цвета, а тропа все дальше уходит круто вверх. Полюбовались на пейзаж, дальше поскакали. И тут снег пошел! Это надо понять. Среди ясного неба, на котором ни облачка, ни тучки, снег идет. Небо синее, и снежинки прямо из прозрачного воздуха возникают. Конденсация. Мы прямо чуть не тронулись окончательно. Если говорят "грибной дождь", то здесь шел самый настоящий "грибной снег". Тропа пошла с крутизной, но крепкая такая тропа, будто выбитая в плотном грунте, утрамбованная. Рододендроны цветут. Цветы, типа тюльпанов, листья у них на лавровые похожи, а сами цветы размером с детскую головку. Можжевельник низкостелющейся по склонам раскинулся. Мы взбираемся все выше и выше и тут - стоп! Тропинка упирается в снежный язык. И этот язык почти отвесно вниз метров на триста уходит. В ширину он всего-то метров двадцать. Уперлась тропинка в этот самый снежник, который перед нами лежит, вернее, стоит и на той стороне выныривает и по ней можно дальше топать. Только непонятно нам, как же здесь люди ходят, по воздуху что ли эти двадцать метров пролетают? Потому что даже намека на следы в снегу не видно. И никак этот язык ледяной не обойдешь. Наверх лезть - ему края не видно, внизу, правда, конец виден, как он в камни острые упирается, так вниз даже смотреть страшно, не то что спускаться. И тут Колюня так бодренько, по-хозяйски, по снегу своей кроссовочкой постукал, а он прессованный, словно пластмассовый. Ночью заморозки были, так снег еще не оттаял, в ледяной корке весь. Колюня вокруг порыскал, порыскал и из-за камня палку достал, черенок сломанный от лопаты. Ну, палка, как палка. Вот он поковырял, поковырял палкой в снегу и ямку с детский кулачок выдолбил. Я опомниться не успел, а он туда уже ногу поставил, вернее мысочек ноги. И дальше ковыряет. А дальше уже глухо, дальше уже капец - наклон в семьдесят градусов и через триста метров скалы острые торчат. Колюня правой рукой за лед держится. Другой рукой с палкой следующую ямку ковыряет и притом стоит на мысочке, вроде балерины. У меня шок:
   - Охренел! Давай назад!
   Он мне: "Не шуми, Витек, а то упаду".
   Проковырял он новое углубление, поставил туда ногу, перешагнул, вывернулся и следующую ямку уже долбит. Я в детстве по крышам лазил, под мостом один раз по сваям проходил, но это были глупости, баловство. Здесь же я видел просто сумасшедшего человека. Просто лунатика контуженного. Но Колюня шел, прямо как канатоходец в цирке, только без страховки. Ямку сделает, ножкой побьет, ступит мысочком. А кроссовочки скользкие, а внизу скалы острые! Но он тихонько, тихонько уже дошел до середины и мне говорит: "Давай, Витек, не бойся!"
   Чего мне оставалось? Авантюра была, конечно, стопроцентная. Да этот бред даже авантюрой не назовешь. Гибель стопроцентная, так вернее будет. Пошел я по его “следам”. Мандраж жуткий. Всего колотит, не от холода, от страха. Я пальцы, по кошачьи сложил, вернее они сами инстинктивно сложились, и вцепился ими в снег, прямо вбил в эту корку ледяную свои когти.
  До сих пор не пойму, как Колюня на одной ноге лавировал? Он уже до тропинки добрался и меня подбадривал: "Давай, Витек, ерунда осталась!"
   Когда я до твердой земли добрался и встал на ровное место, я уже был, наверно, такой же белый, как этот снег, и пальцев не чувствовал задубевших, они у меня в позе кошачьей лапы так и застыли.
   Колюня мне: "Снежком их, снежком разотри".
   А я их чем растирал, когда в этот лед вгрызался? Но потихоньку, постепенно в чувство приходить стал, тем более солнце слепит, прямо жжет. Раздевайся и загорай. До меня уже дошло, что я на том свете успел побывать и вернулся назад невредимый, если не считать расстройства нервного.
   Быстро в горах все меняется… Мы уже несемся дальше и выше. И тропинка выводит нас на высокогорное снежное плато. Видим мы что-то вроде гигантского цирка. Вокруг горы белые, а посреди арены стоит в снегу домик махонький, прямо игрушечный, и около него голубое озеро, в котором айсберги плавают. А кругом снег, ветер ледяной, самая настоящая зима ломовая, как положено, с морозом, с паром изо рта. Все под глубоким снегом, ни травы не видно, ни камней - снежное царство. И побрели мы скукоженные по заснеженной пустынной равнине к этому домику махонькому. А ведь полчаса назад мы еще в весне находились, загорать даже хотели на травке. Обалдеть можно!
   Идем по, занесенной снегом, тропинке. Глыбы льда по сторонам торчат метров по пять в высоту. Торосы.
   Подошли к домику. Постучались: Кто в теремочке живет?
   В ответ - ни звука. Заходим. В прихожей столик стоит раскладной, алюминиевый, а за столиком три мужика сидят в теплых куртках-алясках и все разной национальности. Действительно, как потом выяснилось, один оказался казак потомственный, другой грузин, третий хохляцких кровей. Сидят они в своих теплых курточках и чай пьют из кружек алюминиевых. И что меня поразило, так это их абсолютное спокойствие на наше появление. Оглядели они нас с ног до головы. У меня на ногах тапочки спортивные, типа беговых, за рубль двадцать. У Колюни обувь все-таки поприличней смотрелась, кроссовочки чешские. Штормовки на нас легкие, брючки, - вот и все наше снаряжение.
   Казак первый поздоровался:
   - Привет. Откуда парни?
   - Из Москвы!
   - А-а-а.
   На этом диалог оборвался. Грузин откуда-то вытащил две табуретки.
   - Садысь!
   Мы сели и тут же получили по кружке крепкого чифирного чая. И опять меня поразила полная невозмутимость хозяев домика, как будто здесь в порядке вещей, когда среди зимы заходят в дом двое ненормальных в летней одежонке чаю попить, поболтать. Через некоторое время мы, отогрелись, разговорились. И первым делом честно признались, что впервые в горах, и что горы эти нас просто потрясли.
   Казак в свою очередь рассказал, что они здесь работают инструкторами, группы плановых туристов в Сванетию через перевал проводят.
   - А что это за Сванетия такая? – поинтересовался Колюня.
   - Это, брат, горная страна за той стороной хребта, типа Непала в Гималаях. Вот здесь, например зима, а там давно уже лето. Юг, тропики. Только перевал проходишь и попадаешь в джунгли: акации, лианы, рододендроны цветут…
   Мы сначала подумали, что загибает он, лапшой кормит. Какие, к чертям собачьим, джунгли, когда вокруг зима глухая? Потом вспомнили, что наша палатка где-то там внизу на травке зелененькой стоит в сосновом лесу. И как-то сразу поверили в Сванетию.
   После чая вышли на улицу. Воздух свежий морозный. Прям, как у поэта "мороз и солнце, день чудесный".
  Грузин нам показывает: "Вон, смотри, пэрэвал!"
  И мы его увидели… Снежная стенка между двух гор огромадных. И высота этой стенки, как раз размером в два МГУ, если их друг на дружку поставить.
   - Как же на него забираются?
   Казак нас успокоил: "Сегодня к вечеру группа туристов придет, завтра с ней можете на ту сторону пройти".
   А грузин пояснил: "Оны в снэгу, как стадо баранов дорогу протаптывают. Будешь идти прям по проспэкту".
  И тут я про своих деток вспомнил. *(Иной скажет: тоже мне папашка, затащил жену с детьми грудными на край света и забыл об их существовании! Но я, каюсь, действительно забыл о них. Столько впечатлений за полдня, тут все на свете забудешь, собственное имя забудешь с этими острыми ощущениями).
   - Мы не одни, с нами дети маленькие.
   И вот что странно: ведь они инструктора, им надо о технике безопасности заботиться, предостерегать и вообще гнать нас отсюда таких зеленых в три шеи.
   А они: "Ну и что? Здесь во время войны, зимой, на ту сторону солдаты 300 детей перенесли, детдом спасали".
  Тут мы окончательно обнаглели:
   - А переночевать у вас можно?
   - А что? Ночуй, места хватит.
   И грузин великодушно добавил:
   - Бэри дэтэй, вэди на юг. Пусть грэются!
   С этого момента мы поняли, что деваться нам некуда, впереди Сванетия, джунгли…
   Пока мы бежали назад, я всю дорогу думал: "Как мы на ту сторону Ольгу перетащим, как уговорим?" Но Колюня мои сомнения быстро развеял: "Ерунда, Витек, ты слышал, что они о Сванетии говорили. Здесь-то Кавказ северный, поэтому и холодина такая. А на той стороне Юг, тепло. Тем более к морю ближе. Что же Ольга у тебя глупая, не захочет с детишками в море искупаться?"
   Доводы его были железные, и мы помчались вниз с максимальной скоростью.
   Проклятый снежник уже подтаял, снег стал рыхлым, мягким, и кто-то уже успел по нашим следам пройтись в ботинках кованных, капитальных и углубил Колюнины ямочки. И как-то на этот раз не очень опасно по нему было идти, хотя риск есть, хотя круто, но уже не так, как в первый раз, слабее. После снежника мы вниз просто по инерции скатывались, наподобие шариков пинг-понговых.
   Ольгу сразу ошарашили: "Там снег, озеро с айсбергами, гостиница теплая, исключительное место…" Глаза при этом у нас, должно быть, как у мартовских котов горели, а изо рта лапша сладкая так и текла.
   Бедная Ольга, слушая наши восхищения, согласно кивала головой. Видно и ей порядком надоело торчать на этой, хотя и чудесной, но уже приевшейся поляне, и ее тянуло "вперед и вверх, а там..."
   Договорились сходить на короткую экскурсию. Посадили детей в кошелки и двинули. Идем, не спеша, красотами восхищаемся. Детки довольны, Ольга довольна. Остановились передохнуть: небо бирюзовое, горы светятся. Прямо, напротив нас гора громадная, а на вершине ее лежит огромная шапка снежная, наподобие тюрбана восточного. И видно невооруженным глазом, как по этой шапке смерчи снежные гуляют, закручиваются.
  И вдруг дочка заплакала.
   - Что такое, дочечка?
   Она на горы ручонкой показывает: "Туда хочу. Жить там хочу!"
   Как это теперь наивным не покажется, но и нам туда хотелось, нас тоже туда тянуло со страшной силой.
  Но надо еще снежник подлый пройти. Подошли мы к нему, к языку этому ледяному, отвесному, а в нем уже довольно четкая тропинка протоптана, но все равно страшно, особенно Ольге.
   - Я дальше не пойду, – говорит она шепотом замогильным.
   Колюня что-то в снегу высматривал (или просто вид делал) потом вдруг говорит: "Да тут только что женщина на каблуках прошла. Вон следы от шпилек!"
   Мы наклонились над тропинкой, и точно, увидели дырочки в снегу. Я сразу понял, что это следы от острого конца ледоруба, но Ольга не просекла.
   - Подозрительно, - говорит, - как это сюда женщина в туфлях попала?
   И тут Колюня делает для всех неожиданный финт. Сажает мою дочку к себе на плечи и спокойно, ровным шагом идет на ту сторону. Мы и вякнуть не успели, как он уже на той стороне очутился. Дальше я пошел. Илюха у меня в кошелке сидел, притихший, сосредоточенный. И я чувствовал, как он мне помогал этим. Я тихонько, легонько и - шмыг! – уже на той стороне.
   А Ольга осталась. У нее столбняк. Но детей-то унесли и делать ничего не остается, как тоже идти. И она пошла, зубы сжала и шла так. А когда дошла, ее прорвало, как канализацию. Она вообще-то человек молчаливый, все чувства у нее внутри, но уж если прорвет, так прорвет по черному.
   - Бараны! Козлы! Идиоты! Сволочи! Убить вас мало!
   Что тут скажешь? Конечно, она была права. Конечно, мы были и бараны и идиоты, если не сказать грубее. Ладно бы только собой рисковали? Но вот детьми мы рисковать не имели никакого права и тут ее правда, с этим не поспоришь.
   Но я забыл сказать, что с самого начала нашего путешествия, как только мы попали в эти горы ошалелые, стали ощущать какую-то незримую поддержку, какое-то невидимое покровительство. Была непонятная уверенность, что с нами ничего трагического случиться не может. Впрочем, почему непонятная? Как раз понятная. Мы пришли в горный мир не покорять его, не ломать, а просто посмотреть, не нарушая его законов. Деревьев и травы мы не уничтожали, рыбу не ловили, мясо не ели, воду не мутили, камни не кидали, короче, не пачкали. И этот живой мир чувствовал нашу не агрессию и, приняв нас, помогал незримо. Мы как бы попали в другое пространство, где действовали иные законы, иные закономерности. Примерно то же самое мы испытывали с Ольгой в бухте Инжирного дерева, когда увидели у палатки каравай хлеба. Но вернемся на землю, то бишь, в горы.
   Ольга поорала, поорала и перекрыла свою канализацию. Правильно, чего орать-то бестолку. Дело сделано, поезд ушел. Тем более в горах особо и не поорешь, кислороду и так не хватает, экономить приходится.
  
   Когда мы до домика дотопали и внутрь вошли, инструктора печку топили, но все равно прохладно было, градусов десять, не больше. Правда, детки тепло одеты – свитера, куртки. Ольга тоже неплохо экипировалась – толстый свитер, штормовка глухая. Она еще в Москве начихала на наши весовые ограничения: "Хотите, закаляйтесь! А я с детьми мерзнуть не собираюсь".
   Инструктора выделили нам отдельную комнату с десятком двухъярусных деревянных нар. Деткам новое жилье понравилось, они тут же стали упражняться в лазании. Устроились неплохо. Теперь необходимо рюкзаки с нашими пожитками сюда притащить. И мы с Колюней помчались вниз за рюкзаками.
   Бежим мы, бежим, а это уже третий раз за день, без всякой акклиматизации, когда по инструкции положено пять дней внизу стоять, привыкать к высоте. И чувствую я, как из-за этих гонок начинаю потихоньку вырубаться, что эти маршброски туда-сюда с перепадами в две тысячи километров меня доканывают. Колюне, вроде, ничего, он худенький, жилистый. А у меня к горлу тошнота подступила, хотя и не ели мы за целый день почти ничего. Дышал я открытым ртом, как рыба на воздухе, отдышаться не мог. Но все равно бежим. Отступать поздно – позади Москва, впереди Сванетия. Снежник опасный проскочили незаметно. Хоть и осторожно его прошли, но как-то в этот раз он меня не пробрал. Где-то через час мы уже внизу у рюкзаков сидели и думу думали: "С таким грузом, да еще с детьми нам перевала не взять, это точно. Надо облегчаться. А как? Все вещи нужные".
   И тут Колюня сказал: "Знаешь, Витек, придется нам все продукты здесь оставить. Другого выхода нет".
   Я и сам видел, что выхода нет. "Что же мы в этой знойной Сванетии жевать будем? Рододендроны?" Помолчали мы, задумались крепко. Можно сказать помедитировали, помолились в душе, как бы совета невидимого спрашивали. И совет этот получили, вернее почувствовали. Просто так, ни с того ни с сего пришла ясность, что не оставит нас Бог. И выложили все продукты на землю: хлеб, крупы, консервы, соль, сахар – все съестное до единого. Я выложил даже Ольгину косметику – шпильки, расческу, зеркальце. Котелок оставили, кружки, ложки, нож.
   Разгрузились до крайности, в два рюкзака остатки переложили, а третий, пустой тоже с собой прихватили, чтобы дочку в нем через перевал тащить. А что еще у нас в этих рюкзаках осталось? Три одеяла ватных, палатка облегченная и все. Положение на первый взгляд отчаянное. Но никакой паники мы не испытывали, просто понимали, что если в этот раз в Сванетию не попадем, то больше уже никогда ее не увидим. И даже не в Сванетию нам хотелось. Было такое чувство, что надо в себе что-то переломать, чем-то крупным пожертвовать: уютом, теплом, удобствами. На первый взгляд для трезвого человека наше решение добровольное бредом покажется. Но как я уже говорил, здесь другие законы действовали. Мы потом разных людей в горах встречали: альпинистов, лыжников, скалолазов. Но все они шли туда или что-то покорять, или просто в альплагерях отдыхать спокойненько со страховочкой. А мы положились на одну страховку – волю Божию, а другой мы не хотели.
   Время к вечеру. Еще не темнеет, но солнышко подсело. Идем по тропинке, которая все тянется, тянется. И меня потихоньку одолевает эта самая горная болезнь. Тошнота, слабость и галлюцинации наяву. Ну не совсем наяву, просто мысли в башке крутятся, вертятся в полном беспорядке. Тела не чувствую, на красоты глубоко начихать, ничего уже не интересно. Надоела эта романтика до предела. В голове сами собой дурацко-рифмованные фразы складывались: "Бреду в бреду, как добреду, так упаду, а упаду и ни в ду-ду"…
  Колька геройски держался. И когда мне совсем туго стало, я ему говорю: "Коля, иди вперед, меня не жди, я медленно пойду. Уложи детей в спальники и разогрей кипяточку к моему приходу". Я еще очень за детей переживал. Как они там одни? Колька все понял и пошел быстрым шагом, а я остался один и думал: "Только бы с тропы не свернуть!" Потому что ниточка эта в скалах прорубленная, была последняя дорожка, которая меня с бренным миром связывала. Наступило то состояние, пришла та дикая усталость, когда все пo фигу. Можно было сесть, отдохнуть, а еще лучше лечь, но на конце тропинки находились мои дети, я их любил и поэтому они меня держали, не давали ни лечь, ни отдохнуть, ни свернуть в сторону.
   Когда я подошел к снежнику отвесному, то вообще не заметил, как оказался на той стороне. Примерно также, должно быть, лунатик по крышам ходит – проснется и не помнит, где был, где шлялся. А когда я домик среди снега увидел, мысль возникла: "Странно, кто-то домик в горах построил? Зачем? А-а! Там же мои детки. Интересно, как они туда попали?" – вот такой бред в голове крутился. У входа меня встретил Колька: "Ну, как ты, Витек?"
   - Никак, – тупо ответил я и повалился на нары.
   Что самое поразительное в горах, здесь получаешь быстрый результат - или восстановление, или кончина. В самом деле, простая ангина здесь может развиться в течение часа, а через пару часов от этой самой ангины ты можешь получить летальный исход. Время здесь сжато до предела "и жизнь мелькает, как в немом кино". Я проспал всего полчаса и встал бодрый как малосольный огурчик, готовый совершать новые маршброски и кидаться грудью на перевалы.
   За время нашего отсутствия, детки ловко научились лазать по нарам, прям, как настоящие обезьянки. Ольга портняжила. Оказывается, чтобы не околеть с холоду (я уже говорил, что у нас с Колькой из одежды были рубашки, да штормовки, а на дворе "июньские" морозы), Колька разрезал пополам свой цветастый спальничек и теперь Ольга сшивала из него нам "халабуды", что-то вроде телогреек, только без рукавов и застежек.
   Из коридора послышался дикий топот и ругань на разные голоса. Туристы пожаловали. Инструктор нам рассказывал, как они этих "плановиков" обслуживают. Попадают в эти группы люди, как правило, не подготовленные, вроде нас. Покупают путевку. Инструктора приводят их в домик. Здесь они ужинают, ночуют и завтракают. Затем надевают на себя полное альпийское снаряжение: ботинки горные, штормовки, берут ледорубы и идут через перевал. На той стороне они всю амуницию с себя скидывают и уже налегке двигаются дальше, в южный альплагерь. А инструктора набивают свои объемные рюкзаки их мокрым шмотьем и всю эту тяжесть несусветную через перевал обратно несут, для следующей группы. И так они ишачат каждый день "туда-обратно" без выходных и отгулов.
   На этот раз в домик пожаловали туристы из Горького, человек двадцать молодых парней и девчат. Судя по ругани, приплелись они усталые и раздраженные. Видно, "за свои же деньги" ожидали более комфортабельных условий, а не "активного спортивного отдыха". Поместили их в просторное помещение, где стоял большой стол, печка, нары с постеленными спальниками. Они тут же стали ужин готовить, дабы еду они, в отличии от нас, с собой приволокли.
   Инструктор-казак зашел к нам, пять спальников принес.
   - Не замерзли еще? Вот возьмите, лишние остались.
   И что меня поразило, так опять эта самая естественность. Ведь если с позиции инструкторов подойти, то мы им здесь в тягость, лишние заботы, дополнительная суета. А они нас приняли и никакой корысти в их действиях не было. За стенкой горьковчане гремели посудой, ужинали. А мы, считай, целый день ничего не ели, только детей шоколадкой покормили. Но в горах особо есть и не хочется, может из-за высоты? Тут меня Ольга спровоцировала: "Сходи к туристам, попроси что-нибудь пожевать!"
   И я, как был в трусах и рубашке (оказывается, пока шел, несколько раз в снег и ручьи все-таки падал и вещи теперь мои сушились) надел сверху халабуду из Колюниного цветастого одеяла. Зрелище, должно быть, представлял из себя занятное. И вот в таком виде, в трусах, в тапочках, в рваной халабуде, с волосатыми ногами, с дикими глазами вваливаюсь я к завтракающим туристам. При моем появлении тишина стояла гробовая минут пять. Я же первый эту тишину и нарушил:
   - Здорово, братаны!
   Та же самая гробовая тишина в ответ.
   - Хлеб, да соль! – намекаю я.
   Не знаю, может они ничего не поняли. Здорово я, наверно, на горного бича смахивал. Один парень на мое намекание высказался: "Хлеб да соль, имей свой. Тут все здоровье потеряешь, пока эти хлеб, соль на своем горбу дотащишь".
   Все остальные безмолвствовали, каждый в свою тарелку уткнулся и молча наворачивал.
   И мне сделалось как-то очень не по себе.
   - Извиняюсь. Неудачно пошутил, - промямлил я и быстро удалился.
   Потом я понял их настроение. Они на себе эти продукты тащили. Устали. Пришли на приют злые, что псы некормленые. Наверняка ожидали, что по путевкам им в горах танцы с шампанским устроят. А тут зима, холод, печка еле греет. Да еще всякие подозрительные в самый разгар кормежки заваливаются. Какое тут может быть настроение? Одни печали высокие.
   Время к ночи приближалось. Перед сном мы вышли на воздух подышать. Стемнело, но от снежных гор свет отражался и было светло, как будто над заснеженным стадионом включили электричество. И небо было не черное, южное, а темно-синее, как гуашь ультрамариновая с угольками мерцающими - звездочками разноцветными. В темноте перевал высвечивался и казался совсем невысоким, а потому и не страшным. Я уже подумал: "А не начать ли прям сейчас его штурмовать?" Но это уже перебор выйдет. Надо все-таки иногда и разумность проявлять.
   На следующий день мы встали в семь утра, выспавшиеся, бодренькие. Горьковская группа вышла на час раньше, и теперь на снежной стенке мы видели маленькую змейку из черных точечек.
   Колька дочку на плечи усадил, я Илюху на груди в кошелке устроил. Присели на дорожку, помолились молча, тронулись.
   Небо в облаках, солнца не видать. Ветер дует, морозец под минус десять, примерно. Но у нас с Колькой поверх халабуд штормовки натянуты, вроде и не особо холодно.
   Начали взбираться на снежную стенку. По следам протоптанным и вправду намного легче подниматься, вроде как по ступенькам. Идем по серпантину все выше, выше. Простор расширяется, горы как бы ниже становятся. Вниз глянули: "Мать твою за ногу!" – крутизна ломовая.
   Идти не скучно. С каждым шагом картины, как в кино, меняются. Чем выше, тем интересней. Горы медленно расступаются и новые громадины белые на горизонте вырастают. Что меня поразило, так это поведение детей. Я думал они плакать начнут, капризничать, все-таки солнышко в облаках затерялось, ветер холодный продувает, высоко, страшно. Но они наоборот – собранные, подтянутые. Илюха в своей кошелке сидит молча и только глаза голубые любопытные во все стороны зыркают. Иногда, если ему что не видно, голову вытянет, увидит, что ему надо и назад спрячет. Колька с дочкой на плечах впереди шагает. И дочка ему что-то рассказывает без остановки, а потом вдруг песни начинает петь на каком-то нанайском наречии. Ольга замыкает шествие: бодрая, щеки розовые, в глазах спортивная злость, одним словом – жена.
   И так поднимались мы часа три умеренным темпом и незаметно дошли до самого верха. Перевал! Ровный горизонтальный пятачок метра в три. С одной стороны, откуда мы пришли, земля уходит круто вниз, с другой… Туман! Да такой, что протягиваешь руку и она ныряет, как в молоко. Стоим мы на этом гребне посередине и мир под нами делится, как бы на две части, как раз на Европу и Азию. *(Граница Европы и Азии проходит несколько южнее по Малому Кавказскому хребту) Со стороны Европы облака по небу бегут, горы белеют, а Азия вся в тумане густом, сером. И за этим туманом мерзким в упор не видно не только Сванетии с джунглями, но даже следов, туристами оставленных. Посидели мы наверху, подумали. Делать нечего, нырнули в это молоко. Стали следы на ощупь искать и помаленьку спускаться.
   Я шел впереди, Ольга за мной, Колька чуть приотстал. Вдруг до нас издалека донеслось: "Витек, вы где?"
   В это время ветер дунул и я метрах в ста увидел скалы отвесные (как потом выяснилось "бараньи лбы" назывались) и голос Колькин как раз оттуда слышался. У меня внутри прямо что-то оборвалось. Я увидел, как он с моей дочкой на плечах прямо на эти "лбы бараньи" отвесные прет и завопил во всю глотку:
   - Назад! Назад! Скалы, Коля! Назад!
   Слава Богу, он меня услышал, во время сориентировался. Стал их обходить и, наконец, к нам вышел.
   - Чего тебя туда понесло?
   - Туда следы вели.
   Тут мы сообразили, что горьковчане в этом молоке тоже плутали. Тоже им не сладко пришлось, хотя их и проводник-инструктор вел.
   Задул ветер и туман стал быстро рассеиваться. Мы спускались все ниже и ниже, и, наконец, спустились, как бы на дно огромного котлована, со всех сторон окруженного горами. И что нас приятно удивило: здесь не было снега. Росла зеленая травка вперемежку с коричневым мхом и вся земля была пронизана, как будто вспахана, сотнями прозрачных ручьев. Ручьи эти разбегались в разные стороны и каждый играл свою отдельную мелодию. А дальше пошла сказка. Честно скажу, я такой сказки в жизни еще не видал. Мы вышли на поляну, сплошь усыпанную черными тюльпанами. Вокруг журчали ручьи единым оркестром и, главное, было тепло, градусов пятнадцать тепла. За четыре часа мы умудрились из крутой зимы в лето попасть. В голове такое не укладывалось.
   Появилась тропа, которая вывела нас в громадное ущелье, по дну которого неслась горная река с водой дымчато-изумрудного цвета. Со склонов ущелья, по мере нашего продвижения, то там, то здесь срывались водопады разной величины и причудливой формы – каскадные, фонтанные, змеевидные.
   Тропа шла вдоль реки четкая, ровная, только в одном месте дорогу нам перегородила большущая гора снега. Река пробила в ней отверстие и на ту сторону перекинулся естественный снежный мост. Следы туристов проходили ровно посередине снежной арки. Мы, очумевшие от окружающих красот, без всякого страха прошли по мосту и двинулись дальше.
   Первых людей, кого мы встретили в Сванетии, была молодая парочка, по всей видимости, молодожены. Их палатка стояла на роскошной полянке среди черных тюльпанов. Девушка заметила нас.
   - Ой, дети!
   Тут же замахала руками: "К нам. Скорее! Скорее!"
   Мы не поняли ее бурной реакции, подошли: "Случилось что? Помощь нужна?"
   - Ой, что вы, нет. Садитесь с нами чай пить.
   Накормили они нас, напоили (честно сказать, мы уже малость оголодали) и стали совать нам продукты: "Мы завтра уезжаем. Вот сухари, крупа, консервы – возьмите, а то пропадут, испортятся".
   - У нас не пропадут, – Колька им сказал и мы, от души поблагодарив, двинулись дальше.
   Впереди домики махонькие возникли, что-то типа сарайчиков, кошары по-местному. Навстречу старик вышел, горец. Жилистый, загорелый, взгляд суровый. Лицо в морщинах глубоких, смотрит настороженно. Прямо страж горных перевалов. Улыбнулся я ему, зубы золотые оскалил (в горах на меня прям что-то находило – всем улыбался). Тут лицо старика мгновенно разгладилось, вмиг морщины исчезли. Тоже улыбается. И я где-то там, в подсознании понял, что улыбка здесь, как пропуск на закрытый объект.
   - Ай, маладцы! С детьми пэрэвал прошли. Смэлый люди.
   Достает из своей котомки сыр круглый (сулугуни), хлеб круглый (лаваш).
   - Кушайте, кушайте.
   - Спасибо.
   Еще раз перекусили.
   - Как дальше идти?
   - Прямо. Дорога будет. Лес будет. Нарзан в лесу. Всегда тепло будет.
   Километров пять мы еще прошагали и вошли в ущелье, где прямо друг против друга два водопада срывались. Один по виду мужской, строгий, каскадами ровными вниз падал. Другой женский – тот змеей между скал извивался, изворачивался. Мы это место так и назвали "Мужбаба". Сокращенно – мужик да баба. В стороне от тропинки поляну обнаружили. Рододендроны на ней росли желтые и фиолетовые. На той северной стороне только белые попадались, а здесь всех цветов радуги. И цветочки здесь росли размером с детскую головку. Интересно, какие из них ягодки получатся? На этой сказочной поляне палатку раскинули.
   К вечеру развели костер, хотя теплынь уже южная стояла. Похоже, кончилась для нас морозильня. Сняли "халабуды", и сшили назад две половинки Колькиного спальника. Попили чаю и легли спать конечностей не чувствуя.
   На следующий день тропа перешла в накатанную дорогу и дорога привела нас в громадный пихтовый лес. Тут мы вспомнили слова старика, что где-то поблизости должен быть нарзанный источник. И точно, из леса вытекал необычный ручей ярко-рыжего цвета, то есть русло его было окрашено в красный цвет, на самом деле вода была, как слезинка. Прошли к истоку и увидели, как из-под земли бьет вода с пузырьками воздушными. На коряге висела консервная банка. Я зачерпнул водички, глотнул и… обалдел – газированная!
   Пили мы ее до одурения. Не то чтобы она пьянила, тут противоположный эффект работал. С каждым глотком, в отличие от алкоголя, сознание становилось яснее и совершенно не хотелось закусывать, иными словами: каждый глоток прибавлял сил и утолял голод. Надо понять, что после перевала мы отмахали в общей сложности километров тридцать по круто-пересеченной местности и порядком вымотались. И этот ключ с живой водой восприняли не иначе как небесный подарок.
   Мы шли дальше и когда увидели в лесу трехэтажный терем, нисколько не удивились. Сказка продолжалась. Так и должно быть, здесь ему самое и место. У резного забора стояли какие-то люди. Они некоторое время глазели в нашу сторону и вдруг… сорвались с места и с криками, воплями помчались к нам. Мы поначалу, малость, струхнули, но по мере их приближения, узнали старых знакомых – горьковчане! Они подбежали, затараторили: "Это вы? Тоже прошли! Как здорово! Эй, скорей все сюда!" Из терема на нас неслась толпа уже человек в двадцать. И пошли восхищения:
   - Вы просто герои! С детьми перевал прошли! А туман какой был? А "бараньи лбы"? А снежный мост проходили? Ой, мы там чуть не провалились! Да что мы здесь стоим? Давайте к нам, на базу!
   Мы стояли совершенно ошеломленные и их реакции не понимали. То есть реакция на северной стороне была одна: "хлеб, соль имей свой". А тут они орут хором:
   - В столовую! Давай их в столовую!
   И вся эта шумная толпа с воплями и криками нас, как героев-папанинцев, торжественно препровождает в столовую. Детей наших забрали, они по рукам пошли, рюкзаки забрали. Посадили за стол с настоящими стульями. Кто-то куда-то сбегал и появляются на столе всякие лакомства: шмоток масла сливочного на полкило, кофе с булочками, сгущенка. Да еще хозяева извиняются:
   - Перекусите пока этим, скоро обед будет.
   Я сижу ошарашенный, Колька ошарашенный, Ольга ошарашенная. Одни дети веселились, как будто все естественно, так и должно быть.
   Сидим мы прибалдевшие, ничего не понимаем, но молотим угощение за обе щеки. Поели, поблагодарили, собираемся уходить, они нас уговаривать:
   - Не спешите! Завтра за нами автобус "Икарус" придет. Проедете с нами по всей Сванетии, а потом к морю вас отвезем, в пансионате поживете. А эту ночь пока на базе переночуете. Мы вам отдельный номер выделим…
   Долго они нас уговаривали, но мы не остались. Поблагодарили от души, объяснили, что у нас свои планы маршрутные.
   Что же… проводили они нас, попрощались, как с братьями родными и мы потопали дальше.
   Я шел и думал: "Что с людьми случилось? Почему такая резкая перемена?" И тут меня осенило. Я как будто что-то вспомнил, мысль старую, потаенную.
   Я же перед походом спрашивал, что с Россией будет? Все Небо, должно быть, достал, своими вопросами. Вот и получил четкий ответ в живом виде и во всех подробностях.
   *(Поход случился в начале июня 1982 года).
   Перед перевалом мы все волки волками – каждый за себя. Прошли перевал, эту стенку гигантскую. Все, без исключения, пережили одинаковые трудности: тяготы, лишения, боль, ломки. И на другой стороне уже иные люди, с другими мыслями, идеями, с другим сознанием…
   К позднему вечеру мы вышли на Ингурский тракт, горную шоссейную дорогу, которая вела к морю. Вдоль тракта гремела бешеная Ингури. Несла вниз свои мутные глинистые воды.
   Мы спустились к реке на единственную маленькую ровную лужайку. Уставшие от впечатлений, быстро поставили палатку, потому что заметили: на южной стороне к вечеру быстрее темнеет. Поужинали. Детей положили спать. Мы с Колькой, несмотря на темень, решили насобирать дров наутро (кто его знает в этих тропиках, вдруг ливень пойдет). Хотя воздух теплый, густой, ароматный. Не соврал инструктор – в самый настоящий юг тропический мы попали, пальм только не хватает, зато заросли по склонам непроходимые. И каких только деревьев тут нет: и акации, и фикусы, и лианы, и лавровый лист, - и все это натыкано с такой плотностью, что образуют самые настоящие джунгли. В этих дебрях, в кромешной темноте, стали мы с Колькой рыскать в поисках дров. Разбрелись. Вдруг раздается Колькин крик: "Витек! Витек! Что это?" И столько в его возгласе ужаса неподдельного, что я подумал: "Точно, на змею наступил!" Подбежал, - темень вокруг беспросветная. Колька пальцем тычет: "Что это?" Метрах в двух от нас искра в воздухе летит – то вспыхнет, то погаснет, то вспыхнет, то погаснет. Одна точечка мигающая мимо пролетает, другая…
   - Да это ж светлячки!
   Оказывается, Колька первый раз в жизни их видел, насекомых этих самосветящихся. И понятен его испуг. После всех наших чудных приключений, для него эта искра пульсирующая вполне могла последней каплей оказаться, чтобы окончательно крыша улетела.
   Поймал я светляка. Он на ладони то вспыхнет, то погаснет. Принесли в палатку. Ну, Ольга-то их раньше встречала, ее ничем не удивишь. И не такое на Алтае видывала, бедняга, - и клещей энцефалитных, и тараканов летающих. Одно слово – жена. Дети проснулись, очумели. Дочка – та просто визжала от восторга. Точно не в мать пошла. Моя порода, из любопытных. Пацан только глазами моргал, наверняка думал, что еще сон досматривает. Порезвились, улеглись.
   Утром вышли на шоссе. Притормозили грузовик.
   - До города довезите!
   - Садись.
   Водитель – грузин Гена. Пока ехали, Гена всю дорогу рассказывал историю грузинского народа, прошлую и современную: обычаи, обряды, фольклор – короче, болтал без умолку. Неожиданно посреди трассы остановил машину, возле затерянного в скалах аула. Купил у местной бабки кулек горной малины, накормил детей. Поехали дальше. В конце пути, конечно, не взял с нас за проезд ни копейки.
   И вот что я еще, забегая вперед, скажу: Три года подряд мы приезжали в эти горы, ходили по разным перевалам, и три года подряд в конце нашего путешествия всегда лоб в лоб встречали Гену и он вез нас до города. Хотя он проезжал по этой дороге один раз в полмесяца, когда днем, когда вечером, когда ночью и были еще у него долгие командировки в другие районы. При третьей встрече Гена, увидев нас, перестал удивляться:
   - Знаете. Ни один математик-ученый со своими теориями не объяснит такие чудесные совпадения. Это все равно, что три года подряд "волгу" в лотерею выигрывать. Вот что, я вам скажу: там наверху Кто-то обязательно есть.
  
   В городе мы распрощались с нашим новым другом и сели на местную электричку. Мы решили отдохнуть у моря, отогреться после зимних холодов и отправились в бухту Инжирного дерева. На короткий срок попали в цивилизацию. Хари у всех обгорелые. Солнце в горах от снега, как от зеркала, отражается и жалит в первую очередь губы, скулы и нос. Кожа слезает, губы трескаются, вздуваются. Вообщем, сразу видно, что люди сошли с гор высоких и снежных. Особенно Илюха сильно пострадал, ожог лица получил. Мы ему мумием помазали (кстати, на заметку, очень эффективное средство при солнечных ожогах - мумие со слюной) – на следующий день все прошло.
   И вот с такими обожженными немытыми рожами, в грязных штормовках, мы едем в электричке и все культурные пассажиры на нас косятся. Мы с Колькой в тамбур вышли, свежим воздухом подышать. Там в дверях стекол нет, хорошо продувает. В тамбуре парень стоял, курил – здоровый жлоб. И грузинчик еще в тамбур зашел, делового вида: в галстучке, с портфельчиком. Разговорились. Здоровый оказывается, когда-то в горах инструктором прмышлял, а теперь такси в Адлере водил, тыщи зашибал. Деловой грузинчик инженером на чайной фабрике работал, тоже неплохо устроился. Колька в разговоре участия не принимал. Стоял он, такой отрешенный, в окно смотрел, о чем-то своем потаенном думал, свой кайф ловил. А грузинчик тем временем мне втолковывал:
   - Я этого не понимаю? Мы в горы ходим не так. Есть горный пансионат, там кафе "Луна". Собираем компанию, женщин. Берем машину, ящик вина хорошего, едем туда. Пьем в кафе, шашлыки кушаем. Кругом горы. А как вы с детьми пешком по снегу, это мы не понимаем. Вы просто сумасшедшие.
   И парень, таксист ему поддакивает:
   - Я на такси работаю. Имею штуку в месяц. Квартира отдельная, есть дача в Гудаутах…
   И вот они так сами себя убеждают, как хорошо в жизни устроились, а мы с Колькой стоим в грязных штормовках с обгоревшими рожами и молчим. А они свою телегу гонят, гонят, и тут Колька не выдерживает. Поворачивается к этому жлобу, бывшему инструктору по горному туризму (на грузинчика он даже не взглянул), посмотрел на него своими ясными глазами и сказал: "Слушай, брат. Суета все это". И опять в окошко уставился. Как отрезал. Дальше неловкая тишина наступила. Грузинчик сразу в другой вагон умотал. Видно, понял, что мы уже неизлечимые. А здоровый еще потоптался и говорит: "Да, ребята, растравили душу мне. Я ведь группы с "Приюта Одиннадцати" на самый Эльбрус водил. И под обвалы попадал, и под лавины. Чего только не было. А потом женился…" И тут его понесло: "Если б не жена, гнида, я бы как человек жил. Все ей деньги, деньги. Давай, давай. Приеду, пришибу падлу…" Такой разговор пошел. Мы ему: "Да брось ты. Все ерунда". Но он во всю разошелся: "Вот твоя жена, - он ко мне повернулся, - с детьми в горы пошла, рискнула. Я бы такую на руках носил. А моя, стерва, шипит: "Почему ты люкс в Сочи не снял?" Как будто не в Адлере живем, не на том же самом море?" "А ты ее в горы замани, - я посоветовал, - а там экстремальные условия создай". "А что, это мысль, - согласился здоровяк. – Заманю ее в горы, а там со скалы втихоря сброшу. Никто и не догадается. Несчастный случай…" Мы так и не поняли, шутит он или всерьез.
   Дорога до бухточки как-то так складывалась, что нам не пришлось сидеть на вокзалах, ждать автобусы на остановках. Мы попали, что называется, во временнyю струю. Только выходим из электрички, тут же автобус подъезжает. В быстром темпе мы катились без задержек и остановок. Единственное, что мы не успели при таком ритме движения, это сходить в магазин, прикупить продуктов, мыла, чтобы помыться, постираться. Да еще со мной неприятность случилась: подметка на правой ноге у моих тапочек сначала пополам переломилась, а затем и вовсе отлетела. Я еще в горах на подошвах рубцы ножом нарезал, чтоб не скользили, вот теперь подметка и отвалилась. К вечеру мы добрались до нашей бухточки и тут я призадумался: "Как назад, в Москву поеду босой. Арестуют. К тому же грязные все, как кочегары после смены. Помыться не мешало бы, постираться. Жаль, мыла не успели купить".
   Утром мы с Колькой пошли на разведку погулять по берегу моря, посмотреть пейзаж, полюбоваться. Идем, не спеша, млеем. Вдруг Колька нагибается и кусок мыла поднимает. А вокруг – ни души, ни туристов, ни отдыхающих. Пустынный берег. Но кто его знает? Может кто-то этот кусок мыла забыл, когда умывался. Хотя в морской воде оно не мылится. Ну, значит, из рюкзака какого-нибудь туриста-растяпы выпало. Нам-то, какая разница? Мы уже давно ничему не удивлялись, просто жили в другой реальности. В реальности, где чудеса не исключение, а правило. Ведь не флакон с одеколоном Колька нашел, а именно то, что нам необходимо в данный момент – кусок мыла.
   Дальше идем. Между камней валяется подметка сорок третьего размера от банных тапочек, как раз на мою правую ногу, правда, голубого цвета.
   Вы только не подумайте, что пляж этот на городскую помойку смахивал, всякий хлам там валялся. Отходов цивилизации здесь не было никаких, кроме мыла и подметки на правую ногу. Назад возвратились.
   - Ольга. Вот мыло нашли, вот подметка.
   Ольга даже бровью не повела. Без всяких охов и удивлений сказала: "Хорошо, теперь хоть постираемся". Видно она давно в этой реальности новой жила, да ей и не привыкать, вспомнила, небось, нашу палаточку вон на том утесике и каравай хлебушка с Неба упавший.
   Колька пошел на родник за водой. Ольга стала готовиться к стирке. Дети возились в песке, строили песочные замки, а я стал проволокой прикручивать найденную подошву к раскуроченному тапочку.
   Так закончился наш первый поход в горы. Насчет чудес сами соображайте. Главное, я ничего в этом рассказе не наврал и особо не преувеличивал. Как было, так и рассказал.
  
   ВЛАСТИТЕЛЬ.
   А как же там Властитель поживает? О нем-то мы забыли. А о нем забывать никогда не следует, как о том воре, который приходит, когда его не ожидают. Тоже специалист в своем деле. Умеет время выбирать потаенное, ночное, чтобы врасплох застать зазевавшихся…
  
   МАСТЕРСКАЯ.
   Шестого июля в семь часов утра в моей квартире раздался звонок. Тепленький, с разжиженными после сладкого сна мозгами, я открыл дверь и увидел на пороге двух баранов. Один из которых был художник Колюня, другой – художник Илгиз. Глаза их сияли лихорадочным блеском.
   - Витюха, - торжественным голосом провозгласил Илгиз, - одевайся, едем в мастерскую. Мы нашли мессию!
   После его слов наступило торжественно-гробовое молчание. Я медленно переваривал информацию к размышлению. А они тем временем зашли в комнату и принялись меня тормошить:
   - Давай, давай, в темпе. Одевайся.
   Вероятно, со стороны вся эта сцена очень напоминала картину: "Арест вредителя, который ни в чем не виноват".
   Но это я сейчас такой опытный, битый, описываю событие давно минувших дней со стариковско-мудрой иронией. А тогда они меня взяли тепленького прямо с постели. Их возбуждение быстро ко мне перешло. И мы (уже три барана) помчались в мастерскую, как олимпийские спринтеры на высокий пьедестал.
   Художественная мастерская Илгиза находилась на Сретенке. Вернее эта была мастерская его брата Ильдара Мухамедханова, известного татарского скульптора. Место это было поистине уникальным. В одноэтажном домике, затерянном в замысловатых лабиринтах бесчисленных переулков, кто только не бывал. Сюда сходились известные поэты и художники, музыканты и актеры. Мастерскую посещали священники почти всех рангов и санов, дабы под этой крышей помимо прочих обычных работ писались иконы и создавались уникальные, по словам Илгиза, паникадила: "пропеллер к такому паникадилу прилепи и оно само полетит".
  
   Короче, мастерскую Ильдара Мухамедханова посещали люди не пустые, а так или иначе связанные с творческими процессами. Сам Ильдар в то застойное время, помимо дара художника-скульптора обладал, даром целителя. Он редко бывал в мастерской, часто пропадал в отъездах, по причине своих аномальных способностей, и Илгиз считался здесь полноправным хозяином.
   Вид у мастерской был отнюдь не светский. Закопченные стены и потолок, железки, инструменты, бревна, доски вперемежку с картинами, фрагменты скульптур, ящики с цементом – создавали здоровую рабочую атмосферу. И справедливости ради надо отметить, что вся эта атмосфера располагала к работе, то есть в этой мастерской всегда хотелось что-то делать руками. Как глубокомысленно изрек однажды Колюня: "Здесь наработанное поле".
   Вот в эту самую уникальную мастерскую мы и направлялись. И пока мы ехали, мои друзья наперебой рассказывали о деятельности выдающегося человека, по их словам рождающегося один раз в десять тысяч лет, сошедшего с далеких звездных миров на грешную землю, чтобы выполнить великую космическую миссию. То есть иными словами, проводили со мной идеологическую обработку:
   "…Он бывший журналист. Закончил медицинский факультет. Теперь занимается педагогическими исследованиями. К тому же он мастер спорта по альпинизму. И еще он гениальный поэт, сочиняет и поет духовные мистические песни. Три года назад он собрал двадцать два человека, сыновей партийных боссов, сводил их в горы. Провел группу по местам, где находились выходы в метапространства, пел свои эзотерические песни. По возвращении все двадцать два человека открыто крестились в церкви. За это в следующую экспедицию к нему подослали кегебешников. Они перерезали страховочную веревку и он упал с высоты семидесяти метров. Его подобрали монахи и вылечили в одном из горных монастырей. (По словам моих друзей, действие происходило на Кавказе?) Но КГБ не успокоилось. Его засадили в спецпсихбольницу и стали колоть наркотиками, чтобы превратить в настоящего сумасшедшего. Но он, используя технику йогов, удалял яды из организма усилием воли. Но самое главное, он работает с детьми! Он ездит по детским домам, находит детей будущей космической расы, организует с ними походы в горы и устраивает лагеря-ошрамы. У него уникальная методика воспитания…"
   Где-то, в таком духе, кореша-товарищи обрабатывали своего наивного друга. И я, заразившись их восторгом, все больше и больше хотел "видеть этого человека". В заключении Илгиз торжественно провозгласил, что они уже включились в уникальную педагогическую систему, и берут в усыновление детдомовских ребят.
   - Ты берешь?
   - Знаешь, Илгиз, - смутился я, ошарашенный его предложением, - у меня своих трое, мне пока хватает.
   Они надулись, и до самой мастерской хранили таинственное молчание.
   Наконец мы приехали. Зашли в замусоленную кухоньку. За обеденным столом сидел высокий человек, с черной бородкой, в простом свитере и, что мне бросилось в глаза, в стоптанных туристических ботинках. Мне почему-то пришли на ум Семины стихи:
   "Приходил человек лопоухий
   В ботинках за девять рублев
   И торчали огромные руки
   Из обтрепанных рукавов".
   - Шиковский Гера.
   Мы пожали друг другу руки. Илгиз сразу заторопил его: "Сыграй ему, сыграй, он сразу все поймет".
  Что мне понравилось, Гера не стал ломаться, тут же взял гитару и запел свои "эзотерические" песни. В первой, речь шла о трех экстрасенсах, которых общество выгнало и они поселились в лесу. Голос у него был мягкий, приятный, проникновенный. Следующяя песня о кораблике, который плывет в лужице и мечтает попасть в океан. Потом он спел печальную песенку о монастырской стене, под которой усталый путник на травке устроил себе постель…
  
   ГЕРА ШИКОВСКИЙ.
   Гера и впрямь оказался удивительным человеком. О любом предмете, о любой вещи он знал, казалось, больше, чем вся советская энциклопедия. Мы пили чай с мятой и зверобоем.
   "…Существует семь видов зверобоя, - объяснял Гера, - и только один из них является лечебным, остальные – пустая трава. У мяты сорок восемь видов…" – далее мы прослушали уникальную лекцию по ботанике.
   Зашел разговор о змеиных укусах. Я вспомнил рассказ деревенской бабки: однажды змея укусила ребенка и вся деревня ловила лягушек. Лягушку прикладывали к месту укуса и она тут же умирала, как бы забирая на себя змеиный яд. Гера объяснил этот феномен так: "среди животных существуют доноры, которые берут на себя негативную энергию. Мне это так знакомо" – неожиданно с горечью заключил он.
   Но больше всего меня поразил его рассказ о мумие. Илгиз два дня назад обжег руку на сварке и по моему совету (по типу того, как мы мазали Илюхино лицо в горах) слюнявил теперь черный комочек горной смолы и мазал место ожога.
   "Мумие, - начал Гера свой рассказ, - уникальное вещество. Оно содержит около пятисот биологически-активных элементов. При правильной дозировке им можно излечить любую болезнь, даже рак. Если человек, допустим, попал в зону радиоактивного облучения, достаточно проглотить мумие со спичечную головку, чтобы уменьшить дозу радиации в пятнадцать раз…"
   - А откуда оно, интересно, взялось? – полюбопытствовал Колюня.
   "Для современной материалистической науки, - продолжал Гера свой рассказ, - несмотря на множество версий, происхождение мумие остается загадкой. Но для посвященного никакой тайны здесь нет. Все очень просто. Когда горный дух, носится в горах в поисках женской субстанции, которую желает оплодотворить, ищет ее и не находит, он с размаху выплескивает свою неоплодотворенную энергию в скалу. Эта энергия густеет и превращается в мумие. Фактически мумие – это сперма горного духа…"
   Я, открыв рот, смотрел на Илгиза, вернее на его перемазанные в мумие губы, а он в свою очередь восхищенно хлопал меня по спине, как бы говоря:
   - Ну что мы тебе говорили? Какой человек! А ты не верил!
   Так для меня началось знакомство с "мессией".
  Чем больше я узнавал этого человека, тем невольно привязывался к нему. Он, безусловно, обладал некой магнетической силой, вернее силой магнитной, притягивающей. И сила эта для меня в то время представляла загадку. Но как впоследствии оказалось, ничего загадочного в этой силе не было. Ею обладала, например, Шахерезада, когда без остановки, охмуряя шаха, рассказывала ему свои сказки. Ею, безусловно, должен обладать любой политик, чтобы держать подданных в мире грез, иллюзий, другими словами – под кайфом. В этом случае есть гарантия, что подданные не взбунтуются.
   Фантастические картины и сказочные эпизоды своей жизни Гера умел преподносить настолько правдоподобно, что у слушателя не возникало и доли сомнения в их истинности. И еще, как я теперь понимаю, каждому барану хочется, чтобы сказка стала явью. Мы сами себя даем одурачить, мы просто жаждем этого, совершенно не задумываясь над тем, что рано или поздно воздушные замки рухнут и останется ровное место, на котором будет пастись стадо тупых жвачных животных.
   Следующим летом Гера задумал организовать детский лагерь на Кавказе. Денег на это мероприятие у него естественно не было. Поэтому мы стали мастерить под руководством Илгиза его знаменитые паникадила, чтобы как-то финансировать экспедицию. Надо заметить, что Илгиз был классным мастером во многих видах художественного производства. Он знал массу тонкостей и хитростей при работе с металлами, деревом, мозаикой, иконописью, ювелирным делом, чеканкой, сваркой и многими другими направлениями. Но что мне всегда нравилось в нем, он никогда не объяснял нудно и подробно, что и как ты должен делать. Просто брал, например, напильник в руки, показывал, как им работать и передавал инструмент тебе со словами: "Действуй, братуха, ты лучше меня все знаешь".
   Благодаря ему создавалась здоровая, веселая, рабочая и познавательная атмосфера.
   В мастерскую часто стал наведываться Гера со своими воспитанниками, ребятами лет 10-12. Пацаны помогали, как могли, – шкурили, полировали, покрывали лаком готовые детали. Сам Гера долго в мастерской не задерживался. Но это и понятно. Он, как руководитель экспедиции, мотался по инстанциям, по детским домам – пробивал, уговаривал, просил, доказывал, короче, проявлял инициативу.
   Работа кипела, ладилась. Но что меня впервые насторожило, это отношение к нему ребят. В мастерской создалась свободная непринужденная атмосфера, без начальников и подчиненных. Все звали друг друга по именам и на "ты", но в разговорах ребят слишком уж часто упоминался Гера. "Гера сказал, Гера велел, Гера сделал, Гера обещал", - то есть попахивало идолопоклонством. Когда я попытался объяснить пацанам, что все мы люди вообщем-то одинаковые, со своими недостатками и достоинствами, они в один голос возразили: "Гера не такой!" Вот с этого момента я стал более внимательно прислушиваться к Гериным историям и делать выводы. Однажды он пригласил меня к себе домой, и пока мы ехали в метро, поведал историю своих злоключений в кегебешной психбольнице:
   "…Там овчарки натасканные охраняют зону. Однажды охранник натравил на меня пса. Но мне довелось в свое время изучать язык животных. Кое-что могу. Собака на меня мчится, вот-вот разорвет. Я ей мысленно послал "импульс добра". Она подбежала, легла у ног и заскулила, жалобно так. Я еще с ней "поговорил", она совсем успокоилась, хвостом завиляла, руки лижет. Охранник потом долго приставал, просил показать, как я это делаю. Пачку сигарет давал. Там курево на вес золота. Но я не взял. "Не нужны мне твои поганые сигареты"…"
   Гера жил со своей сестрой. Когда он открыл дверь, нас встретила злобным лаем маленькая противная собачонка, любимица Гериной сестры. Я вопросительно посмотрел на Геру, и Гера понял мой немой вопрос, ведь только что была рассказана лагерная история. Он нисколько не смутился и спокойно сказал: "Бесполезно. Эта собачка неизлечимо больна".
   Но полное раскрытие его таланта "правдивого рассказчика" произошло на той же самой кухне в мастерской, где мы впервые познакомились. Мы пили чай с его воспитанниками (Гера где-то мотался) и я вспомнил, как таким же мальчишкой двенадцати лет оказался в Новороссийске и попал в четырехбальное землетрясение. Жили мы в деревянной школе, и когда трясонуло, все подумали, что началась война. Дело случилось поздним вечером и весь народ, как был в нижнем белье выскочил на улицу. Неожиданно вошел Гера и, услышав конец моего рассказа, тут же продолжил:
   "А-а. Это знаменитое кавказское землетрясение? Как же, помню его. Мы в то время с другом в туапсинских горах занимались спелеологией. Друг спустился в пещеру, а я его страховал у входа. Вход у пещеры колодцем уходил отвесно вниз. Сижу я со страховочным тросом, тишина вокруг, птицы поют, и вдруг вижу, как отверстие колодца прямо на глазах становится все yже и yже. Мой друг вылез, посмотрел и говорит: "Странно, вроде дыра меньше стала?""
   С этого момента Гериного рассказа я вдруг неожиданно осознал, что Гера врет. И врет сознательно, можно даже сказать, целеустремленно. Кто испытал, хоть маленькие толчки при землетрясении, знает, что это такое. Это когда невольный ужас охватывает (не даром в Новороссийске все в нижнем белье повыскакивали из домов и никто друг на друга внимания не обращал, не до приличий было). Это когда земля вздрагивает, как будто в метре от тебя батарея крупнокалиберная долбит. Одного я не понимал – в чем цель его вранья?
   Однажды я его спросил: "Зачем тебе дети и по какому принципу ты отбираешь их в свою группу?" Получил интересный ответ:
   "Я отбираю детей будущей шестой расы и готовлю из них лидеров!"
   А затем он неожиданно разоткровенничался: "Дети – это материал будущего, как глина для ваятеля, из которой он делает шедевр".
   И не забыл упомянуть Колюню, у которого никак с семейной жизнью не ладилось, никак он себе подходящую подругу не мог найти: "Николаю надо взять из детдома девочку, воспитать ее и сделать своей женой. И будет жить он с ней до самой старости без всяких проблем".
   - А сам ты, почему не женат?
   - Отчего же, я был женат. Но жены мне хватило на один день. Утром встала, я ей говорю: "Приготовь яичницу". Она из кухни кричит: "А сколько масла класть? Яйца на холодную сковородку можно выливать? А солить до или после? А снимать, когда затвердеет?" Стерпеть такой дурдом я мог только один день.
   Когда я Колюне пересказал Герино предложение насчет девочки из детдома, тот промямлил: "Ну что же, если Гера говорит, значит знает".
   "Еще бы ему не знать" – подумал я, вспомнив его очередное объяснение о крепости семейных уз: "Муж и жена в семье, - поучал Гера, - это своего рода таракан, где роль усов исполняет мужчина, а роль заднего места принадлежит женщине. Мужчина разведчик, тянет всю систему вперед, исследует. Женщина действует, как балласт. В результате получается единый организм – бегущий таракан".
   Колюня с Илгизом даже слушать не хотели о моих подозрениях. А я просто не находил себе места и собирался напрямую поговорить с "великим рассказчиком", то есть открыто разоблачить его при всех…
   Но не тут-то было, не на того напал. Гера действительно оказался не простым человеком. Иногда мне кажется, что он каким-то звериным чутьем, сверхчеловеческой интуицией чувствовал, а часто даже прочитывал мысли собеседника. В тот день я примчался в мастерскую с жаждой разоблачения, но Гера неожиданно исчез. Никто не знал, куда и надолго ли. Он пропадал неделю. За эту неделю пыл правдоискателя-разоблачителя во мне полностью угас. Я понял, что если такой человек живет среди нас и задача его – соблазнять ближних, пусть он делает свое дело. Что толку в моем разоблачении? На его место придет другой, третий, десятый. У них своя задача - соблазнять. По-своему они делают нужную работу. Они учат окружающих бдительности!
   Каково же было мое изумление, когда через неделю, неожиданно объявившийся Гера, как ни в чем не бывало, пожал мне руку и произнес загадочную фразу: "Ты все правильно понял".
   Перед его отъездом в горный лагерь, у нас состоялся еще один любопытный, откровенный разговор.
   - Понимаешь, - сказал Гера, - настоящий мир представляет из себя театр. Играют все: зрители, актеры, режиссеры, декораторы. И никому от этой игры никуда не деться, не сбежать. У тебя есть единственный выбор – если не хочешь, чтобы играли тобой, играй другими.
   - Разве это честно, Гера? - наивно спросил я.
   - А что здесь нечестного? Большинству людей нравиться, чтобы ими управляли, то есть играли ими. Этому большинству необходимы всякие утопические идеи, грезы, иллюзии, миражи. Если они перестанут грезить, они увидят действительность и будут жестоко страдать. А страдать они не желают. Поэтому, те немногие умные люди, поддерживая иллюзии большинства, делают доброе дело.
   *(Здесь я сделаю краткое отступление, потому что сам себе противоречу: с одной стороны призываю не трогать лжеучителей и лжепророков, а с другой чуть ли не на каждой странице их разоблачаю. Дело в том, что, излагая новеллу, я преследую самые эгоистические цели. В последнее время развелось "баранов" просто неимоверное количество, таких своеобразных наивняков, готовых верить любым обещаниям, россказням, посулам. Жить среди "баранов" – не сахар. Поэтому, если хоть один из них очнется и вспомнит, что он человек, а, следовательно, существо думающее, ищущее и обретающее, лично мне от этого станет намного легче).
   Гера благополучно отбыл с воспитанниками в горный лагерь под Туапсе, не забыв перед отъездом напомнить Илгизу о его обещании усыновить ребятишек. Илгиз укатил в родную Казань к брату, надеясь с его помощью исполнить обещание. А мы с Колюней остались в мастерской одни. "Но свято место пусто не бывает" – утверждает народная мудрость. Не прошло и трех дней нашего одиночества, как в мастерскую пожаловал очередной "мессия". Привел его Вовка Шурыгин наш старый приятель, известный каратист-конфуист, умудрившийся в контактном спарринге сломать Илгизу два ребра. А также известный своими похождениями в медитационном центре Ларисы Соломоновны Савинской.
   *(Меня могут упрекнуть злые языки: "Что это у него, как руководитель оккультной группы, так обязательно лицо еврейской национальности. Уж не антисемит ли он?" Спешу успокоить – не антисемит, все нации люблю и уважаю. Примерно так же, как люблю в лесу все деревья, без исключений, - и березы, и ели, и клены, и дубы, и сосны. Каждое дерево прекрасно, а все вместе они - бесподобны. Просто на самом деле в большинстве случаев мне попадались руководители мистических групп, как правило, лица иудейского типа. Я же не виноват, что, например, на БАМе встретил всего только трех человек этой национальности. Один был замначальнака Гурвич, другой наш парторг Адамыч, а третья мадам работала в библиотеке. Что же я должен выдумывать, что, дескать, в нашей интернациональной бригаде, помимо татарина Фина и башкира Ромы, работало еще два передовика производства, два еврея – Мойша с Хаймом. Сочинять анекдоты, небылицы не в моих правилах).
   Этим летом Лариса Соломоновна набрала "перспективных" на ее экстрасенсорный взгляд, молодых юношей, девушек, сколотила группу и отправились они в горы медитировать. В те годы всех продвинутых, "посвященных", сверхсознательных и прочих егнутых охватила прямо эпидемия поездок в горные районы. То Роза со своим ленинградским "филиалом" туда подалась. Теперь оказалось и Лариса Соломоновна со своей труппой там же гастролировала.
   Вовка так описывал медитационную эпопею:
   "Пришли в горы. Место потрясное: горное озеро, эдельвейсы. Блеск. Пообедали плотно. Поставили палатки. Лариса разбила всех по парам: парень с девкой. Прочитала инструктаж: работа серьезная, чтоб никаких там сексуальных отклонений. Определила каждой паре уединенное место, дала сухой паек на три дня и отправилась каждая парочка в свой уголок "сосредотачиваться". Мне дико повезло. Светка досталась. Девка просто блеск. Надо еще понять мое состояние. Я полгода до этого с женщинами дело не имел. Изголодался весь… В первый день мы еще держались, делали все по инструкциям, сидели "лотосами" на скале, мысли на облака посылали. На второй день не выдержали, все инструкции на хрен позабыли. Какие там инструкции под одним одеялом? Пять дней мы на этой скале балдели, хотели больше, да сухой паек кончился. Когда в лагерь пришли, Лариса допрос учинила. И мы ей, идиоты, все откровенно выложили, чем на самом деле занимались. Она записала наши показания в медитационную тетрадь. Велся такой тайный дневник и хранился только у нее. А вечером Лариса ко мне подходит и говорит: "Володя, все, что вы натворили, совсем не ужасно, наоборот, если рассматривать ваши действия с эзотерических позиций – все в порядке вещей. Я приняла решение. Как руководитель группы я должна груз ваших ошибок взять на себя. Поэтому завтра мы с тобой в паре уйдем в медитацию. Необходимо скорректировать работу сексуальных чакр. У меня внутри все оборвалось. Представьте, стоит перед вами баба сорока пяти лет с волосатыми ногами и лицом динозавра, и претендует на то, чтобы мои сексуальные чакры прочищать. Нашла дурака! Я ей прямо сказал: "Такие корректировки буду производить только со Светкой". Ну и вышибла она нас из лагеря на все четыре стороны. Но мы не пожалели. К морю поехали. За месяц у моря так намедитировались, еле на ногах стояли".
   Вот этот самый Володька Шурыгин и приволок в мастерскую очередного "учителя". Колюня большую икону в монастырь дописывал, я ему помогал. Тут эти голубчики и нагрянули. Наглые до предела, особенно Володькин друг. Был он помоложе нас, но держался хозяином. Сразу подошел к Колькиной иконе, вынул какие-то колокольчики и давай ими названивать. Мы с Колюней так и сели. Я у Володьки спросил шепотом: "Володь, кого это ты привел?" А он мне вдохновенно так: "Это великий учитель!"
  Уж не знаю, какой там великий, не великий, только вел он себя по хозяйски, без всяких стеснений. Обзвонил Колькину икону со всех сторон, потом обнаружил в Илгизовой библиотеке Новый Завет, бухнулся в кресло и Володьке приказал:
   - Почитай!
   Володька ему услужливо так:
   - С какого места?
   - С любого.
   Володька начал: "Я исшел от Отца и пришел в мир; и опять оставляю мир и иду к Отцу…"
   - Достаточно, - прервал его "учитель", - это обо мне.
   Тут уж я не выдержал:
   - Послушай, а кто ты, собственно, такой?
   - Я учитель! А что?
  - Да ничего. Просто непонятно, о ком же тогда говорил Иисус:
  "один у вас учитель – Христос"? О тебе что ли?
   И тут он понес, без остановки, такую ахинею-бредятину!
   "…Слово Христос подразумевает душу, а душа может быть сжата до атома и расширена до космоса. В первом случае – это человек, во втором – абсолют. Если человек становится Иисусом – это неделимая монада, которая дает отправную точку и расширяется до вселенной. А вселенная представляет собой абсолют в конечной субстанции…" - и так далее, и тому подобное, в таком духе он загибал.
   Чем больше он болтал, тем сильнее я испытывал странное раздражение, что не могу возразить, что не могу в силу своей ложной воспитанности остановить поток этого словесного поноса. Раздражение росло и, вдруг, я вспомнил совет ленинградского Славы: "переключи свое внимание с объекта раздражения на посторонние вещи". Я переключил. Стал внимательно рассматривать "великого учителя": "Интересный малый. В белых джинсах. Какие джинсы? Ого! "Супер-райфл"! Не слабо. Кроссовки? Тоже в порядке – "Адидас". Так. Очки? Очки в золотой оправе. Опять не слабо. А что это там у него в ушах?…"
   И тут я заметил у "великого учителя" в ушах беленькие тампончики, вкладыши медицинские, затычечки, чтобы, значит, посторонние шумы его не беспокоили. Он, значит, уши заткнул и только себя слушает. Прямо, как в анекдоте: "все в дерьме, а я посредине в белом смокинге", то есть в белых джинсах и в золотых очках.
   Меня начал разбирать смех. Я уже давно не слушал, о чем вещал "великий гуру". Меня душил смех. И тут произошло невероятное. У "учителя" стали закатываться глаза, голос затих и он упал в обморок. Мы, как могли, откачали его водой и он, придя в себя, честно признался: "произошла резкая утечка энергии".
  "Нет, дорогой, - подумал я, - просто твоя вампирская сущность перестала получать эту энергию от других, в данном случае от меня. Потому что, когда испытываешь раздражение, энергия уходит к объекту раздражения. А я этот процесс во время прервал. Так-то!"
   Долго я их из мастерской выпроваживал, никак они уходить не хотели. А когда я им откровенно высказал, что между Богом и человеком не должно быть никаких посредников и учителей, особенно сомнительных, они в один голос завопили: "Ты в заблуждении, ты погибнешь, отказываясь от проводников".
   Напоследок я отвел Володьку в сторонку и откровенно высказался насчет его миссионерской деятельности: "Уж лучше бы ты, Вова, с бабами медитациями занимался. Для тебя это прямой путь в нирвану".
   Я думал, он мне сейчас какой-нибудь каратистский удар влепит и по стенке размажет. Нет. Сдержался, даже смутился вроде.
   Колюня, когда мы одни остались, неожиданно на меня набросился:
   - Витек, зачем ты с ними так резко?
   То же мне деятель-миротворец. Всю дорогу молчал, лапшу ихнюю хавал. А теперь проснулся. Но я знал, чем его успокоить:
   - Опомнись, Никола! Ты Богоматерь Святую пишешь, а тут шаман с колокольчиками пожаловал твою икону околдовывать. Вместо того чтобы ему рыло начистить и из мастерской выкинуть, ты ушами хлопал, да глазами моргал. Очнись!
  
   КОЛЮНЯ.
   Надо честно признать, что Колюня по тому времени, не смотря на тщательное изучение христианских писаний, пока не приобрел волевого несгибаемого стержня ортодоксально верующего христианина. Мотало его во все стороны, как пьяного матроса по скользкой палубе. Впрочем, кого на этой палубе только не мотало. Уж если великие на ней "и блевали и ругались", что о нас, простых смертных, говорить?
   В горах Колька вел себя достойно, здесь без дураков. Положиться на него можно было во всем. Но то в горах. А в городе, где постоянно находишься в охмуренной среде, часто возникают срывы. И Колюню, что греха таить, порой заносило, и заносило круто. То они на пару с Володькой Психологом, насмотревшись модных фильмов Тарковского, подались поступать на режиссерские курсы. К счастью, во время одумались. То решили ехать в Венецию, тамошние шедевры в оригинале смотреть. Деньги даже стали копить. Но это так, глупости, шалости детские. Случались заскоки и похлеще.
   Еще до работы в мастерской Ильинская церковь сделала Колюне престижный заказ – написать на больших досках 12 апостолов. Все-таки как никак он в кремле реставратором работал, все каноны знал, да и даром художника обладал бесспорно. После окончания работы позвал он меня посмотреть на свои творения. Захожу я. Он дерюгу с досок снимает и я вижу 12 апостолов – точь-в-точь 12 Колькиных портретов. Я ему: "Коль, ты что заболел? Так же нельзя. Это ж шизофрения!" А он мне: "Чего тебя не устраивает? Лица одинаковые? Главное – внутренняя суть. Я смотрел на себя в зеркало и представлял себя то Петром, то Павлом, то Матвеем. Так и писал. Пойми, Витек, важна суть, а не фотографическая точность!"
   Я-то его понял. Это как у актера. Вхождение в роль называется. Но заказчики его работу забраковали. И пришлось ему, бедолаге, иконы переписывать, согласно канонам. Однажды случилось так, что все разъехались из мастерской кто куда. Сема Кротов в то время сорвался, запил, но тихо, без буйства. Колюня жалел его, давал небольшую сумму на жратву и опохмелку. Сема, заглотнув очередную порцию крепкого розового, спасался в мастерской, отлеживался. Фактически они жили в мастерской вдвоем. Колюня по ночам писал серафимов (очередной заказ), а Сема отсыпался. И вот Сема рассказывает: "Просыпаюсь с крутого похмелья и вижу адские лица красные, со зверскими оскалами, дикими глазами. Меня всего аж заколотило. Я понял: опять белая горячка началась. Потом присмотрелся, очухался окончательно. Оказывается Колюха своих серафимов в мою комнату сушиться поставил. Сущих бесов вместо ангелов нарисовал. Чуть до "кондратия" меня не довел. Я ему: "Ты своим херувимам рога подрисуй - Босха переплюнешь". Но он все по-своему перевернул: будто бы я с пьяну ангелов небесных убоялся…"
   Написал Колюня как-то портрет Андрея Рублева. Полтора на полтора метра. Пригласил всю нашу компанию верную на смотрины. Собрались мы. Обстановка торжественная, прямо как перед открытием памятника. Сдернул он покрывало со своего шедевра. Мы с открытыми ртами так и застыли: Сидит на картине Колюня в монашеской рясе, а вокруг иконы из деяний Андрея Рублева. Между прочим, эта мечтательность внутренняя, с виду безобидная – отождествлять себя с отцами церкви – в конечном итоге свое дело сделала…
  
   Примчался из Казани ошарашенный Илгиз. Брат провел с ним разъясняющую беседу, то есть, проще говоря, вправил барану мозги. На мой вопрос: "Много детей усыновил?" Илгиз загадочно изрек: "Все мои остались при мне!" А затем начал горестно подсчитывать: "У меня от первого брака дочка взрослая. Сын старший, который в тюрьме за драку сидит. Их я в свое время упустил. Теперь самое время о них вспомнить, помочь. От второго брака двое маленьких детей. Жена их скрывает, не показывает. Кто о них позаботится?"
   - А как же Гера, его идеи?
   Глаза у Илгиза забегали: "Запудрил он мне мозги своими идеями. Брату спасибо, научил дурака, вразумил".
   Через два дня они с Колькой умотали в Комовск местный приход расписывать.
   И отсутствовали они где-то около месяца. Надо сказать, что этот месяц стал поворотным в их судьбе. Уж не знаю, как это случилось, что у них там в этом Комовске произошло, гадать не буду. Вот как сам Илгиз рассказывал о Комовской эпопее:
   "… Чудили мы по черному. Особенно Колюха. Там при церкви девки работали. Клевые девки. Монашенки, не монашенки, в хоре пели, Анюта и Танюха. А я, сам знаешь, насчет бабьего пола заводной. Такие монашенки, эх! Глаза чистые, кроткие. А я же мужик, я же не могу, мне жениться надо. И как раз на такой, чтобы меня, дурака непутевого, на путь истинный наставила. Мы с Колюхой на квартире у одной бабки жили. Я Колюхе говорю: "Сегодня приведу девок из церкви. Уже договорился. Наведи порядок: помойся, побрейся, куртку постирай, а то она у тебя, как мочалка жеванная, вся в краске". Была у меня мысль навязчивая: "Хорошо бы мне и Колюхе жениться одновременно, в один день". Привожу я, значит, двух девок, двух красавиц с Колюхой знакомить. Цветы купил. Колюху им расписал, как мог. Такой парень – скромный, работящий, стройный, спортсмен, гимнаст и все в таком духе. Заходим, я так и упал… Стоит Колюха совершенно лысый (наголо успел побриться) и в куртке, которую наизнанку надел, чтобы, значит, не стирать. Когда я его увидел лысым, я понял: Это кабздец! Девки, те тоже ошалели, не поняли куда попали. С уголовником что ли пришли знакомиться? Похихикали и в момент смылись.
   Я Колюхе говорю: "Ты что, гад, натворил? Сам с ума сходи, а меня зачем подставлять? Они же теперь нас за километр обходить будут!" Знаешь, что мне этот философ стукнутый ответил? "Если у них серьезные намерения, если они большой любви ищут, то полюбят не за внешность, а за душу. Поэтому я постригся, чтобы проверить, что для них важнее - тело или душа…"
   Илгиз, так ничего и не понял, но я Кольку здесь раскусил. Это у него еще с гор осталось. Я его поучал: "хочешь жениться, создай будущей жене экстремальные условия". Вот он их и создал. Забыл, что мы не в горах, что здесь, на городских равнинах обычные человеческие законы действуют, а значит и ценности человеческие, а не духовные. И если ты будешь эту среду провоцировать, она тебя в дурдом может упрятать, чтобы не выпендривался. Но, видно, Колька в этой среде надеялся найти свои чистые горы, свой долгожданный перевал. И поэтому его уже несло, его уже заносило. Он мне признался, что в Комовске нашел своего наставника: "Отец Аммоний, это такой человек! Мы с ним в баню ходили в деревенскую. Там темно было. Моемся. Батюшка встал у окна, а над ним как будто нимб светится. Он мне говорит: "Закрой быстро глаза". Я закрыл. Батюшка мне: "Видишь меня?" И ты знаешь, я его увидел с закрытыми глазами!"
   Я ему: "Коль, ну это же просто послеобраз на глазной сетчатке остался. Любой предмет так отпечатывается". Он мне: "Я знаю, но все равно необычно" – так сказал он и умотал к этому батюшке послушником.
  
   ИЛГИЗ.
   Илгиз в отличие от Колюни был более приземлен и быстрее очухивался от очередных иллюзий. Особенно когда церковные батюшки нагло не доплачивали ему стоимость заказного, на совесть сработанного изделия. В эти моменты вера его в церковные догматы резко падала, как барометр при приближении урагана, и он стремительно рвался в очередную, следующую командировку, надеясь, что в этот раз дело выгорит, справедливость восторжествует и он получит "всю сумму прописью".
   В работе он был, как заводной, мог работать по несколько суток подряд без перерыва. Иногда мне казалось, что работа его просто отвлекала от решения сугубо личной, судьбоносной задачи. Он, как бы боялся остаться сам с собой наедине, осмотреться, взвесить и принять самостоятельное решение. Работа не давала ему остановиться. Это был его наркотик, его отрыв. Он гнал без остановки, без отпусков, без перекуров. Линия жизни на его ладони резко обрывалась в 38 лет.
   Он знал и внутри сильно переживал. Надо было что-то резко менять в своей жизни, переделывать, остановиться. Перед отъездом в монастырь Колька ему посоветовал: "Сходи в горы, Илгиз. Горы тебя вылечат".
   Поэтому во второй поход на Кавказ с нами собрался идти Илгиз. Еще зимой я его предупредил: "Смотри, если у тебя дыхалка слабая, надо потренироваться. Высота шутить не любит, схватишь "горнянку" и капец. Поэтому не ленись, бегай по утрам, зарядку делай. Короче – закаляйся!"
   Всю зиму Илгиз старательно занимался хатха-йогой, чистился, голодал. Жил он в центре Москвы, на улице Чайковского, и каждое утро аккуратно бегал по переулкам, в автомобильном дыму. Конечно, не мое наивное предупреждение по поводу горной болезни на него повлияло. Просто угроза смерти действует на всех по-разному: одних тянет в пьянство, в загул, в распутство, других, наоборот, дисциплинирует - строгий пост, четкий режим дня, молитва, очищение. Илгиз сумел объединить эти два, на первый взгляд, совершенно противоположных направления. В самый разгар аскетизма в его жизнь ворвалась Лизка, молодая деваха, в самом соку – худенькая, стройная, сексуальная, простая, без царя в голове. На десять лет моложе его. О чем тут еще мечтать? По утрам Илгиз бегал, занимался йогой, постами. Днем работал в мастерской, а вечером кайфовал с симпатичной подружкой. Эта идиллия продолжалась недолго. Из Комовска пожаловала знакомая из церковного хора, Танюха. И Илгиз не нашел ничего лучшего, как поместить девок в своей квартирке, а сам стал ночевать в мастерской. Таким образом, для него опять создались естественные монастырские условия. В самом деле, не многоженцем же становиться?
  
   ВТОРОЙ ПОХОД НА КАВКАЗ.
   Наученные горьким опытом, всю зиму мы тщательно готовились к походу. Достали подробную карту, чтобы не заблудиться. Хотя мы решили и в этот раз повторить первоначальный маршрут, но в конце похода сделать небольшие отклонения, а именно посетить центр Сванетии, город Местию.
   Из плотных танковых парашютов мы пошили себе прочные низкие палатки, чтобы не парусили от ветра. Спроектировали и сварганили классные сверхлегкие циновки, на которых спокойно можно было спать на снегу. У Илгиза в мастерской смастерили титановые кошки с шипами на ботинки. Сделали очень удобные рюкзаки, со стягивающимися лямками, без единой железки и замка, на случай грозовой опасности. Сшили классные штормовки, которые одевались через голову и не имели ни единой молнии, ни пуговицы - при сильном ветре ни в одну щелку не задувало.
  
   В этом походе место Кольки занял Илгиз. С самого начала нам стало подозрительно везти. С дорогой не возникло никаких препонов. Перед нами просто зажгли зеленый светофор. Погода идеальная – все небо без облачка. В Минводах подвернулся пустой "Икарус", который ехал за туристами, прогонный рейс до Эльбруса совершал. Илгиз развалился на переднем кресле рядом с водителем, разделся по пояс, загорал. Солнце светило - просто сумасшедшее. Отчетливая видимость километров на сто. Все горы, как будто тушью выписаны, не то, что в первый поход: "дым в Крыму, все в дыму…".
   В Тырныаузе, горнодобывающем городке, автобус рядом с рынком остановился. Илгиз кинулся было продлевать удовольствие поездки, покупать местные деликатесы, но я его остановил и предупредил строго, чтобы не увлекался. Все необходимые продукты мы везли с собой, нe фига расслабляться.
   Приехали на знакомую поляну. Горы, сосны, река, ледники – все залито сумасшедшим солнцем. Теплынь, жара. Счастливый Илгиз, вылез из автобуса, завопил во всю глотку: "Витюха, я балдю!" Это была его любимая фраза. Он почему-то слово "балдею" сокращал по своему. Для него это высшую степень восхищения означало, примерно, как нирвана для йога.
   К вечеру поставили палатки. В тот вечер закат был просто нереальный. Между горными пиками все небо в маленьких облачках-барашках. Солнце их снизу подсвечивает, и шерсть у барашков получалась густо оранжевого цвета, а сверху они светло-розовые и между ними ультрамариновое небо. Ощущение такое, как будто нас на другую планету закинули, скорее всего, на Марс, а может куда и подальше.
   Легли спать возбужденные, счастливые, но у меня внутри какая-то непонятная тревога возникла. Не то чтобы я был мнительный, просто подумал, что не может быть так все хорошо, так все гладко, как будто кто-то нашу бдительность специально усыплял. С этими мыслями беспокойными я и отключился.
   Наутро мы с Илгизом по прошлогоднему маршруту отправились на Северный приют. Интересно, как там домик? Стоит, или его уже лавинами, камнепадами снесло, а может просто ветром сдуло.
   Перед подъемом я Илгиза, по праву "старожила", основательно проинструктировал:
  - Ты, Илгиз, главное пойми, что горы шутить не любят. Сейчас
  будем подниматься, так ты иди медленно, иначе дыхалку сорвешь или горную болезнь подхватишь.
   Он с серьезным видом выслушал все мои наставления и мы двинулись. Я шел впереди, поднимался медленно, хотя со страшной силой хотелось идти быстрее. Специально взял умеренный темп, как делают опытные альпинисты, чтобы силы правильно распределить. Илгиз шел сзади, сопел, терпел и не выдержал.
   - Знаешь, братан, я вообще-то по утрам бегать привык.
   Обошел меня и такой легкой трусцой в эту ломовую крутизну помчался. В результате он этот перепад высотой в полкилометра пробежал, как спортсмен по гаревой дорожке минут за десять. Наверху он меня подождал, бодренький такой свеженький.
   - Ну, ты даешь! – только и мог я выдохнуть после подъема.
   Снежник опасный подтаял, в нем тропа широченная была выдолблена. Вот что значит июль в горах. Месяц прошел и все растаяло, все изменилось.
   Вышли мы на снежную поляну. Снегу заметно поубавилось. В некоторых местах голые скалы из-под него проступали. Домик на месте стоял, никуда не делся. Только на этот раз все места в нем были заняты. Несколько спортивных групп в нем базировались. Да и инструктора сменились. Вокруг домика палатки шатровые альпийские раскинулись. Народу – не заскучаешь. Но нам бояться нечего. На этот раз у нас тоже экиперовочка не слабая. И спальнички, хоть и не на гагажьем пуху, а синтипоновые, теплые, легкие…
   Детей подняли без особого труда. Возле озера, в котором все еще айсберги плавали, на камнях обледенелых палатки поставили. А к вечеру еще целый отряд альпинистов пожаловал. Раскинули они огромный лагерь из круглых гималайских палаток недалеко от нас. Целый гектар заняли. Но нам ничего, пожалуйста, места не куплены.
   Дети на берегу озера резвились, в котором айсберги плавали, некоторые глыбы на берегу лежали. Ребятки по ним, как по ледяной крепости, лазили. Ольга пасла их, чтобы в воду не свалились. Но вода в озере у берегов мелкая, прозрачная – снежно-ключевая. Мы с Илгизом на бережку, на скале примостились, млели. Илгиз млел, млел и вдруг говорит:
   - Витюха, на какую бы горку мне сейчас забраться?
   Пальчиком своим поводил, поводил и выбрал:
   - Вот на эту, пожалуй.
   И показывает на Главный Кавказский хребет. Я ему:
   - Остудись, темнеет уже. Туда два часа подниматься и спускаться час.
  - Я скоренько, - он меня успокоил и потопал.
   Выбрал он себе довольно крутой гребень, как раз рядом с нашим перевалом, только наш пониже и попроще. Не успел я глазом моргнуть, а он уже в маленькую точку превратился, в букашку на белом снегу. И тут я увидел, что эта букашка уж больно неестественно быстро, начала в гору ползти. И до меня дошло, что Илгиз рысцой побежал! Бежит, бежит точечка по белой вертикали. Ну, прямо, извиняюсь, как таракан по стене. Вот он уже на середине к вершине. А всего минут двадцать прошло, не больше. И тут из палаточного лагеря, где альпинисты остановились, отделяется группа людей и, с решительным видом, направляется прямо к нам. Все упакованные, в разноцветных алясках, прямо иностранцы. Я подумал: "Чего им надо? Выгонят нас, наверно. Пропуска потребуют, допуски. Скажут, что не положено здесь с детьми находиться".
   Подошли, держатся, как хозяева. Спрашивают строго:
   - Кто это на перевал пошел?
   Я подумал: "Точно выгонят. Сейчас начнут: "не положено, запрещено, опасно". Аллах их знает, кто они такие, может спасатели горные?" Я им:
   - Наш друг пошел.
   - Что за друг?
   - Просто, человек.
   Они на меня уставились круглыми глазами и неожиданно говорят:
   - Слушай, ты объясни, в чем дело? Мы всю жизнь по горам ходим. Вершины покоряем. Первый раз видим, чтобы человек на восхождение бегом поднимался, да еще на категорию 2А. Как такое возможно?
   Честно сказать, я и сам не понимал, как Илгиз умудряется в такую крутую гору бежать. Воздух кругом разряжен, кислорода нет.
   - Да он вообще-то йогой занимается. Бегает по утрам…- пытаюсь им объяснить.
   Они смотрят подозрительно, недоверчиво, и я начинаю понимать, что они меня за сумасшедшего принимают. То, что Илгиз из дурдома сбежал, для них с самого начала ясно было.
   Тем временем Илгиз покорил Главный Кавказский хребет. Минут двадцать ему на это потребовалось и еще минут пятнадцать он спускался. Мы его ждали, что он скажет. Подбежал он к нам такой скромный, смирный. Наверняка подумал, что комиссия собралась и его сейчас арестовывать будут за самовольный подъем. Альпинисты ему:
   - Слушай, как это ты так?
   - Чего так?
   - Как это ты бегом в горку?
   Илгиз, малость, растерялся и замямлил:
   - Вот, значит.… Привык делать по утрам зарядку, бегать… Мне бегом легче подниматься…
   - А дыхалка?
   - Нормально.
   - А ты записку из тура взял, - спросил кто-то.
   - Что за тур?
   - Ты не знаешь, что такое тур? – Тут альпинисты окончательно обалдели.
   А тур, это такое сооружение из камней сложенное. На каждом значительном перевале и вершине он имеется. Выкладывают спортсмены из камней пирамидку и в нее записки кладут. Это для спортивных разрядов необходимо. Заберутся альпинисты на гору, старую записку возьмут, новую оставят. Потом в спорткомитет сдают, в подтверждение, что ты на вершине побывал. Тебе квалификацию, разряд присваивают.
   Они Илгизу говорят:
   - Чего же ты записку-то не взял?
   Он им:
   - Видел я пирамидку, подумал еще, что могилка чья-то. Не знал, что там бумажка лежит. Вообще, мужики, я в горах первый раз, может чего не так делаю? Вы уж научите?
   Сказал он это им и они всей делегацией к нам в гости направились, чтобы поближе нас рассмотреть. Посмотрели наши палатки. Штормовки похвалили. Но особенно им наши циновки понравились.
   Я их сделал просто: разложил лист полиэтилена, положил туда пластинки пенопласта, другим листом накрыл и паяльником швы пропаял. И воду циновки не пропускали и холод с земли не проникал. Да еще поверх циновок мы клали зеркальную пленку. Получалось вообще, как в термосе. При жаре, мы зеркальной пленкой сверху палатку накрывали и было в ней прохладно и не душно. Короче конструкция простая до предела, легкая и надежная, но самое главное – дешевая. Посмотрели альпинисты и наши рюкзаки самостягивающиеся и по спине ровно груз распределяющие. Прибалдели окончательно. Взяли наши изобретения на вооружение. В блокнотик зарисовали. И к лучшему. Пусть пользуются.
   К ночи задул ураганный ветер. Стал хлестать по палаткам. Мы их сняли со стоек и просто накрылись ими. Стало намного теплее, но главное не парусило и не хлопало. Ветер задувал ледяной, со снегом, но мы спали, как медведи в берлогах.
   С рассветом выяснилось: две палатки шатровых у альпинистов перевернулись. Хотя они туда камней для устойчивости накидали, не помогло. Представляю, как там люди вперемежку с булыжниками крутились. Смешного мало. Вот бы проектировщиков этих палаток туда во внутрь вместе с камнями запихнуть при хорошем ветре. Пусть бы там покувыркались, глядишь, чего и получше изобрели бы.
   Под утро ветер перестал. Опять солнце выглянуло, засияло. На этот раз на наш перевал вела четкая вытоптанная тропа, не то, что в прошлом году. Перевал прошли легко, не спеша. Неугомонный Илгиз успел сбегать наверх, оставить там свой рюкзак, спустился к нам и все порывался помочь опять чего-нибудь тащить. Я не позволил, каждый сам должен подниматься, сам нести свой груз. Пусть медленно, зато сам. В будущем пригодится.
   На той стороне случилось приключение. Пока мы спускались в долину ручьев, я Илюху на плечах нес, а внизу по ровной тропе он уже сам потопал. Я его за руку держал и он тихонько сзади ножками перебирал. Но торопиться нам некуда. Иди, любуйся красотами.
   Идем мы и вдруг храп услышали. Храпит кто-то?
   - Кто храпит?
   Остановились, друг на друга смотрим, не понимаем ничего. И тут Илгиз на Илюху показывает. Илюшка стоит, держится за мою руку, глазки закрыл и дает такого сладкого храпака, что просто позавидовать можно. Молодец парень, не растерялся.
   Дотопали мы до Ингурского тракта и на этот раз отправились на попутке в глубь Сванетии.
   Ехали часа четыре в открытом кузове и беспрерывно глазели по сторонам. И было на что смотреть, пищи для глаз хватало с избытком. То горы расступались и дорога пересекала ярко-салатовые альпийские луга. Внезапно картина резко менялась: мы въезжали в громадные хвойные леса и уже мчались среди темно-зеленых вековых пихт. И вдруг дорога резко ныряла в лабиринты узких ущелий, мрачных каньонов и выныривала где-то на вершинах залитых солнцем холмов. С высоты птичьего полета раскрывались ошеломляющие дикие декорации. Справа, на горизонте, белоснежными зубцами врезался в небо загадочный Сванский хребет с Лейлой, дикой непокорной вершиной. Слева, точно с такими же жемчужными начищенными зубами, блистал Большой Кавказский хребет с двуглавым клыком Ужбой посередине. И, казалось, ехали мы, как бы посредине огромного рта, который оскалился в широченной улыбке.
   К вечеру мы попали в широкую долину реки Местиачалы. Выбрали идеальное ровное место на луговой поляне возле елового леска. Травка вокруг, словно газонокосилкой скошена. Рядом река урчит, голубовато-дымчатые горные воды катит. Воздух насыщен ароматом горной малины и сосновой смолы. Одним словом – попали на горный дикий курорт. Решили постоять на этом сказочном месте денька два, передохнуть, понежиться. Но Илгиз заерзал. Его опять наверх несло, как ракету в открытый космос. Он решил с нами не задерживаться, а мотать назавтра через перевал Местию в Тырнауз, и оттуда ехать в Москву, захватить Лизку и еще раз пройтись по нашему маршруту. Заодно испытать девку по моему "алтайскому" рецепту – "хочешь проверить человека, создай ему экстремальные условия".
   Ранним утром, поеживаясь от холодного тумана, мы с ним вылезли из спальников. Илгиз быстро собрался, попрощался с Ольгой, с сонными детьми и мы отправились на перевал Местия. Я его провожал до ледника Лекзыр. Лекзыр – самый большой Кавказский ледник.
  
   Мы стали подниматься вдоль реки Местиачала к ее истокам, бравшим начало из хрустального гиганта. Подъем становился все круче. Иногда тропа прижималась к отвесным скалам, петляла по крошечным каменным выступам и в таких случаях, как говорится, вниз лучше не смотреть. Затем мы вышли на каменные насыпи, очень похожие на карьерные разработки. И каждый камень, только на него ступишь, начинает (пакость) шататься, шевелиться, как живой, самые настоящие "ходячие камни", другим словом не назовешь. Наконец вышли на Лекзыр и попали в сказочное царство гениального скульптора. Весь ледник, как громадный мозг в немыслимых витиеватых бороздах и по этим бороздам текут прозрачные ручьи. Живой ледник. Издалека он матово-голубого цвета казался, но ближе, в нем и зеленоватые тона просвечивали, и хрустально прозрачные и фиолетовые, просто акварельная палитра. Кое-где каменные валуны из него торчали и на них уже масляной краской пометки туристами сделаны. Чтобы с дороги не сбиться, они основные маршруты так метят. Вдали хорошо виден крутой перевал Местия. Ясно, что даже Илгизу придется оставить мысль о беге трусцой и подниматься на него по снегу серпантином, змейкой. Отметки туристов точно к перевалу ведут. Где-то километров семь надо пройти по леднику к его началу.
   Никаких тревог мы, пока поднимались, не испытывали, никаких особых переживаний, а тут мне что-то не по себе сделалось.
   Я Илгизу: "Может, вернемся?"
   Он мне в ответ: "Ты что, Витюха, я балдю!"
   Обнялись на прощанье и каждый пошел своим путем. Я стал спускаться, он подниматься. И тут тревога усилилась. Спускался я осторожно, медленно, особенно по этим "шатающимся камням". Понимал, что один и, случись что, помощи ждать неоткуда. Ольга подумает, что я с Илгизом за компанию на ту сторону мотанул на экскурсию. Не скоро спохватится. Так и закукую в этих горах диких со сломанной ногой или с проломленной черепушкой. Вон они камушки сверху, падают милые, со стервозным постоянством. Прямо, как в песенке блатной " и как камушком, да по головушке, так и вылетят на хрен мозги…"
   Спускался я часа три и спустился, слава Богу, благополучно. Когда подошел к палатке, Ольга сказала: "Илгиз кеды свои забыл. Плохая примета. У меня такое чувство, что он вернется".
   Я крепко призадумался. Это в городе чувства мало чего значат, а в горах они обострены до предела, как у первобытного человека, которому не приходится рассчитывать на вертолеты, больницы, спасательные экспедиции. Но Ольге я сказал: "Невозможно. Илгиз теперь по всем расчетам в Тырнаузе, он же бегун по перевалам". На том и успокоились.
   Прошел день, прошел другой. И на третий день является Илгиз собственной персоной. Но приходит он не со стороны перевала Местия, а с другой стороны, то есть не с верховьев гор, куда он ушел, а со стороны Ингурского тракта.
   - Ты как сюда опять попал? – спрашиваем мы изумленные.
   - Да, ребята, - вздыхает Илгиз, - попал я в переделку ломовую.
   Я ему говорю:
   - Ольга сказала, что ты вернешься, потому что кеды свои забыл.
   - Так оно и есть.
  
   ОТКРОВЕНИЕ ИЛГИЗА МУХАМЕДХАНОВА.
   "Расстались мы с тобой, Витюха, на леднике и я пошел к перевалу по туристским пометкам. На тающем льду кеды не держат. Как корова на льду. И чем дальше иду, тем больше трещин в этом леднике, да таких громадных, что в них заглядывать даже неохота, - конца и края не видно, отвесно вниз уходят прямо под землю. Были трещины, заполненные водой доверху. Вода до того кристально чистая, как воздух. Попадались трещины, сквозные, в которых на дне гремели водопады. Пришлось мне петлять между ними, обходить, как зайцу. Прошел я так с полчаса и попал в густой туман, непроглядный. Молоко. Что делать? Начал молиться: "Агузе бесмелла ирохман эрохим" – начальная мусульманская молитва. И вдруг вокруг меня образовался круг метров в пятьдесят – туман рассеялся. Я удивился и попилил дальше. Часа два так шел. Опять туман наплыл. Я когда-то общался с кришнаитами и подумал: "Дай-ка в этот раз почитаю их мантру". И начал: "Хари Кришна, Кришна Хари, Хари Рама, Рама, Рама, Хари Кришна". И надо же – опять сияние света среди тумана, как будто прожектор сверху включили. Дальше подъем начался, где-то градусов под 30. Все выше и круче поднимаюсь. Вижу, стоит тур. После тура надо было идти налево, а я пошел направо. Кто меня дернул пойти направо? Ветер крепчает, холодно стало. Я же налегке. И опять туман, заволакивает все напрочь. Трещины в леднике стали резкие, глубокие. Я их стал обходить по спирали. И опять ни с того ни с сего в голове моей молитва сама собой возникла: "Отче наш, иже еси на небеси…" И как-то искренне она пошла, от всего сердца. И опять появился световой столб, открытое небо. Откуда только у меня силы брались? Я шел уже часов пять. Наконец, вышел к подножию горы. Знаю, что перевал рядом совсем. И вдруг вижу свежие следы на снегу, люди недавно прошли. Но следы вели не на перевал, а в другую сторону. И шайтан меня дернул, дурака, по этим свежим следам пойти… Иду, иду по снегу, потом стал на горку забираться, вместо снега лед пошел и следы пропали. А я все поднимаюсь, поднимаюсь, то по льду, то по скалам. А подъем все отвеснее и отвеснее. И постепенно превращается подъем в отвесную ледяную стенку. А я уже остановиться не могу, все на нее лезу, лезу. И долазился до того, что повис на ледяном козырьке на руках и не знаю, куда ногу для упора поставить. Одним словом – кранты! Посмотрел вниз и увидел, что вишу над пропастью бездонной. Руки не железные, силы тают, вот-вот сорвусь. Но страха, ужаса не было, какое обычно перед смертью бывает. Последнее, о чем я подумал: "Господи, спаси!"
   И тут как-то все уходит в темноту, возникает музыка, типа звона и сияние ясное, ясное! И появляется фигура, как на иконах в "Преображении" сияющая. И в этот момент я вижу свое рождение, детство. Волгу вижу, как с отцом ходил, удил рыбу. Потом все проходит. И эта фигура светящаяся как бы мысленно вопрос задает: "Что ты еще хочешь?" Но вопрос на самом деле более полный. Что, мол, я хочу еще в этой жизни сделать, пожелать, совершить. И знаешь, о чем я вспомнил в тот момент? Когда мы в Тырнаузе по местному рынку ходили, там лаваш с помидорами продавался. И мне так тогда захотелось этого лаваша с помидорами, просто страсть. Ты, Витюха, на меня тогда еще орал: "Перебьешься. Нечего разносолы устраивать. Не санаторий".
   …И я честно сказал первое, что в голову пришло: "Хочу лаваша с помидорами!" И после этих слов моих мысленных, свечение исчезло.
   Дальше я не понял, откуда энергия взялась. Сделал на козырьке "выход силой", отжался на руках, выполз на карниз. Только я на него ступил, поднялся неимоверной, просто неистовой силы ветер, и снежинки, прям, как бритвы стали колоть лицо. Стал дальше подниматься. Прополз метров сто по-пластунски, дабы в армии гоняли, пригодилось. Вышел на открытое место. И тут блеск! Гора Светгар стоит, белым снегом светится, и голубое, голубое небо. Остановился я, вздохнул полной грудью. Восторг неописуемый. Очухался. Дальше полез. И неожиданно прямо на вершине горы оказался. Спуститься совершенно невозможно. Вокруг ледяные каменные стены отвесно вниз уходят. Попал, прямо, как отец Федор из "12 стульев". Посидел я на этом пике на ветру ледяном минут тридцать и вдруг слышу голоса. Я подумал, что мерещиться началось. Но голоса все громче, громче. Сижу я, значит, на вершине и появляется связка альпинистов. Они меня увидели и застыли неподвижно. Долго не шевелились, потом спрашивают:
   - Ты кто такой? Откуда здесь взялся?
   Я им стал объяснять: "Вот, лез, лез, хотел на перевал Местия попасть, а очутился здесь". Но вижу, не верят. За сумасшедшего меня принимают или за снежного человека.
   - Ты, знаешь, мужик, куда попал?
   Я им: "Нет, не знаю!"
   - Эта гора Тот. В переводе означает "Смерть". Категория восхождения одна из самых сложных. Сюда залезают один раз в два месяца. Без ледорубов, кошек, веревок, сюда еще никто не забирался. Как ты здесь все-таки оказался?
   Я им опять: "Сбился с пути, полез…"
   Они мне: "Слушай, мужик, если правду говоришь и действительно не с неба упал, можешь себе новое имя придумывать, потому что, считай, заново родился. Как ты поднялся сюда без снаряжения, мы не знаем, но факт есть факт. Но то, что спуститься отсюда без веревок невозможно, это больше, чем факт. Так что с днем рожденья!"
   Натянули они веревки, чтобы с крутизны этой отвесной спускаться. У них карабинчики специальные. Они за веревку цепляют эту железку и плавно вниз съезжают. А у меня такого карабинчика нет. Я на руках: раз-два, раз-два. А веревки у них, хоть и капроновые, но наждачные, в песчинках корундовых, чтобы не скользили. Все ладони изодрал, вот смотрите…"
   …И протягивает Илгиз мне с Ольгой свои широченные трудовые ладони. Все красные в свежих царапинах. Смотрю я и глазам не верю. Не ссадины и мозоли меня потрясли. Линия жизни у Илгиза проросла и аж за большой палец теперь загибалась. Вот такая хиромантия получилась…
   Из его рассказа я понял, что перед Богом в молитвах ценится только искренность. Другой валюты Небо не принимает. Если бы Илгиз сказал светящемуся лику: "Хочу построить сто церквей. Сто икон напишу. Двести паникадил безвозмездно церкви подарю". Он бы однозначно сорвался бы, насмерть. Но в эту минуту последнюю, он честно сказал, что хочет. "Хочу лаваша с помидорами!" Пусть это глупо звучит, наивно, абсурдно, не возвышенно, но, главное, честно. А Небо обмануть невозможно, оно только искренность принимает – все остальное от лукавого. То же самое произошло и с Семиным отцом, когда он в "доме Васькова" в Магадане под расстрелом сидел и молился: "Спаси, Ты меня, Господь. Если выживу, приеду домой, выпью водки, селедкой закушу, картошкой вареной и тогда бери мою жизнь…" Ценится искренность. Перед смертью врать не имеет смысла, бесполезно.
   Илгиз пробыл с нами два дня, отошел от переживаний и благополучно на попутной машине уехал в цивилизацию, не забыв на этот раз прихватить свои злополучные кеды. Договорились, что он с Лизкой после перевала прибудет в бухту Инжирного дерева. Там и встретимся.
   А в наши планы входили дальнейшие шатания по горам, потому что души наши еще не насытились приключениями. На этот раз мы решили пересечь местный перевал Гули. Заброшенный перевал, по которому мало кто ходил. Для спортсменов он не представлял интереса по причине своей несложности. Местные изредка гоняли через него баранов на дикие пастбища. Но нам только этого и надо, чтобы поменьше народу, чтобы один на один с природой.
   Перевал располагался у самого подножия знаменитой Ужбы. Кстати гора Ужба в переводе с местного – Ужас или Ужасная. Мы добрались до села Мазери, откуда начинался наш маршрут. Был день, сияло ослепительное солнце. Ужба, громадное двуглавое чудовище с совершенно отвесными рогами-пиками занимало полнеба. Один рог был повернут в нашу сторону и очень смахивал на рожу африканской обезьяны. Рожа эта, на фоне пронзительного фиолетового неба, уставилась прямо на нас и, разве что только не моргала. Я хочу сказать, что у нас было абсолютно реальное чувство, что гора живая. А когда мы увидели, как она играет с облаками, последние сомнения отпали сами собой – гора живая! Целый час мы наблюдали, как она, словно ребенок с игрушкой, с облаками забавляется. Летит маленькое такое облачко, единственное на небе. Подлетает к вершине и гора начинает его крутить вокруг себя. Облачко один раз облетит вершину, второй раз и дальше летит по своим делам. Другое облачко на очереди. Подплывает, делает всего только один оборот вокруг пика и дальше чешет. Нарочно не придумаешь. Местные сванки интересные вещи нам рассказывали. Они понимали, что мы не плановые туристы, не спортсмены, а просто отдохнуть приехали. Они видели, что горы нам нравятся, что мы в них влюблены, раз даже детей малых приволокли на них любоваться. Поэтому местные жители перед нами откровенничали: "Гора Ужба живая. Как только начинают альпинисты на нее подниматься, мы белье, которое сушится, снимаем с веревок, окна закрываем, потому что знаем, погода испортится. Снег будет, ветер, дождь, будет. Примета самая верная. Не любит Ужба, когда ее покоряют…"
   Успокоили мы сванок. Объяснили, что не собираемся эту гору ломовую покорять. Помолились и дальше пошли. Как помолились? Просто мысленно поговорили с горами: "Мы вас не покорять пришли, не рушить, не портить, а посмотреть на красоту вашу живую, дикую. Вы уж нас не обижайте".
   Обратились к ним, как к живым, разумным существам, и они нам ответили. Идем мы по альпийским лугам, поднимаемся все выше, выше. И вдруг – стоп! Вроде сила еще есть, можем еще часа три топать. Но внутри непонятная тревога неожиданно возникла. Я Ольге: "Ничего не чувствуешь?" Она мне: "Надо палатку ставить".
   Выбрали холмик ровный на лужайке. Палатку поставили. И тут начинается жуткий ливень, с громом, с грозой, с градом. Потоки воды ведрами с неба льются. А палатка наша на бугорке стоит, все ручьи ее обтекают.
   Утром просыпаемся – ослепительное солнце. Идут по тропинке сванки в кошары коров доить. Увидели нас, поздоровались и рассказывают: "Как вы удобно с палаткой встали! А у нас сель прошел. Полсела потоком снесло". И до нас доходит, - если бы еще два часа прошли, то, в аккурат, сель бы нас накрыл. Значит, горы нас предупредили, не захотели нам зла.
  
   Мы решили еще день подождать, позагорать в горных чистых лучах. Да и напряжение, охватившее природу, должно было немного спасть.
   В полдень к нашей палатке подошел человек. Остановился метрах в ста и стал наблюдать за нами. По виду альпинист, в штормовке, с ледорубом в руках. Я вышел к нему навстречу, чтобы о дороге на перевал Гули поподробней расспросить. Улыбнулись друг другу, поздоровались. Я ему: "Как нам на перевал Гули попасть?"
   - Знаю. Все перевалы здесь знаю.
   Объяснил подробно дорогу на перевал и спрашивает:
   - Твои дети? – кивнул на ребятишек на лугу резвящихся.
   - Мои.
   - Молодец.
   - Почему?
   - Русские – смелый народ. Не каждый рискнет малых ребят в горы вести.
   - Мы своих детей в горы за ручку водим, а ваши с рождения в них живут. О какой смелости речь?
   - Горы для горцев естественная среда. Мы привыкли. Это наш дом. Чужие приходят – здорово рискуют.
   Вот такой разговор у нас завязался.
   Мой новый знакомый оказался грузином по имени Шамил. Здесь в селении жил его дед, к которому он часто приезжал погостить. Когда-то в этих местах он работал инструктором по альпинизму, имел звание мастера спорта. Однажды попал под лавину на сложном зимнем восхождении. Просидел три дня в снежной пещере. Родственники его уже похоронили. Когда в больнице он пришел в себя, понял, что родился второй раз.
   - Между прочим, - говорит он, - в интересном месте вы палатку поставили. Вон то строение - часовня.
   Он кивнул на каменный домик, видневшийся невдалеке, и стал рассказывать.
   - Вера у нас православная, но несколько отличается. Каждую весну на этом месте собирается все село, приезжает священник из города, открывает часовню и исполняет службу. А потом мы на этом лугу водим хоровод, празднуем приход весны. И священник в этот день всех крестит, освещает, благословляет. У нас церковь григорианская, но тоже православная. В Местии стоит наш храм. Правда он теперь, как музей работает, служба не ведется. Там иконы 11-12 века.
   Я ему: "Быть не может! И никто не украл?"
   "В прошлом году была попытка выкрасть несколько икон. Один парень их украл для басков, которые в Италии живут. У басков религия похожая на нашу, греко-православная. В храме сигнализации нет, обычный амбарный замок висит. Но никто из своих не ворует. У нас воровства нет. Если украл, считай мертвец. Вор не из местных. Говорили, что ему баски задание дали иконы выкрасть и в Италию переправить. Милиция его нашла. Иконы возвратили.
   Я ему: "Чудесная у вас страна. Мы из города как будто в другой мир попали. Сплошь и рядом чудеса случаются".
   - Случаются, - согласился он со мной и поведал:
   "Недавно случай с нами произошел. Пошли мы втроем с друзьями на охоту. Есть у нас такое место "Козьи скалы". Туда по веревкам забираться надо. В этих скалах узкая тропка есть, по которой бараны проходят. Там их и бьем. Можно, хоть целое стадо набить. Но больше одного убить нельзя. Брать можешь столько, сколько на руках унесешь. Такой закон. Если убил больше, ненужную смерть сделал, то и тебя смерть ждет. Оступишься в горах, сорвешься, погибнешь. Бог тебя накажет. Такой закон… Дальше слушай. Забрались мы по веревкам на "Козьи скалы", залезли в пещерку (есть там такой навес каменный). Наступает ночь. Разожгли костер. Рано утром бараны должны пойти на солончаки (соль на камнях в некоторых местах проступает, они ее слизывают).
   Трое нас было. И вдруг каждый из нас не с того ни с сего тревогу внутри почувствовал, даже страх. Мы поняли, что надо срочно уходить с этого места, быстро спускаться вниз. Но как в темноте спускаться? И тут чудо произошло. Костер, который мы разожгли, прямо на глазах, исчез!" Шамил сделал паузу…
   Я ошарашено спросил: "Как исчез? Погас что ли?"
   Он объяснил: "Не так. Понимаешь, был костер с огнем, с дровами, с углями… Вдруг - фить – и пусто. Знаю, ты не веришь, думаешь, сказки рассказываю. Но у меня два человека в свидетелях. Один в Местии живет, можешь сходить к нему, спросить. Он подтвердит. Вина никто из нас в тот день не пил. Мы потом поняли, что нас с этого места, как бы прогонял кто-то… Слушай дальше. Стали мы спускаться по веревкам. Темно, страшно. Вдруг свет зажегся. Светло стало. Нет, не луна. Луны не было в ту ночь. Как будто сами камни светятся, словно их кто-то изнутри подсвечивал. Мы по веревкам вниз спустились и свет тут же погас. Вот такой случай был..."
   До позднего вечера мы просидели с Шамилем возле горной часовни и рассказывали друг другу таинственные истории из жизни неведомого. Только поздно ночью мы попрощались, крепко пожали друг другу руки и он ушел, мгновенно растворившись в ночи.
  
   На следующий день мы рванули на перевал. Долго поднимались, медленно и только к вечеру поставили палатку у самого перевала. Снега почти не было. Все-таки южная сторона Кавказа, да еще начало августа. Иногда только снежные пятаки попадались, дети на них в снежки играли. Подъем оказался не трудный, не крутой, или нам просто казалось, что легко, должно быть привыкли уже в горах мыкаться. До перевала оставалось метров тридцать всего, но мы в этот день не пошли на другую сторону. Решили с утра спуститься, тем более ручеек рядом протекал. А на той стороне неизвестно – есть ли вода? Выбрали ровное место, поставили палатку, попили чайку и мирно заснули. Среди ночи я из палатки вылез, глянул на небо и происходит со мной жуткая вещь…
  
   Надо мной россыпи звезд и они так низко висят, прямо вот-вот на тебя свалятся. И мне от этого становится не просто страшно, а просто жутко. Звезды, как бы внутрь тебя заходят, как бы это пространство громадное тебя всего всасывает. Такое чувство, что на крыше мира стоишь и под ногами уже больше ничего нет. Просто дикий страх первобытного человека перед этим Космосом. Никого из людей нет. То, что Ольга с детьми в палатке спит – это не в счет, тут другое. Жуть охватила, настолько эти звезды низко висят, просто давят на тебя. И отсюда ощущение – насколько ты одинок! Вокруг было звездное небо и я в нем стоял голый, как при рождении.
   Залез я назад в палатку и долго молился. Так в молитве и заснул.
   Необыкновенное состояние я на этом перевале испытал в ту ночь. Это был и страх, и ужас, и трепет, и покой, и широта, и мощь, и бесконечность… Перевал-то всего каких-то три с половиной километра высотой. Но я слышал, что в горах попадаются такие места, где, несмотря на малую высоту, кажется, что выше всех пиков находишься. Если есть на земле энергетические дыры, ямы, то обязательно должны быть и энергетические высоты.
  
   Перевал мы прошли без особых приключений, если не считать того, что по этому перевалу, похоже, народ вообще не проходил. Спортсменам он не нужен, местные жители им не пользуются. Попадались редкие тропинки, но козьи.
   Спустились в ущелье, видим, стоит домик-сакля, а рядом махонькое поле, жердями огороженное, и старик с мальчиком это поле мотыгами вспахивают. Склон довольно крутой. Но в горах трудно найти ровные места. Видели мы однажды, как сено сваны косят на почти отвесном склоне: перепоясался человек веревкой, висит и косой машет. Каждый клочок плодородной земли здесь на вес золота.
   Продукты у нас кончились. Ольга мне говорит: "Попроси, может хлеб, сыр продадут".
   Подошел я к труженикам, улыбаюсь, здороваюсь. Старик по-русски ни бум-бум. Многие сваны русского языка не знают. Да и зачем он им. Но пацаненок немного меня понимает.
   - Что надо? – спрашивает.
   - Хлеб, сулугуни.
   Пацан старику перевел (прямо как за границей) старик закивал. Повел меня пацаненок к сакле. Домик глиняный, типа мазанки украинской. Надо сказать, что сваны все продукты производят сами – хлеб сеют, убирают, молотят вручную. Однажды мы наблюдали, как они сено на шоссе разложили и его проезжающие машины укатывали. Оказывается колеса машин они вроде цепов использовали. Лен и пшеницу таким способом обрабатывали.
   Зашли мы в дом. Навстречу выходят две девушки, в черных платьях, в черных платках, красавицы горные, как из сказки, стройные, высокие. Лица чистые, строгие. Никакой косметики. Краситься, брови чернить обычай не позволяет. Одежды черные, как у монахинь. Опять обычай: если кто из родственников умер – год, пол-года надо траур носить, но по доброй воле. Хочешь, носи, хочешь, нет. В зависимости от того, как к умершему относилась при жизни. Родственников много и естественно помирают, хоть и долгожители. И фактически женщины всю жизнь в черной одежде ходят. Как ни странно, она девушкам к лицу.
   Поздоровался я с молодыми хозяйками, извинился за вторжение.
   - Хлеб, сыр продайте, пожалуйста.
   Одна по-русски хорошо понимает.
   - Можем, но дорого стоит.
   - Сколько?
   Она называет обычную рыночную цену.
   - Почему считаете, что дорого. Нормально, – говорю я.
   Она не соглашается.
  - Мы за молоком на горное пастбище ходим. Коров доим. Сыр де-
  лаем. Коровы молока мало дают. Литр, два в день. Поэтому дорого.
   Я своими глазами видел, как они на пастбище горное каждый день поднимаются, утром и вечером – три километра в гору туда и три километра назад. Коровы действительно литр молока дают, не то, что наши вологодские – ведро в день. Потому что здесь коровы, как козы, бегают по горам в поисках пропитания, все худенькие, маленькие и вымя у них с кулачок. Ясно, что с большим выменем особо не побегаешь. И чтобы подоить таких коров, сванки поднимаются в горы. Надоят молока. Молоко скиснет. Простоквашу в марлю завернут, вода стечет, масса затвердеет и сыр получается. Понятно, что продукты здесь ценятся. Живут в горах настоящие труженики: не будешь работать, не прокормишься. Я не имею в виду разбойников, и такие водились. Но нам, слава Богу, не попадались.
  
   - Вот сыр, - девушка подает белый кругляк, - а хлеб мы сейчас испечем.
   - Спасибо, но я ждать долго не могу, тороплюсь.
   - Это быстро.
   И тут же другая девушка начинает месить тесто. Мы стоим в маленькой кухоньке, типа сарайчика с земляным полом. Печка-буржуйка железная прямо на голой земле. Низкий потолок, низкая лавочка, низкий столик, низкая печка – все низкое.
   Слепила девушка шарик из теста, мукой обваляла и раскатала в лепешку. И так это ловко у нее получилось, прям, как у фокусника – раз, два и готово. Блин на печке лежит. А она еще на печку сковородку зачем-то поставила и картошку начала чистить. Первая девушка сняла с печки кастрюлю с горячей водой и говорит мне: "Пойдемте". Вышли на улицу, подошли к рукомойнику. Она наливает туда горячей воды, добавляет холодной, разводит. Протягивает мне мыло. Я ей: "Зачем вы так беспокоитесь? Я мог бы и холодной водой помыться. Мы вообще в горах снегом умываемся и ничего". Честно говоря, я совсем не понимал, зачем мне надо руки мыть? Может обычай такой? Спросил ее. Она смеется. И только тут я понял, что значит гостеприимство. И чувствую по ее смеху, что это не обязанность для нее, не ритуал обрядовый. Просто у них такой добрый обычай, естественный сложился: путнику руки мыть. Кстати говоря, ничего удивительного в этом нет. Место здесь глухое, туристы редко ходят, людей мало. Вот и принимаешь любого пришлого человека, как брата.
   Помыл я руки, вытер чистым полотенцем. Опять проходим в кухоньку.
   - Садитесь, – она мне говорит.
   Я сел и другая девушка ставит передо мной сковородку с картошкой жареной.
   - Поешьте.
   - Спасибо. Не могу. Тороплюсь. Меня люди ждут.
   - Поешьте, пожалуйста, мы вас очень просим.
   Поел я картошки жареной, по вкусу необыкновенной. Они мне лепешки и сыр завернули. Дал я им денег, а они еще и прощенье просят: "Извините, что плату берем". Попрощался я с ними и ушел пораженный…
  
   К обеду, пройдя через ущелье, вышли мы к городу Местиа. Центральному горному городу сванов. Если честно, то его с трудом можно было городом назвать, скорее городок, поселение. Башни квадратные каменные в долине разбросаны, среди них домики-сакли. В древности каждый знатный род строил такую башню. Во времена войн, нашествий, семья в такой башне пряталась, оборонялась от врагов. Тут же рядом в долине - поле, а на поле - снопы сена, прям, как у нас в России. Сено сваны возят по горным дорогам на деревянных санях, запряженных быками. В центре городка маленькая площадка с громким названием - площадь Ленина и улица Сталина из нее вытекает. Видно, никакие политические перемены этих горных мест не коснулись. Рядом с площадью скверик. Вода фонтанчиком течет из бетонной ржавой раковины. Оказывается настоящий газированный нарзан, прямо из-под земли бьет. Зашли мы и в церковь-музей, посмотреть иконы 11 века. Несмотря на недавнее воровство, на дверях висел обычный амбарный замок. Музей оказался закрыт. Мы поискали служащих. Нашли сторожа.
   - Нам бы иконы посмотреть.
   Сторож спокойно открыл замок, отворил дверь и запустил нас во внутрь. Мы зашли. Темновато. Свет только из верхних окон. Висят древние иконы. Мрачноватые на вид, наверно оттого, что давно не реставрировались, да и света явно не хватало. Немного от православных они отличались по ликам. Лики у святых с ярко выраженными юго-восточными чертами. Но я здесь не специалист, поэтому не буду особо распространяться на эту тему.
   Вышли мы, после осмотра музея, на площадь Ленина. Какие-то машины грузовые в сторонке стоят и тут из одного МАЗа выходит к нам собственной персоной шофер Гена. Здоровается с нами и уже, как бы в шутку, говорит: "Машину заказывали? Садись!" Сели мы и опять, как в первый раз покатили к морю.
   Дальше приключений мало случилось. Отдыхали мы в своей бухте Инжирного дерева, загорали, пока к нам Илгиз и Лизкой не пожаловали. Илгиз, как я уже рассказывал, успел смотаться в Москву, захватил там Лизку и, в целях испытания подруги, потащил ее на перевал. Прошли они испытания и теперь к нам в бухточку заявились. Настрой у обоих, как у кошки с собакой, прямо плюс на минус. Лизка хмурнее самой черной тучи грозовой. Илгиз, тот наоборот, как деревенский валенок до блеска ваксой начищенный, прожектором светится. Я Лизку спрашиваю: "Ну, как впечатления?" Она мне так грустно, без особого энтузиазма: "Так себе, нормально". Илгиз, полная Лизкина противоположность, сияет, незаметно мне большой палец показывает: "Класс! Фантастика! Я балдю!" Отвел меня в сторону и зашептал восторженно: "Витюха, получилось! Я ее проверил! Твоя система сработала бесподобно!" И начинает рассказывать: "Добрались мы до Северного приюта. Я себе в рюкзак поклал груза килограмм на сорок, а ей всего килограмм пять повесил. Один свитер и спальничек она тащила, а я все остальное - продукты, палатку, обувь. Пошли на перевал и она стала меня проклинать. Плетется сзади и кроет меня последними словами: "Идиот, сволочь, затащил меня в глушь. Смерти моей захотел". И чем дальше, тем крепче меня поливает, и уже матом. Орет, нервирует. Мне и так тяжело, сорок кг на себе тащу, весь взмок, а тут сзади поток проклятий сыпется! Поднимаемся выше, выше, останавливаемся передохнуть. Я в ее рюкзак незаметно пару банок сгущенки перекладываю. Дальше идем. Она ругается, но уже не так, уже потише, поспокойней. Балласт мешает. Следующий привальчик делаем. Я ей еще три банки в карман рюкзака незаметно подложил. Она ноет: "Илгиз, у меня рюкзак какой-то тяжелый стал". Я ей: "Лапочка, зайчик, потерпи. В горах такое бывает. Кислородное голодание. Скоро второе дыхание откроется". И она дальше идет уже молча. У нее нет сил ругаться. Я пятью банками сбалансировал тяжесть рюкзака и ее злость. Дальше я просто шел и балдел. И вот, Витюха, я понял истину: Каждый должен нести свой рюкзак! Помнишь, у Семы стихи есть: "Три ведра за раз бы донес. Три! Но жизнь мудра. Неси-ка, дружище, свои два ведра!" И вот я понял - каждый должен нести свой рюкзак!"
  *(Как-то Сема, после очередной ссоры с супругой, высказал мудрую мысль: "Женщине никогда не угодишь. Ей не нужен гениальный поэт, ей не нужен великий политик, ей не нужен богатый миллионер. Ей даже не нужен верный, хозяйственный, непьющий… Ей нужен "свой", чтобы сидел всегда рядышком и исполнял ее прихоти". Здесь до определенной степени можно с ним согласиться. Суровые походы, испытания только на короткий срок заставляют пересмотреть духовные ориентиры. Как только прекрасная половина опять окунается в бытовуху, происходит адаптация. Все возвращается на свои обывательские круги).
   На Лизку было грустно смотреть. В глухом трансе девка. Что с нее взять? Городская фифа, которая ни в одном походе, даже в подмосковном не была. Палатку-то, наверно, первый раз в жизни увидела. А тут ее вдруг тащат в горы дикие. Конечно, она там с ума сходит.
   Ну, ничего. Отогрелись мы на бережку, отлежались. Накупались вдоволь. Отошли от стрессов и благополучно вернулись в Москву. А уж в столице опять пошли приключения…
  
   Лизка с Танюхой, церковной хористкой, продолжали жить у Илгиза на квартире. Илгиза это вполне устраивало, он полностью ушел в работу в мастерской, совсем забросил воспитание своей подруги. Естественно, набожная Танюха перехватила у Илгиза эстафетную палочку, стала рьяно обращать заблудшую овцу в церковное лоно. И дошло до того, что она сумела сагитировать Лизку ехать в Комовск к о.Аммонию исповедываться. Илгиз идею поддержал: "Съезди, Лиз, в самом деле". До Илгиза Лизка вела свободный образ жизни. Свободный, но не разгульный.
   Обычная вещь - молодая, чувственная, симпатичная. Но Танюха сумела внушить ей - какая она жуткая грешница, что ждут ее в ближайшем будущем раскаленные сковородки, кипящие котлы, в которых из нее будут медленно делать "цыпленка табака". Что в Лизке и было ценного, так это ее наивность, простота и доверчивость. Вот из-за своей простоты она и попадала в истории.
  
   РАССКАЗ ЛИЗКИ ОБ ИСПОВЕДИ.
   "Приехали к вечеру в Комовск. Мороз жуткий. Сели на автобус, целый час ехали, непонятно куда. Выгрузились ночью в поле. И до этой церкви деревенской по снежному полю три км перлись по пояс в снегу. Я в сапогах, ноги вязнут. Одну ногу тащу, другая проваливается. Бреду и думаю: "Куда я, дура, иду?" И всю дорогу меня тянет назад. Наконец добрели до деревни. Церковь виднеется. Меня еще беспокоило, что я в брюках. В брюках ведь нельзя, сатанинская одежда. Надо только в юбке и с повязанной головой. А холод собачий. Да и как я в юбке по снегу пойду. В колготках что ли? Я же замерзну тогда. Я утеплилась: одела брюки потеплее, сверху юбку узкую, в лисьем полушубке с капюшоном. Подходим к церкви. Кто-то ходит там во дворе. Танюха меня толкает: "Вот отец Аммоний!" Я вся сжалась: "Мамочка моя!" В голове только одна мысль, что в брюках нельзя. Танюха Аммонию говорит: "Батюшка, вот исповедываться привезла, Илгизова подруга". Батюшка нам: "Ну что же, дело хорошее, идите устраивайтесь пока, а завтра будем исповедываться". Пришли в дом, поспали, а наутро - в церковь. Я не выспалась на новом месте. Настроение упало. Боюсь в церковь идти. Но пришли, встали в сторонке, молимся. Народа мало. Аммоний своим кадилом размахивает и смотрит на меня пристально. Я не знаю, куда глаза деть. То опускаю их, то поднимаю. И тут он, как начал круги вокруг меня со своим кадилом давать! Я потом Танюху спросила, чего, мол, это он? Она мне: "Кадило очищает от скверны. Много всякой грязи на тебя наросло, ладаном надо обкурить". У меня мандраж не прекращается. А я еще, дура, смотрю на Аммония, как на обыкновенного мужика. Красивый мужик, высокий, черноволосый и глаза не такие, как у священников. Потом думаю, что действительно грешница, если такие мысли в голову лезут. Надо гнать эти мысли. К Аммонию выстроилась очередь на исповедь. Я последняя встала. К тому времени уже так переволновалась, так устала… Говорю Танюхе: "Не могу. Уйду сейчас". Она мне: "Не вздумай, это бесы тебя крутят". Подошел Аммоний, накрыл меня платком и устроил допрос. Первое, что он спросил: "Блудница?" Я ему: "Блудница".
   - Что, подруга, многих имела?
  - Был грех, батюшка…
  - Ну, рассказывай все без утайки!
  ...
  - …Ладно. Много в тебе всяких бесов, я тобой займусь.
  
   И всю дорогу он из меня выпытывал как я, да с кем я. Просто озабоченный какой-то. Все мои сексуальные мысли выведал, все подробности. После этого я ушла, а на следующий день надо было опять идти в церковь. Наутро я пришла уже совершенно пустая и разбитая. Аммоний на меня смотрит пристально. Мне неловко, стыдно. Я поняла, что он, из вчерашнего допроса, все интимное из меня выведал. Мне как-то не верилось, что он снял с меня все грехи мои. В голове-то они все равно остались, как мысли. Очень хотелось домой. Аммоний не стал меня причащать. Всех причастил, всем кагору налил, кусок пирога отломил, а мне - нет. Потом пошли на обед. Сидят все за длинным столом. Я села в самый дальний конец. Есть не хочется. Мысли грустные. На улице холодно. Зима лютая, самая ее середина. И мне представляется, как я обратно по снежному полю попрусь, по пояс в снегу. Аммоний сидит в центре стола и меня все выискивает, прям пасет. Я за людьми спряталась. Одно утешало, что после обеда мне уезжать. Закончилась трапеза. Встали, помолились. И тут Аммоний вызывает меня в свой кабинет. У меня прямо ноги ватные сделались, сердце застучало. Зашла. У него в комнате неубрано, кровати какие-то, топчаны, одеяла лоскутные на них валяются. И магнитофон японский на табуретке стоит. Он дверь за мной закрыл и говорит: "Пройди на середину". И дальше стал мне рассказывать, что у него когда-то была болезнь, потому что какой-то центр в пупке сместился. Что, мол, долго его лечили, никак вылечить не могли. И говорит мне: "Давай я тебе посмотрю этот центр. А то у тебя, я вижу, со здоровьем не важно". Легла я на топчан, одежду задрала, думаю: "Все-таки батюшка. Может, вылечит от болезней?" Такой наив с моей стороны. Он мне пульс на животе стал искать, общупывать. Нащупал что-то, говорит: "Так и есть. Центр сместился". И начал потом про позы эротические распространяться. Мол, это все от поз, особенно сзади. Начал мне объяснять, что к чему и от чего. Такой всезнающий. А за окном уже темнеет. Мне ехать пора. В дверь постучали. На автобус скоро. Но он держал меня до последнего. В последний момент поставил меня перед собой по стойке смирно. Смотрел, смотрел на меня и… как кулаком в лоб шарахнет! У меня искры из глаз. А он мне: "Поставил твою голову на место. Чувствуешь, как легко стало?" У меня голова кружится, еле живая. Вышли из комнаты. Все, кто в город ехал, уже стоят одетые, ждут. Он меня подвел к иконе. Дал молитву. Заставил прочитать. Я читаю, у меня язык после удара заплетается, ударения не туда ставлю, трясет всю. Прочитала и после этого он меня, наконец, отпустил…"
   Вот такого наставника Колюня себе выбрал. А что? Бывший шахтер, бывший боксер, теперь священник. Кстати, бокс как раз и пригодился. Очень эффективное средство: кулак по лбу – бес долой. *(Меня могут укорить: "Что же ты, сволочь, православную церковь дискредитируешь! То у него Аммоний, прямо не поп, а сексуальный маньяк, то Никодим, послушник, со странностями". В том-то и дело что Православие люблю и принимаю всей душой, и хочу, чтобы вокруг Православного дела, как можно меньше всяких проходимцев ошивалось. Чтобы церковь, в первую очередь, от явных дураков и мракобесов очистилась).
   КОЛЮНЯ.
   Этой же зимой приехал из Комовска Колюня в черной рясе. Он стал послушником у Аммония. Аммоний, видно, его здорово насчет баб поднатаскал, что все они, мол, стервы - исчадье адово. Пришли к Ольге Чуде чай пить. Та ему чашку подает. Колюня ручку от чашки старательно концом рясы обтер и перекрестил. Я ему: "Зачем это?" "Все женщины – нечистые существа". Совсем у малого крыша поехала. Я к нему все по старинке обращался: "Колюня, Колюня!" И тут он мне заявил: "Витек, не мог бы ты теперь называть меня отцом Никодимом?" Я ему тогда сказал, не без юмора: "Послушай, дорогой, ты мне тюлю не гони. Мы с тобой вместе и водку пили, и баб кадрили. Какой ты мне отец? Ты мне друг, товарищ и брат. В крайнем случае - гражданин".
   Обиделся Колюня и стал разъяснять: "С момента принятия монашества вся прошлая жизнь для послушника стирается. Он, как бы заново рождается и получает новое имя. Теперь я отец Никодим".
   Я ему: "Ты этими объяснениями можешь старушкам безграмотным мозги пудрить. Мы же вместе с тобой Святое Писание изучали! Спаситель однозначно сказал: "И отцом себе никого не называйте, один у вас Отец, который на Небесах". Почему нарушается завет Христа? Откуда в наше время столько "отцов" объявилось?"
   "Ты не знаешь, Витек, всех тонкостей. Отцы церкви внесли свои определенные правила, которые христианину необходимо соблюдать". Тогда я ему Евангелие под нос сунул: "Покажи, где об этом здесь сказано?" Он начал что-то мямлить в ответ, что существуют всякие пояснения и дополнения в требниках, в службах. И я подумал: "Как же они ловко пудрят мозги своей пастве. Но со мной этот номер не пройдет. Я Евангелие изучал, штудировал, осознавал не по пересказам".
   Основная наша беда заключена в том, что мы привыкли глотать пережеванную пищу. Самим нам работать челюстями – лень! Конечно, читать первоисточник не легко, там много непонятных слов, выражений. Легче слушать поверхностные, облегченные пересказы. А здесь обязательно будут искажения. Получится игра в испорченный телефон. Кто-то кому-то сказал, кто-то что-то недослышал. В результате будешь потреблять не чистую пищу, а суррогат. Поэтому изучай первоисточник, то что дословно говорил Христос, а остальное все приложится!
   Я понял, что Колюня влип и влип наглухо. Процесс познания и поисков для него прекратился.
   Дорога к Храму, это путь набивания шишек. Тебя на этой дорожке колдобинной, путанной и побьют, и разденут. В одну секту попадешь – ограбят. В другой - по морде получишь. Дальше с побитой мордой, с пустым карманом бредешь, но зато поумневший. Из очередной переделки выскочишь, подумаешь с радостью: "Слава Богу, что душу сохранил, не загубил". Иными словами, каким был, таким и остался. Внешние условия тебя мало поменяли, в душе все таким же ребенком остался. Меня за это часто Колюня с Психологом укоряли, особенно когда я из Сибири приехал: "Сибирь тебя нисколько не изменила. Как был дитем, так им и остался. Пора взрослеть, Витек". А я про себя думал: "Слава Богу, что не изменился, в солидность не ударился. Значит сумел сберечь кусочки живые детские, неизгаженные. Кто знает, может единственно стоящяя задача на этой земле для человека – сохранить в себе душу ребенка".
   Я так думаю: "Пусть они себя "отцами", "патриархами" называют, если им так нравится. Им, похоже, это как масло для поршня. Не подмажешь - не поедешь".
   В Евангелие говорится: "Будьте, как дети". В детстве каждый человек жил в раю. Мир представлялся открытым, не лукавым, без психических ловушек и обмана, он еще не оброс ложными теориями, религиями, навязанными объяснениями… То есть мир был искренним, а единственное людское, что ценится на Небесах – искренность и честность.
   Свое детство я помню ясно. Помню как заболел. Мы жили на Красных воротах, мне было четыре года. Затошнило. В длинном коридоре нашей коммуналки стояла ободранная эмалевая раковина и единственный медный кран с холодной водой. Мать подтащила меня к этому умывальнику, включила воду. Соседи вызвали скорую помощь. Я чувствовал дикую слабость, спокойно сказал матери: "Мама, ты не волнуйся, мне очень хорошо, я сейчас умру". Приехала докторша, осмотрела меня, вывела мать в коридор и я услышал из коридора ее рыданья и крики: "Паралич, паралич!" Потом меня повезли на белом ЗИСе (скорая помощь) по ночной Москве. Я не чувствовал себя плохо, не ощущал себя больным, слабость прошла, осталась только детская тревога, чтобы не ушла никуда мать. Поэтому я все время повторял: "Мама, ты не уйдешь?" Меня привезли в Морозовскую больницу и вот там мне сделалось тоскливо до жути. Я видел большую палату с белыми стенами и потолком, освещенную тусклым светом и множество кроватей, на которых спали мои сверстники. Особенно меня поразил один мальчик. Сам он спал, а голова его равномерно, как качели, металась по подушке.
   *(Забегая вперед скажу, что точно такое же ощущение я еще раз испытал в армии. Привезли нас ночью, молодых новобранцев, в казарму. Большая палата, тусклый свет от лампочки в потолке. Стены, окрашенные в темно-синий цвет, двухъярусные железные койки, на которых лежали, похожие на куклы, люди. Все головы их были бритыми и от этого, лица их казались худыми, истощенными. И дух! Плотный казарменный запах пота, гуталина, тления. Ну Бухенвальд, он и есть Бухенвальд.)
   Всю дорогу, пока я находился в больнице, чувство тоски не покидало. Помню, как меня положили на больничный стол, покрытый поносного цвета клеенкой, и в спину стали колоть длинной иглой. Было очень больно. Так брали пункцию…
   Пролежал я в больнице до весны, и стал по словам врачей, поправляться. Самое странное, я себя совершенно не чувствовал больным. Ничего не болело, ел, спал, играл, вот только эта тоска по дому, по матери, по свободе… Мать приходила почти каждый день. Отец работал и навещал реже. Ближе к лету меня освободили. Как выяснилось, мне крупно повезло. Главврач прямо сказал, что полиомиелит практически не излечивается (один случай из тысячи). Я попал в эту единицу. А дальше, если верить рассказу матери, произошло странное событие. Но мать моя может приврать, преувеличить, выдать желаемое за действительное, так что заранее предупреждаю, к ее пересказам следует относиться с изрядной долей бдительности.
   Последствия после болезни все-таки остались. Хотя я не помню, чтобы особо хромал, но одна нога оказалось короче другой на три сантиметра. Мне казалось, что хожу я так же ровно, как и другие. Видно, к собственной хромоте привыкаешь незаметно и особой разницы не замечаешь. Мы с матерью раз в день ходили на Кировскую в детскую поликлинику делать массаж ног. Поликлиника находилась почти в пределе церкви св. Михаила. Стоит там во дворике двухэтажное старинное здание из красного кирпича, четко вписывающее в церковный ансамбль. Эту церковь часто посещали монахи. И опять же со слов матери: однажды, когда я ждал ее у входа поликлиники (она консультировалась с врачом) ко мне подошел монах, и когда мать вышла неожиданно сказал ей: "Вашего сына необходимо покрестить, иначе он умрет!" Мать была просто в истерике. Во-первых (по ее словам) она совершенно не понимала, откуда монах узнал, что сын не крещенный. Во-вторых, после такой страшной болезни, как полиомиелит, могли произойти самые печальные последствия. Мать прибежала к отцу, а отец в то время был парторгом института. Крещение сына для него в пятидесятые годы грозило исключением из партии и крупными неприятностями по службе. Отец сказал, как отрезал: "Крести!"
   В этой же церкви св. Михаила меня и окрестили. Я впервые попал в церковь и оказался, как будто в сказочных палатах. Кругом золото, узоры, круглые своды, картины на стенах, свечи горят. Правда иконы меня не проняли, а скорее напугали – строгие, суровые, нахмуренные лица. Помню стоял там пирог на золотом столике. Я все надеялся, что мне от него кусок достанется. Тут еще крестные дядька с теткой меня подогревали: "Ты здесь особо не шуми, не возникай, а то батюшка пирога не даст". Прошла служба. Помазал меня священник пахучим вареньем. Пирога так и не дал. Но самое чудесное для меня оказалось, это когда батюшка повесил мне на шею медный крестик на розовой ленточке. И это было самое счастливое событие для меня. Как будто мне подарили медаль настоящую (да простит меня Бог, так я тогда по наивности детской воспринимал обряд крещения). И главное, крестик был лично мой, никто не смел его отобрать. Было лето. Очень ясный жаркий день. Воскресенье. Дальше, по рассказу матери, мы пришли в наш дворик на Красных воротах. Во дворе стояли соседи. Все друг друга знали. Жили тесно, дружно, как бы одной семьей, хотя и все разные, национальности, интересы, положения. Одним словом – коммуналка. Зашли мы во двор. Вместе с соседями стоял мой отец. Я сорвался и побежал к нему с криком: "Меня крестили! Мне батюшка крестик подарил!" (По рассказу моей матери) все застыли, оцепенели, потому что до этого я только еле ходил и хромал, а тут сразу побежал. И отец, секретарь парторганизации, как стоял, так и перекрестился на глазах у всего двора. И никто его потом не заложил. Вот такая история со мной приключилась. Какая-то правда в ней безусловно есть, потому что вместо отправки на тот свет, через год ноги мои выровнялись и я потом аж десять лет профессионально занимался спортивным плаванием.
   Ясно помню деда. Даже не то слово "помню". Если бы кто-нибудь в тот момент спросил бы меня: "Кого больше любишь? Папу или маму?" Я бы не задумавшись ответил: "Деда!"
   В пятидесятых годах жили мы на Красных воротах в двухэтажном деревянном домике, должно быть еще дореволюционной постройки. Квартира была коммунальной. Длинный коридор заканчивался фанерной дверью. По коридору располагались несколько маленьких комнат и в конце общая кухня. Кроме нас в комнатках жили два моих дядьки-сапожника с семьями, дед с бабкой и еще кто-то, не помню теперь.
   Дед Миша был худой, морщинистый и добродушный. Последнее скорее всего от старости, а не от свойства характера. Он напоминал старую лошадь, которую мальчишки-шалопаи дергают за хвост, но от старости лошадь не может лягаться, кусаться и позволяет озорникам делать с собой все что угодно. По воскресеньям дед варил самогонку. Один раз по детской наивности я его заложил. Встретил меня во дворе наш участковый милиционер, дядя Сережа: "Витюша, а дедушка Миша где?"
   - Самогонку варит.
   - Ну пойдем.
   Дядя Сережа взял меня за руку и я, гордый, что иду рядом с милиционером, повел его прямиком на кухню, где химичил дед. Увидев милиционера, дед растерялся.
   - Вот, внучок привел, - как бы оправдываясь, сказал дядя Сережа.
   - Иди погуляй, – пробурчал мне дед.
   Я смотался на улицу, долго носился там, а когда вновь прибежал на кухню, застал следующую картину: дед с дядей Сережей пили из граненых стаканов мутную самогонку. Китель на участковом был расстегнут и оттуда торчала серая майка. Фуражка валялась на полу, а сам он на что-то жаловался и плакал. И дед плакал вместе с ним. Мне вдруг сделалось горько и я тоже зарыдал. Увидев мою реакцию, они тут же дружно принялись хохотать. Дед хлопал себя сморщенными руками по ляжкам и заливался: "Ну внучок. Ну удружил. Как он там сказал: Самогонку гонит? Вот дал…" Слезы мои моментом высохли и я засмеялся вместе с ними...
  
   Здесь я сделаю краткое отступление от повествования, предвидя недовольство со стороны читателя: "Кому нужны твои детские воспоминания? Хватит нас загружать?" и тому подобное. Укажу на то, что найти связь поколений и понять причины разрыва этой связи входит в судьбоносную задачу всего человечества. Так что лопату в руки и вперед на раскопки!
   2500 лет назад китайский мудрец Лао-Цзы изрек: "Когда в семье не ладят между собой, тогда и появляется "сыновняя любовь" и "почтительность к старшим".
   В Ветхом завете часто упоминается закон о почтительном отношении к своим родителям. "Почитай родителей своих", "чти отца своего и мать свою". Когда пришел Христос, то сказал, на первый взгляд, странные вещи: "враги человека – домашние его", "восстанет отец на сына и сын на отца…" Как это понять? Дело в том, что в давние времена родители являлись духовными учителями своих детей. К ним в видениях или во сне часто приходили Небесные посланники и прямо указывали, как надо поступать в том или ином случае, давали прямые указания и советы. Связь с Небом была открыта напрямую. Родители были людьми посвященными во многие тайны души человеческой. Человечество шло по пути духовной эволюции. Но постепенно из поколения в поколение люди стали увязать в материи, в материальных удовольствиях. Стали строить шикарные дома, заводить большие стада, накапливать имущество. То есть стали отходить от пути духовного в путь плотский. И уже по наследству передавали детям не духовный опыт, а материальные накопления. Поэтому, когда пришел на землю Христос, он четко указал на это положение и предсказал, что "умертвят дети родителей своих..."
   Отчего сегодня происходят конфликты между родителями и детьми? По многим причинам. Одна из них – разные задачи каждого поколения. Например поколение наших отцов и дедов должно было пережить большие физические страдания – революции, голод, войны, лагеря, стройки. Поэтому они крепки физически. Достаточно просмотреть старые фотографии, на которых лица наших родителей (не в обиду им будет сказано) мало одухотворенные, зато больше скуластые, крепкие. Наше поколение, родившееся в начале пятидесятых годов, менее физически устойчивое. Оно не умирало от голода, активно не воевало, оно действовало в духовном застое. Наше поколение пришло в век глухого атеизма и занялось с нуля, то есть не имея в основе никаких религий, поисками Бога. Вот почему в этом поколении так много спившихся. Когда не находишь духовный путь, душа начинает тосковать, болеть, и человек, чтобы как-то забыться, уходил в пьянство. По этому поводу уместно вспомнить Семино четверостишье:
   "Хочется чего-то нежного,
   Да мы, знать, не в то место ужалены.
   Я по черному пил при Брежневе,
   Как отец мой сидел при Сталине".
   Конечно, четкой границы между поколениями не существует. И прямолинейного развития здесь не наблюдается. Иному поколению так достанется, что отбросит на несколько сот лет назад или в сторону. Вроде ростка молодого: подул ураганный ветер, искривил стебель и тот пошел расти в сторону, а потом опять выпрямился, к солнцу потянулся, но кривизна осталась...
   Теперь задача для нынешнего поколения ставится более трудная, чем для предыдущего. Поэтому молодые приходят с более могучим космическим опытом, имеют больше гениальных, талантливых душ, для осуществления небесных планов. Нынешние, то есть наши дети, по духовному опыту (не по житейскому), богаче нас. Они пришли с большими возможностями, с более совершенными психическими "аппаратами". Потому что задача перед ними поставлена сверхсложная: в общей теперешней неразберихе, хаосе, обманах, лжепророчествах - найти путь наверх. При атеизме это было сделать проще, тебя не соблазняли ложными религиозными течениями. Ты начинал с нуля, все проверял на своей шкуре и потихоньку шел. В нынешних условиях задача сложнее - выбрать единственный путь из сотни ложных, которые преподносятся на блюдечке. Действительно, странное время наступило. Чуть ли не на дом приносят Библию (кладут в почтовый ящик баптистское издание, только читай!). Выступления различных "проповедников", "психотерапевтов", "экстрасенсов" и прочих фокусников во всю рекламируют по телевидению. Массовые сеансы излечений неизлечимых недугов и прочие, прочие "чудеса"… С этим духовным беспределом предстоит работать нынешнему поколению. Поэтому, естественно, оно слабо физически, потому что центр энергии у них перемещен в умственную сферу, что бы больше думали, анализировали, искали, выбирали. Мне могут возразить: сегодняшняя молодежь – повальные наркоманы, развращенцы, нигилисты. Но ведь не все семена прорастают, к примеру, у одуванчика. Большинство из них гибнет. Зато самые стойкие из них асфальт полуметровый пробивать научились! (См. выше). А будущие семена и железо будут разрывать…
   И так, первая причина конфликта отцов и детей - это разные задачи каждого поколения. Вторая причина конфликта заключена в том, что родители, особенно матери, считают своих детей частной собственностью. Если ребенок живет не так, как жили родители, значит в их глазах – он неудачник, отрезанный ломоть. Это положение указывает на то, что родители не справились с задачей своего поколения и надеялись переложить эту задачу на плечи своего чада. А тот не взял, у его поколения другая работа. Отсюда – конфликт. В нынешнее время наши сыновья по своему космическому развитию являются нашими старшими братьями, а в некоторых моментах, даже учителями-наставниками. Достаточно спросить не зацикленного, не задолбленного родителями ребенка, как он понимает этот мир и он даст ответы на многие, судьбоносные вопросы. Чтобы подтвердить вышеизложенные размышления достойными доказательствами, продолжу рассказы-воспоминания.
  
   Рядом с нашим домом на Садовом кольце стояла пивная палатка. Дед часто брал меня с собой. У пивной нас встречали здоровенные дядьки. Многие из них были покалечены, кто без руки, кто на костылях, кто со шрамом, у кого-то глаза не было. Одним словом - жертвы войны и лагерей. Поначалу я их боялся и испытывал какой-то внутренний стыд. Я не мог подолгу глазеть на калек, а уж тем более дразнить их, как это делали другие мальчишки. Прислушиваясь к их горячим, крикливым разговорам и мало понимая смысл услышанного, я реагировал скорее на их эмоции. Если мужики хохотали, я от души смеялся вместе с ними, если плакали, я тоже искренне лил слезы. Их беды и радости я переживал и понимал сердцем. А что может быть чувствительнее детского сердца? Дед покупал себе бутерброд: кусок черного хлеба, на котором лежал кусок селедки, брал пузатую кружку с пивом. Для меня он вынимал из кармана обыкновенную чайную чашку и отливал туда из своей пузатой кружки, пахнущий горячим хлебом, янтарный напиток. Странно, но тогда, в детстве, он казался на вкус совсем не горьким. Для чего дед это делал я не знал, и до сих пор не понимаю. Во всяком случае я не спился с малолетства. Когда я выпивал свою дозу, дед доставал из кармана неизменную шоколадную конфету с бравым петухом на обертке. После пива эта конфета казалась мне слаще всех сладостей мира. Дед Миша был отцом моей матери, работал в котельной (обогревал близлежащие дома, сумел передать по наследству своему внуку богатый опыт кочегара).
   Деда по отцу я ни разу не видел. Он умер еще до моего рождения. Знаю только, что мой отец вышел из казацких колмыцких степей. В грудном возрасте их семья переселилась в Таганрог и детсво его прошло на берегу Азовского моря. Отец закончил таганрогскую школу круглым отличником. Долго хранился его аттестат – громадная бумага с пол-газеты размером, вся в пятерках. Раньше почему-то золотых медалей за это не давали, но зато предоставляли возможность без экзаменов поступить в любое высшеобразовательное заведение. Отец жил на море, мечтал о море, плавал по морю (в Таганроге он занимался в яхтклубе, вдобавок имел разряд по спортивной гимнастике). Дальнейшая судьба была давно решена. Он уехал в Ленинград, поступил там в ВВУ им. Дзержинского. Это было в 1939 году.
   РАССКАЗ ОТЦА О ВОЙНЕ
   "Целый год перед войной я просидел на Соловках в штрафном батальоне. Как попал? Вышло постановление о дезертирах, самовольщиках. Кто больше шести часов отсутствовал в воинской части, того судили. Я учился в военноморском училище в Ленинграде. Дружок мой Володька Бурятин ушел в самоволку на встречу с матерью и пробыл там больше шести часов. А я, как старшина отделения, его на свой страх и риск отпустил. Нас обоих посадили сначала на губу. А потом судили, дали по два года дисбата. Порядки были жесткие. Шла война с финнами. Ленинград, прифронтовой город, был на особом положении, любая провинность каралась по законам военного времени.
   Завели нас в камеру. Ну тюрьма, она и есть тюрьма. Стены каменные, решетки на окнах толстенные. Заходим мы два девятнадцатилетних парня в это мрачное помещение. Тоска смертная. Два года нам дали. А где два, там и десять, и двадцать, можно и насовсем пропасть. Сидит в углу камеры здоровый бугай в тельняшке и говорит хриплым басом: "Ну что, салажня, попались!" Мы: "Вот так получилось…" Он нам: "Ну подходи ближе, не трону!" Приблизились мы к этому бугаю и тут он достает из кармана шоколад: "Угощайтесь". Потом он нам свою историю рассказал, как водолазом служил на боте. Старлей на него потянул, он ему вмазал и сюда попал.
   Посидели мы в камере месяца два. Потом нас вывели вместе с остальными арестантами и повели под конвоем по городу. Народ смотрит и шепчется: "Шпионов, шпионов ведут!" Привели на товарную станцию, посадили в вагоны с решетками. Тут к окошкам ребятня подбегает: "Матросы! Чем помочь? Купить что надо?" Мы им деньги просунули. Они мигом сбегали, купили колбасы чайной, хлеба. Сдачу вернули, все честно… Дальше привезли нас в Кемь, деревянный городок небольшой на берегу Белого моря. Посадили на суденышко транспортное и отвезли на Соловки. Это был сентябрь месяц. На Соловках рядом с причалом стоял храм и запомнилась высокая монастырская стена. К вечеру построили нас и погнали вглубь острова. Там стояли бараки. В бараках до нас жили заключенные. Зашли внутрь - пустое брошенное помещение, с нарами двухярусными деревянными. Какие-то бумажки на полу валяются. Письма! Стали читать: "Маша, попроси Михаила Ивановича Калинина, чтобы меня освободили. По видимому, произошла нелепая ошибка. Он меня помнит еще по работе в РВК…" И становится нам всем тоскливо до жути и разговаривать никому не хочется. Поняли, что свобода кончилась и должно быть очень надолго. Набили тюфяки прессованной соломой. Легли спать. У дверей строгая охрана из матросов. Ночью не спали, молча переживали свое положение, ворочались... А наутро, повели нас к озеру умываться. Зелень кругом, свежесть. Водичка в озере чистая, родниковая. Очухались немного от невеселых мыслей. Дальше пошла работа. Первым делом начали возводить сплошной забор. Было такое указание, чтобы забор в дисциплинарном батальоне был не ниже двух метров. Как построили забор, стали валить лес. Меня в плотники с лесоповала перевели. Строили дома для комсостава. Кое-как мы зиму и весну прожили. 18 июня 1941 года нашему дисбату выделили небольшое суденышко, с дизельным двигателем, чтобы лес сплавлять по Белому морю. Надо было плоты собирать и буксировать их в Кемь. Я в двигателях немного разбирался и меня на это судно мотористом определили. Команда из пяти человек. Приставили охранника с винторезом. 18 июня у Соловецкого монастыря на пристани мы весь движок перебрали, капремонт устроили. А 22 июня в 7 часов утра отвалили на ходовые испытания. Вышли в Белое море. Суденышко отличное. Часов в 12 пришли обратно к пирсу. А там уже человек 20 вооруженных матросов встречают. Нашу команду высадили и обратно в лагерь увели. По дороге нам конвоиры сказали: "Война началась!" Охрану нашего лагеря усилили, мало ли что? Побежим еще, разбежимся. Хотя куда на острове бежать? 27 июня радиограмма начальству пришла – снять с нас судимость, освободить и отправить на фронт. Мы все, конечно, обрадовались. На следующий день нам выдали форму поновей. Все по благородному. Деньжонок немного дали и на пристань отвели уже без конвоя. И опять в Кемь повезли. Там распределили по группам, человек по 50. Мы первым делом в магазин. В магазине ничего нет, только одно шампанское. Купили на все деньги бутылок сто! Отпразновали освобождение. Погрузились потом в поезд. И тут разнесся слух, что едем на Север, в Мурманск. Доехали до Мурманска и на транспортном судне нас переправили в Кувшинскую Салму, это на самом выходе Кольского залива. Там раньше погранзастава размещалась, а потом сделали базу торпедных катеров. Я на тральщик попал служить. Обычный рыболовный бот, с дизельным движком. Четыре человека команда. Возили на нем продукты, раненых в Западную Лицу. Обстреливали нас с самолетов. Бомбили. Но бомба, как правило, в такую маленькую мишень не попадает. Так и провоевал всю войну…
   А за месяц до конца войны, случилось событие - зачислили меня в спецкоманду, чтобы идти за линкором в Америку. (Америка, как союзница, нас кораблями и прочей техникой снабжала).
   9 мая мы отпраздновали победу, а 21 мая нас погрузили в теплушки и отправили на Дальний Восток. Намечалась новая война с Японией. Во Владивостоке мы прокантовались месяца два. Потом нашу команду, человек триста, переодели в новенькое, чистенькое и привели в американское консульство. В консульстве со всех сняли отпечатки пальцев. Потом погрузили в трюм грузового судна и мы пошли в направлении Аляски. Шли долго из Владивостока, а потом и опасно было. Война с Японией еще не началась, но какое-то судно наше они уже потопили. Приходилось маневрировать, прятаться за островами. Наконец, дошли. Выгрузились на военно-морской базе Колтбей. На пирсе народ любопытный – матросы, женщины, обслуживающий персонал. Смотрят на нас, удивляются: "Смотрите, русские землю едят!" А мы, пока ехали, все подгребли, подъели и остались одни черные сухари. Грызем эти сухари, а у них там черного хлеба никто и в глаза не видел. Им почудилось, что мы землю стали есть…
   Поселили нас в домиках металлических. В каждом помещении печка керосиновая. Коечки с сетками, беленькие, чистые. Как устроились, повели в столовую покушать. Столовая – металлический ангар, столики на четверых со скатертями белыми. Официанточки в белых чепчиках, фартучках, тут же по столам в вазочках хлеб белый разнесли, выставили. Хлеб белый-белый, мягкий-мягкий! Ушли официантки на кухню, приходят – вазочки с хлебом пустые. Они удивились. Опять хлеба принесли. Он опять исчез. Шуранули мы его. Наголодались, такого хлеба за всю войну не видели. Девчонки-подавальщицы поняли, посмеялись. Принесли поесть, у нас голова закружилась: соки ананасовые, компоты в банках, сосиски. Закусили мы. А вечером американцы машину насосную к туалету подкатили. Дерьмо ей выкачивали на удобрения. Каждый день машина после нашего посещения туалет откачивала. Мы потом узнали, что раньше она всего лишь раз в неделю приезжала.
   Три месяца мы на этой базе кантовались, за всю войну отъелись. Выделили нам линкор с сильным вооружением, 75 мм орудия, минные установки. Мощный противолодочный корабль. Их старшины, “чифы” по-ихнему, нам показали, как всем этим пользоваться. Освоились мы и пошли к родным берегам. Только вышли – противолодочная тревога. Война с Японией уже началась. На следующий день мы на Курильские острова десант высадили. Но там уже все до нас заняли. Встретил нас русский солдатик с винтовочкой. Склад охранял. Не пускает. Мы ему: "Брось, братишка, не шуми!" Зашли на склад, набрали консервов, рису, продуктов. Все на корабль свезли на боте. И прибыли потом в Петропавловск Камчатский. Там я до 1947 года и дослужил”.
   Раньше о войне отец рассказывал более красочно и интересно. Он рассказывал, как в Баренцевом море их обстреливали с самолетов, но попасть в маленький кораблик было трудно. Но все-таки однажды попали и отец получил осколочное ранение в легкое. Лежал в госпитале, лечился. Еще один случай. Зимой эсминец "Стремительный" в Северном море переломился на штормовой волне пополам. Нос у корабля резко обледенел, стал тяжелее кормы. На крутой волне его и переломило. Нос утонул сразу, а корма еще была на плаву, на ней часть команды спасалась, человек пятьдесят уцелевших из пятьсот. Вода в Северном море ледяная. Человек в ней и десяти минут не выдержит. С Мурманска в Северное море пошли на выручку. И отцов тральщик пошел. Прибыли на место. На корме полузатопленной люди стоят. Шторм баллов восемь. Корму водой заливает. Подойти близко нет возможности из-за большой волны. Кинули пострадавшим тросик. По тросику перетянули канат и наладили сообщение лебедочное. На канат петлю с люлькой повесили и стали людей с кормы на тральщик перетягивать. Садится в люльку человек. На тральщике лебедку крутят и человека на канате через бушующее море к тральщику подтягивают. Расстояние метров сто. Пока тянут, пару раз волна человека накроет. Отец принимал на палубе пострадавших. Вытаскивают одного, а он уже закоченел, труп. Мало людей спасли...
   Мурманск, как фронтовой город, часто бомбили. Налет за налетом. Отец рассказывал: "Смотрю летят, высоко-высоко, самолетики. Небо чистое и отчетливо видно, как от них маленькие черные точки отрываются, черные соринки - бомбы. И лучше сразу не бежать, не паниковать. Не любил я в подвалы прятаться, да и какие в деревянном городке подвалы? Точки вниз летят, и пока летят, видно, куда они упадут. Вот эти бомбы упадут на окраине, а эти, похоже, прямехонько сюда, значит надо рвать отсюда. И бежишь…"
   Орден у отца затерялся где-то. Однажды его в контрразведку, в СМЕРШ вызвали. Перепугался отец страшно. Контрразведка – мрачное место. Просто так не вызывали. Или на тебя кто-то наклепал или что-то раскопали из прошлого. Были случаи, прямо с фронта забирали, сажали в лагеря или расстреливали. Зашел отец в кабинет. Ему, как положено, протокольные вопросы: имя, отчество, фамилия, звание, год рождения?
   - В Таганроге жили?
   - Да.
   - В яхтклубе занимались, разряд имеете?
   - Имею.
   - Вам придется выполнить секретное задание…
   И дают отцу задание: перевести на яхте ночью человека и высадить в нужном месте. В эту же ночь садится отец в яхту, туда же садится штурман-оперативник и мужичок в телогреечке с рюкзачком. Поплыли. Штурман по компасу, по карте командует отцу, куда править. Отцу ясно, что на вражескую территорию плывут, куда еще ночью плыть можно? Подошли к берегу. Стоп! Мужичок высадился на берег, ручкой помахал. Отец со штурманом назад поплыли. Всю дорогу – ни слова! Где были? Что делали? Ясно, что на вражеской территории высадили нашего агента. Последнее, что в СМЕРШе отцу сказали: "За успешное выполнение задания вы представляетесь к ордену Красной звезды. За разглашение задания – расстрел без суда и следствия. Можете идти". Пятьдесят лет отец хранил эту тайну, а орден, естественно, где-то затерялся в секретных бумагах… РАССКАЗ МАТЕРИ О КАМЧАТКЕ.
   "Был конец войны. Мы жили в Москве. Семья большая. 10 человек детей. Мама умерла перед самой войной. Голодно. Питались часто очистками картофельными, помойными. Нужда, хотя государство помогало. То пальто кому-то подарит школьный комитет, то из домоуправления дополнительные карточки на крупу получим. Я тогда еще девчонкой была. Надо как-то кормиться? Подделала метрику, прибавила два года, завербовалась на Камчатку работать. По вербовке положен был паек, кое-какие деньги. Работали на строительстве, жили в бараках в общежитии. В это время началась война с Японией, и чтобы укрепить наши тылы, правительство выпустило и вооружило лагерных уголовников – воров, бандитов, убийц. Мы их называли "рокоссовцами". Одели их в армейскую форму, расконвоировали, вооружили и стали они грабить, убивать, насиловать. Патруль в городе был небольшой, единственная защита - моряки. И так вышло, что рокоссовцы и моряки враждовали. Была самая настоящяя война, со стрельбой, убийствами. Мы поражались, что русские с русскими воюют.
   Отец был тогда молодой, прям красавец-моряк. Единственное, что в нем не нравилось, крепко пил. А спирт они добывали просто. Брали котелок, сверлили дырку в донышке, затыкали ее хлебом. Наливали горючее от катера, еще какую-то смесь, мешали. Грязное машинное масло всплывало наверх. Затычку хлебную убирали и спирт по кружкам разливали, до тех пор, пока грязь не потечет. И самогонку они гнали. А крабами закусывали. Во время отлива матросы ходили по колено в воде, среди камней, с двумя палочками. Увидят краба, палочками его зажмут и на берег выбрасывают.
   Отец познакомился со мной в нашем общежитии. Я была маленького росточка, с виду совсем девчонка, и, видно, приглянулась ему. Он красивый был. Волосы кучерявые, с серьгой в ухе. Это у них шиком считалось, с серьгой ходить. Он со своим другом Сашкой Барковым чуть ли не каждый день в наш барак заходил. Как-то заходят вечером и бутыль спирта на стол выставили. Девчонки поесть приготовили. Сели за стол. Он садится рядом со мной. Все у нас уже знали, что он ко мне неравнодушен. Мне девчонки говорили: "Повезло тебе. Такой парень на тебя глаз положил! Не будь дурой". Я им: "Да он выпивает". А они мне: "Дура, ты дура, кто же теперь не пьет?" "Он же хулиган. Со всеми дерется. Кто на меня косо посмотрит, так он сразу драться лезет. Задирает всех". "Значит любит сильно!"
   Сидим мы за столом. И вдруг он мне говорит: "Выходи за меня!" Я испугалась: "Нет, нет, что ты?" Тогда отец злой такой стал и тут же выпил полную кружку спирта. Потом опять налил. Опять выпил. И вместо закуски только кулак свой нюхнул. Девки ему говорят: "Ты бы закусил хоть?" Он им: "Спасибо, я закусил". И сидит трезвый, гад, ни в одном глазу. Потом мне сказал: "Давай серьезно поговорим". Вышли мы на улицу. Отец говорит: "Выйдешь за меня, пить совсем не буду. Слово моряка!" *(За всю свою жизнь я ни разу не видел отца пьяным, даже крепко выпившим. Чуть навеселе видел однажды, когда он диссертацию защитил, но больше никогда.)
   Однажды отца в нашем бараке чуть не убили. Случилось так. Пришли они, как всегда, в гости. И тут прибегает моя подруга Анюта и кричит: "Матросы, прячьтесь! Рокоссовцы идут!" Видно, отца с другом выследили, видели, как два моряка зашли в барак. До этого кто-то из моряков троих рокоссовцев застрелил. И они теперь за моряками охотились. Подъехала машина. Слышим команду: "Оцепить барак!" Военные оцепили барак. Отец по лампе ударил, разбил, свет погас и под кровать – нырь! Крикнул мне: "Беги на коммутатор!" Это чтобы в ихнюю часть позвонить, сообщить. И тут заходят здоровенные мужики с автоматами: "Где матросы? Обыскать!" Друга отцова сразу нашли. Подходит к нему старший из них: "О, зубы золотые!" Бац, наганом прямо по лицу. Тот сразу упал, сознание потерял. "Где второй? Ищите второго!" Я в это время в темноте к выходу прокралась. Там охранник: "Стой! Назад!" Я заплакала:
   - Дяденька, отпусти в туалет, писать хочу!
   - Не положено, – говорит, а потом пожалел - Ладно, беги!
   Я, как рвану по дороге. И тут машина едет с матросами в кузове. Я ее остановила: "У нас в бараке рокоссовцы моряков убивают!" Матросы из кузова выскочили и к бараку. И начинается драка страшная. Пряжками, прикладами в кровь дерутся. Слава Богу, никто не стрелял пока, трибунала боялись. Отец в самом центре этой свалки. Бушлат снял и во все стороны им отмахивается, удары отбивает, сам бьет. И тут один рокоссовец на него в упор автомат навел и стрелять собрался. Я чуть от ужаса не померла. Вот-вот выстрелит. Другой матрос по автомату ногой ударил и выстрелы - "та-та-та" - в сторону. Так бы отца и не было. Потом приехала комендатура. Всех повязали. Через неделю отца с гауптвахты выпустили и мы поженились…"
  
   Отец и мать не были посвященными, их не посещали ангелы во сне. Они слепо верили сначала в Ленина, потом в Сталина, затем в коммунизм через 20 лет. Их нельзя за это осуждать, винить. Им некогда было заниматься поисками небесных истин. Они честно делали задачу своего поколения – отстояли в войне страну, отстроили ее, умножили ее мощь. Пройдя через лишения – голод, смерть, разруху, пахоту с утра до вечера, их идеалом стал покой и стабильность. Поэтому для моих родителей казалось странным и чудаковатым мое нежелание учиться в институте, отказ от машины, от дачи, от материальной помощи. В их глазах я выглядел непутевым человеком. Однажды, я случайно услышал разговор своей старшей сестры с матерью:
   - Все друзья его, говоришь, с бородами ходят?
   - С бородами, дочка, не курят, мяса не едят!
   - Если с бородами и мяса не едят, это секта, мать!
   - Что же делать? Может к врачу обратиться?
   - Тогда уж лучше в милицию. Пусть их припугнут там!
   На этой трагическо-веселой ноте я заканчиваю вечер воспоминаний, и опять возвращаюсь к изложению настоящих событий.
  
  
   ПОЭМА О КОЛЬСКОМ.
  
   "Почему эти птицы на Север летят,
   Если птицам положено только на Юг?"
   (В. Высоцкий).
  
   *(Почему, собственно говоря, поэма. Просто о Кольском невозможно написать рассказ, повесть, роман, эссе, новеллу, - только поэму и не меньше. Написал же Гоголь поэму "Мертвые души". И Веня Ерофеев свою трагедию "Москва-Петушки" назвал поэмой. Что же мне мешает?)
  
  
   Кольская история началась с событий на Кавказе. Иначе и быть не могло. Поначалу нашу экспедицию отправили на Юг, а затем на Крайний Север. Тут сама судьба в виде начальства геологического вмешалась. Но это и к лучшему. При резких контрастах острее ощущения.
   Еще на БАМе я познакомился с Лешей Друнцем, молодым, крепким энтузиастом. Леша неплохо играл на гитаре, ездил на разбитом мотоцикле и вместе со всеми строил железную дорогу. Десять лет спустя мы снова встретились в Москве. За эти годы он закончил авиационный институт, успел прослушать курс геологии, соединил две профессии и работал теперь инженером в "Аэрогеологии". В летний сезон аэрогеологи отправлялись в дальние точки нашей, богатой ресурсами страны и с самолетов фотографировали различные геологические объекты: разломы, рельефы, структуры, окраски и прочую специфику. Зимой фотографии проявлялись и умные дяди пытались угадать по ним, где же все-таки залегают эти неуловимые полезные ископаемые.
   В одну такую экспедицию Леша меня и заманил:
  - Сначала едем на юг, - соблазнял он, - снимать с вертолета Кав-
  казские горы. Жить будем в горах, в сосновом бору. Месяц пробудем на Кавказе, затем перебазируемся в самый центр Кольского полуострова, в геологический заповедник. Устрою тебя рабочим партии. Зарплата, хоть и маленькая, зато полетаешь, увидишь мир с высоты птичьего полета…
   Соблазнил он меня мастерски. Оформился я в их контору. Ходил регулярно на работу, ждал, когда мы отправимся на Кавказ. Естественно поначалу готовились: фотокамеры проверяли самолетные пудовые АФА, 1937 года выпуска, ящики сколачивали, баулы набивали спальниками, палатками, котелками, консервами, штормовками, сапогами и прочими предметами.
   Компания в нашей партии подобралась хоть и малочисленная, но разношерстная, можно сказать интернациональная. Старший фотограф партии Алексеич (Владимир Алексеевич Горбылев) оказался человеком исключительных крайностей. Например, крайняя интеллигентность, эрудиция, творческая тонкость, этикет, поэтическое дарование, начитанность (он знал всего Лермонтова наизусть) сочетались с крайним словесным хулиганством, типа оригинальных размышлений вслух: "Усадьба графа Толстого! Усадьба? Мг! Уссадьба? Хе-хе. Уссать-бы!!!"
   В нашу группу входил также молодой шустрый парнишка, татарчонок, удивительно смахивающий на чертенка, фотограф-проявщик по прозвищу Мустафа. После полиомиелита, он сильно хромал при ходьбе, но что больше всего в нем подкупало, он совершенно не обращал внимания на свой недуг и умел так искренне дерзить старшим и заразительно хохотать, что своим оптимизмом прошибал насквозь самые дремучие сердца.
   Аэрогеолог Катька оказалась молодой незамужней девчонкой, средней симпатичности, с резкими перепадами настроения, от тупой угрюмости до веселой открытости.
   В Леше Друнце наполовину текли крови холодных прибалтов. Еще на БАМе я заметил одну странность в его характере: с одной стороны он любил порядок, аккуратность, точность во всем. С другой стороны он все дорогу рвался кому-то помогать, кого-то спасать, что-то возводить, и этим самым часто создавал вокруг себя суету и переполох. О себе я уже не говорю. 34 года стукнуло, дети растут, а ни образования, ни профессии, ни карьеры - сплошные мечтания в башке. Вообщем, группа подобралась боевая и готовая к выполнению любого задания геологоразведки.
   Пока мы готовились к отъезду, в коридорах "Аэрогеологии" царил страшный бардак. Все вокруг бегали, толкались, нервничали, находились в крайнем возбуждении. Все грезили "полем". Поначалу я никак не понимал, что значит это слово. Со всех сторон, углов, кабинетов только и слышалось: Поле! Поле! Поле! "Наверно какой-то специфический термин типа "геоэлектромагнитосфера". А может их просто в колхоз на картошку посылают? Тогда почему такой восторг?" - так размышлял я, пока не понял, что "полем" именуется геологический полевой сезон, когда все отправляются в экспедиции. И еще я понял, что геологи - люди с явными психическими отклонениями от нормы, что меня вполне устраивало. По сути своей геологами свободно можно называть бродяг, путешественников, авантюристов, а также скрытых потенциальных поэтов, гитаристов, бардов, сочинителей всех мастей и жанров. Это понятно. Ночью, после тяжелой работы камненоса, у таежных костров, просто невозможно не сочинять.
   Наконец, наступил момент, когда наша боевая группа, вместе со всем геологическим барахлом (по меткому выражению Алексеича) села в самолет и прибыла в знакомые мне Минводы, откуда когда-то начинались все наши горные походы, тяготы и лишения. И в этот раз исключения не произошло.
   Прилетели вечером, разгрузились, сели ждать машину, которая должна везти нас на Средний Баксан, небольшой горный поселок. Машина задерживалась. Пришлось расположиться на ночь в загаженном аэровокзальном скверике на ящиках и тюках. Леша тем временем отправился в местное управление выяснять причины отсутствия транспорта, и пропал, как говорится, с концами в южной ночи.
   Всю ночь мы прокимарили на вольном воздухе, ждали, надеялись и дождались. Под утро прибыл, наконец, "транспорт". Подкатила раздолбанная колымага с разбитой фарой, помятым крылом и рваным брезентом в кузове. Мы быстренько загрузили в эту разруху геологическое барахло и тронулись. Перед глазами возникло живописное Баксанское ущелье, снежные горы, быстрая река. Грузовик медленно полз по шоссе, отчаянно дребезжал, и мы с напряжением ожидали, что он вот-вот развалится. Всем своим раскуроченным видом он предупреждал: "Доеду до того поворота и открутится колесо! А вон за той горкой оторвется кардан! Не оторвался? Зато будем проезжать мост, отвалится кузов, точно!" Нам, конечно, было не до любования красотами, ехали в жутком мандраже, и в моей башке постоянно крутился навязчивый куплет:
   "По прямой, извилистой дороге,
   Ехал безколесый грузовик.
   То с поминок ехали уроды.
   Через горы, прямо напрямик".
   А уж если такие куплеты приходят в голову, тут уж явно не до красот.
   Только к вечеру мы добирались до Среднего Баксана. Мы ожидали попасть в обещанный Лешей рай: горная прозрачная река, сосны, эдельвейсы, озера, оазисы.., но то что мы увидели, добило нас окончательно. Грузовик со скрежетом въехал в разоренный, будто после дикого набега, поселок. Вокруг торчали одинокие полуразвалившиеся домики-сакли. Ни одного деревца, ни одной травинки - все вырублено, выдрано, съедено. Грязные бараны одиноко брели по, круто удобренной навозом, каменной дороге. А грузовик, тем временем, зарулил на край поселка и прямехонько привез нас на мусоросвалку - небольшую площадку, на которой были свалены в кучу груды железа: разбитые моторы, ржавые гусеницы, карданные валы, полусгнившие радиаторы, стертые колеса. Вся площадка была густо залита мазутом, отработанным маслом и горелым тавотом. Рядом проходила канава, по которой текла жидкость с характерным трупным запахом. Посреди мусоросвалки стоял облезлый фанерный вагончик, типа балка, в котором нам предстояло целый месяц жить, работать и любоваться красотами.
   Леша Друнц, организатор всего этого кошмара, бодреньким голосом бывшего школьного вожака, провозгласил: "По-моему, неплохо. Завтра палатку армейскую рядом с балком натянем. Шикарно заживем. Как думаешь, Алексеич?"
   - Скотобаза! - одним метким словом окрестил Алексеич наше отчаянное положение.
   Палатку шатер можно было раскинуть только рядом с балком. Другого места просто не было. Дальше поселка нависали крутые скалы, каждая ровная площадка была уже занята местными аборигенами под кошары-сарайчики.
   На ночь мы расположились в фанерном балке, предварительно убрав оттуда остатки человеческих испражнений. Никто не спал. Очень хотелось нажраться спирта и забыться от тоски. Мысль о том, что на этой скотобазе предстоит прожить месяц, удручала, но до конца не отчаивала. Конечно, Леша устроил подлянку, обещал райские кущи, сосновый бор, голубое озеро, нарзанный источник. В результате получили помойку. Но не убивать же его за это. Он сам, не смотря на показную бодрость, переживал. Вон, бедняга, ворочается на полу, места себе не находит. Ладно, дождемся утра. Утро ночи мудренее.
   А под утро подкатил "козел" с местным начальником, толстым человечком с лицом восточного бая. Без стука он ворвался в наше скромное помещение и заорал:
   - Что вы здэсь разлэглись? Бистро освобождай помэшение!
   Мы ему под нос - документы, справки, разрешения.
  Он в ответ заразительно захохотал: "Здэсь это ничэго нэ значит. Я никаких указаний нэ получал. В этом доме мои раб-очие живут!"
   И так он это слово "раб-очие" с заиканьем выдал, проглотив последний слог, что все мы четко услышали - "рабы".
   Короче, выкинули нас на улицу.
   Не успели мы осмыслить наше вольное бичевское положение, как подъехал другой "козел". И оттуда вылез начальник московской геологоразведки Поляков. Его партия к нашей аэрогеологии не имела никакого отношения, но выручил случай. Поляков откуда-то хорошо знал Алексеича.
  *(Кто бы мог подумать, что скромный Алексеич, являлся автором первых, уникальных книг по проявкам и обработкам цветных пленок и фотографий).
   - Владимир Алексеевич, что это вас в такое место поганое загнали? Собирайте оборудование, едем в наш лагерь.
   Мы не поверили в свое счастье. Мгновенно погрузились, только бы начальники не раздумали. И через каких-то полчаса прикатили в сказочный уголок, на озеро Партизанское. И хотя озеро оказалось искусственного происхождения (просто перегородили ручей горный) и рядом Баксанский тракт проходил, но зато вода в озере была прозрачная и даже рыбки в нем плавали. За озером располагалась зеленая лужайка, на которой и разместился лагерь геологов. Отвели нам палатку десятиместную, шикарную, с деревянными нарами и раскладным столиком. Шик! И еще одну палатку двухместную с настоящими кроватями железными предоставили. Ее Катька заняла, как единственный представитель женского пола в нашем коллективе. За лужайкой начинался лес и резкий подъем в горы. В ста метрах от лагеря нашлась и широкая площадка для вертолетной посадки. В который раз сработал принцип справедливости: хочешь получить удовольствие, вначале попереживай.
   Жизнь потекла райская. Вертолет обещали прислать только через неделю. За это время неугомонный Леша стал вдруг проявлять недюжинные организаторские способности, короче, качать права. По натуре он слыл упорным молчуном. Здесь уместно вспомнить слова Мюллера, о Холстофе: "Этот из молчунов. Этому наши игры еще нравятся. Этот будет рыть носом до полной победы..." Напомню, что свое молчаливое упорство Леша получил от своих предков. В его аортах текла холодная кровь рассудочных латышей, которым малознакомы эмоциональные бури, чувственные взрывы. Порядок и дисциплина во всем! Когда-то Лешин дедушка в составе латышского корпуса вместе с другими "национальными меньшинствами" успокаивал буйные славянские головушки, помогал устанавливать в России большевицкий порядок. И, возможно, по каким-то невидимым генным каналам он сумел передать внуку свою активность.
   Первое, что Леша предпринял, это ввел график дежурств. В нем подразумевался дежурный по кухне, он же повар, он же уборщик, он же посудомойка. Алексеич предложил добровольно распределить обязанности и согласился быть посудомойкой. Леша категорически отверг либеральное предложение, объяснив, что в данной ситуации начнется неизбежное падение дисциплины, с дальнейшим переходом в анархию.
   По правде сказать, я был не в восторге от Лешиного предложения. Поскольку каждый являлся специалистом в своей области, то основные обязанности падчерицы должны были ложиться на неспециалиста, то есть на меня, рабочего партии. Поэтому я в свою очередь выступил с хитрым заявлением: "Являясь вегетарианцем, яростным противником истребления животных, в дни моих дежурств пища будет подаваться исключительно растительного происхождения!" "Долго без мяса они на протянут" - рассудил я. Заявление с большой неохотой было принято.
   Моя очередь дежурства наступила на следующий день. Еще с Москвы у нас осталась заплесневелая головка осетинского сыра. Чтобы не пропадал продукт, я счистил плесень, сварил по всем правилам макароны и накрошил туда сыра. Размешал все это. На вид получилась клейкая замазка для заделки щелей. На вкус, если с голодухи, очень даже съедобно.
   Накрыл стол, нарезал хлеб и стал быстро звать всех на обед, торопить, потому что пока эта бурда была горячая, то имела вполне съедобный вид, а что будет, когда остынет?
   - Бегом, бегом! - орал я, как резанный. И все зря. Пока эти копуши собирались, блюдо, конечно, остыло и спрессовалось.
   Расселись. Я взял половник, наложил всем в миски по шматку замазки.
   - Налетай, очень вкусно, - бодро провозгласил я и сам стал жевать. На вкус прилично, на загустевшее тесто смахивало. Единственное неудобство - приходилось долго жевать.
   Все молча пожевали мое изобретение.
   - Вкусно? - спрашиваю.
   Дипломат Алексеич за всех ответил: "У вас, Виктор, несомненно получился питательный продукт. Правда, несколько необычный на вид, но в целом вкусно".
   Я ему: "Тогда добавки!" - и, хвать, за половник.
  Алексеич, в ответ на мою инициативу, неожиданно подскочил, замахал руками, заумолял: "Нет, нет. Я сыт. Честное слово, сыт. Вкусно. Чудесно. Только больше не надо!"
   - Лешь! Может тебе добавки?
   Леша заорал диким голосом: "Нет! Нет! Хватит! Хватит! Наелся! Наелся!"
   Никто больше добавки не захотел, и мне пришлось остатки своего кулинарного шедевра вывалить в отгребную яму. После кормления макаронной запеканкой, по моим расчетам, Лешин график дежурств должен был разрушиться. Но рухнул он совершенно по другой причине.
  
   На пятый день нашего вынужденного отдыха прилетел вертолет. Алексеич, Леша и Катька полетели снимать объекты. Мы с Мустафой, честно приготовив легкий обед (нарезали полведра салата из помидор, лука и огурцов), стали ждать на озере их возвращения.
   К обеду с небес послышался рокот мотора. Вертолет сел и оттуда, опираясь на Лешину руку, выползла бледная, шатающаяся бедняга Катька. Оказалось, что не смотря на все летные медкомиссии, пройденные в Москве, ее здорово укачало.
   - Лучше я займусь обедами, чем этот кошмар, - пролепетала она упавшим голосом.
   Таким образом природная гармония восторжествовала. Женщина встала у очага, занялась хозяйством - мужчины устремились в небо.
   С этого момента началась моя летная эпопея. Официальным руководителем нашей партии являлся Алексеич, но всю организаторскую инициативу взял на себя Леша. Он оформлял документы, уточнял маршруты, подписывал договора, ездил в аэропорт, находил опытную команду пилотов, пробивал вертолет, бензин и прочие деловые мелочи.
   Работа наша заключалась в следующем: как только садился вертолет, нужно было тут же погрузить в него фотоаппаратуру, подключить электропитание, отвинтить окна-иллюминаторы, закрепить вместо них дюралевые рамки, в которые вставлялись фотоаппараты, потому что снимать через стекло нельзя, будут искажения, дифракция. Наконец, самим надеть шлемофоны, чтобы переговариваться во время полета - от шума двигателя внутри ничего не слышно, даже если орать во всю глотку. И всю эту подготовку к съемке нужно проделать как можно быстрее, минут за десять, потому что один час полетного времени вертолета стоит 600-800 рублей. Больше всего за лишний простой, как старший ответственный, с которого потом спросят в бухгалтерии, волновался Алексеич. Несмотря на свой многолетний опыт аэрогеолога, он страшно нервничал в момент загрузки. В связи с этим случилась маленькая неприятность.
   На следующее утро, по прибытии вертолета, мы бегом погрузились, быстро отвинтили окна, вставили пудовые АФА в рамки, проверили связь – готовы! Вертолет взмыл вверх. Деревья сразу стали маленькие, горы оказались где-то под нами. С каждой секундой, с набором высоты, простор расширялся. Дух захватывало, потому что все эти чудеса мы видели не через стеклянную призму иллюминатора, а наяву. И тут мы услышали странный звук за бортом: фьють!
   Я заметил, как резко побледнело лицо Алексеича. Оказалось, он забыл снять крышку с объектива, а крышка у АФА здоровая, железная, и крышку эту сдуло за борт.
   Я не понял поначалу, чего он так напугался. Подумаешь, крышка? Полетает, и даже если на голову кому упадет, авось, на смерть не прибьет.
   Летим мы дальше. Приступили по команде, раздавшейся в наушниках, к съемкам. Вид, конечно, потрясающий. Таких горных пейзажей я не видел ни в одном рекламном журнале. Летчики исполняли наши маршрутные рискованные требования и поэтому залетали в совершенно дикие сказочные уголки. Над нами нависли отвесные скалы. Вертолет завис в нескольких метрах от гранитной вертикали, где из расщелины, среди клочков травы и мха, торчали ярко-желтые эдельвейсы.
   Затем машина сорвалась вниз, в ущелье. Команда в наушниках: "Начали". Мы нажали на гашетки. Фотокамера стала щелкать с интервалом, примерно, кадр в секунду (смотря от скорости движения). Отщелкали, опять подлетели к отвесной стене. Вертолет застыл от нее буквально в десяти метрах. Вниз уходила двухкилометровая пропасть. Я отчетливо видел на вертикальной отполированной каменной поверхности куски вмерзшего прозрачного льда. Опять вертолет набрал высоту, переполз через крутой перевал и оказался в диком ущелье. Перед глазами пронеслись фантастические замки-ледопады, белый снег с голубыми пятаками-озерами, водопады со сверкающими на солнце радугами. С ума можно было сойти.
   К обеду полетели на нашу поляну. Только я ступил на твердую землю, сразу понял, как устал. Во время полета постоянная болтанка, непрекращающийся гул мотора, вибрации, перегрузки, ледяной ветер через открытые иллюминаторы и вдруг тишина. Птички пели, ручеек журчал. Теперь было понятно за что летчикам платили всякие там полетные, кормили шоколадом, отправляли в санатории.
   Только сели, получили две неприятные новости. Первая: старший пилот обложил нас блинным матом за утерянную крышку: "Что у вас там, блин, во время полета выпало? Крышка, блин? Вы, блин, в своем уме? Вот будет нам всем, блин, крышка! Хвостовой пропеллер вращается, блин, со скоростью пули! Любой предмет, блин, если в него попадет – винт в щепки! И камнем вниз! Чудом, блин, пронесло!"
   Вторая неприятная новость заключалась в том, что два АФА из двух наглухо накрылись. У одного заклинило движок. Другой просто вырубился непонятно отчего.
   Распорядок у летчиков строгий: четыре часа полета, получасовой отдых-обед и послеобеденные четыре часа до сумерек.
  АФА поломались и выходило, что полдня ясной погоды, а следовательно продуктивной работы коту под хвост. Положение складывалось отчаянное. И тут мне взбрело в голову попробовать поковыряться в фотоаппарате, пока пилоты полчаса будут утолять чувство голода. С детства я любил всякие механизмы разбирать, раскручивать.
   - Владимир Алексеич, давайте попробую починить АФА, который заклинило.
   Алексеич мне грустно так в ответ:
   - Бесполезно, Виктор. Система сложная. В мастерскую надо везти. У вас же даже отверток часовых нет.
   Я ему ножик перочинный показал с шилом, штопором и отверткой. Он махнул рукой: "Валяй, добивай".
   Быстренько разложил аппарат на столе. Здесь винтик открутил, там винтик открутил. Одну крышечку снял, другую... До шестеренок добрался. Вижу - одна шестеренка из оси выскочила, ось перетерлась. Винтик от крышки вкрутил вместо оси, шестеренку на него насадил, заклепал - заработало! Стал собирать на место конструкцию. Пилоты как раз компот допивали. "Готово," - говорю.
   Леша помчался АФА в иллюминатор вставлять. Алексеич вокруг стола нервно заходил и запричитал: "Не понимаю. Простым перочинным ножом, починить сложную технику за полчаса. Это невероятно. Виктор, как вам удалось?" Я скромно пожал плечами. Пилоты заулыбались: "Ничего не скажешь, мастер." Что греха таить, приятность у меня по сердцу разливалась от их похвал, как сметана у кота на языке.
   Мы летали еще четыре часа. Снимали сказку горную. Правда я не жрал целый день, но зато они меня вечером, как героя дня накормили до отвала.
   День выдался удачный. Большую часть объектов отсняли. И как бы продолжением удачного дня стал удачный вечер. Мы устроили небольшой сабантуйчик. Леша достал дефицитный спирт для протирки объективов. Налил каждому по 20 грамм на стакан воды, чисто символически. Выпили. Взяли гитары. Запели по очереди. Алексеич спел свою знаменитую "Ассору", песню про Камчатку. Затем спел "заезженную пластинку":
   "... А волны и стонут и плачут,
  И бьются о борт…" - фьють (имитирует звук проскальзывающей иголки) – "... оборт… аборт… аборт…"
  - фьють - "...бля-я-я..."
   Мустафа катался по полу в судорогах. Катьке очень хотелось смеяться, но надо было поддержать репутацию недотроги, поэтому она смогла только выдавить:
   - Горбылев, вы хулиган.
   Действительно, в Алексеиче удивительно гармонично уживались два противоположных качества - интеллигентность и хулиганство. Я слышал, как во время своих промахов (когда крышку объектива выдуло в иллюминатор) он ругал себя примерно так: "сука безрукая, рыло интеллигентское, Яша из говна и каши, инженер хреноморковный…" и т. п. Но что удивительно, за всю экспедицию я так и не услышал, чтобы он также ругался на других.
   Весело в этот вечер было в нашей палатке. В самый разгар импровизированного концерта в палатку пожаловал Поляков собственной персоной. Мужик он оказался, как и большинство геологов, с отклонением от нормы, то есть малость помешанный на своей геологии. Сын академика, защитивший всякие кандидатские, докторские, он к тому же еще являлся мастером спорта по альпинизму. В свои пятьдесят с лишним - загорелый, подтянутый, в американских шортах, рекламной майке и бейсболке, он на все сто походил на богатого американского туриста.
   С приходом Полякова начался вечер воспоминаний. Оказалось, что когда в Баксанском ущелье снимался знаменитый фильм "Вертикаль", Поляков принимал в съемках прямое участие, как альпинист-каскадер.
   "Ну, что вы все Высоцкий, Высоцкий... Основную работу сделали в фильме мы, верхолазы. Вы видели стенку Безенги. Вот там и велись съемки с вертолета. Сутки мы на нее забирались. Крючья вбиваешь и висишь на вертикальной плоскости, а под тобой полтора километра свободного полета. Пять человек нас было в связке. Режиссер захотел снять сцену крупным планом. Вертолет подлетел и метрах в пятнадцати завис. Ветер от винтов, страшенный. И начало нас потихоньку сдувать. Все эти киношники, они же козлы. Специфики горной не знают. Им лишь бы интересный кадр любой ценой получить. Режиссер орет, придурок, летчикам: "Ближе! Ближе!" А нас болтает на веревках, как мартышек кукольных. Крючья один за другим из стены выскакивают. Замыкающим в нашей связке был Миша, здоровяк такой. Он уже на последнем крюке висел. Достал он тогда ракетницу из-за пояса и прямо в вертолет, ка-а-ак шарахнет! Летчики сообразили, отлетели. После восхождения, возвратились мы на базу. А закон у альпинистов такой: после сложного маршрута каждый отдыхает, нервы успокаивает, ложится в свою койку и отходит, и никто не имеет права, ни начальники, ни друзья его беспокоить. В этот момент в нашу комнату заходит Высоцкий и в него летит кованный альпинистский ботинок. Потом ему объяснили наши порядки и он, надо отдать должное, извинился перед нами за незнание традиций. Он тогда был обычным молодым человеком, актером и ничем особым от других не отличался. Парень, как парень, песни под гитару исполнял неплохо. Но что нас поразило, он в этот вечер песню спел. "Вот, ребята, - говорит, - песню про вас сочинил". И начал петь:
   "Здесь вам не равнина, здесь климат иной,
   Идут лавины одна за одной,
   И здесь за камнепадом ревет камнепад.
   И можно свернуть, обрыв обогнуть,
   Но мы выбирает трудный путь,
   Опасный, как военная тропа…"
  
   И у нас, аж мороз по коже пошел. Прямо в души наши заглянул, будто сам с нами только что на этой стенке висел. Среди нашей компании находился пожилой альпинист-инструктор Иван Палыч Смирнов. Интересный человек, на Кавказе в этих самых местах воевал. Он с Эльбруса во время войны флаг со свастикой сбрасывал. И он рассказывает такую историю:
   "До войны мы с немцами очень дружили. В одной связке на восхождения поднимались. Познакомился я с одним, Гансом Нюбертом. И как-то пошли мы на Ужбу по восточному склону. И случается неприятность. На прошлогодний крюк страхуемся, и он, сволочь, переламывается и Ганс висит на мне. Я ледорубом за трещину зацепился, держу нас обоих. Кое-как свободной рукой новый крюк в стенку вбил. Выползли. Ганс мне потом: "Ваня, до смерти этого не забуду."
   Началась война. В этих горах наша команда действовала из бывших альпинистов. Воевали мы по снайперской системе. Охотились, выслеживали немцев, те нас. Так и гонялись друг за другом. Кто высунется неосторожно, считай покойник. Прямо, как на дуэли - один на один. Таким манером. Однажды немец меня выследил, стрельнул, промахнулся. Я его засек и быстренько по склону на лыжах вниз стал перемещаться, позицию менять, но не рассчитал, лыжи простые, охотничьи, не то что у немцев, горные. (Ихнюю дивизию "Эдельвейс" спецснаряжением снабжали по последнему слову, и курточки меховые, и ботиночки альпийские, и лыжи горные спортивные.) Попадаю на камень. Лыжи - хрясь! – пополам. Сам я лечу куда-то и дальше уже ничего не помню. Очнулся. Стоит надо мной эсэсовец в белом маскхалате и целится: "Капут, рус!" Поворачиваюсь я к нему и тут он мне: "Ваня!" Я аж похолодел весь: "Ганс!" Он развернулся молча, ни слова больше не сказал и вниз покатил, за склоном скрылся. Больше мы не встречались..."
   Рассказал Иван Палыч свою историю военную, а на следующий день Высоцкий к нам опять приходит и начинает петь: "...А до войны вот этот склон, немецкий парень брал с тобою. Он падал вниз, но был спасен, а вот сейчас быть может он, свой автомат готовит к бою..." И Иван Палыч два слова только сказал: "Чистая правда"..."
   Много еще чего рассказывал Поляков. Конечно, он мог приврать, притрепать, не без того, но в основном рассказывал близко к действительности. Я потом встречал человека, который снимался в "Вертикали" и тот подтвердил, что пальба в вертолет из ракетницы была на самом деле, и рассказ старого фронтовика-альпиниста имел место.
  
   На следующий день выдалось воскресенье и Поляков неожиданно пригласил нас на геологическую экскурсию по Баксанскому ущелью. Впрочем, ничего неожиданного здесь не было. Видя в нас внимательных слушателей, он на этот раз решил блеснуть геологическими познаниями.
   Сели мы в автобус, поехали. Поляков, как заправский экскурсовод, начал читать лекцию:
   "Посмотрите на этот склон. Видите, палеонтологический разлом? Не видите? Вон над скалой серая осыпь, с бурым отливом. Видите, Владимир Алексеевич?"
   Он почему-то все время к Алексеичу обращался, за подтверждением, как к специалисту. Нас он, видно, давно уже за баранов в геологии считал. Только он никак не думал, что Алексеич тоже в геологии ни бум-бум. В съемках он ас, а в остальном, что касается слова "геология", такой же баран, как все мы. Но Алексеич ему из вежливости кивал, поддакивал. И Поляков загорелся, в раж вошел, понесло его: "Выход молибденовой породы видите?" Мы киваем головами. Хотя, какой там "выход", камни серые валяются. Вон водопад со скалы срывается, это мы видим, красота.
   Поляков продолжал: "Красно-бурый отвал впереди. Месторождение железняка. Но как специалист скажу, неперспективное месторождение". Мы с облегчением вздохнули, а то приспичит ему среди этих булыжников остановиться подробности рассматривать. "Сейчас мы едем в ущелье Азау к самому подножию Эльбруса. Эльбрус, как вы знаете потухший вулкан. Вот где кладовая. Вся таблица Менделеева налицо: шпаты, пемза, базальт".
   Так и шпарил Поляков своими геологическими терминами, шпарил без умолку. Больше всех он Алексеича достал. Тот рядом с ним сидел на переднем сидении, уныло в окно смотрел и кивал непрерывно в знак согласия. Поздно ему уже признаваться, что ничего он не понимает во всех этих разломах, "выходах", надо было сразу сказать, а теперь неловко он себя чувствовал. Терпел, терпел Алексеич и не вытерпел. Поляков ему: "Видите слои разного цвета на склоне, уникальный разлом".
   "Да, - говорит Алексеич, - разлом действительно удивительный. На бутерброд очень похож".
   Полякова, должно быть, кондратий хватил. Целый час он нас, как заправский религиозный фанатик, просвещал. И вдруг - "на бутерброд похож" - плевок в самую глубину геологической души.
   Приехали мы в ущелье Азау. Дальше ножками потопали. Я себе представлял ущелье с водопадами, соснами, рододендронами, прозрачной речкой, а тут ни одной травинки, шлаки кругом валяются, пыль, пемза и вонища стоит, как будто мы в отработанную доменную печь залезли и нас в ней закрыли. Самый настоящий гадюшник. Поляков восхищенно пояснил: "Чувствуете запах сероводорода? Эльбрус дышит!" (Я же говорил, что все геологи немного с прибабахом, малость двинутые.) Ущелье мрачное, темное. Речка мутная бежит и главное никакой растительности, мертвая зона. Поляков нам под нос различные минералы, образцы стал совать, и, когда, наконец, до него окончательно дошло, что мы в геологии ни "бе" ни "ме" ни кукареку, стал хвалиться своим молотком. Вот молоток у него немецкий, с резиновой ручкой, действительно классный оказался. Как им не стукнешь - никакой отдачи не чувствуешь, так точно отцентрован.
   Только к вечеру закончилась геологическая экскурсия. Приперлись мы с нее еле живые. Кое-как перекусили и по койкам.
  
   Каждый день, если позволяла погода, прилетал вертолет и мы снимали с разных высот и положений живописные участки горной местности. И так мы увлеклись работой, что поначалу не заметили странных перемен в нашем сплоченном коллективе. Все чаще мы стали слышать Лешины возгласы: "Катюня! Катюня! Катюня!" После ужина он с Катькой стал исчезать неизвестно куда и объявляться под раннее утро.
   Поначалу мы, как старшие товарищи, обремененные семьями, заволновались и запереживали. Но шустрый Мустафа как-то проследил их маршрут, и мы с удивлением узнали, что они выходят на Баксанское шоссе и бродят по нему всю ночь, как по московскому проспекту. А, зафиксировав их горящие глаза и вдохновенный вид, осознали, что здесь нечто большее чем плотское.
   Бесперебойно с упорством автомата к месту и без места Леша неутомимо повторял: "Катюня! Катюня! Катюня!", будто кота за хвост тянул. Алексеич старательно не замечал никаких перемен, зато мы с Мустафой покатывались. Молодой Мустафа реагировал на высокое чувство следующими специфическими выражениями: "Леша, мундашвили, вляпался. Полный кабздец. Заколебал своим: "Катюня, Катюня!" Какая, на фиг, Катюня? Все бабы – стервы!"
   Но что самое удивительное, когда у кого-то возникает взаимная любовь, я имею в виду чистое чувство, а не секс, то все остальные члены коллектива постепенно начинают испытывать какое-то особое состояние. Ну как бы греться незримо от этого костерка чувственного, какие-то крошки с этого пира и нам перепадают. Неожиданно мы перестаем сквернословить, становимся задумчивыми, вежливыми друг к другу. Даже Мустафа притух со своими выражениями. Любовь других, заставляла нас, как бы пробуждаться ото сна. Леша ходит счастливый, среди ночи орет: "Звезды, мужики, смотрите звезды какие? С тарелку величиной!" А нам спать охота, но на Лешу мы нисколько не в обиде, потому что его чувство восхищенности и нас заражало и мы на мир начинали сквозь розовые очки смотреть.
   Как-то рано утром я из палатки по нужде выскочил. Вижу Алексеич стоит и на полянку пристально смотрит. Я к нему. Он палец к губам приложил - тихо, мол. На полянке суслики из своих нор повылезали и настоящий бокс устроили. Стоит парочка друг против друга на задних лапках. Сначала один лапами по морде противника - бац! Тот стоит. Потом противник - бац! И настоящий нокаут. Суслик, как подкошенный - шлеп на землю.
   Я к чему рассказываю все это? Просто раньше на этих зверьков никто внимания не обращал, целый день они по полянке бегали, носились, прыгали и все привыкли к ним. А тут начинаешь всякие тонкости замечать необычные. Конечно не в такой степени, как Катька с Лешей - "звезды с тарелку". Просто их радиация любви тебя волей не волей обволакивала. А ты от этого только благородней становился.
   Работа наша шла своим чередом. С погодой повезло. Целую неделю дни стояли на редкость ясные. Каждый день прилетал вертолет, каждый день мы в него садились и - та-та-та-та-та! - строчили своими фотопулеметами. Бескровный прострел местности. И, конечно, давно мы плановый ресурс в 80 летных часов перекрыли. Потому что из управления "Аэрогеологии" нам еще задание дополнительное подкинули: снять Тырнауз крупным планом. В Тырнаузе, небольшом, горном городке находилось крупнейшее молибденовое месторождение, и, естественно, предприятие по его добыче. Горы там были все изрыты карьерами, по которым ездили громадные "БЕЛАЗы" со скатами в три метра высотой. Видели мы, как отработанные покрышки шоферы с гор в шутку сбрасывали, зрелище, почище любого аттракциона.
   Снять надо было этот стратегический объект панорамным способом, то есть следующим манером: вертолет должен был зависнуть на километровой высоте над центром города. Открывался нижний люк размером метр на полтора. В люк спускалась фотокамера, как можно ниже, чтобы колеса вертолета в кадр не попали, и производилась съемка.
   И как-то этот день у нас не заладился. Суета пошла, спешка. Движений много, ума мало. Ничего дельного мы не придумали, как спустить из люка на веревке человека с камерой. Кого? Леша с пилотами в кабине координировал точку съемки. Алексеич уже в возрасте, ему в люк лезть, вроде, не солидно. И тогда я вызвался добровольцем. Нацепил телогрейку, там же ветер страшенный. Просунули мне под мышки веревку обычную, пеньковую, вручили в руки АФА пудовое. Мустафа с Алексеичем веревку держали, Леша через микрофоны команды подавал. Алексеич умудрялся меня еще и за ноги придерживать.
   Повис я над бездной на пеньковой веревке. Страха особого не испытывал, больше о камере думал, как бы не обронить. Услышал команду, на спуск нажал и замер, как горный орел перед тем как на добычу с неба броситься. Внизу городок, вернее, не поймешь что – линии, квадратики, кубики, хотя вон речка змейкой вьется. Страха не было, но ощущение не совсем приятное. Мне минут пять висеть предстояло, а руки уже от тяжести этого железного сундука отваливались. Наконец, отстрелялись мы. Живы, здоровы, счастливы. Люк быстренько задраили от греха. Надо было еще снять рудники в перспективе, то есть обычным способом через иллюминаторы. И тут случается ЧП. Только Алексеич стал фотоаппарат вставлять, рамку из окошка – фьють! – и выдуло. И опять нам повезло глухо, опять рамка мимо заднего винта проскочила, не задела. В салоне летчик-механик находился, молодой парнишка, грузин, так он аж затрясся весь: "Вай-вай! Вай-вай!" Он-то уж знал не по наслышке, чем такие фокусы заканчиваются.
   Кое-как отсняли "перспективу". На Казбек полетели, там надо было еще что-то сфотографировать. А это лету часа два. Поплыл вертолетик над белоснежными вершинами, на высоте Эльбруса, пять тысяч метров. Летим, смотрю, механик дверь приоткрыл, ногой прижал и закурил. Курить в вертолете категорически запрещено, кругом пары бензина авиационного, вдобавок у нас в салоне дополнительная цистерна на колесиках с горючим литров на двести стоит. И от нее бензином несет, как из прохудившейся бензоколонки. А покурить механику хочется после всех переживаний отчаянно. И понять его можно - то человека в люк на веревке спустили, то железяка в окно вылетела, чудом под винт не попала. Открыл он входную дверь и задымил. Ветер ураганный искры от сигареты по всему салону разносит. Механик меня подозвал – "на, дерни!" И была затяжка эта для меня в тот момент, как глоток из кислородной подушки для умирающего. Можно представить – четыре часа непрерывных волнений без обеда и без курева. Это надо было видеть: дверь открыта, ветруган ледяной, высота пять тысяч метров, бездна вокруг и мы с механиком дым пускаем – кайфуем!
   Отсняли дневное задание. На этот раз командир на нас не орал за рамку выскочившую, а задушевно так разъяснил: "Послушайте, друзья. Такого, блин, везенья больше не будет. Третий раз, как пить дать, грохнемся, блин. То что вы жить не хотите, блин, я понял. Но вы тогда хоть о нас подумайте. У нас дети, блин, семьи. Очень прошу. В журнал записывать ЧП не буду, а то вас навечно, блин, от полетов отстранят". Я еще подумал тогда, что было бы, если б командир увидел нас курящими в, пропитанном бензином, салоне. Он бы, наверно, добровольно без парашюта в свободный полет выскочил. Нет, скорей всего нас с механиком выкинул и был бы прав на все сто. Действительно, в этот день мы все правила и инструкции нарушили. Только судьба одна нас и спасала. И еще, пожалуй, любовь Катьки и Леши. Говорят, небо оберегает влюбленных от всякого рода стихийных катастроф. А поскольку мы жили одним коллективом, то и на нас этот закон распространялся.
  
   Целый месяц мы обстреливали своими АФА горные вершины. Работа заканчивалась. Леша собирался нас покидать, ехать на Кольский, чтобы готовить место для базового лагеря. Вместе с ним на Кольский должна была ехать целая бригада дельтапланеристов, Лешиных приятелей. Леша решил попробовать вести съемку с мотодельтапланов. Бензина они жрут мало. Аэродрома им не надо, могут с проселочной дороги взлетать и садиться. Короче, летайте дельтапланами – быстро, выгодно, удобно.
   Для влюбленных пришла ночь расстования. В эту ночь никто из нас не спал. Непонятно почему. Леша с Катькой ушли гулять по "Баксанскому проспекту". А мы молча лежали в своих койках и переживали. И даже Мустафа притих и не пускал в ход свои колкие замечания по поводу женского коварства.
   Под утро за Лешей пришла машина. Наступил грустный момент прощания. Были слезы, короткий поцелуй и печаль разлуки. Хотя, что собственно страшного случилось? Просто Леша уезжал на Кольский на неделю раньше, а мы оставались "подчищать объекты". Где что не досняли, не доделали, а где и переснять придется, потому что молодой специалист Мустафа пленку "проявмл" в фиксаже, а потом "закрепил" в проявителе. Но это все мелочи приятные. Это курорт по сравнению с плановой съемкой, просто отдых с личным вертолетом.
   Умотал Леша. Мы два дня сачковали, расслаблялись, нежились, дышали горным воздухом, а на третий день нашему блаженству наступил капец, который подкрался незаметно. Дело в том, что последнее время Катька жаловалась Леше на свое сердце: "Сердце что-то ноет. У меня вообще оно слабое. Непонятно, как меня комиссия к полетам допустила?" Леша ее успокаивал: "Не волнуйся, Катюня, я сделаю все, что в моих силах, и даже больше". Эти слова Катька вспомнила, когда Лешин сюрприз прибыл. На третьи сутки к нам пожаловала гостья. Среди ночи раздался женский бас: "Где здесь лагерь аэрогеологов?" Мы не шелохнулись. Мало ли что может привидится во сне. Но крик стал повторяться с упорной настойчивостью. Наконец, мы нехотя выползли из палатки и увидели, как из темноты возникла моложавая девица, с набитыми сумками, в шортах, с массивным носом. Почему-то мы поначалу уставились на ее голые ноги, покрытые, несмотря на темень ночи, густой черной растительностью.
   - Здравствуйте! - услышали мы хрипловатый голос, - вам привет от Леши Друнца. Он меня прислал к вам. Где можно разместиться?
   Первый опомнился Алексеич
   - Простите, - начал он вежливо, - позвольте узнать цель вашего посещения. Поймите правильно – у нас здесь работа, съемка.
   Девица держалась непробиваемо.
  
   - Меня зовут Инна. По профессии я кардиолог. У вас тут с одним человеком сердечные неприятности. Я приехала его пронаблюдать! Так где мне разместиться?
   До нас опять не дошло.
   - Вы специально ехали в такую даль?
   - Нет. Просто так удачно сложилось. Позвонил Леша: "Хочешь отдохнуть в горах?" У меня как раз отпуск. Я люблю сочетать полезное с приятным. Еще вопросы будут?
   Мы, малость, стушевались. Алексеич препроводил кардиолога в опочивальню. Катька зашипела сквозь зубы: "Вот дурак, вот дурак. Ну я ему это припомню. Я ему устрою". Оптимист Мустафа, предчувствуя крутые перемены в нашей безмятежной жизни, захохотал: "Леша подкинул подлянку! Что будем делать?" Я ему тем же манером: "Радуйся, Мустафа, специально для тебя объект обольщения из самой Москвы прислали. Хватайся за сердце и кадри кардиолога!"
   На следующий день сердечный доктор прослушала Катькин пульс, измерила давление и, естественно, не нашла никаких отклонений от нормы. Катька сама нам призналась, что пошутила, жалуясь Леше на сердечные боли. Что не скажешь любимому в порыве страсти, чтобы еще больше усилить эту страсть!
   С появлением кардиолога Инны наша идиллия расслабухи резко оборвалась, как будто в щелочной раствор влили кислоту и выпал печальный осадок.
   Не то что кардиолог была неприятна внешне. На внешность мы чихали. Подумаешь, ноги волосатые, усики на губах, взгляд мутный. Больше всех нас раздражала ее эрудированная самоуверенность: обо всем она знала, обо всех читала, со всеми знакома, все песни перепела, все тайны слышала, все картины пересмотрела…
   С ее приездом мы, как-то сразу уединись. Каждый замкнулся сам на себя. До этого была семья, с застольными песнями, откровенными беседами, шуточками и переживаниями. А тут откровенность прошла. Не могли мы при кардиологе непринужденно болтать, как раньше, хоть режь. Ее энциклопедичность наглухо подавляла. Со сном у нас вообще пошли дикие перебои. Девица оказалась на редкость разговорчивой, особенно по ночам, типичная сова. До глубокой ночи мы слышали ее хриплый басок, и до самого утра нам снились хромированные скальпели, окровавленные халаты и разрезанные пациенты. Конец всему, оказались ее рассуждения по поводу книги Моуди "Жизнь после смерти". Кардиолог, на этот раз показала свое блестящее знание английского языка: "Автора данного исследования следует именовать не Моуди, а Муди, - она сделала резкое ударение на последнем слоге. – Просьба не путать!" А затем из нее посыпалось: "Муди – врач … Муди – реаниматор… Муди исследовал… Муди констатировал… Муди подсчитал…" До поздней ночи мы только и слышали: "Муди…Муди…Муди…" Так с этим Муди и заснули.
   Надо было что-то решать в срочном порядке, как-то избавляться от вредной бабы. Тем более наглость ее уже за пределы стала выходить: "Владимир Алексеич! Леша мне обещал, что вы меня покатаете на вертолете!" Бедный Алексеич не ведал, как от такого нахальства отбиться. Тогда я ей выдал: "Послушай, Леша тебе обещал, вот пусть он тебя и катает". Зря выдал. Врага себе нажил. Она мне ничего не сказала, только заулыбалась в ответ. Случалось вам видеть человека, у которого внутри злоба и ненависть клокочет, а сам он улыбается? Жуткая картина.
   На вертолете она все-таки покаталась. С летчиками общий язык нашла, давление сердечное им померила, всяких терминов медицинских наговорила: "Надо, мол, вас в полете исследовать". Те и растаяли.
   Так мы ничего с ней не сделали, решили терпеть. Тем более работа на Кавказе заканчивалась. Пора было ехать в Пятигорск в местное управление геологии, сдавать отчеты, отправлять груз, доставать билеты в Москву, и еще Алексеич мечтал попасть на Машук, на место дуэли Лермонтова. На наше счастье Поляков сумел достать кардиологу обратный билет. Мы прощались с ней чуть ли не со слезами на глазах, и, фиксируя наши "растроганные" рожи, кардиолог собралась уже было сдать дефицитный билет и остаться с нами насовсем. Нам пришлось хором уговаривать ее отказаться от этой безумной затеи. Кое-как в четыре глотки мы ее убедили и она, наконец, оторвалась. Облегчение мы испытали просто неземное. Через день мы распрощались с Поляковым, с родной поляной, с Партизанским озером, и выехали в Пятигорск.
   В Пятигорске, в гостинице геологов (переделанной из вытрезвителя) места все были заняты, но поскольку стояла жара и ночи были теплые, нам выдали по раскладушке, мы разложились во дворике прямо под яблонями. Отдохнули мы классно. Нервишки подлечили расшатанные. И пора нам уже в Москву, а оттуда на Север. Но тут загвоздка случилась. Обратные билеты мы не бронировали, не знали точно, когда работу закончим, а потому в разгар курортного сезона достать их было маловероятно. За билетами в авиакассу мы отправили Мустафу. Накрутили его: "Мустафа, ты весь месяц дурака валял, ни хрена не делал, сачковал, жрал, анекдоты слушал, пришло твое время поработать. Иди прямо к начальнику вокзала и пробивай билеты. Вот тебе справка, что ты заслуженный аэрогеолог, и у твоей группы особое задание". Выписали мы ему на фирменном бланке документ, поставили печать партии, и Мустафа прямехонько в кабинет начальника аэропорта рванул.
   Что говорить, наглости и дерзости ему не занимать, прямо с порога стал права качать:
  
   - Почему срываете государственное задание? Мы летим в Кольскую погранзону! Вот справка! Срочное задание на стратегическом объекте! Нужны четыре билета!
   Начальник, кавказец, малость подрастерялся даже.
   - Что такое, дорогой, толком говори, сколько билетов нужно? Ночной рейс утроит?
   Пробил Мустафа нам билеты. Мы должны были лететь поздно ночью. Оставалось время осуществить мечту Алексеича, побывать на могиле Лермонтова. Разочарование получили полное. Место дуэли закатали в асфальт, провели современные аллейки, лавочки, фонари, палатки с сувенирами. А лесок рядом превратился и вовсе в помойку – бумажки, бутылки, кульки, огрызки. Трудно было представить на этом месте проселочную дорогу, телегу, запряженную лошадьми, людей в гусарских мундирах и даже обыкновенную летнюю грозу. Алексеич находился в шоке. Увидев, весь этот авангард, он только и мог процедить сквозь зубы свое коронное: "Скотобаза!"
   Похоже, что наша Кавказская эпопея, как начиналась со скотобазы, так ей же и заканчивалась. Стояла жуткая жара, градусов сорок в тени. Воды в городе не было, я имею в виду негде было искупаться, трудовой пот смыть. Не в минеральный же источник нырять. Мы зашли в местный кинотеатр и, пока шел фильм, оккупировали умывальники в туалете, разделись до плавок и долго обливали друг друга из под кранов теплой водой. А ночью сели в самолет и улетели в Москву. Первая Южная часть нашей экспедиции закончилась...
  
   В столице мы пробыли всего два дня. Успели смыть полевую грязь и уже на третий день чистенькие умотали на Север в заполярный Кировск.
  
   Был конец августа. Первое ощущение от Крайнего Севера – морозцем в воздухе пахло. Горы Хибинские очень на сопки сибирские похожи, только лысоватые, без буйной лесной растительности. Верхушки сопок беленькие, снежком их уже припорошило. Холодом тянуло с вершин, там уже мороз гулял. Буквально три дня назад мы были в сорокаградусном лете, а теперь попали в осень, в начало зимы. Подъехала машинка УАЗик. Погрузили туда оборудование, и отвезли нас на станцию со странным названием "Старый Титан". Поселили в домике деревянном. Отвели целую комнату здоровенную: потолки побеленные, печка круглая, чугунная в стену вмазана. На Севере любят тепло. Затопили печку – благодать! Прожили мы в этом домике два дня. Каждый день ходили на аэродром справляться, когда Леша за нами из тундры прилетит. Однажды шли по взлетной полосе, а навстречу зайцы выбежали и не особо нас боялись. Катька не поняла: "Ой, кролики? Откуда они здесь?" Алексеич ей: "Летчики специально разводят. Здесь, на севере взлетная полоса сильно травой обрастает. А кролики эту траву поедают с большой охотой". Катька проглотила "утку" на полном серьезе, она еще от южного курорта не отошла. "Надо же, в самом деле всю траву поели. Один мох остался". Мы с Алексеичем так и легли.
   Лагерь, куда мы должны были лететь, располагался в самом центре Кольского полуострова на Кейвах. Кейвы – небольшая сопочная возвышенность 300-400 м. Место, куда нам суждено было в скором времени приземлиться, являлось самой высокой точкой в центре Кольского полуострова. Оно носило экзотическое наименование: Цицныкура-Боллоурта, что в переводе с лопарского означало: "Зимнее пастбище для оленьей матки" (матка здесь имела значение не как мать, а в гинекологическом смысле. Лопари – они же люди простые, без комплексов). Деревни, поселки и прочие населенные пункты в радиусе примерно двухсот километров от места нашей будущей дислокации отсутствовали напрочь.
   На третий день прибыл Леша. Началась беготня. Дело в том, что время близилось к вечеру, а в этот же день мы должны были лететь на Цицныкуру, потому что ночью АН-2 не летает. Надо было как можно быстрее собраться, погрузиться и лететь. Мы принялись носиться с ящиками, мешками, кофрами, сумками, рюкзаками. Грузить все это барахло в маленький самолетик. Салон у АН-2 примерно такой же, как у вертолета. Сели в самолет. Жу-жу-жу! Затарахтел мотор, поехали! Набрали высоту, где-то метров пятьсот. И тут я впервые увидел тундру!
   Красные, оранжевые, салатовые, бардовые перетекали друг в друга цвета. И кругом озера. Озер больше, чем звезд в небе. И все разноцветные. Одно синее, как небо вечернее. Другое совершенно черное, словно битум застывший. Третье прозрачное и видно, как камни на дне лежат. И разной формы – в виде колодцев, осьминогов, амеб, треугольные, квадратные, с островами и без, эллипсом, звездочкой, подковой. Чего там только внизу не мелькало? Сколько всего там разного было понатыкано, поразбросано! Реки, совершенно немыслимой формы, змеятся, в морские узлы закручиваются. Было такое ощущение, что я попал, как бы в галерею Гениального художника. Во всех этих картинах не было симметричности, присущей человеку, но не было и хаотичности, а чувствовалась какая-то немыслимая, нелогическая закономерность. Я в окно уставился – не дышу, не моргаю, потому что все время новые и новые картины, сюжеты, формы. Я, как будто под гипнозом находился от этих захватывающих картин. Прямо наркотическое опьянение, другого слова не подберешь.
   Начинало потихоньку темнеть. Пилоты решились переночевать на Боллоурте, а утром со светом возвращаться назад. Летели мы часа три, а может и все четыре до нашей точки. Самолетик махонький, то в полосу ветра попал, стало его качать, то в дождь врезался, с трудом вынырнул. Погода неустойчивая. Заполярье одним словом. Наконец подлетели к месту. Сумерки сгустились. Леша вниз показал. Внизу два махоньких домика в тундре торчали и недалеко от них прямая площадка с балком и палаткой – полоса взлетная. Местность внизу в низких сопках, как будто волны в спокойном океане застыли. На одной из сопочек еще в пятидесятых годах рабочие геологи площадку устроили. Рванули динамитом и бульдозерами разровняли камушки. Получилась полоса в пятьдесят метров, как раз для АН-2 – сесть и взлететь.
   Туман наплыл, видно совсем плохо стало. Но летчики, молодцы, точно на полосу попали, не промахнулись. Попрыгал самолет по камушкам, застыл как раз напротив балка с палаткой. Открыли мы дверцу, смотрим и глазам не верим. Перед нами стоит генерал царской армии, а рядом с ним по стойке смирно команда вытянулась в штормовках, в телогрейках. Генерал настоящий. Здоровый такой, толстый, с бородой, в военной царской фуражке, очень на Деникина смахивает. Погоны с аксельбантами. Шинель до пола. Настоящий живой генерал, с саблей у пояса. Я чуть не свихнулся. После трехчасовой экскурсии над Кольской галереей, в глазах у меня рябило, и тут – живой генерал русской армии из Первой Мировой войны! Вылез из самолета Алексеич и генерал ему рапорт отдал: "Ваша честь, разрешите доложить. По случаю прибытия высокопоставленных лиц караул построен, стол накрыт, пол подметен…" Алексеич нисколько не удивился: "Михайловский, не может без эффектов".
   Саша Михайловский, старший геолог, каждое лето торчал на Боллоурте, - изучал, исследовал, копался, искал, а заодно и исполнял функцию сторожа загадочной территории. Отчего-то нравилось ему это место. Дедушка у него служил офицером в царской армии и Михайловский умудрился сохранить, как домашнюю реликвию его шинель и фуражку. А на поясе висел настоящий самурайский меч. В темноте я его за саблю принял. Люди, нас встречающие, оказались командой Лешиных дельтапланеристов. Два дельтаплана тут же на полосе стояли на колесиках. Один фирменный двухместный, с французским мотором, другой самодельный с мотоциклетным движком. Леша с командой экспериментировал, объекты снимал. Самолет бензин жрет литрами. А дельтаплану на сто км лету горючего всего литров пять требуется. Экономия. Леша, он же энтузиаст-воздухоплаватель, не даром авиационный закончил, только со зрением ему не повезло, не пустили в пилоты, забраковали. Алексеич частенько его подкалывал: "Эх, если б ты знала, как тоскуют руки по штурвалу".
   Ночь мы провели в палатке десятиместной вместе с командой дельтапланеристов. И не очень-то остались в восторге - грязновато, сыровато, армейским духом несло. Одним словом – опять скотобаза!
  
   На следующий день Алексеич обратился к Михайловскому: "Послушайте, Саша, мы видели недалеко отсюда два домика. Что это за строения? Можно там поселиться?"
   - Это Шуурурта, бывший поселок геологов. Жилье свободное, пустует с 1955 года. Только вам придется каждое утро 2 км на полосу топать.
   Пошли домики смотреть. Дорога вездеходная по сопке вилась и мы по мху, как по паласу цветному ступали. Неожиданно она в тундровый березнячок нырнула и мы среди карликовых игрушечных березок пошли. Начал можжевельник попадаться, но какой! Стволы толстые крученые, но низенькие, не выше пояса. А тут и грибы пошли. Я таких плантаций боровиков даже во сне не видел. Просто россыпи несметные. Алексеич, подмосковный грибник, аж затрясся весь. Представьте ровный ковер из тонкого твердого мха, усыпанный, на сколько глаз хватает, бурыми шляпками. И ни одного червивого. Там же в тундре все стерильно. Посреди этого рая стояли на бугорке два домика бревенчатых. Рядом речушка прозрачная среди камушков журчала и ручеек в нее изумрудный впадал. А ручеек в двух метрах от дома, прямо из под земли ключом бил. Ну сказка, она и есть сказка. Избы оказались хоть и старые, но крепкие, бревенчатые, оставленные когда-то давно рабочими геологами. На этом месте в пятидесятых годах лагерь геологический находился. Вдалеке остатки балков, сарайчиков виднелись. Мы к ним направились. Так и есть, старая геологическая база. Рация поломанная валялась, батареи к ней раскуроченные. Бутылка. Я поднял, глазам не поверил. Четвертинка старинная. На стекле надпись литая рельефная "Водка московская. СОВНАРХОЗ". Бочки железные из под горючего разбросаны, почти не ржавые, победитовые наконечники от бура, рукавицы рваные строительные валялись. И все это лежало нетронутое временем, как будто это место только вчера покинули, а не сорок лет назад.
   Первым делом мы привели в порядок избу. Нашли толь. Дырки на крыше заделали. Михайловский печку нам выделил из нержавейки. Маленькая печурка самодельная размером в полметра, но греет исправно. Дров жрет мало, накаляется до вишневого цвета и греет. И готовить на ней можно.
   В домике поселились вчетвером: Алексеич, Катька, Леша и я. (Мустафу, к моему глубокому огорчению, на Кольский не взяли). Помещение просторное. Посреди печурка на камнях стояла, у стен нары. Ночью прохладно, но спальники у нас меховые, геологические, да к тому же от печки тепло шло. Мы ее вечером разожжем, ужин приготовим. Угли в ней всю ночь тлеют, тепло распространяют. Жить можно.
  
   Каждое утро мы топали на полосу. АН-2 пока не прилетал из-за непогоды. Зато дельтапланеристы резвились вовсю. Леша с ними летал, объекты фотографировал. Под мышку аккумулятор от мотороллера зажмет, одной рукой АФА держит, другой в стойку вцепится, чтоб не вывалиться ненароком. Прямо эквилибрист. Пытался и меня уговорить покататься, только я чего-то особого желания не испытывал. Мы с Алексеичем по полосе бродили и кеониты собирали. Михайловский камушки серые нам показал с белыми крестиками, бабочками, квадратиками на сколах. Оказывается такими камушками драгоценными вся полоса была усыпана. Самолет, когда садился, своими колесами гравий разбрасывал, колол. И мы с Алексеичем бродили, вроде тех курортников, которые на берегу моря "куриного божка" выискивают. Камушки действительно попадались просто уникальные. Совершенно ровные мальтийские кресты, или бабочки четырехкрылые, абсолютно симметричные. Просто невозможно было представить, что их природа сотворила, до того все ровно.
   Надо сказать, что тундра меня просто потрясла. Нога человека здесь не ступала, это точно. Песцы бегали, чернобурки живые. В пяти метрах от тебя пробегает, гад, совершенно не боится. Умную мордочку в твою сторону повернет, облает: "Тяв-тяв! Кто ты такой? Геолог? Камушки ищешь? Дурачок! Тяв-тяв!" Места совершенно нетронутые. Рыбы в озерах, в речушках несметное количество: нельмы, хариусы, форель. В одном озере щуки водились. Михайловский с Димой дельтапланеристом-охотником соревнование устроили, кто больше щук беспрерывно выловит. Бросает Дима блесну, щука хватает, он ее на берег вытаскивает. Потом очередь Михайловского наступает, тот вытаскивает. И так они по очереди спиннинг закидывают, пока у кого-нибудь рыбина не сорвется. Михайловский 23 раза подряд вытащил, Дима только 17.
   Олени к нам на полосу приходили. Но близко не подпускали, держались метрах в ста. Полудикие олени. Но я же вегетарианец. Положил в руку кусок хлебушка и пошел к стаду. "Бяш-бяш!" И одна олениха подошла, хлеб с рук теплыми губами взяла, не испугалась.
   Походка наша изменилась, стала походить на кошачью, потому что всю дорогу ходишь по земле, как по ковру персидскому. Камушки вокруг мелкие, разноцветные. Со временем они друг к другу притерлись, утрамбовались, на них мох нарос, лишайнички. После дождя цвет у них резко играет, переливается, прямо как в детском калейдоскопе. Особенно белые камушки высвечивались, чистый кварц. Поднимешь такой кусочек сахара, а на нем микроцветочек цветет, бледно-розовый лишайничек.
   Березки карликовые крученые торчат. Листики на них с рублик юбилейный.
   Речушка, которая рядом с нашим домом протекала, мелкая по колено и в длину метров пять. Зашел я в нее босой и вдруг вижу какие-то огромные палки в ноги тыкаются за волосики хватают. Сердце екнуло. Чуть не помер со страха. Оказалось хариусы, сантиметров по тридцать. Они людей ни разу не встречали. Видно, когда зверье речку переходит вброд, рыбки на их ноги кидаются, думают, что водоросли. Я для них тоже, вроде зверюшки неведомой оказался. Зашла зверюшка в воду, надо ее попробовать, вдруг съедобная. Абсолютно дикие, нетронутые места. И чувствовалась в этих местах какая-то неведомая живая сила. Прожили мы две недели и как-то в палатке у дельтапланеристов зашел разговор мистический. Петя, пилот-механик, спросил, как бы в шутку: "Послушайте, друзья, а вам не кажется что за нами постоянно кто-то следит?" И тут всех прорвало: "Точно! Наблюдают, смотрят, выслеживают". Как будто до этого каждый свое чувство скрывал, чтобы его за сумасшедшего не приняли. (Мания преследования налицо). Действительно, странное чувство испытываешь, особенно, когда один идешь. Сзади чувствуешь взгляд, резко оборачиваешься – никого нет. Дальше идешь, опять в спину кто-то смотрит, но не злобно, просто наблюдает с любопытством.
  
  
  
  
  
   МИХАЙЛОВСКИЙ.
   Семь лет он непрерывно приезжал на Цицныкуру-Боллоурту, хотя были и другие места, не хуже. Всеми правдами и неправдами он пробивал себе полевые командировки именно в это место. Почему его сюда тянуло, никто не понимал. Жил он здесь порой совершенно один по несколько месяцев. Забредали к нему охотники, лопари-оленеводы, но чаще всего наведывались ученые люди из управлений и академий. Кольский уже тогда хотели сделать геологическим заповедником. Очень много этот полуостров хранил в себе тайн, загадок. Здесь, например, были обнаружены ряд минералов, которые, по предположениям ученых, не могли образоваться в природных естественных условиях, а только в искусственных. Так кто же тогда их здесь создавал миллионы лет назад? Кто здесь экспериментировал? Высшие цивилизации? Гуманоиды? Ангелы? Здесь явно чувствовалось чье-то неведомое присутствие. *(Есть гипотеза, что в глубокой древности в Ледовитом океане существовал материк Арктида, населенный нашими предками, славными ариями, божественным народом, достигшем вершин в науке, в искусстве, в культуре). Человек, попав сюда, как бы оказывался на другой планете. Сашка особо не ломал голову над происхождением загадочных минералов. Он был просто влюблен в этот уголок земли. Это была его зона. Он был ее сталкером. Может быть именно здесь он впервые повесил на шею крестик, не по суеверию, а по убеждению. Возможно, что только здесь, в центре Кольского, он чувствовал некое присутствие неведомого и, надо отдать ему должное, бережно хранил этот мир. Без нужды не грабил его, не истреблял. Хотя пострелять Сашка любил. Мальчишеская страсть к оружию сохранилась с раннего детства и не угасла до зрелого возраста. Кустарь-одиночка, он умудрился смастерить самодельный пистолет с настоящим барабаном, очень смахивающий на первые образцы "смитвессона", но больше похожий на кулацкий обрез. Каждый вечер он палил по пустым бочкам, набивал руку. Именно набивал. Потому что отдача от его самопала была убойной. К оружию он был явно не равнодушен. Однажды он снял со старого, подбитого немецкого самолета ржавый крупнокалиберный пулемет и сумел привезти его в Москву. Почистил, установил на балконе. Другой раз нашел ящик гранат-лимонок. Снял с них взрыватели, выварил тол. Вместо взрывателей вставил зажигалки и полученные сувениры раздарил всем своим друзьям. Была еще у него одна страсть. Сашка любил заниматься ювелирным ремеслом. Полудрагоценные камушки, найденные в экспедициях, он вставлял в самодельные кулоны, перстни, серьги, которые отливал из серебра. Серебро он добывал из контактов. Повсюду на Кольском были разбросаны старые заброшенные буровые вышки или разбитые, еще с войны, самолеты. Сашка старательно выкручивал со ржавых рубильников беленькие серебряные кружочки-контакты (не пропадать же добру), переплавлял их и делал шедевры. В нем безусловно был спрятан талант народного умельца. И надо прямо сказать, что талант свой он в землю не закопал… Не забывал он и об основной работе геолога. В геологию он попал скорее потому, чтобы поддержать старинные фамильные традиции. И в этой области он преуспел, много чего знал о минералах, самоцветах, месторождениях. Впрочем, академик из него вряд ли получился бы, не смотря на семейные связи. В его душе всегда присутствовал бродяжий дух. А какой из бродяги академик?
  
   Но вернемся к нашим подозрениям по поводу таинственной всеохватывающей слежке. Как только каждый выговорился по поводу своего чувства мании преследования, все посмотрели на Михайловского, как тот объяснит данный феномен.
   "В прошлом году, - начал Сашка свой рассказ, - приехала ко мне на точку одна пожилая мадам из Академии Наук. Дама непробиваемая, строго придерживающяяся твердых материалистических принципов. А у меня здесь как раз объявился "лопаренок".
   - Какой лопаренок? - разинули мы рты.
   Сашка спокойно продолжал: "Это я его так окрестил. Местный дух, бес, божок, материализованный в человечка. Да я толком и сам не знаю, кто он такой на самом деле. Здесь аномальные, вернее анормальные вещи надо принимать просто, как они есть и вопросов лишних не задавать, а то запросто свихнешься. Пошел я за водой вон к тому ручью. Стал воду набирать. Чувствую сзади чей-то взгляд. Оборачиваюсь, смотрю стоит. Низенького росточка, метр двадцать примерно, в рваной залатанной кухлянке, в шапке драной. Стоит человечек, улыбается и клыки желтые торчат. Лицо обросшее, грязное в морщинках. Я его хорошо рассмотрел. Сначала подумал, что глюки начались. Но водки уже целый месяц не пил. Вроде не с чего с ума сходить. Да если и пью, то до чертиков никогда не напиваюсь. Отвернулся перекрестился, опять глянул – исчез Лопаренок. Несколько раз я его еще видел. То он вдалеке пройдет, то у балка окажется. Постоит, постоит - исчезнет. Главное я не испугался, потому что никакой агрессии он не проявлял.
   В это самое время прилетает "борт" и оставляет на неделю мне строгую мадам из Академии. Ей для диссертации материала не хватало. Стала она ходить в круговые маршруты. На второй день прибежала в явном помешательстве: "Видела, видела! Саша, у меня галлюцинации! Я заболела. Вызывайте самолет. Видела карлика, который на глазах исчез…"
   - Лапаренка, что ли? – спрашиваю ее.
   - Как, - вопит она в ужасе, - и у вас галлюцинации? Срочно вызывайте самолет!
   И в обморок – бултых! Побрызгал я на нее водичкой. Очнулась. "Успокойтесь, - говорю ей, - никакая это не галлюцинация, а просто пока еще необъяснимый феномен". Короче успокоил ее как мог. Рассказал еще всякие случаи. Интересно за человеком наблюдать, когда из него крутой атеизм выветривается. Но все равно она не поняла, сидела в балке два дня безвылазно, пока самолет не прилетел…"
   Сашка закончил свой рассказ.
   - А где сейчас Лопаренок? - Леша спросил.
  - Пропал. Так с тех пор больше не появлялся. Здесь вообще стран-
  ное место. Если что-то теряется, то через пару недель обязательно находится. В прошлом месяце выпал у меня нож, и затерялся во мху. Через неделю иду, чувствую, надо сесть, отдохнуть. Сажусь и вижу мой нож среди камушков лежит. Вот он, родимый.
   Сашка вытащил из кожаного чехла аккуратный ножичек, и, как вещественное доказательство, продемонстрировал публике.
  
   Через неделю Михайловский, местный "сталкер", повел нас на экскурсию по своей "зоне". Рано утром он всех нас поднял и мы потопали. Сначала он привел нас во впадину на дне которой лежали огромные каменные яйца, как будто оставшиеся еще от доисторических ящеров. Но яйца образовались естественным геологическим процессом. Сашка расколол одно из них своим молотком. Внутри яйца оказались темные кристаллы, похожие на черное вулканическое стекло. Затем Сашка привел нас в "Сахарное" ущелье. Небольшая ложбинка метров в пять высотой. Стены у этого ущельица были выложены из громадных кварцевых валунов, совершенно белого цвета. Невероятно! Среди моря зеленого мха высвечивались абсолютно белые каменные глыбы между которыми змеился узкий проход. Я обнял сахарный камень и неожиданно ощутил прохладную свежесть, как от глыбы льда, только немного помягче.
   Следующий объект нашей экскурсии по "зоне" оказался "Ставролитовый" холм. По дороге к нему я спросил Михайловского насчет драгоценных камушков.
   - Есть?
   - Полно! – был ответ. – особенно гранатов.
   - Где? Где? – заорали мы хором.
   Сашка выдержал многозначительную паузу, затем молча подошел к первому попавшемуся серому валуну, на котором, как бородавки, торчали каменные наросты. Стукнул молотком, отбил один нарост и показал нам внутри его красноватые кристаллики.
   - Это и есть гранат, только немного окисленный. Можно найти и совершенно чистые, ювелирные, - пояснил он.
   Вся возвышенность на "Ставролитовом" холме оказалась усыпана серыми плоскими камнями с серебристым отливом. Весь холм сверкал от этого белым, лунным светом. Но что было самое поразительное, в каждом серебряном камушке во множестве виднелись вкрапления - черные косые "андреевские" крестики разной величины и формы. Зрелище было настолько нереальным, казалось, будто мы попали на склад какого-то художественного комбината. Михайловский рассказал хохму: "Ватикан за доллары закупает наши ставролиты, вставляет их в орнаменты католических храмов. Недавно местный буровик Яша Козлов учудил. Насобирал ставролитов целую кучу, в Кировск отвез. На дверь общежития приколотил сначала "Х", потом "У". С "Й" у него загвоздочка вышла. Пришлось "Й" из двух камушков составлять… А если серьезно, очень трудно абсолютно ровный крест найти, чтобы точный угол в 90 градусов соблюдался. Трудно, но можно. Кто такой крест найдет, тому (по местным поверьям) всю жизнь везти будет". – Заключил он с серьезным видом свой рассказ.
   Мы стали рыться в каменных россыпях, как очумелые. Мне на глаза попалась здоровая глыба со множеством мелких крестиков. И тут я каким-то нутром почувствовал, что нашел! Абсолютно ровный прямой крест, правда маленький. Сашка помог мне его выбить из толстого куска. "Маленькое, но все же счастье" – поздравил он меня. Мы насобирали камней, сколько могли унести, а глыбы попадались килограмм по 50. Назад Сашка повел нас другой дорогой через "Взрывной" карьер. Вот еще одно место непонятное. На вершине сопочки громадная воронка-кратер. Но она уж точно искусственного происхождения. Когда-то здесь геологи орудовали, грунт бурили. Рядом заброшенная буровая вышка торчала. Потом, видно, надоело им бурить и они громадный заряд аммонала заложили и рванули. А может и вовсе атомную бомбу взорвали! Но что самое любопытное на дне этого искусственного кратера озеро образовалось с небесно голубой водой, абсолютно прозрачное. Сашка поднял булыжник белого кварца и точно в середину попал. "Смотрите!" Камень в воду врезался и стал зигзагами погружаться. Долго погружался и, наконец, лег на дно. И только тут мы осознали, какая глубина у этого озера! Метров пятнадцать, не меньше. Видимость была стопроцентная. Белый булыжник отчетливо выделялся среди других камней. Михайловский спустился к разбитой вышке, что-то отковырял, оказалось победитовый наконечник от бура. Сунул в свой вещмешок: "Пригодится". После чего, все мы, нагруженные ставролитами, побрели, наконец, домой на полосу. На этом коллективная экскурсия по "зоне" закончилась.
   Михайловский, конечно, пудрил нам мозги. С одной стороны пудрил, а с другой стороны я сам многие чудеса наблюдал в действительности. И выходило, что не очень-то и пудрил. Просто он сам в состоянии тундрового очарования находился, обжился здесь и свой кайф ловил.
   Неделю спустя Леша потерял боек от ракетопускателя. Он себе самодельную ракетницу смастерил. В трубку металлическую пипочку железную размером в полспички вставил. Заряжался в трубку патрон - удар по камню! Пипочка в капсюль попадала. Бабах! – ракета в воздухе. Вот эта самая пипочка у него в мох упала и затерялась. А без нее не выстрелишь. Леша и гвоздик пробовал приспособить, и камушек вставлял, просто стучал – никакой реакции. Он же без ракетницы, как без рук. Если кто в туалет пойдет и на полчаса задержится, Леша первый кидался на поиски, ракеты пускал. Загоревал Леша, а через неделю присел на мох отдохнуть, на ладонь облокотился и укололся – пипочка от ракетницы тут как тут. А это уже факт, а не фантазии Михайловского.
   Это сейчас мы можем сидеть в Москве, удивляться тундровым чудесам. А в тундре ничему не удивляешься, там просто попадаешь в это поле чудес, поле непонятной жизни, где местные законы действуют необъяснимые. Идешь, видишь, каменная стенка торчит, как будто кладка. Ну не может такого быть в природе, что бы так ровно эту кладку выложить. Плиты идеально друг к другу подогнаны. Хотя Леша пробовал объяснить, что это, мол, так лава застывала, ровными потоками накатывала и застывала. Но уж больно стенка получилась гладкая и четкая. Каменщик даже так ровно не выложит.
   Что говорить, загадочное место эта Кольская тундра. Здесь все время хочется ходить, потому что свобода для души – просторы, просторы и никого из людей нет. Идешь и все время местность меняется. Десять метров буквально проходишь и уже другая местность, другие краски, другой вид, все другое. Идешь, вдруг видишь: камни из земли торчат, словно зубья, вроде ежей противотанковых. Прямо динозавр в землю зарылся и зубцы его торчат в разные стороны. Озера вообще бесподобные. Встречаешь озеро. Явно глубокое, дна не видно, несмотря на прозрачность. Рядом опять озеро, широкое, метров двести шириной, но мелкое, все в торчащих камушках круглых, а на дне песочек мелкий. И ты все это озеро по камушкам переходишь. И главное озера все цветные. Опять непонятно отчего. Вода-то бесцветная, одинаковая всюду? Несколько раз я попадал на аномальные участки. Идешь, идешь и, вдруг, внутри будто тормоз срабатывает – стоп! Останавливаюсь, вижу, нахожусь в кругу. Метров тридцать в диаметре круг и я точно посередине стою. В круге этом мох не растет. Вернее он какого-то темного цвета. Камни черноватые, и вся эта круглая площадка, как будто в землю вдавлена гигантским молотом. Как будто кто-то специально здесь катками асфальтными камушки утрамбовывал, а потом шлифовал… Чудные места.
  
   Начались съемочные будни. Погода установилась ясная, летная. Каждое утро прилетал АН-2. Мы настраивали аппаратуру и снимали всю эту сказку, распростертую внизу.
   "Здесь небо низкое, болота золотятся,
   А если выше, все в игрушечной резьбе…"
   Как-то снимали Терский берег Кандалакшского залива. Под нами простирались вишневые воды Белого моря с гранитными островами. Сверху, сквозь прозрачную воду, можно было видеть, как некоторые подводные камни подходят к самой поверхности воды. Иногда ветерок поднимал рябь. Море тут же меняло цвет на темно-синий, покрывалось пенными лоскутками. Пока самолет порхал над водой, в моей голове крутилась назойливая мысль: "Если мы грохнемся - сразу утонем или какое-то время самолет на плаву продержится. Если продержится, можно успеть доплыть до островка. На нем хоть и пусто, зато бревно вон лежит. Можно до прихода спасателей костер развести. Есть шанс выкрутиться". Это я к тому, что в полете героем себя особо не чувствовал, часто и мандраж бил, особенно, когда поднимался ветер и самолетик трепало из стороны в сторону. На обратном пути старший пилот Аркадьич дал мне порулить самолетом. Я сел рядом с ним в кресло, взялся за торчащую палку, называемую штурвалом.
   - На приборы внимания не обращай. Держи вон на ту сопочку, - указал Аркадьич на черневшую возвышенность на горизонте. Затем откинулся, закрыл глаза и задремал.
   Я старался держаться заданного курса. Поначалу самолет сильно качало. Но потом я приспособился, перестал резко дергать штурвал и он полетел ровнее. Все оказалось просто. Потянешь палку на себя - самолет идет вверх. От себя – вниз. Влево – летит влево. Вправо – поворачивает вправо. Долетел я до сопочки, разбудил Аркадьича.
  
   - Прилетели, Аркадьич.
   - Как, уже? Молодец, – похвалил он, - иди, отдохни теперь.
   Я гордый ввалился в салон и тут же затих. Наша съемочная команда спокойно кимарила на боковых стульчиках. Моего мастерства пилотажа никто не оценил.
   На следующий день самолет захватил Михайловский. Ему тоже надо было снять объект. Где-то еще в тридцатых годах в тундре разбился АНТ и погиб летчик Лопаткин. Рядом с местом катастрофы находилось озеро, которое со временем так и стало называться, озером Лопаткина. До сих пор остатки аэроплана лежали в тундре. Местные следопыты решили вывезти и восстановить самолет. Мы сняли обломки фюзеляжа и полетели проведать солдат на радиорелейную точку. Среди тундры торчала антенна, три домика, в котором жили два солдата и прапорщик. Подлетая к точке, мы увидели, как от домиков отделилась грузовая машина и помчалась на место нашей посадки. АН-2 сел на самодельную полосу. Вокруг валялись какие-то ящики, части аппаратов, приборов. Первым выскочил из самолета Михайловский с плоскогубцами и отверткой в руках. Тут же кинулся разбирать аппаратуру. В мгновенье ока он открутил танковые часы и до приезда грузовика успел отвинтить еще пару непонятных по назначению приборов. "Пригодиться" - удовлетворенно выдал Сашка свое любимое словечко. Подкатил грузовик. Из кабины вылез прапорщик с солдатом, кинулись к нам обниматься. Они на этой точке ровно полгода кантовались, людей не видели. Прилет самолета для них – праздник. Летчики им отдали мешок с почтой. Закурили. Они нам: "Медвежатины хотите? Вчера медведя завалили!"
   - Некогда, лететь пора, - огорчил их Аркадьич. – У нас всего пять минут времени.
   Тем временем второй пилот Миша в кустики удалился и ровно через пять минут принес полный пакет молодых, как огурчики, белых грибов. А я за эти пять минут насобирал рогов целую гору. Недавно здесь лопари останавливались, рога у бедных животных отпиливали. Нагрузились сувенирами, домой полетели. При посадке ЧП случилось. Дельтапланеристы на полосу ориентир выкатили, стойку в виде пирамиды из досок сколоченную. Наш АН-2 крылом прямо в нее и впаялся. В крыле дыра с ладонь. Оказывается крыло у АН-2 материей обтянуто. Выход нашли быстро. "Вездессущий" (по меткому выражению Алексеича) охотник Дима в этот день убил сову. В дырку затолкали ее остатки с перьями. Вышло, будто бы в полете самолет столкнулся с птицей. Записали пилоты "происшествие" в бортжурнал и спокойно улетели. На следующий день крыло, как новенькое, со свежей заплаточкой, и никаких гвоздей.
   Все-таки классный самолет АН-2. Полвека на нем летают – сноса нет. Лучшего и более надежного пока еще не изобрели. Где он только не порхал, трудяга. И в Каракумской пустыне, и в Заполярной тундре, и в горах. И на воду садится, поплавки вместо колес переставить и готово. Никаких аэродромов ему не надо, может спокойно на проселочную дорогу сесть. В Краснощелье, лопарском поселке, полоса из сплошного песка, мелкого. Никаких загвоздок ни со взлетом, ни с посадкой. У любого другого самолета, что покрупнее, шасси тут же в песке завязнут, а для этого - все нипочем. Единственная погрешность – скорость малая. Ну так тише едешь – дальше будешь…
  
   Получилось так, что нам с Катькой пришлось одним целую неделю объекты снимать. Алексеич с Лешей умотали по бумажным делам в Кировск. Прилетел АН-2, мы с Катькой загрузились. Впереди, в салоне маленький люк открывался, туда одну камеру вставили, панораму снимать. А сзади в хвосте в дверной иллюминатор другую камеру вмонтировали для съемки перспективы. Короче один оператор вертикаль снимал, другой горизонталь. Я занял место у люка, Катька в другом конце самолета, у двери. Одели шлемофоны. Пилоты по карте должны были ориентироваться и нам команды давать, когда "пуск", когда "стоп". Только самолет взлетел, Катьке дурно сделалось. Она аккуратно легла на боковые сиденья: "Я не могу, мне плохо, меня тошнит". И отрубилась. Я оказался один. В одном конце одна камера, в противоположном - другая. Тут команда в наушниках – "пуск!" И я как Фигаро стал носиться по самолету. Одно АФА включил, побежал к другому. А самолетик качает, болтает, крутит – ямы воздушные, ветер порывами, и меня внутри как шарик бильярдный – от борта в лузу, от борта в лузу. Только слышу в наушниках: "Пуск! Стоп! Пуск! Стоп!" Три часа я так бегал. Наконец сел самолетик. Катька очнулась. Я ей помог из салона выйти, хотя меня самого, можно было спокойно выносить.
   Когда прибыли Алексеич с Лешей, снимать стало полегче. Теперь можно было в самолетике и отдохнуть, и в окошко посмотреть. Тем более, что осень наступила. А если на тундровую осень с высоты смотреть, кажется, будто в Небесной галерее кто-то каждый час лампы цветные невидимые переключает. Летишь на съемку – одни цвета, возвращаешься – уже другие.
   У дельтапланеристов ЧП случилось. Они же все охотники. Особенно один из них "вездессущий" Дима – охотник-рыболов-спортсмен. Захотелось ему свежего мясца, он и завалил олениху. Диких оленей в тундре фактически нет. Ходят стада с метками на ушах, чтобы пастухи не путались, где свои, где чужие. И олени полуручные. Я же говорил, что даже хлеб из рук у меня брали. Вот он такого оленя и пристрелил. Пришел весь в крови, счастливый, гордый: "Братцы, оленя уложил!" Подошел я к нему и говорю: "Слушай, Дима, если бы олень был дикий, и ты бы за ним тридцать километров бежал, выслеживал один на один – это охота, это честно. А этот домашний. Он тебя подпустил на пять метров и ты его долбил жаканами, пока тот не упал. Это все равно, что корову убить. И называется твое действие не охотой, а скотобойней. Здесь место загадочное, свои законы. Не хочу каркать, но пойдут теперь неприятности. Лучше вам завтра не летать". Сказал, как в воду глядел. На следующий день запускает Дима на французском дельтаплане движок, собирается взлететь. Камушек попадает в винт и разносит его в щепки. Хорошо, что дельтаплан взлететь не успел. История продолжается. Возвращаемся мы с полосы с Алексеичем в свой домик. У Алексеича ведро в руках. Он себе правило завел – ведро грибов по дороге собирать. Мы уже на них смотреть не могли. Каждый по целому мешку сухих грибов насушил у печки. Но Алексеич остановиться никак не мог. Каждый день с ведром, пока с полосы топаем, он их прямо с дороги срывал.
   Возвращаемся мы, слышим, как дельтаплан в воздухе жужжит. И вдруг - тишина. Движок в полете заглох. И дельтаплан на наших глазах начинает резко снижаться – падать. Мы к нему бежим. Хорошо, что пилот Петя сумел на дорогу спланировать, а не на кусты и камни. Грохнулся он не сильно. Мы к Пете: "Живой?" Петя нам: "Хорошо, что не на деревья упал, а то бы покалечился. Трубопровод перекрутило, трубку зажало. – и ко мне обращаясь, неожиданно сказал: - Ты прямо мистик. По неволе в чудо поверишь. На фигa мы это мясо жрали? Два ЧП за один день". Отвинтил Петя крыло, мы с ним его на плечи взвалили, на полосу потопали. Алексеич тачку трехколесную с мотором на веревке покатил вслед за нами. Так и катил – в одной руке ведро с грибами, в другой веревка с тачкой.
   Всего один раз я летал на дельтаплане, больше не полечу. В тот день зазнобило меня, температура резко поднялась. Короче – простудился. Продуло на полосе. Неугомонный спасатель Леша тут же предложил мне, как обессилевшему больному, лететь в наш домик на дельтаплане. И я, как последний дурак, согласился. Петя выкатил двухместный французский дельтаплан, завел: "Готово!" Надели на меня шлем с глухим забралом, сунули в руки бидон двадцатилитровый для воды. Петя на обратном пути решил водички ключевой из нашего родника прихватить. Сел я на стульчик подвесной, матерчатый, ноги в воздухе болтаются. Пристегнулся ремешком. Петя устроился впереди, газанул, и мы взлетели. Ветер встречный, ледяной задул по-дикому. И тут я почувствовал, что приходит мне капец. Сопли, слезы ручьем потекли, а утереться не могу – в руках бидон, да и до лица не доберешься. Шлем, зараза, мешает. И болтаюсь я в люльке над бездной, как отвес строительный на веревочке. Внизу речка змеится, озерца, болотца, но мне уже не до любований пейзажами, всю рожу соплями и слезами залило, хоть выпрыгивай. Минут пятнадцать мы летели. Я за это время весь фольклор матерный прохрюкал через забрало. Но Петя моих проклятий не слышал. За моей спиной движок работал. Он же, сволочь, без глушителя ревет. Пассажира глушит! Непродуманная система. Тоска собачья. Я уже представил, как первые летчики на "Фарманах" летали. То же самое, наверно, бедняги, испытывали. Настоящие герои. Не помню, как сели. Дельтаплан по вездеходной дороге, по камушкам запрыгал. Петя меня вытащил из люльки, шлем расстегнул и я, прямо с земли охапку мха подцепил, морду мокрую вытер. Сил ругаться уже не было, все силы где-то в небе порастерялись. Зато умным стал. Следующий раз расстреливать будут, все равно в этот драндулет не сяду. Пусть другие на французских дельтапланах летают, кайф ловят. Я уже свой поймал. Бyдя! Наглотался соплей. Кто следующий?
  
  
   Жили мы вчетвером в своем домике мирно, дружно. Можно прямо сказать – из одного котелка хлебали. Алексеич усердно заботился о моем вегетарианском рационе. Сначала варился суп или каша без мясных добавок. Выдавалась мне порция, а затем остальные добавляли в варево тушенку. Каждый был счастлив. Но мирная жизнь наша длилась не вечно. Стали мы с Алексеичем замечать, что Катька с Лешей шепчутся. Какие-то тайны у них появились. Ну появились и ладно. Но дошло до того, что сидим мы как-то за столом, беседуем, и тут Леша наклоняется к Катькиному уху: "Шу-шу. Шу-шу". Проворковал ей что-то, они смеются. Ну прямо заговорщики. Мы с Алексеичем, как два барана только глазами моргаем. Другой раз – шу-шу, шу-шу. Ну если не в моготy пошептаться, выйди в тундру и секретничай на здоровье, сколько душе угодно. А открыто, при всех шушукаться не солидно как-то. Алексеич терпел, терпел, не выдержал: "Виктор, можно вас на минуточку".
   Выходим мы с ним на улицу и его прорвало.
   - Не понимаю, - говорит, - как так можно. Все-таки живем одной семьей, одним коллективом. Надо же какую-то этику соблюдать элементарную. На глазах у всех перешептываться просто непорядочно. Неужели они не понимают, что оскорбляют нас своим поведением?
   Я ему:
   - Владимир Алексеевич, а что вы, собственно говоря, волнуетесь? Давайте тоже начнем шептаться. Посмотрим, как им это понравится.
   Заходим мы такие бодренькие, радостные в домик. Леша с Катькой чай с вареньем пьют, воркуют. Присаживаемся за компанию. Сидим молча, и тут я наклоняюсь к Алексеичу и шепчу ему на ухо: "Владимир Алексеевич, операция возмездия началась. Обратите внимание на их круглые глаза!" Он мне в ответ тоже на ушко: "Я бы заметил, что глаза у них даже не круглые, а уже квадратные!"
  
   Действительно, было на что посмотреть. Леша застыл с чайной ложкой во рту, уставился на нас. А Катька просто рот открыла и забыла закрыть. Я опять к Алексеичу наклоняюсь с серьезным видом, шепчу: "Шоковая реакция. Как бы откачивать их не пришлось?"
   В это время Леша очнулся:
   - Вы чего? – спрашивает удивленно.
   Мы делаем непроницаемое выражение лица.
   - Ты о чем, Леша, все хорошо! У вас своя беседа, у нас своя!
   И только тут до них начало доходить наше загадочное поведение. Леша сидел с каменным лицом. Катька, напротив, залилась краской и горела. Посидели в такой неловкости минут десять. Леша не выдержал, во двор вышел, начал дрова колоть. Он, если что-то начинал делать, всегда в одиночку. Редко просил, чтобы ему помогли. Работал, как коммунист, из одноименного фильма. И в этот раз он колол, колол, хотя дров было полно заготовлено. Мы не выдержали вышли на свежий воздух, за пилу взялись. На этом инцидент был исчерпан. Помирились. Жизнь опять потекла полноводной бурной рекой.
  
   На следующее утро я впервые увидел лопарей. Местность раньше Лапландией называлась, той самой Лапландией, где Снежная Королева жила. Лопари – местные жители этой страны. В них многие крови перемешались – и финская, и поморская, и русская. Говорят они по-русски, но с ударением на "о" с вологодским акцентом. Хотя у них и местный лопарский язык существует. Названия кругом: Шуурурта, Ягельурта, Цицныкура-Боллоурта… Короче, это местные чукчи. Занимаются в основном оленеводством, рыболовством, охотой.
   Издалека послышался звон колокольчиков и возникли нарты, запряженные оленями. Упряжка остановилась возле нашего домика. Я выбежал с фотоаппаратом: "Здравствуйте!" (Я забыл упомянуть, что в тундре особое состояние испытываешь при встрече с себеподобным. Там же человека по полгода не видишь и естественно каждой живой душе рад. Поэтому человека там встречаешь, как близкого друга, если не брата. Чувства такие же, как у Робинзона Крузо при встрече с Пятницей). Вышел навстречу старик в кухлянке и парнишка в телогрейке. Улыбнулись:
   - Геологи! Хорошо. Геолог наш друзяк. Давай чай пить.
   Я им:
   - Идемте в дом, покушаем.
   - Нет. Нет. Торопимся. У нас все с собой.
   И дальше я наблюдал такую картину. Откинул старик шкуру с нарт, достал чайник закопченный, тут же из ручья наполнил его. А в это время молодой в мох шест горизонтально вбил. Палочку достал и шустро-шустро настрогал на ней стружечек, причем, стружки так на палочке и остались. Старик ловко приладил чайник на шест, а молодой палочку со стружками поджег и щепочки стал в огонь подкладывать. Все их действия заняли полминуты, не больше. Я такой скорости, слаженности движений, даже у фокусника в цирке не видел. Водичка закипела. Чай разлили по железным кружкам, достали сахара колотого: "Угощайся!" Я обратил внимание, что у них олени в упряжке с одним спиленным рогом. Они закивали, заулыбались, объяснили просто: "Чтобы друг дружке глаз не выкололи". Жалко, что торопились они. Попрощались тепло и поскользили их нарты прямо по мху. Я-то думал, что на этих салазках только зимой ездят. Оказалось, что и летом во всю катаются.
  
  
   В конце сентября начались северные сияния. Причем нам повезло, мы видели шатровое сияние. К вечеру уже заметно темнело, не смотря на полярные дни. Морозы к ночи крепли. Ручеек перед нашим домом ночью промерзал насквозь, а днем оттаивал. Через ледяные узоры текла хрустальная вода. Мох утром леденистой серебряной корочкой покрывался. Потрясающие контрасты пошли. Вообще, осень в тундре начинается с цветового гулянья. Вдруг мох становится из зеленого каким-то фиолетовым, фиолетовое на следующий день переходит в бордовое. Березки карликовые с маленькими зелеными листочками в пятачок величиной. Идешь на полосу, видишь – среди зелени один желтый листик торчит. На всей зеленой кроне, всего один листочек золотой. Возвращаешься с полосы, их уже таких золотых с десяток наберется. Прямо на твоих глазах осень золотые монетки чеканит. На второй день идешь, уже полдерева в золоте.
   Однажды вечером мы сидели в домике, грелись у печки, слушали истории Алексеича, пели песни под гитару. От нечего делать решили с Лешей сыграть в буриме, (есть такая игра в рифмы). Я по натуре оптимист, в отличие от мрачного Леши. Даю первую фразу: "Над бескрайней тундрой ворон". Леша придавил: "Прокричал тревожным криком". Мне досталось сочинить рифму к "криком", да еще, чтобы повеселей вышло: "Толи кашлял, толи кликал" Леша с тупым упорством выдал сразу две мрачные фразы: "И сорвался черным бликом. Будто смерти пожелал". Я опять попытался выбраться из Лешиной могилы: "Там у вешних синих скал". Леша, с упорством маньяка, снова придавил: "Голос птицы замирал…" Чем окончательно размазал меня по стене своей гнусной обреченностью. Тяжело воевать с пессимистами. На их стороне, как у дальтоника два цвета: серый и черный. Как таких прошибешь, чтобы не оставить им места для послесловия? Крепко я призадумался, поднатужился и выдал: "Я поймал его в прицел. Хотел сбить, да пожалел". В целом получилось совсем неплохо:
  
   "Над бескрайней тундрой ворон
   Прокричал тревожным криком.
   Толи кашлял, толи кликал
   И сорвался черным бликом,
   Будто смерти пожелал.
   Там у вешних синих скал
   Голос птицы замирал.
   Я поймал его в прицел.
   Хотел сбить, да пожалел".
   Посмеялись мы над своим произведением, и вдруг Алексеич неожиданно спрашивает: "Послушайте, друзья, а вы не слышите звона в ушах, или мне одному он мерещится?"
   И опять мы все в один голос заговорили, что действительно звон слышится. У меня давно в ушах звенело. Но я думал, что это давление после полетов восстанавливается. Оказывается у всех колокольчики внутри играли. Еще один феномен необъяснимый. Стали прислушиваться, и вроде звон шел с улицы, как будто где-то далеко в колокол ударили и звук на одной ноте так и остался звучать. Или как будто подстанция где-то работала на высокой частоте. Но какие здесь подстанции? Ближайшее жилье за 200км. Тогда Алексеич гипотезу выдал: "Это в районе Мурманска сверхглубокая скважина работает. Почва резонирует и до нас доходит". Леша ему: "Алексеич, не смеши. До скважины 400км". Стали мы прислушиваться. Слушали, слушали, и тут звон, вроде сильнее стал, с переливами пошел. Мы уже не дышали, как завороженные слушали. Я еще подумал: "Вот так коллективно с ума сходят". Ближе, ближе колокольчики, совсем рядом. И вдруг собака залаяла. Мы на улицу выскочили. Оказалось, лопари приехали! Нарты оленьи заскользили по мху и остановились. На них двое сидели в широких кухлянках, с шестами погоночными в руках. Но что меня больше всего поразило, так это собаки. Стая голов в десять, как только нарты остановились, тихо окружила их и залегла во мху. И все это молча, без лая, без шороха. Залегли собачки, лаечки северные – шерсть длинная, глаза умные, на нас ноль внимания. Не то что московские шавки – ни за что, ни про что с ног до головы облают, всю злобу хозяйскую на тебе сорвут.
   Поздоровались мы радушно. Лопари в соседнем домике решили на ночь остановиться, хотя мы их к себе приглашали. Как только они расположились, к нам в гости пожаловали. Вошли два здоровых мужика в кухлянках, застеснялись. Сели за стол. Леша спирта протирочного полбутылки достал. Они рыбину красную копченую на стол выложили (местный деликатес), кусок оленины сырой. Познакомились. Одного звали Лазарь, другого Матвей. Лазарь раскосоглазый, внешностью ближе к северным народам. Матвей с виду европейской наружности, но оба при этом родные братья. По-русски говорили свободно, с оканьем вологодским.
   Выпили, закусили. И тут Матвей меня неожиданно спросил: "А ты что рыбу и мясо не ешь? Вегетарианец что ли?" Я опешил. По виду они люди простоватые. Класса три, наверно, закончили. Ни радио у них, ни книг, ни телевизора. Откуда им такое слово известно? Матвей, увидев мое замешательство, заулыбался: "Вы, небось, думаете, что мы здесь совсем дикие? У нас вон и рация имеется, и радио. Что-то понимаем, не совсем лесные. Вегетарианец, это который мясо не ест. Верно?"
   Я ему: "Да, правильно. Просто я удивился. Подумал, что вы действительно люди дикие". Они засмеялись. Понравилась им моя откровенность. И завязался разговор. Я им про оленя рассказал, который хлеб из моих рук ел. Лазарь объяснил: "Редкий случай. Обычно они летом к себе никого не подпускают из чужих. Но, видно, от тебя духом травяным несет. Олень чует, что ты не мясоед, стало быть не хищник, а свой. Вот и подпустил к себе". Поели мы, разомлели. Из меня вопросы на их головы посыпались. Что делать, водится за мной такой грех – вопросы задавать, особенно местным жителям. Хочется же узнать обычаи, быт, нравы. Кто знает, может когда-нибудь и самому придется оленей пасти?
   - Интересно, - спрашиваю, - вы все лето в тундре вдвоем оленей пасете. Неужели друг другу никогда не надоедаете? Как насчет психологической совместимости?
   Матвей засмеялся:
   - А когда время поругаться приходит, мы молча, не сговариваясь, разъезжаемся. Лазарь – в одну сторону, я – в другую. Верно, Лазарь?
   Лазарь согласно закивал в ответ.
   - А через неделю, - продолжал Матвей, - мы встречаемся. Вот и вся психологическая несовместимость. Отдохнули недельку друг от друга и опять вместе. Дороги мы все здесь знаем, следы читаем, не разминемся.
   - А как вы оленей ловите?
   - Аркан накидываем.
   - Как ковбои техасские?
   - Да, может, и половчее.
   - Хвастаетесь?
  - А ты вставай вон к тому камню, увидишь, - Матвей в окошко
  рукой показал. Там метрах в пятнадцати от дома из земли валун торчал. Мы все на улицу высыпали. Стемнело, но не очень. Залез я на камень. Стою, жду что дальше будет. Зрители вместе с Матвеем у крыльца столпились. Матвей веревку на земле кольцами разложил.
   - Готов? – кричит мне.
   - Готов!
   Я моргнуть не успел, как какая-то сила меня с камня снесла. Очухался с веревкой на груди. И все ржут. Что ни говори, классно они арканы кидают. Куда там ковбоям киношным? Шелуха по сравнению с лопарями.
   Алексеичу собаки их очень понравились. "Жаль, - говорит, - нельзя в Москву щенка взять. Умрет в городе". И с такой тоской это сказал, чуть не заплакал. Тундровые собаки, они же особенные, преданные. Лопари их работать заставляют. В упряжках они бегают. Скот пасут, охраняют. И дисциплина стальная. Если собака в дом без спроса заходит, ее тут же пристреливают. Еда для них – плата за работу. И они этот закон усвоили четко. Но самое потрясающее, это то, что они при такой суровой жизни совершенно незлобивые. Ты ее гладишь и никакой агрессии в ней нет. Абсолютное дружелюбие.
   Только поздней ночью мы, полные впечатлений от встречи, разошлись смотреть счастливые сны. Но не долго мы их смотрели. Где-то часа в два ночи раздался с улицы дикий Лешин крик: "Скорее! Скорее! Выходите! Быстро!" Мы тут же сообразили, что на него медведь напал. Похватали первое, что под руку попалось, выскочили раздетые. Видим странную картину: стоит посреди двора Леша и в небо пальцем тычет: "Смотрите!" Смотрим мы на небо и рассудок наш начинает потихоньку шататься. Прямо над головами цветное свечение переливается. Я скажу откровенно, полярное сияние описать невозможно. Его нельзя представить, невозможно даже на камеру заснять, его можно только видеть наяву. Могу еще сказать, что если какому-нибудь безбожнику-атеисту показать подобное зрелище, ручаюсь, он тут же поверит в Бытие Божие. Это, своего рода, небесное откровение. Разноцветный огонь бегает по небу с быстротой мысли. Вот цветной змей над головой застыл, изворот, и хвост у него уже на горизонте. Искусственно такого не создашь. Наш глаз с древности привык к облакам – они по небу двигаются не спеша, медленно. А здесь скорость мгновенная. То цветное свечение неожиданно замирает и, как гармонь начинает разворачиваться и сворачиваться, тут же внезапно убегает… Ну просто живая штука, точно живая! Над нами купол цветной образовался. Переливается, дышит. Весь спектр солнечный на черном небе. Редкое явление – "Шатровое сияние". Холод на улице собачий, но мы обо всем на свете забыли. Тут Лазарь с Матвеем из своего домика вышли: "Случилось что?" Увидев, что мы в небеса уставились, успокоились, заулыбались. Мне неожиданно мысль в голову пришла. Спрашиваю у них:
   - В ушах звон от полярного сияния?
   Матвей в ответ:
   - А у вас в ушах что ли звонит?
   - Звенит.
   - А у нас уже давно не звонит.
   И тут я понял причину звона. Он возникает от тишины. Если городского человека в полную тишину на несколько дней поместить, он может с ума сойти. Чтобы такой неприятности не случилось, мозг сам начинает вырабатывать шумовой фон, чтобы постепенный переход был, не резкий. А по мере адаптации звон в ушах проходит. Вон у лопарей уже не звенит. В нас, горожанах, какой только гадости внутри не накопилось: и смог, и нитраты, и неврозы, а теперь еще и шумы. Долго же нас лечить придется!
  
  
   Кончался полевой сезон. Улетали дельтапланеристы, улетал Михайловский, улетал Алексеич, готовить отчеты, улетал Леша, отправлять команду в Москву. На Шуурурте оставались мы вдвоем с Катькой. Леша обещал прилететь через два дня, пробить нам неделю уединенного отдыха. Перед его улетом я попросил: "Леша, сигарет привези, кончились. Не забудь!" "Обязательно привезу. Тебе с фильтром? Двух блоков "Стюардессы" хватит?" (В местных магазинах почему-то лежали три сорта курева: "Стюардесса", "Прима" и папиросы "Север"). С тем и умотал. Мы с Катькой остались совершенно одни посреди Кольской тундры. Катька тут же залезла в теплый спальник с детективом в обнимку. Я же, ощутив абсолютную свободу, отправился в одиночный маршрут.
   Сначала я пошел вверх по течению речки. Прозрачная речушка бежала среди мелких камушков. В изумрудной воде плавали совершенно непугливые хариусы. Я шел в резиновых сапогах по мелководью. Очень мне нравились песчаные отмели – совершенно гладкий мелкий желтый песок. Среди камушков попадались, наверно, и ценные. Но я не специалист. Поднимал с земли совершенно прозрачные куски кварца или хрусталя, кидал в воду и кусок становился невидимым. По берегам речушки рос толстенный можжевельник. Тут я заметил высохший можжевеловый ствол странной формы. Сантиметров сорок в диаметре, высотой в метр и весь какой-то перекрученный. Как будто неведомая сила размягчила дерево и крутанула. До меня дошло, что сила эта называется Солнце. На Крайнем Севере солнце движется по кругу, над головой не стоит. Вот можжевельник и гонялся лет пятьсот за маленьким кружочком света и тепла. Оттого такая форма получилась, закрученная. Выдернул я из земли реликтовое бревно. "На обратном пути заберу на память". Пошел дальше, напрямик, через тундру, к черневшим вдали скалам. Кстати заблудиться в тундре легко. Чтобы такой неприятности не случилось, я через каждые полчаса пути фиксировал примечательные картины: вон дерево одинокое торчит, а вон там скала возвышается на горизонте в виде пирамиды, а с этого бугра видны два озера голубоглазых, и впрямь похожих на глаза. Запоминай местность, как фильм, а возвращаясь, прокручивай этот фильм в обратном порядке. Точно не заблудишься! Часа три я топал, а хотелось идти все дальше и дальше. А что там, за той возвышенностью? А за той? Каждое мгновенье открывались новые и новые цветные пейзажи. И вдруг я увидел: посредине огромного ровного поля стоит дом! Настоящий дом, деревенская изба. Что за наваждение? Кто это здесь посреди поля поселился? Я прибавил шагу, направился прямиком к загадочному строению. Шел по сплошному пышному изумрудному мху. Неожиданно набрел на колодцы. Это надо видеть! Посреди густого ровного мха торчали абсолютно круглые двухметровые отверстия в земле. Своего рода, стаканы, наполненные прозрачной водой. Дно этих стаканов устилал песок, который постоянно взрывался, от стремящихся на поверхность родниковых струй. Только песок оседал, как вспыхивал новый неповторимый взрыв. На это зрелище можно было смотреть бесконечно долго. Но впереди меня ждал загадочный дом. Я направился к нему. Когда я подошел совсем близко к таинственному объекту, то вместо избы обнаружил громадный камень кубической формы. Наверху этой каменной глыбы торчал одинокий кустик. На кустике блестели темно-синие ягодки. Я попробовал – голубика!
  
   Долго сидел я на крыше каменного дома совершенно один, посредине Кольской земли, и докуривал последний бычок. Когда-то вот так же я сидел на вершине сопки в тайге, также курил и размышлял о жизненных зигзагах судьбы. Тогда я чувствовал себя абсолютно одиноким в мире и мне было не по себе. Затем я испытал страх одиночества на перевале Гули, когда звезды спустились с неба и окружили меня своим холодом. И сейчас я испытывал одиночество, но теперь это было одиночество радости. Я забыл сказать, что тундра, обладала еще одним удивительным свойством, здесь сами собой сочинялись стихи. Блуждая по этим вольным просторам, ты как бы попадал в определенную ритмику. В голове твоей ни с того ни с сего складывались рифмованные строчки, порой без смысла, ни о чем:
   "Посредине Кольской земли - сопочки, да скользкие мхи.
   Лопари оленей пасут. Ягель, что линялый лоскут…"
   Теперь я понимал и не смеялся над чукчей, который ехал на нартах и напевал: "Солнце светит – хорошо. Птица в небе летит высоко. Чукча едет далеко. Комарик пищит, дюже кушать хочет". Просто его мысли автоматически подчинялись природному тундровому ритму. Он родился в тундре, жил в ней, и был частью ее. И неожиданно я сделал для себя открытие. Я вдруг понял, почему местные старики уходили умирать в тундру в одиночку. Брали в последний путь чайничек, трубку с табаком, уходили и не возвращались. Для них не существовало смерти. Тундра для них была живая, как живая часть их собственного тела - нога, рука. Каждый камушек здесь был наполнен жизнью, каждая травинка дышала, каждая капелька трепетала и пела. Старик просто растворялся в этом пространстве бесконечной жизни.
   *(Находясь в шумном городе и сидя в уютном мягком кресле этого не поймешь. Я сам удивляюсь, как про такие вещи еще умудряюсь вспоминать, писать…)
  
   Через два дня прилетел Леша. Я ждал его возвращения не меньше Катьки. А может даже и больше. Курево мое к его приезду кончилось. Я докурил последние бычки, и ждал обещанных двух блоков "Стюардессы" как манны небесной.
   - Ну что, привез?
   - Привез, привез, - радостно закивал Леша, - все привез. Представляешь, целую неделю будем одни!
   Мы с Катькой помогли выгрузить из самолета ящик с продуктами, еще какие-то мелочи и в конце Леша торжественно вынес торт производства Кировского райпищеторга. Самолетик улетел, на прощанье помахав нам крылышками.
   - Не томи, Леша, гони сигареты!
   И тут Леша вылал мне дикую подлянку.
   - Понимаешь, я решил, что надо бросать курить. Не расстраивайся, у нас впереди неделя чистой жизни!
   Конечно, то что он решил, это его дело, но я-то здесь причем? Хоть бы предупредил сначала. Я бы сумел подготовиться, настроиться на "чистую" жизнь. Пока мы с полосы брели до своего домика я находился в тоске и за это время мысленно выкурил два блока обещанной "Стюардессы". Я плелся сзади, а влюбленные голубки порхали впереди и ворковали, ворковали без умолку. Придя домой я первым делом нашел ржавый кусок кровельного железа, соорудил противень и пока светло, принялся собирать по всему участку окурки. В тундре все предметы очень долго сохраняются. Я находил на месте геологического лагеря чинарики должно быть пятидесятых годов. Подобрал все бычки, брошенные лопарями. Из всех своих находок я аккуратнейшим образом вытряхнул на противень остатки золы, пепла, грязи, табака, и стал сушить на печке. Серо-коричневой массы хватило на две приличных самокрутки. Одну я демонстративно и с величайшей сладостью выкурил на глазах у влюбленной парочки. Наблюдая мое блаженное состояние, Леша глотал слюну и беззлобно завидовал: "Змей – соблазнитель. Оставь дернуть!" На что я ему назидательно отвечал: "Леша! Тебя ждет впереди неделя чистой жизни. Так начни ее с глубокого вздоха озонированного мхами воздуха!"
  
   На следующий день Леша достал свою секретную карту-двухкилометровку и предложил отправиться в кольцевой познавательный маршрут по Кейвам. Мы с радостью согласились. Собрались, потопали. Я шел впереди, любовался красотами, а сзади плелись и ворковали влюбленные. Я шел и открывал для себя новые миры: то какие-то камни причудливой формы из под мха проступали, то обрывчики попадались с ручьями-водопадиками, то озерца голубоглазые, то песец пробежит, потявкает. Оленье стадо вдали мелькнуло. Парочка приотстала, у них там свои миры, своя свадьба. Тогда я им крикнул: "Я вперед пошел, к самолетной полосе!" Леша мне рукой махнул. Я ускорил шаг, оторвался от них, вышел на небольшой хребетик. Внизу подо мной метрах в двадцати простиралась сказочная равнина с можжевельниками, березками, озерцами, речушками. И через пару километров эта равнина заканчивалась небольшим зубчатым возвышением. На том зубчатом возвышении и находилась наша взлетная полоса с пустым теперь балком. Спустился я вниз в эту долинку сказочную, прошел ее и у самого подножия скальной возвышенности увидел тучку с зарядом. Надо было прятаться, укрытие искать. Во время заметил на склоне нишу каменную с козырьком. Как раз на одного человека. Только я туда нырнул, заряд повалил – дождь с градом. Влюбленные отстали, я их давно из виду потерял. Надо думать, не намокнут. Им море сейчас по колено. Нырнул я в пещерку, и тут со мной произошло настоящее чудо, потому что иначе, чем сверхъестественным, это явление я не назову. В пещере я услышал совершенно отчетливое слово: "лещо". Первое, что пришло в голову – лопари едут! Пулей выскочил на плоскогорье и увидел в тридцати метрах от себя четкую радугу. Кругом синее небо с единственной тучкой. Тучка с копеечку, и из нее радуга высвечивалась ясная, четкая. И ни одного человека вокруг. Кто же тогда это слово сказал – "лещо"? Покричал Леше. В ответ услышал ответные крики, и пару ракет они в воздух запустили. Это, надо понимать, в честь радуги. Я находился на одной ступеньке, они на другой, а перед нами расстилалась двухкилометровая равнина. Слава Богу – все живы, здоровы. Я со спокойной совестью мимо "Сахарного ущелья" Михайловского потопал на полосу. Зашел в балок – пусто. Свежих следов не видно, никого здесь не было и в помине. Печку разжег, чайку согрел, грибочков на палочке поджарил. Жду друзей. Через два часа они являются. Леша злой, как цепной пес!
   - Какое ты имел право уйти без спроса!
   Я как стоял, так и сел: "Не понял!"
   Леша погнал:
   - Я, как руководитель экспедиции, делаю тебе, замечание и выговор.
  В маршруте нельзя друг от друга отрываться. Больше ты без спроса никуда не пойдешь! – заключил он свою гневную речь.
   Тогда уже возмутился я:
  - Послушай, друг! Здесь не детский сад. Я вам кричал, вы
  слышали, значит жив-здоров. Нечего панику поднимать. Что касается твоего запрета, считай меня с сегодняшнего дня уволенным из твоей команды. Могу хоть сейчас заявление написать, чтобы твоя душа успокоилась.
   Катька, пока мы выясняли отношения, придерживалась строго нейтралитета. Напоследок я им сказал: "Чай горячий, погрейтесь. А то что ты, Леша не прав, скоро сам убедишься!" И спокойно пошел к домику. Вечером мы не разговаривали. Молча уснули. А утром я собрался, взял коробок спичек, ломоть хлеба, пару кусков сахара и отправился к лопарям за куревом. По их рассказам я вспомнил, что они должны были где-то в этих числах на несколько дней остановиться на реке Лосинге, что в семи километрах от нас, если идти прямо по вездеходной дороге. Не рассчитывая особо на удачу, я отправился в путь, напоследок нарушил молчание, успокоил Лешу: "Ухожу на Лосингу к лопарям за куревом. К вечеру вернусь". И отвалил. Только вышел, почувствовал, что кто-то сзади крадется. Обернулся резко. Леша - нырь в кусты! Проверяет, паразит, следит! Прямо шпионские игры начались. Помахал я ему рукой и дальше зашагал уже один. Ушел от хвоста...
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
   И опять я испытал состояние счастливого одиночества. Вернее не одиночества. А счастливой полноты. Все вокруг дышало, пело, вибрировало, искрилось, сияло. Каждый камушек был живым существом, каждая веточка накрепко цеплялась в каменный грунт и мастерски исполняла тирольские напевы под свист ветра.
  Можжевельник без кадильника и углей распространял в небо аромат мирры и ладана. Под ногами валялись серебряные камни с андреевскими ставролитовыми крестами. Святая вода, изумрудно-небесного цвета струилась со всех сторон и беспрерывно освещала эту нетронутую человеком землю. Полное ощущение бесконечности жизни, иными словами бессмертия. Не знаю, как другие люди чувствовали себя в Кольской тундре, но я некоторые моменты испытал, действительно, неповторимые. Я шел по вездеходной дороге мимо озер, по песку, по чернозему, по камням, мимо белых кварцевых скал и мне казалось, что эта дорога никогда не кончится. И очень желалось, чтобы она не кончалась никогда. Это была моя церковь, мой храм!
   В голове сама собой слагалась песня одинокого лопаря:
  "Долгий полярный путь. Долгая песня, долгая грусть ну и пусть". Вдали показался сарайчик и, о счастье, олени паслись. Лазарь с Матвеем меня встретили, словно родного брата. Накормили пищей вегетарианской, гречневой кашей с маслом. Чаем с пряниками напоили. Выкатили фанерный ящик полный пачек "Памира".
   - Забирай!
   Взял я две пачки, но курить сразу не стал. Решил потерпеть немного. Никак они меня отпускать не хотели.
  - Давай обратно на нартах довезем!
   Обнялись мы по-братски на дорожку, потопал я обратно. Прошел километра два, сел на песочек посреди разноцветной живописи, собрал щепочек, запалил костерок. И вот только тогда я достал из грубой пачки, туго набитую дешевым едким табаком, сигарету и затянулся. Курители стодолларовых сигар, наркоманы всех мастей и разрядов, точно говорю, вы такого кайфа не испытывали и не испытаете.
   Через час я снова шагал по вездеходной дороге и опять сами собой в голове сочинялись стихи:
   "Посреди вечных скал и ветра.
   Мы неделю украли от мира.
   И в награду за семь километров
   Мне досталось - две пачки "Памира".
   Пришел я, как и обещал, к вечеру. Передал влюбленным привет от лопарей. Леша хмурился, Катька наоборот была весела, накормила ужином. Еще один день пролетел. Легли спать. А утром пошли приключения. Леша первым выскочил на улицу, заорал благим матом: "Катюня! Хорошо!" Оказывается под утро снежок выпал и тундру, малость, припорошил. Появляется облачко на горизонте, подлетает и, неожиданно, из этого облачка снегопад валит. Там где облачко пролетело – белый след стелется. Особенно с самолета за таким явлением интересно наблюдать. Коричневая тундра в белых полосах. Через час снег тает. А с горизонта новое облачко летит с новым запасом дождя, града или снега. Одним словом – заряды.
   Берет Леша Катьку прямо в спальнике в охапку и несет на улицу снежную, ставит на бордюр домика и начинает фотоаппаратом щелкать. Та орет дурным голосом: "Идиот, псих, придурок, поставь на место!" Леша ей: "Катюня! Я тебя люблю!" Кончил он свою съемку, приволок ее домой и тут она ему со всем бабским остервенением выдала: "Больше ко мне не подходи! Видеть тебя не хочу!" Я эту картину молча наблюдал. "Слава Богу, - думаю, - во время уволился, а то бы Леша и меня на пару с Катькой на мороз вытащил фотографировать". Тем временем Леша молча уложил рюкзак и также молча удалился. Ушел непонятно куда и непонятно зачем, толи топиться с расстройства, толи в очередной кольцевой маршрут? Вылезли мы с Катькой из спальников. Я ее спрашиваю: "Кать, а куда Леша пошел?" Она на улицу выскочила: "Лешь! Лешь! Лешь!" Нет Леши. Вбежала в дом: "Где у нас ракеты, Леша пропал!" Честно сказать, меня их любовное возбуждение порядком стало раздражать. Их любовный невроз заражал спокойную тундру суетливой стервозностью. "Хватит, Кать, - сказал я спокойно – побережем ракеты для праздничного салюта. Ничего с Лешей не случиться. Он человек трезвомыслящий. Попереживает и к вечеру заявится, как миленький".
   До обеда мы его прождали. А после обеда я пошел на полосу, рассудив, что деваться Леше некуда, кроме как идти к балку, другого жилья поблизости не было. Пришел на полосу и точно. Леша тут, как тут, родной, ящик какой-то мастерит. Подхожу и он, как ни в чем не бывало бодрым голосом мне гонит тюлю: "Вот ящик сколотил. Как раз под печку. Назад полетим, печурку сюда упакуем". Как будто печку надо обязательно в ящик паковать, иначе ее в самолете нельзя перевозить. А в чем она, интересно, сюда ехала? "Знаешь, Леша, - говорю я ему. – Давай лучше в ящик мой можжевельник положим закрученный?" "Не, - не соглашается Леша. – Твой можжевельник мы положим в баул, а ящик мы лучше грибами сушеными набьем". На том и порешили. Вот такой непринужденный разговор у нас вышел, из которого я понял, что Леша излечился и опять стал обыкновенным человеком. Так с ящиком мы и потопали к домику. Приходим и Катюня тут же набрасывается на бедного Лешу: "Как ты смел уйти один в тундру? Ничего не сказал, не предупредил! Только вчера ты Витьку ругал, а сам все инструкции нарушил!" Долго она его шкурила, пилила, строгала, оттачивала. Леша со стойкой улыбкой блаженного, молча сносил Катькину экзекуцию. Наконец я не выдержал и предложил: "Давайте, друзья, признаем с этого момента, что первоочередным законом здесь является - закон тундры. И оставшиеся дни проживем по закону свободной природы, а не надуманному административному кодексу". Они безропотно со мной согласились. Леша предложил в знак вступления в новую свободную жизнь добить остатки протирочного спирта и пустить в небо ракеты.
   "Ну вот, Кать, и ракеты пригодились!" – от души съехидничал я и подмигнул влюбленным созданиям.
  
   Что же? Пора ставить точку. Поэму о Кольском можно считать завершенной. Мы без особых приключений добрались до Москвы. Я благополучно довез закрученное можжевеловое бревно. Вон оно, какой год стоит в моей комнате и напоминает о былых приключениях на Шуурурте. Но появись возможность, я отвез бы его назад и воткнул бы на прежнее место. Потому что, во-первых, оно совершенно не смотрится в меблированной квартире, а, во-вторых, в тундре оно занимало свое естественное, отведенное Богом место. А мир, во избежание крупных неприятностей, всегда должен оставаться естественным и никаким другим…
  
   СЕРЕЖКА, СВОДНЫЙ БРАТ.
   Пока я мотался по Кольскому и балдел от тундры до сумасшествия, мои друзья в Москве сходили с ума по-своему. Жена в письмах сообщала, что "все у нас по прежнему", не хотела расстраивать. А тем временем с Сережкой, моим братишкой бамовским, беда стряслась. Летом попал Серега в психбольницу. Я вернулся из тундры в октябре, его к тому времени уже выписали. Выписали, но не излечили. Встретился я с ним. Он в каком-то сонном состоянии пребывал. Его каждый день всякой гадостью кололи, чтобы спал больше. Так называемый прогрессивный метод лечения психических болезней. Чтобы пациент не буйствовал, болезнь во внутрь загоняют, в подсознание. Но я здесь не психиатр, не специалист, во всех тонкостей не разбираюсь. Кое-как я разбудил Сережку: "Ну как ты?" Он сонный, потухший, уставился на меня: "Витюха, мне очень плохо. Так плохо. Умереть хочется", - глаза закрыл, заплакал. У меня внутри все сжалось.
   - Сережь, расскажи, что случилось?
   Он слабым голосом стал рассказывать: "Накатило что-то на меня непонятное. Иду и не понимаю по какой стороне улицы идти по той или по этой. Никак выбрать не могу. Неуверенность какая-то. Начинаю волноваться. Начинаю нервничать. Дальше хуже. Автобус подходит, не знаю в какую дверь входить. В правую? В левую? Начинает всего мотать, трясти..."
   Слушал я его и так мне его жалко стало, брата своего, прямо хоть самому умирай. "Как помочь? Что делать?.. Отец Небесный спаси его, вылечи. Пожалей. Не губи. Научи что надо делать?" А дальше произошла странная вещь. Я сам не понял, как это случилось. Схватил я Сережку за плечи и крепко встряхнул: "Очнись!" И дальше из меня полилось: "Не бойся! Ничего не бойся! Слушай правду! У нас, у славян, все надо делать с правой стороны! Право – это правое дело, понял? Правильное значит! Где у тебя правая рука? Вот и выбирай все время правую сторону, не ошибешься. Вставай с правой ноги, одевай вначале правый башмак, начинай идти с правой ноги. И иди всегда вправо, даже если тебе в другую сторону надо. Все равно придешь в нужное место..." Говорю ему все это и сам удивляюсь, откуда только слова берутся. Меня прямо взорвало. Вижу, у Сережки глаза начинают проясняться, какой-то интерес там загорается, искорка слабенькая...
   Через неделю Сережка совсем поправился. Все страхи и неуверенности исчезли. Я не могу объяснить, что случилось на самом деле. Во всяком случае моей заслуги здесь нет абсолютно никакой. Могу только строить предположения задним числом. Если взять христианскую традицию, что у каждого человека есть Ангел Хранитель, то причина Сережкиной болезни объясняется просто. Когда человек теряет своего Ангела Хранителя, то начинают проявляться необъяснимые симптомы неуверенности, боязни, страха. Потому что Ангел Хранитель ведет человека, и человек бессознательно подчиняется своему ведомому. Где-то с крыши сосульки сваливаются, машину заносит, асфальт проламывается, но Ангел Хранитель тебя проводит мимо всех бед. Где-то остановит, попридержит. А ты и сам не понимаешь, отчего остановился за секунду до того, как кирпич с крыши упал и перед твоими ногами разбился. Дальше идешь, не задумываясь и не вычисляя, по какой стороне улицы тебе идти, потому что имеешь необъяснимую уверенность, страховку невидимую. Все равно что воздушный гимнаст, который с лонжей работает. Но стоит Ангелу тебя покинуть, твоя уверенность мгновенно улетучивается. Веревочка страховочная исчезает, и ты стоишь посреди каната над пропастью. Вот уж когда приходит и страх, и ужас, и метания...
   Наверно аналогичное состояние испытал библейский Каин, когда его Бог из рая изгнал. Он тогда умолял Всевышнего: "Ты теперь сгоняешь меня с лица земли, и от лица Твоего я скроюсь, и буду изгнанником и скитальцем на земле, и всякий, кто встретиться со мною, убьет меня" (Быт. 4.14.) То есть, если ты лишаешься Божьего благословения (под этим подразумевается Ангел Хранитель), то становишься подвержен всяким случайностям.
   Как сегодня человек может потерять Ангела Хранителя? Очень просто. Вот идешь ты, к примеру, в злачное место, в ночной клуб или публичный дом. Ведь Ангел Хранитель туда за тобой не пойдет, он тебя у входа ждать будет. Если он войдет вслед за тобой в грязное место, он же запачкается. Может так загрязниться, что с Небес упадет. Он же это понимает. Поэтому он тебя на улице ждет, пока ты злачные места посещаешь. А в кабаке ты предоставлен сам себе, там ты без страховки работаешь, любой тебя может случайно бутылкой по голове трахнуть...
   По христианской традиции справа от человека находятся ангельские силы, а слева – демонические. Вот отсюда и пошло – вставать с правой ноги, что бы творить правое дело. Ты этим действием, как бы вручаешь судьбу свою в добрые руки. А вообще правостороннее движение, это движение эволюции. Раковины закручиваются в правую сторону, молекулы ДНК. Интересно, что когда солдаты строем идут, им командуют: "Левый! Левый!" Эта команда, вероятно, с глубокой древности известна. Воину не должно думать о совести, о нравственности, о духовном развитии. В нем необходимо пробудить животные чувства борьбы за существование – напор, хищность, кровожадность, иначе он убивать не сможет. Вот и командуют: "Левый! Левый!" Забыли, как издревле на Руси, воины, шедшие защищать отечество, провозглашали: "На правое дело идем!"
   Но я отвлекся. Как бы там ни было Серега наладил связь со своим Ангелом Хранителем и дай Бог, чтобы эта связь больше не прерывалась.
  
  
   СЕМА.
   Пока одного моего друга ставили на психический учет, другого моего друга поэта Сему снимали с учета. Семе прислали повестку с предложением явиться в психодиспансер. К тому времени Семен с головой ушел в поэзию. Он заводил связи с литературными деятелями, авторами, посещал литобъединения, короче говоря, варился в поэтическом котле. В результате он сумел выпустить маленькую карманную брошюру своих стихов. А поскольку он являлся действительно настоящим народным поэтом, то естественно его сочинения имели успех у народа. До нас дошли точные сведения, что попав за колючую проволоку, беленькая книжечка мгновенно была превращена в черную по причине зачитанности.
   Захватив с собой авторские экземпляры брошюр и журнал "Москва" с публикацией своих стихов, Сема отправился прямиком в психодиспансер на комиссию. Комиссия, состоящая из психотерапевтов, одного мужика и двух баб, его тщательно допросила и, не найдя рецидивов, сняла с учета. И тут Сему прорвало. Поблагодарив врачей, он торжественно прочитал несколько личных стихотворений и роздал ошеломленным докторам свои брошюры с автографами. Главный врач полистав книжечку, недоуменно заглянул в Семино личное дело, где стояла запись "...внушил себе, что великий поэт...", на некоторое время растерялся. Потом, взяв себя в руки, поинтересовался: "Так вы действительно поэт?" Получив утвердительный кивок, он неожиданно попросил: "Большая к вам просьба, почитайте еще что-нибудь из своих сочинений". И Сема стал читать им свои стихи. В комнату понабежали другие медицинские работники. Короче говоря, когда Сема через два часа закончил свое выступление, весь медперсонал испытывал экстаз от бесплатного концерта, а главврач торжественно провозгласил: "Вы, действительно, великий поэт!" Сема потом часто любил повторять: "Со стихов у меня дурдом начался, стихами и закончился".
  
   ПСИХОЛОГ.
   Третий мой друг Володька Психолог оказался самым хитрым. Сам он не стал сходить с ума, но зато устроился в тайное психоисследовательское заведение, где изучали психические отклонения у высокопоставленных лиц. Клиника считалась экспериментальной, секретной, фирменной. Попасть в нее простому смертному не представлялось возможным. Так случилось, что после снятия с учета, Сема решил окончательно избавить себя от зеленого змия и вместо него загнать под кожу устрашающую ампулу с ядом. С этой целью он обратился к Володьке. Володька поступил по благородному, забыв прежние ссоры-разборы, устроил Сему в свое спецзаведение. Неделю пробыл Сема в клинике. За эту неделю его полностью исследовали чуть ли не через детектор лжи. Сажали в медицинское кресло, закрепляли на черепе электроды и задавали по триста вопросов за день. Тестировали. На все вопросы Сема давал честные ответы. В конце эксперимента Володька ему торжественно объявил: "Мы расшифровали твои данные. Поздравляю! Ты действительно оказался талантливым поэтом с зачатками гениальности!" После чего Семе вшили под кожу "торпеду" сроком действия на семь лет. Володька ему по дружески признался: "90% "торпед" мы ставим ложные, без яда. Раскрою перед тобой врачебную тайну. Зная твой характер, я упросил коллег поставить тебе настоящую. Твоя жизнь, в твоих руках!"
   Вот такой Володька был человек. Своему он делал на совесть, капитально, без халтуры, без лазеек, намертво.
   С этого времени Сема стал тщательно оберегать свое здоровье. Я был свидетелем, как однажды, надкусив шоколадную конфету с ромом, Сема резко сорвавшись с места, устремился в ванну. Там он часа три чистил зубы, полоскал рот, опять чистил, опять полоскал. Наконец вышел и процитировал: "И в этот раз смерть мимо прошла, только холодом от нее потянуло!"
  
   КОЛЮНЯ.
   Зимой прибыл из Комовска еще один наш друг, послушник Никодим, он же Колюня. В этот раз он прибыл тихий, кроткий, торжественный. Девчонок не ругал, нас не поучал, карами не грозил. Передал мне кассету магнитофонную: "Витек, я привез вам кассету. Батюшка Аммоний беседует на ней с известным профессором Мефодием Августовичем Станюком. Профессор приезжал в Комовск, заходил в наш приход, познакомился с батюшкой. Здесь записана их беседа. Послушайте обязательно". Я от души поблагодарил Колюню. Наконец-то пришло долгожданное время, когда наука сближается с религией! После Колюниного отъезда, мы собрались всей верной компанией, включили магнитофон и стали слушать беседу священника Аммония с представителем Академии Наук профессором Станюком. Что же мы услышали!? Поначалу профессор долго распространялся по поводу странного свечения, которое излучали на кладбище некоторые могилы: "Когда гниют трупы, происходит химический распад, выделяется фосфор, который тускло светится в темноте. От земли идут испарения и кажется, что свечение колышется". "Да, - не к месту встрял Аммоний, - кладбища сегодня бесами переполнены. Успокоиться никак не могут, гуляют по ночам..." Затем профессор затронул феномен колокольного звона: "Церковь сто лет назад сломали, а колокольный звон с этого места слышится до сих пор" "Ну как же, - поддержал Аммоний, - служба-то должна идти! Вот она и идет с того света!"... Примерно в таком духе шло общение. Много еще о чем они рассказали, сдружились в процессе беседы, прямо родственные души. В конце разговор у них зашел о женщинах. Здесь Аммоний резко оживился. Мефодий сообщил: "Недавно генетические исследования проводились, так у некоторых женщин обнаружили самые настоящие хвосты!" Аммоний перехватил инициативу: "Вот это точно! Сам свидетель. Не бабы, а настоящие ведьмы. Свои хвосты складывают колесом, подвязывают поясочками и под юбку прячут. Развелось их несметно, хвостатых! Половина баб с хвостами ходит!" Мефодий поддакнул: "Генетическое отклонение. В страшное время живем!"...
  Прослушали мы беседу. Всем сделалось грустно. Комментировать не хотелось. Молча разошлись. Всем стало жалко и Аммония, и Мефодия, и Колюню. Каждому было ясно, что свихнулись мужики, чокнулись окончательно.
   Самое забавное произошло впоследствии. Через месяц по центральному телевидению в ночном канале выступил тот самый "профессор" Мефодий со своим "исследованиями".
  
   ВЛАСТИТЕЛЬ.
   Властитель-режиссер вводил в действие спектакля ошеломляющий эффект под кодовым названием "перестройка". Новая разрушительная волна, подняла с самого дна густую муть и безжалостно выплеснула эти помои на головы ошарашенной публики. При этом публике через суфлеров (средства массовой информации), стали упорно втолковывать, что, мол, с неба полил волшебный дождь, чуть ли не из самых дорогих французских духов. Естественно от такого "эффекта" у многих начался резкий процесс разжижения мозгов и распрямления извилин.
  
  
   ПЕРВЫЙ ПОХОД НА ПОЛЯРНЫЙ УРАЛ .
   Этой весной я усиленно ломал голову: в какую сторону отправиться на этот раз? Ужасно тянуло в тундру после Кольского. А ведь предупреждали меня геологи: "Сезон в тундре провел, считай, заразился, заболел навсегда". Теперь я на своей шкуре убедился в правильности этого мудрого геологического изречения. То что тундра обладает притягивающей силой, тут и спорить нечего. Вон как птицы перелетные по весне на Север рвутся! Вот и меня тянуло на Север со страшной силой, как птицу перелетную. Горы притягивают не так. Душа в горы тянется, потому что хочет что-то преодолеть, испытать и получить в результате победу. В тундре другое. Душа как бы попадает в родную стихию бесконечности и растворяется. Там для нее самое и место. Тундра действует по принципу самого сильного наркотика – сначала манит, потом ловит, а когда поймает, ни за что не отпустит.
   И так, сторону, куда податься, я нащупал – сторона северная. А вот дальше куда двигать? Решение было найдено неожиданно. Неугомонный Леша посоветовал: "Езжай на Полярный Урал, на плато Райиз, я там практику проходил. Места абсолютно дикие. Там тебе и горы, и тундра, и реки, и озера, и модулярные хромиды". Вот эти модулярные хромиды и сыграли решающую роль в выборе окончательного маршрута. Модулярные хромиды, по словам Леши, представляли из себя редкие полудрагоценные камни, серого цвета с черными вкраплениями, очень похожими на "шкуру пятнистого леопарда". Эти слова "похожие на шкуру леопарда" меня окончательно дожали, да так, что я в мыслях, а затем и в снах только и делал, что до отказа набивал рюкзак модулярными драгоценностями. Леша разложил передо мной карту нужного района и его палец пошел гулять по линии намеченного маршрута. Я слушал его мелодичный голос, раскрыв "варежку" до отказа. Медовая патока блаженно разливалась по всему моему существу, и цветная, сочная лапша сама собой накручивалась на уши, когда он произносил местные названия географических объектов: "Вы выйдете на станции "Харп Полярное Сияние". Пройдете 12 километров вдоль реки "Собь" и выйдете к перевалу "Хараматалоу". Не доходя до перевала, увидите озеро "Лаптилата", из которого берет начало река "Маталоу". Перед озером возвышается плато "Райиз". Это и есть то самое место, где находится месторождение модулярных хромидов. Наберете камней. Спуститесь вниз, в долину реки "Енга-Ю", не спутайте с рекой "Орех-Юган", они похожи. Далее мимо горы черная "Пендирма" выйдете в тундру и по вездеходной дороге дойдете до станции "Лабытнанги"".
   - А как насчет комаров? – поинтересовался я.
   - Мало. Ветром сдувает, – последовал краткий ответ.
   Из всего вышеизложенного я усек, что существует на земле удивительное плато Райиз, которое в переводе, по моим понятиям, должно было означать никак не меньше, что-то вроде "Райского изобилия", "Райских кущей" или просто "Райской земли". Короче, что-то, наверняка, связанное с раем, поскольку слова Райиз и рай звучат почти однозвучно.
   Я загорелся, даже можно сказать заполыхал. Оставалось зажечь идеей экспедиции в район Крайнего Севера окружающих и в первую очередь свою верную супругу. Работа по агитации была проделана умно, всеохватывающе и принесла свои плоды. Многие хотели поехать с нами. Но, как говорится "много званных, да мало избранных". В последние моменты что-то у них срывалось, то ли с отпуском не ладилось, то ли дела домашние неотложные находились. В результате в далекие заполярные области отправились шесть человек: мы с детьми и наша подруга Ольга по прозвищу Чудо со своим семилетним сыном. Очень хотел поехать Володька Засвоижеденьги (помните, в самом начале "Базар-вокзала" я рассказывал о Башкирском походе на плотах?) Как только Володька узнал о драгоценных модулярных хромидах, отвел меня в сторону и хриплым шепотом посоветовал: "Не будь дураком. Никому ни слова. Понаедут хапуги всякие, камня на камне не оставят". Отпуск Володьке задерживали. Он взял у меня подробную схему маршрута и пообещал приехать позже, нагнать нас по дороге. К середине лета все приготовления были завершены и в конце июля, с Ярославского вокзала поезд помчал нас на Север.
   В дороге никаких особых приключений не случилось. За окном поезда мелькали полустанки, станции, города. Но за Вологдой их стало мелькать все меньше и меньше, а затем населенные пункты и вовсе стали редкостью. Подъезжая к Инте, поезд стал чаще замедлять ход. Мы видели вдалеке, где-то на линии горизонта синюю полоску Уральского хребта. Конечная станция, где железная дорога упиралась в тупик, называлась Лабытнанги. Один местный сторожил, ехавший с нами в одном вагоне, на наш вопрос: "Есть ли в городе достопримечательности?" дико пошутил: "Две помойки, две яранги – это город Лабытнанги". Кстати он нам дал и полезный совет: "Зачем вам с детьми тащиться 12 километров до речной переправы? Попросите машиниста, он вам остановит на 104-м километре, как раз там, где река Собь в горы уходит".
   На станции Старый Чум я подошел к тепловозу и крикнул машинисту:
   - Братан, будь добр, останови на 104-м километре!
   - Зачем?
   - Сойти надо.
   - Ладно.
  
  
   После этого краткого диалога, я понял, что мы находимся, наконец, на Севере, где действуют иные законы в корне отличные от законов халявной Москвы.
   На 104-м км поезд остановился, мы быстро выгрузились. Я помахал машинисту рукой, он два раза прогудел в ответ и состав медленно скрылся за поворотом в горах. Мы остались одни. Темнело. Наступал вечер, но было, как ни странно, тепло. Нас окружали голые скалистые горы, иногда только поросшие редким кустарником. Недалеко текла прозрачная речка. Стояла дикая, ошеломляющая тишина, нарушаемая звоном двух-трех комаров.
   - Куда теперь? – спросила ошеломленная Чудо.
   - Куда глаза глядят.
   И мы, не спеша, пошли, куда глядят глаза…
  
   Здесь я сделаю отступление и предоставлю возможность самой Ольге Чуде рассказать о наших дальнейших приключениях. Язык у нее подвешен, память крепкая, взгляд на вещи простой, бабий. Вот пусть сама и рассказывает о наших похождениях. Не все же мне за всех отдуваться, пускай и герои новеллы немножко языком поработают.
  
   РАССКАЗ ЧУДЫ О ПОХОДЕ НА ПОЛЯРНЫЙ УРАЛ С САМОГО НАЧАЛА.
   "Мы пришли на Ярославский вокзал поздно вечером. Поезд уходил ночью. Сели мы в общий вагон. Раскидали свои спальники по полкам, разместились, как могли, и быстро уснули. А когда проснулись утром, то оказалось, что в поезде никого нет. Я привыкла ездить на юг. Там обычно народ, как сел, так до конца и едет. А тут просыпаюсь и вижу, что мы совершенно одни лежим на полках в абсолютно пустом вагоне. Я к проводнику: "Может что случилось?" Проводник поначалу удивился, потом объяснил: "Тут все время так. Поездов мало ходит и наш используют, как местное сообщение – войдут, выйдут, войдут, выйдут". И действительно, пока мы ехали, народ то заполнял вагон, то исчезал. На протяжении всего пути народ постоянно мигрировал. Одни мы ехали постоянно. И еще, что меня поразило с непривычки, это когда к югу приближаешься, растительность пышнее становится, на вокзалах все больше палаток, ларьков с жратвой разной. А здесь, чем дальше, тем глуше. Палатки на вокзалах вообще пропали. Если и стоят, то крест накрест забиты. Народу на перронах – никого! Природа какая-то скудная. Кругом огромные жидкие леса, болота. Потом мы заметили: на горизонте лес горит. Дымом, гарью пахнет. Вышли мы прогуляться на одной станции. Был уже вечер, смеркалось, солнышко подсело. Милиционер по платформе ходит. Я подошла к нему, говорю: "Знаете, у вас лес горит! Нельзя ли его как-то потушить. Жалко". Он на меня странно так посмотрел и говорит: "Ну иди, туши!" Я-то хотела, как лучше. Мало ли, может его предупредить надо, может он вертолет вызовет пожарный, все-таки власть. А он на меня, как на больную смотрел. Потом Витька поезд остановил. Сказал нам: "Сейчас пойду, попрошу машиниста, может остановит?" Что самое интересное, когда едешь на юг, в голову даже не придет, что можно подойти к машинисту и сказать ему: "Послушай, друг, тормозни на таком-то километре". Тебя за сумасшедшего посчитают. Но здесь было такое ощущение, что мы уже так далеко заехали, в такую глушь, что действительно можно поезд остановить. Не было никакого удивления по этому поводу. Свобода и ширь. Витька пошел и спокойно с машинистом договорился. Вечером совсем близко возникли горы. В сумерках они просто какие-то черные казались, на Кавказ совершенно не похожие. Там горы все в зелени, в лесах, а здесь скалы дикие без признаков растительности. Поезд прогудел, остановился. Проводник сказал: "Это вам гудят. Сколько езжу, первый раз вижу, чтобы здесь люди выходили, да еще с детьми".
   Мы попрыгали с вагона вниз. Как горох с насыпи покатились – рюкзаки, дети. Помахали машинисту: "Спасибо!" Он прогудел нам основательно напоследок и большой пассажирский поезд уехал. А мы остались и пошли на ощупь сами не зная куда…
   Ночью где-то в поле умудрились поставить палатки, а с утра оказалось, что поставили их на вездеходной дороге, так что запросто мог вездеход наехать. Вставали мы утром опухшие, глаза в ниточку. В первый день, пока шли, не встретили ни одного человека. Вокруг ни людей, ни цивилизаций. Ощущение такое, как будто ногу сломаешь и не знаешь потом к кому с этой ногой обратиться. Никого на тысячу километров, ни вправо, ни влево. На второй день, было такое чувство, будто людей уже год не видели. Настолько в городе к цивилизации привыкли, к народу… Вдруг появилась группа. Здоровая группа, человек семь. Витька говорит: "Зеки! Тут места – сплошные лагеря. Уголовники удрали, пробираются. Сейчас убивать, насиловать будут".
   Запугал нас вконец. А когда люди приблизились, разглядели женщину среди них, и отлегло. Ближе подошли, поздоровались. Оказались туристами. У женщины совершенно обожженное ветром лицо. И выясняется, что они возвращаются с того места, куда идем мы. Распрощались с туристами, дальше пошли. Смотрим, палатка у речки стоит и два мужика возле нее. Мы остановились. Что делать? Идти вперед или нет? Впереди два мужика, взрослые, здоровые, может зеки? Постояли мы, потом все-таки пошли. Один мужик отделился, вышел навстречу. Приблизился – открытая улыбка. Руку пожал и спрашивает: "Москвичи?"
   - А как вы узнали?
   - Только москвичи, встанут, подумают, а потом пойдут. Вечно чего-то осторожничают. Покурить у вас нету?
   Мы им "Явы" пару пачек дали. Они нам рыбы полусоленой отвалили. Вкуснятина оказалась необыкновенная. В этот день поставили палатку напротив вездеходной дороги, которая вела на плато. Палатку поставили на камнях, потому что вокруг кочки моховые торчали, водой пропитанные. Но переночевали нормально, тепло было. На следующее утро поднялись на горное плато. Это что-то типа горного поля. Первое, что мы увидели, живого оленя. А само плато сильно смахивало на строительную площадку. Все было перепахано вездеходами, бульдозерами, всякими траншеями изрыто. Какие-то вышки буровые развалившиеся торчали. Вдалеке два балка-вагончика виднелись. Еще какой-то домик покосившийся в стороне, типа баньки. Идем. Ландшафт вокруг какой-то лунный, не живой. Мрачный пейзаж. Какие-то скалы черные остриями врастопырку торчат. Растительности никакой, нет ни травы, ни мха. Добрались до балков, и вовремя. Поднялся ураганный ветер. Как пошло по небу гулять! Я такого в жизни не видела, чтобы так быстро на небе картины менялись. То облаками все закроет, а через минуту опять небо синее. Мы же наверху и ощущение такое, что все горы под нами, и мы, как бы между небом и землей повисли. У меня еще ощущение было, что нахожусь на краю земли: "Странно, что где-то там есть Москва, люди, которые телевизор смотрят, по улицам ходят, города освещенные, машины… А я здесь на краю земли. Каким ветром меня, песчинку, сюда занесло?" На небе каша заварилась. Выкрутасы пошли. Солнце, то вспыхнет, то погаснет. Облака, то голубые, то фиолетовые, то темные, то серые, то коричневые, - всех оттенков. Каждую секунду картины меняются. И вдруг неожиданно после всего этого цветного кино – туман. Густой, густой. Такой густой, что руку собственную вытянутую не видно. Устроились мы в балке, детей положили спать. На улице мрак. Откроешь дверь, а там пустота, молоко сплошное, серое. Мы с Ольгой в туалет вышли, ногами почву щупали, чтобы не оступиться. Витька вышел в этот туман кромешный на разведку. Приходит и говорит: "Чудо, ты к баньке ходила?" Я говорю: "Ты что! Я шага боюсь ступить". А он: "Не шути. Я видел твою красную куртку. Хватит врать". И он завелся. И серьезно завелся. Ему показалось, что он меня видел, а на самом деле меня-то там не было! Стало страшно. Мы одни с детьми на краю земли. И кто-то там ходит. Кого-то Витька там видел. Ни оружия у нас, никаких средств защиты. Две женщины и трое маленьких детей – жуть!"
  
   Здесь я опять сделаю отступление и сам расскажу об этом уникальной встрече. Она того стоит.
   "…Вышел я в этот туман кромешный на разведку и побрел в этом кефире по горному полю, именуемому Райиз. Иногда ветер немного этот кефир сдувал, тогда видимость метров на двести-триста прояснялась. Пейзаж действительно на лунный здорово смахивал: камни, скалы черные мокрые в разные стороны торчали. Ни кустика, ни моховой кочки, ни травинки. Как будто в этом месте жизнь прекратилась. Шел я и начал соображать, что название Райиз вовсе не от рая происходило, а совсем даже наоборот. Место мрачное и жуткое. Я шел, как будто по дну лунного кратера. Тут ветер подул и я вдалеке силуэт увидел, вроде, в красном комбинезоне. Первая мысль была, что это Чудо. Только у нее была красная куртка. Должно быть в туалет пошла и заблудилась. Я ей: "Чудо! Чудо!" В ответ гробовая тишина. Тогда я назад к вагончику возвратился. Зашел и вижу: дети спят, а Ольга с Чудой у печки сидят, греются.
   - Чудо, ты сейчас выходила?
   - Нет.
   - Как нет? У тебя у одной красная куртка?
   Девки круглыми глазами уставились, и я понял, что не врут. У меня под ложечкой засосало, неприятно так засосало. Вышел я опять в туман и побрел не спеша к тому месту, где гуманоида встретил. То что это был гуманоид, я нисколько не сомневался. Кому здесь еще быть? Туристам? Мы еще, когда на плато поднимались, никого не видели. А с этого плато видимость на несколько километров, так что никто незаметно подойти все равно не смог бы. Да и какой дурак сюда, на эту стройплощадку дикую попрется? Местным здесь делать нечего, они там где рыба, ягоды, олени. У туристов карты, они выбирают красочные маршруты, минуя всякие стройки заброшенные. Остается только гуманоид…
   И тут я его увидел! Метрах в трехстах в тумане фигура человеческая в красном комбинезоне. Видно и он меня заметил, потому что стал потихоньку приближаться. Туман пластами наплывал, то густо, то пусто. И оттого казалось, что его фигура колышется в воздухе, как при мираже. Страха у меня не было. Помолился я внутри крепко, немного отлегло. Стали мы осторожно сходиться. Я себе под ноги смотрю, ногой камушек поковыряю, шаг сделаю, встану. Он тоже, видно, такой же тактики придерживается. "Шаг вперед, два шага назад". Приближается с неохотой. Ближе, ближе. Метрах в пяти встали мы друг против друга. Я вижу: стоит парень в красной куртке-аляске. Помолчали и вдруг он говорит: "Простите, вы не Виктор…" и мою фамилию называет. Тут я понял, что еще чуть-чуть и свихнусь. Это надо представить: за две тысячи километров от Москвы, в заполярной глуши, встретить незнакомого человека, да так чтобы он к тебе по имени фамилии обратился. Тут любой свихнется. Но быстро все выяснилось. Володька Засвоижеденьги прибыл на плато за модулярными хромидами вместе со своим дружком. Они на день позже выехали, и на этом плато, наконец, нас нагнали, да в тумане заблудились..."
  
  
   ПРОДОЛЖЕНИЕ ЧУДИНОГО РАССКАЗА.
   "Витька ушел. Мы опять одни в вагончике остались. Меня просто колотило от страха. И вдруг совсем рядом кто-то крикнул: "Есть кто живой!" Мы, как мышки, затихли. Не дышим. Дверь открылась и в вагончик ввалился Володька Засвоижеденьги. Нам Витька говорил, что Володька возможно нас догонит в пути, но чтобы вот так ночью, на краю земли он появился, это просто в голове не укладывалось. А через полчаса Витька с Вовкиным другом пожаловал. На следующий день Володька со своим другом набили свои рюкзаки "модулярными хромидами". Это оказались обыкновенные серые камни с черными грязными точками, совершенно не впечатляющие на вид. Я еще тогда подумала, что где-то уже эти камни недавно видела. Мы с Ольгой сходили за водой в каменный распадок. Там оказалось такое ледяное маленькое ущелье, на грот похожее. Оттуда, сверху вода на лед падала. Мы прямо попали в снежное царство. Узоры, сосульки всякой причудливой формы. Просто обалдеть можно. После завтрака собрались, вышли и стали с этого плато спускаться. Спускались мы с него на задницах по снежному желобу. Спуск где-то длиной с километр. Сначала Витька съехал, проверил, нет ли камней, чтоб не врезаться. Потом он снизу заорал: "Давайте, можно!" И мы горохом, всей оравой вниз покатились с этого плато. Внизу оказалось очень интересное место - широкая долина реки Енга-Ю. Вокруг горы, а впереди горизонт виден, как в огромном коридоре. С одной стороны горы черные, с другой серые. Увидали впервые карликовые березки, размером с маленькие кустики, с листочками в одну копеечку. И вокруг повсюду ягоды желтые во мху светятся, как малина, только желтые. Оказалось, что это морошка. Вкус у нее чем-то на банан похожий, только слаще. Володька со своим приятелем, как одержимые. Камней им показалось мало. Они на черную гору здоровенную полезли. "Там, - говорят, - рубины есть. Нам про них геологи рассказывали". Полезли они, а мы потопали по вездеходной дороге к выходу из этой долины. Ребята пообещали нас догнать вскорости. Речку перешли. Она широкая, метров сто, но вся в круглых камнях. Камни эти, как черепахи над водой торчали, прямо лежбище черепаховое, а между ними вода темно-сиреневая бежала. Я даже не представляла, что такие сказочные места на земле могут существовать. Перешли по камням на ту сторону. Ветер задул сумасшедший. Мы, словно в аэродинамическую трубу попали. Как будто громадный вентилятор заработал. Идем. Костра развести нельзя, чтобы обед сварить. У нас была шоколадка. Мы находили ямочку, нишу во мху, ложились туда с детьми и по кусочку съедали. И тут же, лежа, голубикой и морошкой закусывали. Полежим так, отдохнем, идем дальше. Далеко, далеко на выходе из этой долины на холмике деревце торчало. Мы его наметили, как ориентир, как конечную цель на сегодня... Часа четыре мы перлись до этой цели. А она все на том же месте. Просто мираж какой-то. Наконец, дошли до этого злосчастного бугра с деревом. Что делать? Вечер надвигается. Друзья-камнекопатели пропали. Палатки наши и котелки у них в рюкзаках остались. Совсем стемнело. Разожгли из можжевельника костер. За бугром не так сильно дуло. Сидим голодные, в темноте у огня греемся. Огонь от можжевельника цвета лимона спелого. Я себя плохо чувствовала, наверно на ветру просквозило. Зазнобило, температура поднялась. Витька из наших рюкзаков все вытряхнул, покидал на заросли можжевеловые. Они низко по земле стелились, переплетались. Сверху он разложил полиэтилен. Мы туда забрались с детьми, как в гнездо, а он нас сверху этим же полиэтиленом накрыл и запаковал. И сразу как-то потеплело, полегчало. Я лежала и думала: "Вот что значит настоящая дружба". Витька тем временем пошел блудных камнекопателей искать. Мы уже задремали, когда он вернулся. Залез к нам и рассказывает: "Ветер страшенный. Темно. Залез на бугор, так задуло, чуть в открытый космос не унесло. На холме камень торчком стоит, в нем ямка посредине. Костер попробовал в нем развести. Авось увидят. Щепочек наломал, бумажку внутрь сунул. Чиркнул. Фить! Ветром все унесло. Наломал толстых палок. Грудью эту нишу, как амбразуру накрыл. Полкоробка начиркал, пока зажег. Вспыхнуло, загудело. За минуту все прогорело. На таком ветру огонь, как при газосварке. Вспыхнуло и погасло, как метеорит сгорел. Поорал, поорал – глухота! Пусто. Так что спите спокойно, привыкайте к новым условиям…"
   На следующий день мы пошли по дороге, по ровной тундре. Редкие деревья стали попадаться. Не знаем, сколько нам еще идти. Еда кончилась. Хлеба оставалось совсем немного. Когда садились на привал, отрезали только детям по кусочку. Это надо было видеть, как они этот кусочек черствый ели, как они все крошки подбирали. А Витька им загибает: "Приедем домой, всем куплю по громадному торту, и каждый его сожрет в одиночку, как захочет, хоть целиком, хоть частями. А потом каждый получит отдельный арбуз..." И так они под его байки доедали последнюю корочку хлеба. Чего он им только не обещал? Главное было их зажечь, чтобы импульс у них появился, до цивилизации быстрым шагом дотопать. А потом Витька такой оптимист! Он никогда в походах не ноет. Дома он вечно жалуется: "то болит, это болит". А на природе у него полно энергии. Наверно тундра для него естественная среда обитания.
  
   Мы шли почти целый день. К вечеру вышли из леса, уперлись в речку. На той стороне увидели поселок Харп. Добрели, наконец, до цивилизации. Речка - последняя преграда. Витька разделся: "Сейчас всех перетащу". Зашел в воду, а река прозрачная, кажется, что мелко. Погрузился он по пояс и его потащило течением. Выбрался на тот берег, весь мокрый. И тут лодка откуда ни возьмись. Мужик в ней простой такой: "Не торопись, граждане. Сейчас всех перевезу". Перевез он меня с детьми и за Ольгой поехал. И, вдруг, неожиданно из леса наши друзья камнекопатели вынырнули. Сразу на нас орать: "Где вы были, куда пропали?"
   - Мы по дороге шли, не сворачивали. Как договаривались.
   Тут они, по-наглому, Ольгу в сторону и сами в лодку – прыг! "Вези, мужик". Мужик так и обалдел. Перевез их, потом Ольгу перевез. Могли бы все-таки и женщине место уступить. Вышли мы к железной дороге, и тут новость – насыпь вся в "модулярных хромидах"! Короче, на этих хромидах рельсы лежали. Я тогда вспомнила, где их видела раньше. Это, когда мы с поезда выгружались и по насыпи по этим камням катились. Мы просто в лежку лежали, когда Володька стал их с руганьем из рюкзака вытряхивать. Он целый рюкзак этих камней километров двадцать пер. Принес, значит, для того, чтобы насыпь доложить! Что было потом? Сели в поезд, в плацкартный вагон. Я как до полки добралась, так всю дорогу до Москвы и проспала…"
  
   Леша кинул поверхностный взгляд на образцы "модулярных хромидов", которые я старательно разложил перед его носом.
   - Я же тебе говорил, что они должны быть похожи на шкуру пятнистого леопарда. А ты что принес? Сушеная кожа с трупными пятнами!
   Так, довольно благополучно, закончилась для нас первая экспедиция на Полярный Урал.
  
   УЧЕНИЧЕСТВО.
   По мере моих религиозных поисков я все больше привязывался к болгарскому братству. Особенно мне нравилось, что многие ученики его пытались не только говорить, но и на практике реализовывать слова в дело. Каждое лето они отправлялись в горы и жили там в палатках – делали упражнения, изучали оккультные песни, музыку, движения, танцы, молились, медитировали, ходили на экскурсии, пытаясь в природе найти присутствие живых, разумных сил. Они исследовали мир, не так как это делают современные ученые, собирая гербарии, препарируя лягушек, расщепляя, разбивая, проникая, анализируя. В их исследованиях высвечивался совершенно новый метод. Однажды им повстречался горный ручей. Они долго слушали его журчание, его песню. Затем стали перекладывать в нем камушки, особым образом, чтобы менялась мелодия ручья. Так они изучали музыку природы…
   Мы собирались в одной московской квартире и тоже изучали идеи болгарской школы. Мы занимались астрологией, кабалистикой, теософией, мистикой, всем тем, что считалось запретным, как со стороны государственных органов, так и со стороны официальной церкви. На собраниях мы делились друг с другом личными идеями, планами, откровениями. Одновременно изучали болгарские древние песни, танцевальные движения, разбирали религиозные тексты. Для многих из нас Болгария сделалась основным духовным источником. Единственное, что мне не нравилось, это "квартирный" подход к болгарскому учению. Пришедшее с гор, оно дышало свободным духом восходящего солнца, от него веяло запахом снежных вершин. В квартире эти вещи исчезали. Учение принимало ортодоксальные жесткие рамки книжной догмы. Люди, выставляющие себя на роль лидеров, пропагандистов, на самом деле таковыми не являлись ни по призванию, ни по духу. Каждый "лидер" тянул в свою сторону, отсюда пошли разночтения, разнопонимания, расколы.
   Я мог бы здесь подробно рассказать об интригах, ссорах, скандалах, трагедиях, то есть перевести повествование в, так любимый обывателем, детективный жанр. Но такого подарка от меня "диваноуминатель" не дождется. Вот историю Ульяны Клинковой я расскажу с удовольствием. Она того стоит.
   Я всегда завидовал людям, которые имели крепкий внутренний стержень непоколебимой веры. Не важно кто это был – ортодоксальный коммунист, религиозный фанатик или, одержимый идеей, изобретатель. Защищая свою идею, пусть даже ложную, они никогда не предавали ее. За одно это (в наше продажное время) они достойны самого высшего уважения. Ульяна Клинкова оказалась самой ярой, самой ревностной приверженкой Болгарского братства. По этой причине она разругалась со всеми московскими пропагандистами. Каждое лето по приглашению она посещала Болгарию и, рискуя, провозила через границу массу эзотерической литературы. У нее дома была собрана большущая коллекция братских книг, которую она ревностно оберегала. Когда кто-нибудь просил ее попользоваться литературой, как правило, получал следующий ответ: "Тебе эту книгу читать пока рано. Ты недостаточно подготовлен для знаний этого уровня". Если все-таки и выдавала литературу, то со строгими наставлениями: "Книгу обернуть в белую бумагу! Страниц не загибать! Вернуть через три дня!" Многих последователей Светлого братства она считала отошедшими от истинного пути. Приговаривала таких окончательно, без обжалования: "С ними Бог будет разбираться! Я им не завидую!"
  
   Однажды около пятидесяти последователей братства собрались в подмосковном лесу проделать совместные упражнения и помолиться. Случилось это в середине семидесятых годов. Вот как Ульяна рассказывала начало этой истории:
   "Делаем мы упражнения на поляне и вдруг из каждого куста, каждого дерева выскакивают милиционеры, дружинники, начинают нас хватать. И, о ужас! Те, преданные братству люди, с которыми я только что произносила молитву, сорвались с места и побежали в разные стороны, как зайцы. Их стали ловить, валить на землю, выкручивать руки. Потом нас долго водили на допросы. Вызывали прямо на площадь Дзержинского в главное здание КГБ. Я сидела напротив следователя. На столе лежала стопка болгарских книг и он мне говорил: "Бесполезно все скрывать. Мы знаем, что вы из братства, знаем о чем ваше учение, знаем всех учеников. Расскажите подробней о деятельности вашего религиозного движения". После таких вопросов я, к величайшему ужасу поняла, что у нас в братстве был человек, а может быть даже люди, способные предать!"
   Клинкова прошла все допросы, никого не выдала, держалась стойко, достойно, твердо. Чекисты не обнаружили в учении явного криминала – секта, есть секта, вроде, никого не убивают, в жертву не приносят, не распутничают. Отпустили всех на все четыре стороны, даже пообещали, что преследовать не будут. Но на следующий год Ульяне не выдали визу в Болгарию. Надо было знать Ульяну Клинкову, для которой поездка в Болгарию была хлебом насущный в полном смысле этого слова. Болгария для нее была воздухом, без которого человек задыхается и умирает. Это была ее жизненная подпитка. И вот, неожиданно, этот кран с кислородом ей перекрыли. Тогда она прямиком отправилась в следственный отдел КГБ. Пришла к полковнику. Тот ей заявил, что ничего сделать нельзя. Клинкова написала письмо Брежневу и тогдашнему председателю КГБ Андропову. К тому времени у нее на нервной почве отнялись ноги, она ходила на костылях. Каждый день приходила в КГБ и требовала: "Объясните, почему меня не пускают?" Только через три месяца всех мытарств ее официально вызвал к себе полковник и открытым текстом провозгласил: "Вы, прямо, великомученица Варвара. Езжайте куда хотите, что хотите делайте. Претензий к вам мы больше никаких не имеем". Она съездила в Болгарию, вылечилась, стала нормально ходить.
   Вот такая поучительная история, как верой можно ломать не только горы, но и самые тоталитарные государственные системы.
  
  
  
  
  
   ВТОРОЕ ПУТЕШЕСТВИЕ НА ПОЛЯРНЫЙ УРАЛ.
   "Первое наше путешествие в Заполярье произошло в августе. Стояла "дикая" жара, по выражению местных аборигенов. На Печоре горели леса. Второе наше путешествие случилось в середине июня, в самый разгар белых ночей. В Москве стояла такая же "дикая" жара, все 25 градусов. К счастью, ничего не горело. Наоборот, все расцвело: травки, листики, пестики, тычинки. Мухи летали, гусеницы ползали. Но нас не проведешь. Сшили мы себе утепленные комбинезоны-штормовки, спальники синтепоно-ватиновые. Утеплились основательно, дабы знали, куда шли. В этот раз с нами поехал один только Володька Засвоижеденьги. Похоже, что его тундра крепко "поймала", как когда-то меня на Кольском. Решили повторить прошлогодний маршрут с небольшими изменениями.
   В поезд садились на Ярославском вокзале, стояла жара, прямо пекло. Разделись до рубашек. Поехали. Колеса - стук, стук, поезд – ту, ту! Хорошо едем, уютно устроились. За сутки проскочили Вологодскую губернию. На вторые сутки началась Северная Русь. Деревни пустые, дома развалившиеся, заборы черные, покосившиеся. На станциях - пустота, как будто все вымерло. Леса потихоньку за окном исчезли и все больше кустики и деревца одинокие торчали среди болот. Вдалеке возник Уральский хребет. Поезд свернул с главной магистрали на бывшую сталинскую железку и прямехонько взял курс на горы. Как только мы въехали в эти горы, получили неожиданную неприятность. За окном новогодняя картина: речка Собь в сплошном льду, кругом лежит снег. Веточки ивы полярной из подо льда торчат, на них даже почечек не видно. Больше всех мне стало жалко свою верную подругу, бедную Ольгу. Она, по натуре очень теплолюбивое существо. Приникнув к вагонному окну она молча плакала. Честно сказать настроение у всех резко упало, даже у детей, которым все, казалось, нипочем. Дочка удивленно, ошарашенно спросила: "А почему здесь зима?" И Володька ей ошарашенно ответил: "А потому что снег лежит". Мы-то рассчитывали в лето попасть. Помнили еще первый поход с "небывалой жарой". А тут прикатили в самую настоящую зиму. Это в середине июня месяца! Никак не ожидали мы от природы такой климатической подлянки.
   Вышли на станции Северный Харп. Поселочек этот как раз в горах посредине Уральского хребта в долине располагался. Вышли мы. Кругом снег, лед. Где-то наверху скалы чернели, а вокруг белым бело. Потопали к реке. Река в месте переправы ото льда очистилась, разлилась во всю ширь. В брод ее не перейдешь, как в прошлый раз, да еще зимой. Моторки, лодки на приколе стояли. Попросили одного местного человека перевезти на ту сторону. Он головой покачал, но перевез, и денег никаких не взял, только удачи пожелал: "Счастливо!" Высадились мы на другом берегу Соби. Пустота. Цивилизация кончилась. Поселок рекой отрезан. Вокруг на 300 километров – ни одной души человеческой. Постояли, помолились и потопали по морозной тундре к подножию белых гор. Целый день топали и в результате вышли к знакомой реке Енга-Ю. Шириной она в это время года была с Москва-реку, только мелкая, по колено, вся в камушках. Солнце светило пронзительное и под его прозрачными северными лучами все предметы казались более отчетливыми, цветными. На берегу реки лежали громадные ледяные глыбы-айсберги. Река зимой насквозь промерзает, а по весне взламывает лед и куски его многотонные на берег выбрасывает, освобождается. Но не весь лед выбрасывает. Вдалеке вода опять под сплошную наледь громадную ныряла. По берегу корявые карликовые вербочки стелились и почки на них махонькие только-только начали набухать, шерститься, и какого-то они были неземного пронзительно лимонно-салатового цвета.
   Мы спокойно в резиновых сапогах на ту сторону перебрались и пока брели по колено в воде, балдели, потому что вода прозрачнейшая и камни на дне разноцветные, наподобие мозаики выложены. На противоположной стороне, в лесочке тундровом мы палатки разбили. Костер разожгли, поужинали плотно и спать собрались... А ночи-то и нет. Полночь, а солнце, вон оно, на горизонте торчит, светит. Чуднo. И сна ни в одном глазу. Посидели мы еще немножко, и тут ветер неожиданно задул. Пришлось по палаткам попрятаться. Кое-как задремали. Один Вова у костра остался, не спалось ему, бедному от переживаний. Только я заснул, он меня будит: "Вылезай!"
   Я вылез, глаза протер:
   - Чего?
   - Ты не поверишь? Я в два часа ночи радугу видел!
   Ну видел и молодец, чего будить-то? Хотя, действительно, странно: радуга в два часа ночи! А почему странно? Все объяснимо. Солнце-то не заходит, по кругу бегает.
   Дождичек заморосил сильней. Вова так у костра и остался сидеть, только пленкой накрылся. Не спалось ему, бедняге, перегрузило впечатлениями. Под утро дождь прекратился, ветер страшенный задул. Причем, задул как-то странно, не порывами, а постоянно, в одном направлении. Можно сказать, ураганный ветер, который с ног сдувает и деревья валит. Вот-вот палатки сорвет. Я быстренько палки-стойки убрал. Палатки нас накрыли и перестали парусить. Вова, несмотря на ветер, так и продолжал у костра сидеть. Он с собой турку для кофе прихватил. Насыпал туда чаю и чифирил, красотами любовался, кайф ловил. Интересно он огонь поддерживал. Вокруг нашего лагеря корней высушенных полно торчало. Прям, как осьминоги, они нас окружали. Ветер, снег, град, выбелили их, отполировали. Вова брал громадную корягу, бросал в огонь и через десять минут на диком ветру корень превращался в золу. Сгорал за пять минут, как в доменной печи с кислородным поддувалом. Природная плазменная установка. Вова за ночь таких корней в костер штук тридцать перебросал, грелся. Не помню отчего я опять проснулся. Дети с Ольгой еще спали. Вылез я ползком из палатки. Вова все также у костра сидел. Посмотрел на меня какими-то безумно-выпученными глазами. Я ему: "Отлично, Вова! Чистяк!" Хоть и ветер ураганный, зато чистота в воздухе - пронзительная, неземная. У меня настроение было, как у матроса в бурю на палубе. Любил я эти бури. С меня в ураганы хандра моментом улетучивалась, сил прибавлялось и жить очень хотелось, сопротивляться стихии. Короче - класс!
   *(Спустя год, Вова рассказывал об этом эпизоде так: "Сижу я у костра на краю земли. Ни народу, ни цивилизации - никого. На помощь никто не придет, в больницу не заберут. Ветер страшенный. Палатки повалены. Пропадаем. Гибнем. Впереди - голод. Как жратву на таком ветру готовить? Все продувает насквозь. Короче, погибаем. Вдруг вылезает из упавшей палатки Витька. Рожа вся опухшая, волосы в клочьях. Улыбается, золотым зубом своим сверкает и кричит: "Класс! Чистяк!" И тут я понял, на полном серьезе, что Витька сошел с ума. Какой там чистяк и ништяк? Загибняк!)
   Посидели мы с Вовой у огня, подумали, и решили вернуться в цивилизацию, переждать там этот дикий ураган. Разбудили Ольгу, детей, свернулись и назад пошли, к реке, которую вброд вчера переходили. Вышли мы к броду, да так и застыли с разинутыми варежками. Перед нами несся бешеный поток метра в два высотой и ревел он, как двигатель реактивный. Оказалось ночью в горах прошел дождь. Снега резко стали таять, началось половодье. В результате таких погодных контрастов, нас наглухо отрезало от цивилизации. Ветер неугомонный, дул без перерывов и сбоев, как в трубе аэродинамической. Мы нашли пару деревьев, в корни, в мох от ветра зарылись и стали совет держать. Одно радовало - наша экипировка. Штормовки были сшиты особым покроем, без пуговиц, без молний, без единой дырочки и от этого внутрь не задувало, не холодило. Скафандры, одним словом. Что делать? Назад речку не перейти, это однозначно. Помощи ждать неоткуда. Ждать, на месте, сидеть? Продуктов всего на неделю взяли. Так можно и до людоедства досидеться. Сколько это половодье может продолжаться в этом климате неуравновешенном? Может и пять дней, а может и месяц. Оставалось одно: подняться в верховья реки. Поискать место, где она становится мельче и попытаться перейти на другую сторону. Затем опять спуститься до этого места. Пока мы решали, как быть, Вова подозрительно молчал, неотрывно смотрел в небо из лежачего положения. Я тоже посмотрел и чудо увидел. Небо абсолютно чистое, ясное, и вдруг, из пустого синего пространства, где-то не стометровой высоте возникло облачко. Совершенно из ничего возникло. Сначала небольшой сгусточек белый из пустоты появился. И быстро, быстро начинал расти, интенсивно двигаться, менять свою форму и тем самым создавать картины немыслимые. Все это кино со скоростью самолета проносилось над головой. Только успевало одно облачко пролететь, как за ним уже другое чудо рождалось. Вова смотрел, смотрел и вдруг неожиданно заговорил:
   - Вон Ленин полетел!
   - Чего? Чего?
   - Ленин, вон летит. А вон Мао-Цзе-Дун. А теперь Гоголь. Гоголя видите?
   И вот так мы еще где-то с полчаса лежали между корней и кино бесплатное смотрели, как из облаков всякие личности исторические возникали. А если честно, просто вставать не хотелось и идти куда-то при таком пронизывающем, нудном ветре. Но делать нечего. Полежали мы, встали и побрели навстречу ветру, и ветер дул прямехонько в лицо...
   Я шел впереди, как вожак стаи, с палкой-посохом в руках. Ни с того, ни с сего песни стал петь русские боевые, казачьи:
   "Эх, товарищ, вострый нож,
   Да моя шашка, лиходейка.
   Пропадем мы не за грош.
   Жизнь наша - копейка".
   Следом гуськом остальные бедолаги брели. Обернулся я и картина в памяти запечатлелась незабываемая: мы проходили по открытой каменной площадке. И единственное деревце каким-то чудом за эту породу скальную когда-то зацепилось и умудрилось вырасти. Я видел, как эту пихточку северную, одинокую ветер к самой земле пригнул. Она трепетала, дрожала и корни ее из камней вырывались. И вот-вот деревце сорвется и улетит в никуда. Тогда я подумал серьезно: "Ни в коем случае не останавливаться. Только вперед, иначе – крышка, точно загнемся."
   Чем дальше мы шли, тем больше снега вокруг прибавлялось. Снег был мокрый, как губка паралоновая. Ручьи со всех склонов бежали. Растительность совсем пропала. Иногда только мох на камнях кое-где торчал. И вдруг среди снега мы увидели озерцо небольшое и звон от него исходил, как будто кто-то на ксилофоне играл. Подошли ближе. Вода! Вода голубейшая! Ветер сосульки к берегу прибил и они в водной ряби бились и звон, от них, как от колокольчиков валдайских, сувенирных исходил. Длинь-длинь! Длинь-длинь! С одной стороны нам тяжело и страшно. Ведь на самом деле пропадаем. А с другой стороны - музыка играла, душу веселила. Посмотрели на это чудо, послушали, дальше побрели в глубь долины, подниматься к верховьям реки. Снег мокрый ручьями изъеденный. Мы сами уже все мокрые. Но останавливаться нельзя. На таком ветру моментально просквозит и тогда уж совсем хана. Костра не разожжешь, все в снегу. Ни веточки, ни травинки. Камни, снег, лед и вода - больше ничего. А река, как бушевала, так и бушует, пенится. Идем, идем, а она и не думает становиться мельче, даже вроде бы наоборот, в ширь разносится.
   Решили мы тогда подняться по склону и посмотреть сверху, где река yже становится, сколько нам еще топать. Поднялись и увидели, что вдалеке, как бы огромный снежный мост, метров в триста длиной, через реку перекинулся. Похоже, как будто лавина с гор сошла и реку перекрыла. И река, вроде, где-то под лавиной проходит. И кажется, что можно по этому лавинному склону скатиться и очутиться на той стороне. И решили мы рискнуть. Подошли к этому снежнику. А он типа козырька: метров двадцать ровная снежная площадка, а потом она резко вниз уходит, но не видно куда. Вбил я в снег свою палку-посох, привязал к ней веревку, обвязался вокруг пояса. Вовка палку держал, страховал. Помолился я про себя и пошел потихоньку к краю козырька, посмотреть, что там внизу делается. Подполз к краю, заглянул и застыл в шоке. Вниз уходил отвесный обрыв метров в двести и река внизу клокотала, пенилась. Оказывается, когда мы издалека смотрели, обман зрения произошел. Снег на нашей стороне слился со снегом, что на том берегу, и создалась картина-иллюзия, что мост образовался. Я по пластунски назад, назад. Прошептал ребятам: "Не шумите. На цыпочках отсюда, на цыпочках!" И тихонечко мы с этого козырька снежного убрались. Хороши бы мы были, скатываясь на задницах с этого козырька, а затем с трамплина 200 метров свободного полета... Потопали дальше. И прошли без отдыха часов 18. Ветер подлый ни на балл не стихал. Привыкнуть к такому состоянию невозможно. Просто мы уже как одержимые брели, по инерции. А что еще нам оставалось? Назад возвращаться было уже поздно. Только вперед, вверх. Но сил уже не оставалось. Отдых был нужен позарез, хоть на полчаса спрятаться от этого ветра кошмарного. Стали место искать. Но долина - сплошная аэродинамическая труба. И тут повезло. Обнаружили небольшую ложбинку. Мы туда. На склоне небольшая ямка оказалась с камушками. Попадали в эту ямку, залегли, потому что ветер просто заколебал. Полежали мы так с полчаса, отлежались, понежились, скушали по куску шоколадки (самая калорийная пища в экстремальных условиях). Поднялись и собрались дальше топать. И тут услышали голоса! Вроде, как многоголосица, бормотанье какое-то на разных непонятных языках. Мы в шоке. Место дикое, вокруг ни души. Ну чистые глюки! Оказалось, от сильного ветра камни такие звуки издавали, на человеческие голоса похожие. Ветер в них задувал, а они торчком в разные стороны торчали и всякие завихрения получались воздушные, говорящие. И что самое любопытное - по началу мы испугались, а потом, когда в себя пришли, нисколько не усомнились, что камни живые и разговаривают с нами, вроде как успокаивают. Потому что мы уже с природой соединились, прошли эту грань отчужденности, недоверия. Выдул ураганный ветер из нас остатки цивилизации. И теперь мы подчинялись чистой природной ритмике, ее законам. В нас резко пропала агрессия покорителей, заложенная создателями механических городов. Мать Природа чувствовала наше состояние и своеобразным образом подбадривала нас, то звоном льдинок, то каменными голосами…
   Забрались далеко и высоко. И вроде как будто здесь река помельче стала, не так сильно ревела. Остановились мы. Вова сказал: "Ну, где переходить будем?" Я махнул рукой: "Давай здесь!" А что? Место, как будто удобное. Если не напрямую переходить, а по диагонали, вода, кажется, на середине мелкая. Правда, у того берега, вроде, опять она бурлила, но до середины дотопаем, а там как Бог пошлет. Вова постоял в задумчивости, и неожиданно поднял с земли увесистый камень и кинул в реку. Потом второй поднял - бултых его в воду, потом еще один. Мы все на него уставились, а он нам: "Ну чего стоите, кидайте!" Это он, значит, решил переправу таким образом на тот берег навести: камушек на камушек и, глядишь, через каких нибудь пару лет можно будет перейти на ту сторону, ног не замочив. Я объяснил ему, что этим способом хорошо лужи городские перегораживать. Просто у Вовы перегрузка в мозгах произошла от переживаний. Извилины, малость, заклинило. Постояли мы перед потоком, помолились про себя и пошли на штурм. Вода чистейшая, прозрачная бежала меж камней. И то ли от долгой ходьбы, то ли от усталости, голова начала кружиться и сознание уходить куда-то с этой водой бегущей. Мы шли потихонечку, гуськом друг за другом. Где поглубже места попадались, там детей переносили. Дальше зигзагами пробирались. Дотопали до середины. На середине отмель. Постояли, отдышались, но долго стоять уже не могли, холод через резиновые сапоги проникал и ноги леденели. Дальше потопали. Самый опасный участок оказался у противоположного берега. Стремнина метров в пять шириной и глубиной по грудь. И назад уже не повернешь: такой путь проделан, а здесь последний бросок остался. Стояли мы по колено в ледяной воде, переминались, никак решиться не могли на этот бросок последний. Наконец очнулись. Я Вовке гаркнул во все горло, потому что поток ревел, ветер задувал: "Прыгай на ту сторону. Я тебе детей и рюкзаки покидаю. Давай, Вова!" И Вова дал. Заорал для бодрости: "А-а! Пропадай!" И в этот поток с разбегу - бух! И как-то быстро он на той стороне очутился. Выскочил на твердую землю, как собака отряхнулся, потом опять в воду зашел, руки протянул: "Давай детей!" Я по пояс в поток погрузился и перекинул ему сначала дочку, затем сына. Метра два они по воздуху летели над потоком и, судя по их лицам восторженным, очень им это понравилось. Пришла очередь рюкзаков. Рюкзаки тяжелее детей оказались, в воду попадали, но зато их не унесло от тяжести. Вовка их выловил. Потом Ольга перебираться стала. Уцепилась за мою палку, зашла в воду по пояс и остановилась. Вова ей веревку кинул, она за веревку. Рывок! – и она на берегу. Ну а мне уже все равно было, что плыть, что идти. Пока я на ту сторону детей и рюкзаки перебрасывал, задубел окончательно, хоть с головкой ныряй в этот поток, и так весь мокрый насквозь. Зато все живы. Разделись мы на солнышке и на ветру. Быстро на себя натянули, у кого что сухого осталось. Вещи в рюкзаках мы в целлофановых пакетах держали, так что не все так плохо оказалось. Переоделись. Настроение, несмотря на усталость, мировое. Еще бы? Такую реку проскочить! Скушали по куску шоколадки и по другому берегу назад потопали. Тут опять чудеса пошли. Только мы пошли, с небом что-то случилось. До перехода через реку небо было совершенно голубое, без облачка, а тут на небе появляется "дракон". Не настоящий, конечно, а в форме черной тучи. Настолько отчетливый, реальный, что голову можно потерять, - с перышками на крыльях, с чешуйками на лапах. Но самое удивительное, ветер дует, не затихает, а "дракон" повис прямо над нами и висит, как будто его кто-то на ниточке держит, вроде змея воздушного. И я настолько обалдел, что вслух его спрашиваю: "Ты живое существо?" И где-то глубоко в мозгу получаю короткий утвердительный ответ.
   - Можно тебя сфотографировать?
   Получаю отчетливое, резкое: "Нет". У меня фотоаппарат из рук вывалился. Повисело это облако-дракон минут пятнадцать над нами и неожиданно резко унеслось. И тут издалека на нас надвигается вообще нечто невообразимое: облака слоистые, свинцового цвета. Очень странные облака, в жизни никто из нас таких не видел ни наяву, не по телевизору. Правда, нечто похожее я видел на фотографии в журнале: на Дальнем Востоке с самолета наблюдали странное облако слоистое, как торт "наполеон". В заметке было указано, что если самолет попадет в такое облако, у него отказывает двигатель и все приборы вырубаются. Нечто подобное теперь и мы наблюдали. Зрелище неземное – слоистые облака. Пошли дальше под горку. Не смотря на то, что уже сутки без передыху топали, особой усталости не чувствовали. Тем более ветер нам уже в спину дул, и парусил нас теперь в попутном направлении. Солнце светило сутки напролет, не заходило. Все биочасы наши давно сдвинулись, перемешались. Шли мы, что называется, на нервной энергии, на вдохновении. Снегa кончились. Камушки появились, мох, кустики тундровые. Живность всякая – вон птичка пролетела, чирикнула. Весело. Было такое чувство, будто мы заново родились. Где-то там на другой планете находилась Москва, люди, машины, поезда. Произошло разделение невидимое. Там была своя жизнь, а у нас уже своя. Неожиданно мы попали в тундровый лесок. Лиственницы молоденькие, ярко-зеленые светились, пихточки, а на кончиках их веточек шишки розово-фиолетового цвета вместо цветов. И озерца круглые с прозрачной водой вокруг разбросаны. И тут ветер неожиданно прекратился. Настолько резко прекратился, что на нас это явление, как взрыв бомбы подействовало. Наступила абсолютная тишина. Запахи, ароматы хвойные в нос ударили со страшной силой. С ног можно было свалиться от таких контрастов. А дальше мы вышли на потрясающий холмик. Мох на нем красно-коричневый постелен, как ковер для делегации. Солнце ослепительное светило. Вокруг кусты можжевеловые - почетный караул. И озерцо рядом с небесной голубой водой, и ручей бриллиантовый из него вытекал. Лемминги (хомячки тундровые) играли и не боялись нас, человека ни разу не видели. И куропатка в трех шагах от нас на дерево села. Белая, как лунь, не успела оперенье зимнее скинуть. И еще один приятный контраст: стало необыкновенно тепло. Расставили мы палатки в этом волшебном месте и пять дней прожили, как в сказке. Такой подарок нам тундра преподнесла за все наши мытарства. Пять дней мы на солнышке грелись, в маршруты кольцевые ходили, красотами местными наслаждались. На шестой день решили в Харп возвращаться. И тут нас ждало еще одно испытание. Дошли мы до реки Собь, где на лодке неделю назад переправлялись. Смотрим на Собь и глазам не верим. Разлив! Река бушует, вздулась вся, несется со скоростью автомобиля и пороги с бурунами метра в три высотой внизу взрываются. Жуть! И очень непонятно нам, как мы на тот берег попадем. На той стороне цивилизация: сарайчики, лодки, моторки. Людей не видно. Стали орать, махать руками. Час спустя мужичок появился. Сел в моторку, движок крутанул и на нашу сторону помчался. Моторку течением прямо на пороги сносило. А пороги-то с бурунами высотой метра под три. Мужичок против течения моторку направил и она еле-еле, медленно выбралась с опасного участка, хотя двигатель надрывался на самых полных оборотах. Подрулил он к нам:
   - Садись, только побыстрей!
   Ольга с детьми забралась в лодку. Мотор взревел - у-у-у-у! И они на ту сторону понеслись. Потом и наша очередь наступила. Возвратился мужичок, сели мы в лодку. Мотор опять - у-у-у-у! Тут меня на середине реки страх пробрал. Прямо животный страх какой-то. Не дай Бог мотор заглохнет и нас на пороги понесет! Тогда уж точно - капец! Но все закончилось благополучно. Перевез нас мужичок. Мы ему деньги суем. Улыбается, не берет.
   - Туристы? Как вам наши места?
   - Фантастика!
   Опять смеется:
   - В августе приезжайте, грибы, ягоды пойдут.
   - Спасибо.
   - Не за что.
  
   Вот и вся благодарность за спасение. Потопали в поселок. На горке вывеска "Продукты". Оказалось, что магазин до семи работал, а времени уже пол-восьмого. Дверь неожиданно отворилась и продавщица на пороге возникла: "Долго вас еще ждать?" Мы уставились на нее, очумевшие. Она нам: "Чего смотрите? Весь поселок уже в курсе, что туристы на том берегу с детьми. Знаем, как переправитесь, так первым делом в магазин помчитесь. Голодные ведь?" Последнее можно было и не спрашивать. Накупили мы всякой всячины, хотя, что может продаваться в сельмаге: баранки, конфеты, чай, сахар, детям по шоколадке, - короче, всего понемногу. Отоварились и на станцию потопали. И тут на наше счастье пассажирский "Лабытнанги-Москва" через час должен проходить, и билеты в кассе на него свободно. Сели в вагон. Тепло, натоплено. Титан греется, кипяток есть. Чаю заварили, баранки уплетаем, в окошко смотрим. Горы проехали. Бескрайняя тундра пошла: трава, мох, кустики, ручьи, речушки, болотца и лагеря старые, бараки разрушенные вдоль дороги замелькали. Мы же по знаменитой Сталинской трассе ехали. Эту заполярную дорогу хотели в тридцатые годы от Воркуты аж до Чукотки провести. Не слaбо. Сегодня от нее односторонняя колея осталась всего в 400 километров. Так, наверно, и с БАМом случится. Что имеем - не бережем. За окном резко потемнело и неожиданно снег повалил!!! Громадные хлопья снега. Через минуту вся тундра была уже белой. А на календаре 20 июня. Вот такие контрасты. Всего десять дней мы пробыли в тундре, а чувство такое, будто год здесь прожили".
  
  
  
  
   УЧЕНИЧЕСТВО.
   В этот год многое прояснилось с болгарским братством. Как и все преходящее, учение не стояло на месте, размножалось и распадалось на самостоятельные течения. (Участь любого религиозного учения на земле). Возникли три основных направления. Старожилы оставались при своих идеалах, возмущались свободной трактовкой первозданных текстов, осуждая оппонентов: "Вы искажаете учение". Среднее поколение, зараженное западными веяниями, направляло учение по европейскому варианту, внедряя в него элементы рекламы, технократии. Молодые стали увлекаться "квализациями". Любопытное направление. Однажды несколько человек медитировали в горах, неожиданно на них спустился космический дух, назвавшийся "Элца", который стал им диктовать информацию. Информацию обо всем на свете. Например о том, что в будущем создадут бумагу из песка, чтобы не портить деревья. Или, что за существа обитают на Орионе, или, как разговаривать с цветами через эльфов. И так далее, в подобном духе. Эту информацию "квализаторы" аккуратно записывали и, надо честно признать, что язык у "квализаций" получался поэтический, вдохновенный. В этот год меня посетил Миша Босов. Он являлся основным "квализатором", создателем и последователем как раз третьего направления. Перед приездом Миши со мной произвели очередную "обработку". Пришел Сема, наш местный поэт, и сообщил следующее: "Сон про тебя видел странный. Как будто я в Болгарии нахожусь у Ванги-пророчицы, и она про тебя сказала, что ты придешь к ним и будешь с ними духовно совершенствоваться..." А еще через несколько дней ко мне в гости приехал Марк, известный астролог, тесно связанный с болгарами, и рассказал: "На днях Вангу во сне видел. Приближается она ко мне, называет твою фамилию и сообщает, что Виктор будет работать с нами..." При этом разговоре Сема присутствовал, так он чуть со стула не упал. А каково мне было такое услышать? Два человека друг с другом никак не связанные, один и тот же сон про меня рассказали, да еще какой! Просто быть такого не может. Однако я факт передаю. Было!
   Когда из Болгарии приехал Миша, первое о чем я его спросил: "Что передал Элца о России?" И вот что услышал в ответ.
   "…Ваш первый президент – божественный дух, посланный в Россию. Это тот самый великий князь Михаил о котором в Библии нам поведал пророк Даниил. Второй президент – более могущественный дух. Не даром у него фамилия похожа на Элца. Он спасет Россию и весь народ. Поднимет ее чуть ли не на небеса…" Вот такую ахинею я услышал. То что этот "второй дух" Россию на воздух поднял, это и дураку теперь ясно. Великий пиротехник оказался со своей командой, прямо, неутомимый сапер, подрывник. Но это я сейчас такой умный, прозревший. А тогда я слушал Мишу, разинув рот, во всю ивановскую. Тем временем он торжественно достал открытку с текстом, который Элца продиктовал лично мне. Миша объяснил, что в России есть, якобы, несколько божьих людей, которым адресованы настоящие послания. Вот его открытка с переводом на русский язык слово в слово: "Светлое, прекрасное, чистое создание вселенной. Мощь и нежность дивно переплетают ветви в душе твоей. Красота и ум неотразимо отогревают миллиарды душ твоей системы. Центр миллиардов душ, ты сам не знаешь, что зависит от тебя. Милость и доброта в тебе без всяких границ подготовят почву для Победы".
   Я, конечно, по началу обалдел:
   - Не понял. Это что? Обо мне речь?
   - Да, да, о тебе!..
   Только минут через пятнадцать я в себя пришел:
   - Сомневаюсь я по поводу послания. Какое из меня чистое создание? Дай ты мне сейчас пулемет и глазом не моргну, половину сволочей-разрушителей укокошу. Половину козлов на тот свет отправлю с радостью и без всякой жалости. О какой уж тут милости, доброте говорить?
   - Ты не понял. – Миша мне возразил. - Это на физическом плане ты так думаешь. А дух твой живет другой жизнью и совершает небесную работу, независимо от того, кем бы ты сейчас не являлся.
   Я такое уже от некоторых священников слышал. Мол, батюшка может грешить, пить, распутствовать, но в момент службы через него идет светлая сила, независимо от его физического бытия. Удобная теория. С другой стороны, что и говорить, приятно о себе такое услышать, что красота и ум твой неотразимы, что ты светишь не одному и не двум, а аж целые миллиарды обогреваешь – прям, бальзам медовушный в тот момент по моему нутру так и разливался. Явно кто-то пытался еще при жизни меня на небо вознести. На самом-то деле, если по правде, и эгоизма во мне хватает, и распутства, и грубости, и матерщины. И, вообще, я бывший бамовец. Какие там небеса?..
   В дальнейшем, что касается послания, я сделал однозначный вывод: произошло очередное испытание на вшивость. Каждого человека на разных стадиях развития соблазняют, иными словами покупают, кого за деньги, кого за славу, кого за власть. Самое удивительное, что в самом братстве была в ходу крылатая фраза: "Радуйтесь, что вас испытывают. Мертвых не испытывают".
   После Мишиного отъезда, меня стали навещать его "ученички": Танька, возбужденно-экзольтированная особа и Гоша молодой, толстый юморист. На Гошу также пришло послание от Элца. До этого он хохмил налево и направо. Особенно хорошо у него получалась имитация голоса нашего последнего Генсека-перестройщика. И к месту и без места, он разбрасывал крылатые словечки типа: "консиссус", "пересрайка", хохмил в таком духе. Но как только узрел, что наши президенты - "посланцы небесные", а сам он, Гоша, является ни кем иным, как библейским пророком Даниилом в прошлой жизни, Гоша преобразился. Тут же сделался ярым Мишиным последователем. Внешне его еще больше раздуло. Хохмочки кончились, началась суровая пропаганда: "Слушайте Мишу! Миша посланец! Миша великие вещи говорит!"
   Однажды они принесли мне видеокассету. "В России эра Водолея рождает новых пророков. Мы принесли тебе фильм о Виссарияне, божественной личности". Поставили кассету на просмотр. Самые первые кадры: молодой Виссариян работает при церкви в художественной мастерской. Молоденький парнишка, со скорбным лицом. Острая бородка, кроткие отрешенные глазки и тихий заунывный голосок вещает: "Я работаю в мастерской… пишу иконы… написал недавно ангелов…" В этот момент камера постепенно наезжает на его икону и зритель видит белое лебединое крыло крупным планом и понимает, что это крыло ангела. Камера постепенно отходит и проступает, наконец, вся фигура целиком. (И тут, уж не знаю, как остальные зрители, но я чуть со стула не упал). На иконе краснощекий бородатый мужик с пьяной перекошенной рожей, в деревенских шароварах, а сзади у него крылья белые приляпаны и он летит по небу. Ангел!!! Виссариян продолжает комментировать заунывным голосом свой шедевр: "Летящий ангел… Гавриил…" Пьяный мужик, летящий по небу - это круто. Я такого еще не видел. Меня смех дикий стал разбирать. Но друзья зашикали: "Будь посерьезней. Нельзя смеяться над святынями".
   Фильм продолжался. Чем дальше, тем глуше. Виссариян продолжал нудить: "…когда Христа распинали, у креста стояла его матушка и любимый ученик Иоанн. И Христос говорит им: это сын твой, а это мать твоя… и тогда я протянул руку матушке и сказал: учитель назвал меня твоим сыном…" Но здесь уже явный перебор со стороны "пророка". В этом месте Виссариян внаглую отождествил себя с Иоанном и дальше уже начал излагать от его имени, как от своего. Это уже явная шизофрения. В психиатрии это называется, если не ошибаюсь, маниакально-депрессивным психозом. Вспомнил я, что где-то уже видел и слышал нечто подобное. Ну правильно, чем-то этот Виссариян на нашего Колюню, иконописца смахивал. Коля тоже себя как-то с апостолами отождествил, когда в двенадцати их портретах свою личность изобразил. И таким же голоском заунывным проповедовал: "Надо любить… надо верить…" Симптомы те же... Но Колька, к его чести, все-таки прислушивался к чужому мнению и выводы для себя делал. А Виссариян, тот гнал свою телегу-шизуху без остановки. На экране пошла вторая серия из жизни "святого пророка": он стоит на сцене, в большом зале, в розовом хитоне, отвечает на вопросы почитателей. На этот раз голос его звучит более уверенно (поднабрался опыта):
  Вопрос: "Когда начнется третья мировая война?"
  Ответ: "В Калифорнии возникнет стихийный ядерный взрыв, произойдет авария на складе крылатых ракет и смерч от взрыва сметет половину Европы…"
   Я подумал: "Это надо же такое удумать? У нас в России, где бардак, хаос такое еще может случиться. Да уже случилось – взрыв в Чернобыле. Но в Америке? Они там так за свою шкуру трясутся, что глухой защитой, тройным контролем себя огородили. А по поводу Европы, хоть бы школьную географию знал человек, прежде чем такую ахинею городить. По словам Виссарияна выходило, что смерч от ядерного взрыва по диагонали пройдет через весь Атлантический океан, не затухнет, а наоборот усилится и сметет на хрен пол-Европы? Что же, мечтать не вредно. Веселый, однако, малый".
  
  
   *(К концу 80-х годов Россию охватила волна охмуряющих сект. Выделялось Белое братство Деви Марии Христос, по паспорту Марии Цвигун, бывшей комсомольской богини. Красочные плакаты на стенах домов, в метро, электричках, на каждом шагу, на каждом столбе. Самое любопытное, что отпечатать такой плакат в типографии стоит бешенных денег. Откуда финансы? Появились они сразу после поездки в Европу, в Израиль. Нашлись, значит, спонсоры…)
   Перед самым своим отъездом Миша, под строгим секретом, поведал мне любопытную историю о тайных масонских ложах. И хотя я зарекался не рассказывать детективных историй, здесь сделаю исключение, приведу Мишин рассказ полностью, без сокращений, он того стоит. Здесь пусть каждый решает сам, что этот рассказ из себя представляет – бред сумасшедшего или великое откровение, а, может, и то и другое вместе.
  
  
  
   ОТКРОВЕНИЕ МИШИ БОСОВА .
   "Нашему болгарскому братству еще в 1944 году стала известна следующая информация: В России существовало 10000 масонов. После войны, в противовес этим силам, в России появилось 10000 членов светлого братства. Начался постепенный процесс улучшения духовной атмосферы человека. В одной из своих статей Н. Рерих сообщал, что все средства массовой информации, вся экономика, все деньги, все это находится в руках масонских лож. У них огромные возможности для распространения своих идей. Но это сообщение не должно никого пугать. Современная наука вычислила, что сила волн человеческого мозга в 15 раз мощнее всех радиостанций мира. Так что совсем не страшно, что в руках масонов телевидение, радио, пресса. Достаточного молитвы одного человека из светлого братства, и он распространит истину лучше, чем все технические средства мира. И еще надо помнить, что вся сила, вся мудрость и все материальные богатства мира – владение Божие, а не дьявольское. Это значит, что Бог держит в своих руках все химические элементы, включая и все золото на всех планетах. Бог командует дьяволом, а не наоборот. Мы можем быть богаты при единственном условии, если правильно определим – для чего будут использоваться эти богатства. Если верно решить эту задачу, то все золото со всей вселенной сплошным потоком потечет на нашу маленькую планету. Накануне 1984 года мне довелось напрямую, лицом к лицу столкнуться с масонской ложей. Случилось следующее. В этом году я понял, что должен встретиться со своей родственной небесной душой. Эта редкая встреча обычно происходит один раз за 40 воплощений. Я написал одним своим друзьям в Москву о своих предчувствиях. Они прислали мне приглашение и я приехал в Москву, в их группу. Там я встретил девушку, которая полностью соответствовала моим мечтам, предчувствиям и представлениям о сестре души. Я никак не мог тогда подумать, что она может быть орудием темных сил. Первый вопрос, который задали мне московские друзья, был: как в Болгарии занимаются магией? Я им рассказал, что есть люди Белой ложи, белые маги, но лично я не прошел такие школы и не владею их методиками. Но я знаю, в чем принципиальное различие между черной и белой магией. Черная магия занимается с символами, с жестами, а в белой магии человек может ничего не знать, но если он чистый, он становится центром неба и способен победить самого продвинутого черного чародея. С моими объяснениями по поводу магий они не согласились. Они сказали, что без методик, без знания энергий, без магических фигур, без жестов, работать в этой области невозможно. Я им возразил, что истинному христьянину это не нужно. Тогда, чтобы показать мне свою оккультную силу, они раскрыли на столе одну магическую книгу с разными черными фигурами повернутыми вниз. Они сказали, чтобы все сосредоточились и начали вертеть энергию кундалини по спирали вокруг позвоночника. Затем они открыли в книге магическую фигуру одного государства и один из них сказал: "Эти не хотят подчиниться нам. Сейчас они увидят!" И их основная колдунья сказала: "Сейчас, когда я скажу: Выстрел! Вы выстрелите своей энергией через солнечное сплетение в эту фигуру!" Я в это время не понимал, в какой мерзости принимаю участие и тоже выстрелил. Это был мой большой грех и я за это уже заплатил болезнями. На следующий день в газетах появилось сообщение, что в этом государстве потерпел аварию самолет и были жертвы. Надо признать, что когда я ехал в Россию, мне было показано все, что там должно произойти в самых мелких подробностях. Мне дали, как бы защиту, предоставив эту информацию. Я знал, что те люди из группы готовы нанести огромной силы удар, чтобы заморозить навечно Европейскую ситуацию рабства народов под властью коммунизма и прочих черных масонских лож. А процессы в Европе уже пришли в движение в связи с перестройкой. Но это политическое внешнее переустройство могло окончательно произойти только после того, как определенная ложа, которая правит миром будет побеждена белым светом или белой пентаграммой, направленной вверх.
  *(Здесь Миша явно сам себе противоречит, наводит тень на плетень. По его словам с символами работают только черные маги. А пятиконечная звезда, звезда Люцифера, как раз и является таким символом).
   Но я тогда сомневался и не знал, чем они занимаются на самом деле. Некоторые из этих людей были моими друзьями, посещали Болгарию, но впоследствии оказались масонами Черной ложи. Но одну вещь я понял: эту девушку, которую они определили для меня, хотели сделать агентом Черной ложи и, как торпеду запустить в Болгарию, чтобы она взорвала там дело Белого братства и чтобы переустройство в Европе стало невозможно. Такая у них была стратегия. Я заметил, как эти маги общаются с женщинами. Они, как бы гипнотизировали их. У женщин пробуждался необузданный разврат, они ели очень много мяса, пили вино, только для того, чтобы у них появилась энергия для оргий. Конечно мне было очень грустно оттого, что эта девушка, которую я там встретил, попала в их сети. Я решил, что буду за нее бороться. Самое главное, она не соображала, что является орудием в их руках. Они заставили ее откровенно и искренне влюбиться в меня. Она не была их осознанным агентом. Она сама не подозревала, что ею управляют. В тот вечер они устроили нам духовный брак. Мы встали в круг, девушка оказалась рядом со мной. И каждый из них вставал и начинал говорить пророчества. Каждый из них был очень продвинутый и ясновидящий маг черной ложи. Были потрясающие попадания. Они рассчитывали с этими верными попаданиями подбросить в данный момент частицу лжи. Неподготовленный человек очень впечатляется от таких точных предсказаний. Он начинает безоговорочно верить этому ясновидящему. И тогда "пророк" наносит удар, дает ложную информацию, которая сокрушает человека. Когда один из ясновидящих дошел до меня, он точно угадал, говорил очень верные вещи обо мне, которые знал только я один. Я был очень сильно взволнован и заколебался. Неужели они черные маги? До этого у меня была информация, что эта группа являлась верховным объединением Черной масонской ложи под управлением КГБ. У них была одна программа – уничтожить все светлое, духовное в политическом, научном и культурном смысле. Они изучили мою биографию самым тщательным образом. В Болгарии я имел неприятности. Однажды меня арестовало местное КГБ, велось следствие. Поэтому из моего личного дела они знали много подробностей, которые и использовали в своих "пророчествах". Они знали, что я много лет пропагандировал идею "встречи с родной душой", и сыграли на этой идее. Когда пророчество насчет меня было произнесено, они взяли мою руку и соединили с рукой этой девушки. По моему сердцу прошел ток. От волнения у меня даже треснула губа и пошла кровь. Позже, в Болгарии один посвященный человек мне подтвердил, что душой этой девушки завладел черный маг, который попытался нанести удар по всем духовным силам Болгарии. Когда мы с моей избранницей приехали в Болгарию, она была накачена всеми энергиями и демонстрировала свои способности, чтобы меня подчинить себе. Она сказала: "Моя миссия следующая: ты должен показать мне самый восточный мыс Болгарского побережья. Я тебе откровенно признаюсь: мы сильнейшие в мире и если ты меня любишь, ты будешь на нашей стороне". Здесь она поступила явно неосторожно. Я повел ее, но не к самой восточной точке, а несколько в другое место. Она могла бы посмотреть карту и разгадать мой обман, но она доверилась мне и это была их ошибка. Она выбрала время в полнолуние. Я спросил почему? Она ответила, что настоящая магическая миссия производится через колдовство. А наибольшая сила колдовства происходит в полнолуние. На земном шаре Черноморье является такой зоной, где скрещиваются белые и черные силы и там обычно происходит между ними борьба. Когда я привел ее на ложный восточный мыс, она закрыла глаза, сделала определенные движения и сказала: "Принимаю!" В этот миг черные маги должны были отправить ей мощнейшее излучение. Я почувствовал поток колоссальной энергии, как будто началось землетрясение. И тут она просто взбесилась. Я впервые увидел ее с пеной у рта. Она сказала: "Не срабатывает! Вижу белую стену, которая не пускает энергию"...
   На этом Миша оборвал свой рассказ, сославшись на то, что темные силы способны из астрального мира слышать звук, но, к счастью, мысли пока читать не могут. "Если черные маги узнают, что нам стали известны их планы, они тут же поменяют стратегию", - заключил он.
  
   Довелось и мне однажды пообщаться с сатанистами. Не с теми, которые черепа на шее носят и шестерки на стенах в лифтах рисуют, а с настоящими. Первое впечатление – умные люди, прекрасно знают тексты Библии, Священных книг. Спрашивают у меня:
   - Вы "Откровение Иоанна Богослова" читали?"
   - Не просто читал, а даже изучал!
   - Прекрасно, - говорят. – Значит в курсе, что скоро придет антихрист и наступит конец света?
   - Да, есть там такая информация.
   - Тогда вы должны понимать, что у Бога есть план эволюционного развития, в который включены и распятие Христа и, в дальнейшем, пришествие на землю антихриста. Вы согласны с этим?
   - Наверно, есть такой план, - попытался я сыграть роль Иванушки просточка, чтоб понять, куда они клонят.
   - А почему тогда вы, "посвященный человек", противитесь
  Божьему промыслу? Почему выступаете против прихода антихриста? Почему сопротивляетесь? Этим самым вы выступаете против самого Бога! А вот мы, как раз являемся его истинными служителями. Мы приводим в действие планы всевышнего!
   В первую минуту я опешил от их казуистики. Но потом собрался.
  - Умом я, как бы понимаю, а сердце всю дорогу сопротляется. Вы,
  уж извините, но ничего поделать с сердцем не могу. Ему не прикажешь, кого любить – злодея или праведника, дурака или умного. Поэтому сопротивляюсь и буду сопротивляться приходу врагу человеческому и беспределу, который он с собой несет…
  
   Они пытались доказать мне, что сердце слепо, что человек, существо разумное, надо опираться в первую очередь на ум. Короче, всячески пытались меня убедить, какой я круглый дурак. Но расстались мы мирно, без мордобития. Каждый при своем убеждении, каждый пошел делать свое дело.
   Часто я потом встречал наивных, охмуренных подобными "проповедями" людей. Одна всехвозлюбившая мадам мне заявила: "Бог есть все. Поэтому любить надо всех!"
   - И Маркиза де Сада?
   - И его.
   - И Гитлера?
   - И его.
   - И нынешних правителей-разрушителей?
   - И их.
   - А сатану?
   - Он тоже несчастный, одинокий…
   Ну совсем свихнулась баба. А ведь Христос ясно предупреждал, что невозможно служить двум господам, потому что одного будешь любить, а другого ненавидеть. Но разве таким упертым объяснишь? Сегодня столько тумана путанного на бедные головы выливается, чтобы окончательно запутать, заморочить, отключить даже продвинутых. Чтоже о простых смертных говорить? Если на глазах у всех, верхи церковные, и те современную власть разрушительную благословляют. Придет антихрист и его благословлять будут…
   А что здесь я такого крамольного сказал? Меня сатанисты пытались уверить, что Люцифер есть ангел света, что имя его переводится, как светоносец. Но и Солнце светит, и лампочка электрическая. Есть между ними разница? Ученые скажут: "Никакого отличия". А для меня есть разница. В одном случае свет - искусственный, в другом - животворящий.
  
  
  
   СЛАВА.
   Через месяц после отъезда Миши, неожиданно из Ленинграда пожаловал Слава. Тот самый человек, с семьей которого мы когда-то встретились в бухте Инжирного дерева. Чьи практические советы и поступки помогали нам не раз выживать в экстремальных условиях. За эти годы глобальных соблазнов произошли разительные перемены в каждом. А уж тем более с тем, кому было много дано. Слава был уже не тот могучий аскет, столп непоколебимой веры. Он давно разошелся с семьей. Работал сторожем при церкви, резал из дерева различные поделки. Попытался собрать бригаду молодых ребят, чтобы передать им свой бесценный эзотерический опыт. Но группа быстро развалилась по причине нечестного распределения материальных средств. Материя взяла верх над духом. Времена религиозного романтизма уходили в лету, уступая место грубому практицизму.
   Слава прибыл в Москву с молоденькой черноокой девушкой по имени Руфь, с целью вступить в религиозную организацию американского проповедника пастора Питера. Заморский проповедник свободно полоскал публике мозги в одном из столичных кинотеатров. Слава с Руфью посетили часть лекций этого иноземного "учителя", попытались впоследствии и меня затащить на обряд "посвящения". Но я был уже не тот легковерный баран, которого любой пастух мог загнать в свой личный хлев. Я не спорил, когда Слава горячо убеждал: "Пастырь Питер, это как раз тот, кого мы так долго искали. Через его учение мы сможем подключиться к ВИКИ (Всемирному Источнику Космической Информации.)" Я молча слушал и ушам не верил: куда девался тот непробиваемый воин, несгибаемый аскет, бдительный апостол, которого я когда-то знал и у которого учился постигать высшие истины? Передо мной был совершенно другой человек. Видя, что его уговоры не срабатывают, Слава передал мне в руки красочно отпечатанный типографский листок с текстом "посвящения". Он надеялся, что я впопыхах, как следует не прочитав, подпишу этот документ. Но я сначала изучил текст: "... клянусь хранить секреты.., строго обязуюсь подчиняться старшим братьям тайной ложи "Святого Франциска"..." Вся бумага была составлена в таком духе. У меня по спине пробежал озноб.
   - Слава, это ж масонская ложа?
   Он устало возразил:
   - Какая тебе разница, как это называется. Тебе дается право знать мировые тайны и участвовать в великом строительстве вселенной.
   Больше я его ни о чем не спрашивал… Но что самое поразительное во всей этой истории, это упоминание в документе имени Святого Франциска. Несколько лет назад я видел во сне Славу. Он показывал мне свои руки и по линиям на ладони я неожиданно понял, что Слава никто иной, как Святой Франциск. Вот такой странный сон мне показали. Сон немного прояснял ситуацию. По всей видимости, Славу направили туда, где оставались долги, недоработки, недоделки. Но это уже из области моих фантастических догадок. Он благополучно прошел "посвящение Питера" и умотал с черноокой подругой в Ленинград. Больше мы не встречались…
  
   БАЙКАЛ.
  
   Я снова оказался на распутье. Поначалу я ощутил себя отрезанным и выкинутом ломтем от целого батона. Куда идти, как дальше жить? Заблудился окончательно. С одной стороны – масоны, сатанисты, секты тайные и явные, с другой стороны ортодоксальные церковные служители? Каждый тянет в свою сторону, в свой мир, в свою религию. Пробовал молиться, просил, чтобы Небесные Силы дальше меня повели. Но небо затянуло беспросветно и в прямом и в переносном смысле. Раньше я бы стал метаться, суетиться, как рыба в сети и еще больше бы запутался. Я решил не дергаться, а спокойно разобраться с тупиковым результатом моих поисков, попробовал рассуждать. Интересно, могу ли я спастись в одиночку? Могу. Например, уйду в монастырь, заряжусь на пост, на молитву, на покаяние, на созерцание, правда, при этом придется оставить свою семью, друзей, близких. Но в монастырях, опять же дисциплина, похлеще армейской. Нет, для скита я не созрел. А если уехать в тайгу лесничим, там дойти до состояния нирваны, слияния с природой и постепенно перейти в другой мир? Но опять же путь спасения в одиночку меня не устраивал. Ситуация была похожа на ту, когда тонет корабль и есть всего один спасательный круг, и ты знаешь где он лежит. Я вспомнил своего деда, пивные палатки, грубых, но открытых душой, людей вокруг. Вспомнил наше сибирское братство, двери без замков, открытость, простоту... И понял, - никуда мне от народа не деться! Делить мне с ним и общее горе, и общую радость. И если суждено нам всем погибнуть, то и я погибну, в Америку спасаться не побегу, заветный круг, припрятанный, не достану. Сердцем все это понял, не умом. И сразу как-то на душе легче сделалось и все стало на свои места. Вновь себя целой буханкой ощутил, а не куском отломанным. С этого момента потянуло меня в Сибирь Матушку, на старые места. Когда-то я там лес валил, зверей стрелял, спирт глушил, но любил по-своему этот край дикий. Тогда я любил Сибирь за то, что она могла подарить тебе кусок мяса, добытый собственными руками, за то что там можно было найти золотой самородок и сделаться богатым, за то что там можно получить массу острых ощущений. Но теперь я любил этот край уже по-другому. Мне не нужны были больше ощущения дикаря, жующего сырое мясо, мне не нужны были драгоценные самоцветы. Я любил Сибирь за то что она была центром огромной загадочной страны, которую, как сказывали сведущие люди, "никакими мерками не измеришь, никаким умом не вычислишь". Я достал атлас, и мой палец, как в былые времена, сам собой стал гулять по географической карте и замирал где-то в районе Баргузинского хребта. Каково же было мое удивление, когда некоторое время спустя нас с семьей пригласили погостить на Байкал. Но здесь я зря удивлялся. Просто опять попал в мир необъяснимых закономерностей. Все равно, что по лесу глухому блудил, неожиданно на дорогу вышел, по которой раз в год машина проезжает. И я умудрился выйти как раз в тот момент, когда она проезжала.
   Случилось следующее. Пригласил меня в гости Алексеич, тот самый, с которым мы на Кольском работали. Жил он на окраине Москвы в деревянном домике. Приехал я, а у него друг с Байкала, Гарчик Коля, главный врач санэпидемии Байкальского района. Когда-то Коля, как и я, работал на БАМе, только на западном участке, да так там и остался. Жил он теперь в Верхнеангарске на самом северном берегу Байкала. Коля оказался человеком на редкость радушным и деловым. Свой небольшой рост и умеренную полноту он компенсировал интенсивной подвижностью. Шустрые глазки мгновенно фотографировали ситуацию, а быстрый язык не давал заскучать собеседнику. Короче, Коля полностью оправдывал свою южнославянскую фамилию – Гарчик. Узнав, что я занимался всякими магическими науками, Коля загорелся: "Жду тебя на Байкале! Ко мне часто приезжают туристы из-за рубежа, то бахаисты, то талмудисты, то нудисты – разные все. Покажем им, что и в России имеются свои специалисты!"
   Я понял, что судьба улыбнулась во всю ширь. Побывать на Байкале было моей давней заветной мечтой. Когда мы еще на БАМ ехали, мимо него проезжали, уже тогда меня к нему со страшной силой тянуло. Я интуитивно чувствовал, что Байкал – чисто русское явление, и то что многие мои соплеменники не посещают эти места, теряют что-то важное, как будто корни обрубают семейные, ведь не даром называют Сибирь - матушкой, а Байкал - батюшкой.
   В начале августа следующего года мы собрались всей семьей и отправились в Верхнеангарск, махонький городочек, растянутый вдоль северного побережья самого большого, глубокого и чистого озера в мире.
   Всю ночь мы летели до Улан-Уде и, когда самолет подлетел к столице Бурятии, окончательно рассвело.
   Мы выгрузились из могучего ИЛа и пересели в махонький АН-2. В маленьком тихоходном самолетике впечатления стали более приземленными. Он летел в облаках, но у самого Байкала неожиданно выглянуло солнце и мы увидели Великое озеро с высоты птичьего полета. Самолетик летел вдоль восточного берега на север. Прибрежная полоса каждый раз менялась, то шла по мелководью, через песчаные пляжи, мели, косы, дюны, с редкими деревьями. В этих местах дно просвечивалось насквозь и вода светилась лимонно-желтоватым светом, переходящим на глубинах в красно-коричневый. Затем вплотную к озеру подступили лесистые горы, которые обрывались вниз крутыми обрывами. Здесь, несмотря на прозрачность, дно резко уходило вниз и вода имела черносливовый оттенок. Мы пролетели Баргузинский заповедник с несколькими разбросанными домиками на берегу, и вскоре оказались в северной части озера. Тут я увидел странную картину. С восточного берега на западный тянулась абсолютно ровная песчаная полоса, похожая на натянутую нить. Я глазам не поверил: "Неужели на Байкале дамбу возвели искусственную? И сюда строители добрались?" Но, приглядевшись, я определил, что ровная полоска внизу имела природное происхождение. В северную часть Байкала впадала река Верхняя Ангара. Песчаная полоска, как по линейке разделяла озеро от дельты реки. Самолетик, пролетев точно по этой линейке километров двадцать, стал снижаться. Внизу возник Верхнеангарск. Между берегом и сопками раскинулся деревянный поселок, виднелась тонкая ленточка железной дороги - БАМ. Самолетик благополучно сел на бетонную полоску маленького аэродромчика. Тут же мы попали в радужные объятья Коли Гарчика. Он усадил нас в новенький "Газик" с санитарным крестиком на дверце. Не смотря на мои протесты, (что мы будем ночевать только в палатке, в тайге, затем сюда и ехали), Коля насильно отвез нас в деревянную двухэтажную гостиницу, где для нас был приготовлен номер люкс. Единственный номер, в котором находился туалет и умывальник. Для остальных номеров все удобства предусматривались во дворе. Я немного расстроился, наши планы с палаткой, с костром на берегу озера, рушились. Но спорить с Гарчиком было бесполезно. Своей неутомимой энергией он умел не только всех заводить, но и убеждать. После того, как мы устроились, он повез нас в санэпидемическую больницу, знакомить с персоналом. Врачи, санитарки, уборщицы, лаборанты оказались народом простым, дружелюбным и немного наивным. "Астролог из Москвы!" – гордо рекомендовал меня Коля своим сослуживцам, игнорируя мои отчаянные протесты. У людей полезли на лоб глаза, а я не знал куда свои девать. Для них это прозвучало все равно что "гуманоид с созвездия Единорога".
   Целый вечер потом за дружеским столом мне пришлось доказывать, что я такой же рядовой смертный, как и все вокруг сидящие. На следующий день, рано утром, чтобы не попасть под очередное Колино мероприятие, мы надели рюкзаки, предупредили администратора, что к вечеру вернемся, и потопали в разведочный поход на Байкал.
   Погода стояла ясная. Солнце поднялось над сопками и начинало потихоньку жечь. Мы вышли к берегу, прошли с километр по гавайскому пляжу и вышли к песчаной ленте-косе, которую наблюдали с самолета. Она тянулась абсолютно ровной стометровой полоской в ширину и терялась где-то вдали на другом берегу Байкала. От берега ее отделяла широкая, но мелкая протока. Мы благополучно переправились на косу, прошли по ней километра три и остановились среди песчаных дюн.
   Как впоследствии вспоминала моя супруга: "Место оказалось сказочным: заходишь в воду, идешь, сто метров проходишь, а тебе все по пояс. Вода солнцем прогрета, такая же теплая, как в Черном море, только более плотная, несоленая и абсолютно прозрачная. Плавать в ней тяжело, по причине пресности, но зато ее можно совершенно свободно без опаски пить, как родниковую. Вот так плывешь и пьешь одновременно..."
   Детки на этом месте пришли в первобытный восторг, поймали свой кайф. Мне этого показалось мало. Я захотел поймать свой. Поэтому решил отправиться пешком в одиночку по песчаной ленте-дороге на ту сторону Байкала. Мне и в голову не пришло, что придется топать километров двадцать. Я сделался, словно одержимый. Хотелось идти, видеть и глотать эту красоту без остановки. И еще одна важная вещь. Не смотря на близость поселка, здесь не было ни одного человека, ни единой живой души, ни единого человеческого следа на песке. Это в трех километрах от цивилизации! Своего рода, необитаемый, вытянутый в струну остров – сто метров шириной и двадцать километров длиной...
   Я шел часа три и очень близко подошел к другому берегу. Уже были отчетливо видны деревья на склоне гор. По карте это место Байкала называлось Дагары. Здесь песчаная коса обрывалась. На краю ее стояла пустая бревенчатая избушка. Пеший путь дальше преграждала широченная в полкилометра водная ширь. Без лодки здесь делать было нечего. Да, впрочем, я и не надеялся попасть на тот берег. Пора было возвращаться. Пока я шел обратно, в голову пришла интересная мысль, что Байкал в Сибири играет роль естественной очистительной системы, типа печени в организме. На Севере в него впадает мощная Верхняя Ангара и множество других рек, а внизу, на Юге из него вытекает Ангара. Похоже на венозные и артериальные сосуды. Эта песчаная природная дамба, по которой я шел, перегораживала дельту Верхней Ангары и исполняло функцию очистительного фильтра от ила и прочей мути. Вода в Байкале отстаивалась, очищалась и уходила в Ангару, а та в свою очередь переходила в могучий Енисей. И вот какая-то злодейская голова примерно в том месте, где чистейшая Байкальская вода в Ангару вливалась, соорудила "гнойник" в виде Целлулозно-бумажного комбината. Те же злодейские силы перекрыли Ангару, затопили тысячи гектаров леса, который теперь гниет на дне. Произошла сознательная диверсия. Почему сознательная? Потому что бомбу заложили и взорвали в самом нужном месте. Случайно не получится. В результате в Сибири произошел природный разбаланс. Местные рассказывали, что после того, как перекрыли Ангару, уровень Байкала поднялся на 2-3 метра. В северной его части стали греметь частые грозы с небывалыми ливнями. А еще говорят, что у нас войны нет? Есть, только тайная. Имеющий разум, да прозреет!
   Поздно вечером мы возвратились в гостиницу. Здесь нас уже ждал Коля Гарчик с царским подарком. Подарок оказался во истину бесценный. Он раздобыл нам пропуск в Хакусский заповедник! Хакусский заповедник граничил с Баргузинским, но охранялся строже. Никто не знал почему. Простому человеку, даже ученому ботанику, попасть туда было практически невозможно. Разрешение на его посещение можно было пробить только у больших начальников. Коля выдал нам документ со множеством печатей. В документе было написано: "...в целях астрологического исследования разрешить (таким-то лицам) посещение Хакусского заповедника с 10 по 30 августа 1990 года" Веселый получился документик... Сам Коля всячески пытался отговорить нас от рискованного похода, долго нас агитировал:
   - Куда вы идете? Давайте я вас устрою в шикарный интурист - билиард, бар, яхта, сауна. Все мои иностранцы там отдыхают. Хотите, на водометном глиссере покатаю. А лучше на вертолете! Все облетаем, все осмотрим. Слетаем на Баргузинские озера, шашлыков нажарим. Можно и на вездеходе туда съездить. Если вам так приспичило в Хакусы, то поселю вас на нашей базе отдыха, с горячими лечебными источниками. Не понимаю, зачем вам тридцать километров по дикому берегу с детьми малыми тащиться, мучиться? Там же медведи! Вы просто сумасшедшие!
   Так он пытался нас отговорить, но я его быстро успокоил, напомнив о событиях пятнадцатилетней давности: БАМ, глухая тайга, непуганые глухари, морозы, десанты, варево из сухарей с голубикой. Коля неохотно сдался: "Было, было. – сказал он с печалью в голосе. – Пожалуй, ты прав".
   На следующий день, рано утром, собрав рюкзаки, мы отправились на причал. За нами должен был прийти кораблик. Даже не кораблик, а морской трамвайчик, который вместо, когда-то легендарного "Комсомольца", курсировал теперь вдоль берегов Байкала. Подплыл кораблик. На борту нас уже ждал вездеуспевающий Коля. Он тут же познакомил нас со своим другом, капитаном Лопастиным. "Сейчас еще пионеров погрузим и отойдем!" – сказал капитан, с любопытством разглядывая меня. Видно Коля успел и ему наплести всяких небылиц про мою персону. Я опять почувствовал себя не в своей тарелке. Хоть в трюм уходи и не показывайся. Скорее бы от людей в дикое место оторваться.
   И тут к причалу подкатила огромная возбужденная толпа юных следопытов из бывшего пионерлагеря, числом человек в триста. Вся эта движущая масса устремилась на кораблик. Отчего кораблик по мере ее погружения, стал заметно оседать и, наконец, окончательно сел по самые иллюминаторы на дно. Включили двигатель на всю катушку - ни с места. Застряли намертво. Перегрузка! Около часа моторы работали во всю мощь, раскачивали судно и, наконец, потихоньку мы сошли на глубину и перегруженные поплыли на другую сторону Байкала. Нам повезло, погода стояла безветренная, а то бы первая же волна нас накрывшая, оказалась бы и последней. Пока плыли, шум от возбужденных детских голосов, споров, выяснений не смолкал ни на секунду. Где-то на середине пути на палубу из машинного отделения вылез механик, покурить. Оглядел толпу ребятишек очумелыми глазами (он же всю дорогу находился в машинном отделении и не ведал, что на палубе творится) и оторопело произнес: "Во дела! Мурашами судно загрузили!"
   Через три часа мы благополучно добрались до противоположного берега. Хакусы оказался маленьким поселочком, с фанерными летними домиками, предназначенными для отдыха верхнеангарцев. Дальше поселка простиралась запретная, заповедная зона, куда не должна была ступать нога человека. Катер пристал к просмоленному деревянному причалу. Выгрузили пионеров. Капитан Лопастин вздохнул с облегчением: "Отмучились! Теперь налегке в бухту Аяя поплывем, вас доставим". И мы поплыли на север. Катер шел в нескольких километрах от берега. Мы внимательно просматривали маршрут, по которому нам в скорости предстояло идти назад в Хакусы. Берег был извилист, со множеством скальных и песчаных бухт. Горы, в некоторых местах поросли густым лесом, а в некоторых совершенно голые, иногда подступали к самой воде и обрывались отвесными склонами. За ними на горизонте синел Баргузинский хребет. В местах впадения рек сопки расступались, образуя широкие долины. Особых сложностей в маршруте мы не заметили. Через два часа кораблик вошел в залив, который переходил в длинную губу. Казалось, что мы вошли в русло реки. Но никакой реки не было. Нас со всех сторон окружили лесистые сопки. Резко прекратился ветер. Катер на самом малом ходу шел по абсолютно гладкой поверхности. Вода в губе была, как воздух, абсолютно прозрачной. Мы бросили монетку и она долго, метров десять, опускалась на дно, легла белой точкой среди разноцветных камней.
   Нас высадили в бухте Аяя. Коля Гарчик последний раз попытался отговорить нас от пешего похода: "Ну посмотрели? Красиво, правда? Теперь поехали назад в Хакусы, поселю вас в коттедже! А завтра покатаю на яхте!" Но оторвать нас от сказки, в которую мы только что попали, было уже невозможно. Катер отчалил, прогудев нам напоследок пронзительной сиреной. Мы оказались совершенно одни на пустынном песчано-галечном берегу, поросшем молодыми кедрами, густым можжевельником и пушистым ягелем. За нашей спиной вздымались синие горы. Перед нами простиралась ровная зеркальная гладь. Вода настолько прозрачная, что было отчетливо видно, как в глубине ее плавают, будто в аквариуме, большущие рыбины. Мы выбрали место. На берегу, среди мха и песочка, поставили палатку. Время близилось к вечеру. Разожгли костер, зачерпнули в котелок воды из озера, насыпали туда гречки, покрошили дикого луку, который Ольга тут же рядышком на камне надергала. И тут мы заметили, что не одни в этом безлюдном месте. С того берега губы затарахтела моторка и направилась прямехонько к нам. Вот тебе и одинокий берег! Подплыла лодка, в ней сидел молодой крепкий парень с винтовкой за спиной, судя по загару, местный. Окинув строгим взглядом наш лагерь, он сурово провозгласил: "Вы находитесь на территории Хакусского заповедника без разрешения. Предъявите документы!" Я достал наш пропуск и молча протянул ему. Он внимательно изучил бумажки и невозмутимо заявил:
   - У вас нет печати исполкома.
   - Так что же нам делать? Назад плыть!
   - Ладно, живите пока! – милостиво разрешил он и неожиданно спросил:
   - В документе написано, что вы прибыли сюда в научных целях. А на самом деле?
   Я ему откровенно признался:
   - Я когда-то в этих местах на БАМе работал. Вот привез теперь семью Байкал показать. Ты не бойся, мы не охотники, мясо не едим, рыбу не ловим.
   - Ладно. Отдыхайте – разрешил парень, завел мотор и умотал. Вдалеке, на той стороне губы мы заметили среди деревьев крохотную избушку-сарайчик, летнее жилище егеря.
   Постепенно темнело. Вечер был на удивление теплый, как на юге. На воде по-прежнему стоял полный штиль, ни шороха, ни звука, лишь изредка рыба крупная всплеснет и опять все затихнет. Вода - зеркало. Густой кедровых запах в воздухе завис и тишина наступила такая, что стало звенеть в ушах, как когда-то на Кольском. Дети просто обалдели. Для них это была сказка, сказка наяву. Да и для нас тоже – попали на необитаемый остров. Ничего вокруг не тронуто, не пугано. Сели ужинать. Бурундучок к палатке подбежал, начал осторожно из рук хлеб брать. Рыба здоровенная, любопытная к самому берегу подплыла. Дочка ей горсть каши кинула, тут же еще с десяток рыбин объявились. "Давай еще!" Опять моторка вдали затарахтела. Подъехал к нашему костру егерь, вылез из лодки и три омуля огромных копченых нам преподнес. Сели, разговорились. Егеря звали Елизаром. Местный абориген, родился и вырос на острове Ольхон, самом большом острове Байкала. Работал и рыбаком, и сплавщиком, и охотником. Последние два года служил егерем на Дагарском кордоне (так его сарайчик назывался), сторожил от браконьеров тайгу нетронутую. Проговорили до поздней ночи. Перед отъездом он нам посоветовал: "Обязательно сходите на озеро Аяя. Отсюда километров пять, примерно. Пойдете вон по той тропинке через тайгу. Она будет петлять. Никуда не сворачивайте, не теряйте ее, а то точно заблудитесь. Тайга здесь глухая, дикая. Найти заблудшего трудно".
   На следующее утро Коля Гарчик напомнил о себе. Утром мы встали, выспались. В озере искупались. Прохладно. И тут сирена дальняя завыла. На горизонте, на выходе из губы кораблик возник, но не тот, на котором мы приехали, другой, полувоенного типа. Сирена не унималась. Егерь Елизар поплыл к нему на своей моторке. Через полчаса Елизар примчался к нам и передал новость:
   - Местное начальство. Какого-то "археолога" разыскивают. Я догадался, что тебя. Они там все пьяные. Я сказал, что был мужик с бабой, с детьми, в Хакусы ушел.
   - Спасибо, - от души поблагодарил я его, - выручил нас.
   - Да я понимаю. Вам охота одним побыть, – понимающе заулыбался Елизар.
   В этот день мы отправились на волшебное озеро Аяя. Судя по следам, на это озеро никто из людей этим летом не ходил. Пока мы шли по заросшей, еле заметной тропинке, нашли большущие плантации бадана. Насобирали ценных листов для заварки. Главное его сушить не надо. Под свежими круглыми листьями лежат уже высушенные, прошлогодние. Вот эти сухие и заваривают. Трава уникальная, целебная. Меня она на Алтае в один день от дикой простуды вылечила, жар сняла. Панацея почти от всех болезней. И чай из нее по вкусу лучше, чем самый фирменный индийский.
   Пошли по лесной тропинке дальше. Мне показалось, что по ней уже лет десять никто не ходил. Разве что Елизар раз в год озеро проверял. Узкая змейка тропки вилась то между кустов багульника, то исчезала в траве, то выныривала во мху и опять в камнях терялась. Главное, помня совет егеря, надо было не сойти с тропы. Пару раз мы сбивались, но возвращались на место и шли дальше. Шли по глухому лесу. Кедры, сосны вокруг густые, огромные и за ними не видно ни гор ни сопок, ни прочих ориентиров. Неожиданно деревья расступились и мы увидели перед собой небольшую мелкую заводь, типа заливчика в камышах, с песочком на дне. Глубина по колено, вода чистейшая. Вдруг громкий всплеск! Мы аж присели от испуга. Огромные, метровые, серые торпедины под водой пронеслись. Волны от них пошли, как от катера. Оказалось, что это таймени на солнышке грелись. Мы потом челюсть тайменя на берегу нашли, размером с детскую головку. Вот такие крокодилы местные буквально в метре от нас грелись. Мы их спугнули, а они нас. Прошли по тропинке дальше и вышли на простор к озеру Аяя. Озеро, как бы в громадной чаше горной расположилось. Вода фиолетового цвета. Небо синее с облаками от воды отражалось, скалы, деревья... Так ясно все отражалось, что спокойно можно перепутать, где верх, а где низ. Возле берега песок мелкий. Мы, зачарованные, разделись догола и, как первобытные люди, без стеснений, вошли в хрустальную синеву, словно крещение невидимое приняли. К позднему вечеру мы возвратились назад, на берег Байкала. Что нас больше всего поразило в этом походе, это то, что нигде мы не встретили следов человека. Ни остатков костра, ни банки ржавой, ни клочка бумажного. Совершенно нетронутые и непуганые места. Птицы, чуть ли не на руки садились. Начинаешь обедать, костерок разожжешь, кашки сваришь, бурундучки, птички тут как тут. Шнырк, шнырк под ногами. Ни разу с человеком не сталкивались. Не боятся. Местное зверье нас, наверно, просто за медведей принимало. Медведи их не трогают. Ружья, рогатки, капкана у медведя не имеется. Не знают еще, бедняги, что человек для них опаснее всякого зверя хищного.
   На следующий день мы должны были отправиться по берегу Байкала в Хакусы. Это километров тридцать всего, но берег петлял и выходило, что топать придется почти вдвое дольше. Встали с рассветом. Егерь Елизар приехал нас проводить, грустный такой. Привез на дорогу рыбин копченых. Только теперь я его понял, каково здесь в одиночку все лето природу сторожить. Одичаешь без людей. Обнялись с ним. Попрощались. Двинули.
   Поначалу мы направились к выходу из губы. Шли по берегу и сразу возникло первое препятствие, скала на пути. Пришлось обходишь ее по колено в воде. Но вода теплая, прозрачная, рыбки в ней плавают. Так и шли, то по воде, то бережком, по песочку, по камушкам. Полдня выходили из залива и неожиданно вышли на мыс. Перед нами во всю ширь Байкал раскинулся. На мысу лежали громадные гранитные камни, совершенно круглые шары. Прибой их отшлифовал. Тут на просторе свежий ветер задувал и погода была чисто сибирская, байкальская. Солнышко в тучках, волны о камни бьют, штормит слегка. Постояли мы на мысу, полюбовались, дальше пошли. Часа два еще протопали по берегу. Вышли на интересное место. Пляж песчаный, ручей ключевой, бревна из песка торчали высушенные, прибоем отполированные. Прекрасное место для стоянки. Но какая-то тревога внутри непонятная возникла. Ольга прямо сказала: "Что-то мне не по себе!" Я ей верю. Интуиция у нее звериная. Особенно, когда мы в дикую природу попадаем. Я решил местность обследовать. Скинул рюкзак, пошел вдоль ручья и набрел на холмик травяной с крестиком – могила чья-то. К своим возвратился: "Не надо нам здесь останавливаться. У ручья - могила. Приют одинокого человека. Может утопленник, может медведь задрал. Не стоит его одиночество нарушать". Мы дальше пошли. Нашли новое место для ночевки, без тревоги внутренней. Быстренько палатку поставили, костерчик развели, рису сварили, и умолотили его с копченым омулем егерским. Баданом запили и спать легли. На следующий день погода разгулялась. Солнце в чистом небе засияло. Всю местность лучами залило и от этого у всех настроение приподнялось. Наскоро перекусили, собрались, дальше потопали. Так и хотелось все время идти, новые впечатления глотать. Интересно, какая местность вон за той скалой откроется? А что за той бухтой покажется? То мы шли по пляжу песчаному и над нами отвесные скалы нависали. То неожиданно горы раздвигались и мы попадали на широкие пространства, заросшие травой и мхом. То речка в озеро с гор сбегала и мы ее вброд по пояс переходили. Вода бежит, на дне камушки разноцветные. Небо синее от воды отражается и сопки зеленые отражаются. И свет от воды бегущей переливается, фосфоресцирует. Похоже, как будто бензин в воду попал и разводами разноцветными пошел. Конечно, никакого бензина здесь в помине не было, просто цвет воды все время менялся чудесным образом. Все здесь находилось в постоянном движении: горы перемещались, небо крутилось, облака плыли, вода бежала и мы шли - все в движении.
   Через два дня пути мы вышли на песчаные дюны. Горы раздвинулись, отошли от берега, образовалось пространство с песчаными холмами. Холмы высокие на них мох, травка, кедровый стланик раскинулся. Душистый аромат сосновый в воздухе стоял. На песке ни одного человеческого следа. Следы лося попадались, зайца, куницы или соболя, медвежьи следы недельной давности, но человеческих не было. Мы были совсем одни. На вершине дюны, под могучей сосной поставили палатку и решили простоять здесь целый день. За нами раскинулась кедровая тайга. Вековые кедры и корабельные сосны. Прямо в картинную галерею попали. Некоторые сосны коренастые прямо на дюнах росли. Корни у них наружу торчали. Ветер песок сдул, дюна со временем осыпалась, и дерево повисло в воздухе на своих осьминожьих корнях. Зрелище занятное, вверху ветви - внизу ветви, а посредине ствол. Дети в эти дюны просто влюбились. Прыгали с них, кувыркались, визжали, прямо как зверята малые резвились. Чего они там только не навыдумывали. В воду бревно столкнули, плавали на нем до посинения. К вечеру задул ветер. Облачка наплыли и пошел закат гулять, а с ним и вода. Небо от воды отражалось и цвет такой, как будто в городской праздник прожекторы включили и салют разноцветный заполыхал и вспышки небесные в воде заиграли. Солнце медленно за горы садилось на той стороне Байкала. В небе возник спектр: лимонная полоска вдоль горизонта высвечивалась на фоне черных гор. Постепенно она в зелень изумрудную переходила, затем в синеву и дальше, уже над самой головой, в густой ультрамарин, на котором первые звездочки зажигались. Стемнело. Разожгли костер яркий на берегу, отблески пламени от воды бликами желтыми пошли отражаться. Каши с маслом наварили и умолотили ее мгновенно. Бадану попили с сахаром вприкуску. Дети с Ольгой спать пошли, уходились за день, набегались, но счастливые. Они еще успели днем в лес смотаться, морошки набрать.
  
   Я остался один на берегу на бревнышке сидеть. Посидел немного и решил пройтись перед сном, тем более не совсем еще стемнело. Пошел я не спеша, и тут что-то на меня нашло, какое-то чувство неведомое нахлынуло: "Ну здравствуй Байкал-батюшка. Вот я, русский человек, иду по твоему берегу. Привез сюда своих детей на тебя посмотреть..." Наверно от того, что я искренне, как с живым существом, с ним заговорил, неожиданно отклик в душе почувствовал, отзыв. Сама собой где-то внутри меня песня старая зазвучала, а может быть я ее сам запел ."По диким степям Забайкалья..." Иду по берегу, и песня, как бы внутрь меня входит. Трудно это передать, но такой разговор у меня тем вечером с засыпающем Байкалом случился. Я был с ним один на один и между нами не было никаких посредников. "...Бродяга судьбу проклиная..." Я шел и могучий Байкал, эта громадина, а с ним и вся Сибирь необъятная, вся эта бесконечность звездная начала меня охватывать... "...Бродяга к Байкалу подходит..." Я был тем бродягой, его горькая судьба вошла в меня.... Я ощутил себя частицей народа своего, несчастного, вечно истязаемого, не имеющего богатств земных... "...и грустную песню заводит, о Родине что-то поет..." Ох и горько моей душе сделалось. Я, вдруг, все понял! Абсолютно все! Только грустные песни могут слагаться о моей родине, и это была правда. Россия – страна страданий. Вечно русский народ подставляли, вечно его в жертву приносили, вечно он кого-то спасал. А спасенные потом, эту самую Россию оплевывали и делили одежды ее. Но в Царствие Небесное можно только через страдания войти, другой дороги туда не существует. Поэтому путь Небесный уготован России. И если ты с ней судьбу не разделяешь, ты не ее чадо. Существует непостижимый закон жертвы. Его нельзя понять, объяснить. Люди пытаются объяснить страдания Христа, но бесполезно... Любое объяснение будет неполным, а значит ложным. Может быть миллиарды лет спустя, когда люди созреют, станут ангелами, откроется им истинный смысл того, что совершил Спаситель: зачем Он пришел на землю, зачем принял на себя страдания всех людей, зачем принес себя в жертву и принял унижения, мучения и крестную смерть?
   В тот вечер, на берегу Байкала мне было так горько, что я еле вытерпел, чуть с ума не сошел. "...И грустную песню заводит, о родине что-то поет..." Я понял: о моей Родине можно петь только грустные песни и это честно.
  
   Что-то случилось со мной в тот памятный вечер. Впоследствии я понял, что здесь, на Байкале произошло посвящение. Посвящение не рекламное, с массой довольных людей, хлопающих от экстаза в ладоши. Посвящение не оккультного плана, через нарисованные пяти-шестиконечные звезды, со сломанными шпагами и чашами, кровью наполненными. Произошло естественное посвящение. Вошло Нечто печальное в душу, и не смог я с этим ничего поделать. То, о чем я просил, исполнилось – показали мне судьбу моего народа, и слаще от этого знания не стало.
  
   Я возвратился к палатке, сел у костра и просидел всю ночь. Мне не было ни одиноко, ни грустно. Раньше я часто испытывал чувство одиночества. На БАМе сидел я в одиночестве на сопке, переживал, когда услышал весть о рождении сына. Потом я был одинок на перевале Гули, когда звезды холодные окружали до жути. А теперь я сидел с чувством неведомой грусти и одновременно с чувством непонятной глубокой радости. Не знаю, можно ли такие вещи одновременно переживать, но я пережил.
  
   Мы шли все дальше. И были впереди, и дождь, и шторм, и переправы через ледяные хрустальные реки, и были впереди все тридцать три удовольствия.
   Через пять дней мы, как по расписанию, прибыли в поселок Хакусы. Там нас уже торжественно встречал Коля Гарчик со словами: "Мы уже решили, что вы заблудились". Оказывается он организовал людей, и собирался было отправиться на наши розыски. Такой неугомонный человек. Я его обнял: "Коля, ты представить не можешь, как я рад вас всех видеть!" Надо понять, какое у меня чувство было к людям после ночного переживания. Пока мы шли, Байкал меня просветил. Я был, словно блаженный, любил всех людей без разбора, и праведников, и злодеев. К их удивлению, со всеми обнялся, как с братьями. Сказал им горячо: "Ребята, я так рад вас видеть! Вы все такие хорошие люди, даже сами про себя не знаете, какие вы хорошие!" Они конечно обалдели от таких слов. Смотрели участливо, решили, видно, что я в тайге малость умом тронулся. Особенно детей с женой пожалели. Тут же отвели нас, не смотря на мои протесты, в домик-коттедж со всеми удобствами и банкет закатили.
   А вечером мы пошли всем народом париться на термальный источник. Лет сто назад первые землепроходцы в этих местах обнаружили горячий поток, из под земли бивший. Температура – близкая к кипятку. Со временем поставили просторную избу, внутри соорудили деревянный бассейн, через который протекала горячая вода. Получилась естественная природная баня. Бассейн представлял из себя деревянный короб-корыто из бревен сколоченный, с водой по колено, на дне лежал нежный белоснежный песок. Вода в коробе чистейшая, проточная, и пар от нее так и валил. Коля нас предупредил: "Больше пяти минут в этой воде находиться опасно. Сердце может не выдержать!" Я ногой попробовал, отдернул: "В такой воде яйца хорошо варить. Пять минут – и вкрутую!" Жара в бане стояла не как в парной, а как в двадцати парных одновременно. Супруга моя, теплолюбивая, залезла в этот кипяток. Через минуту вылезла, словно рак, ошпаренная: "Да, - говорит, - тепленько. На целый год нагрелась!" Больше минуты в этой воде никто не выдерживал. Мы с детьми на берег пошли, где эта речушка, малость, поостывшая, градусов до сорока, в Байкал впадала. Вот где намылись, напарились, нанырялись, без всякого вреда для здоровья.
   На следующий день, был понедельник и Коля Гарчик с друзьями уплыл в Верхнеангарск, началась рабочая неделя. Он обещал забрать нас в следующее воскресенье. Впереди нас ждала неделя неактивного отдыха, без ходьбы, без преодолений, без опасностей. Мы прошли по безлюдному берегу моря, и километрах в пяти от поселка, вышли на новое дюнное место. Широкий простор. Песчаные холмы, поросшие белым мхом-ягелем. Осьминожьи сосны, с обнаженными корнями, торчали из песка. Кедры, на которых ярко-зеленые шишки, уже набухли и потемнели. Нежные "мимозные" кусты вечноживущего стланика. А впереди Байкал светился на солнце своей серебристой поверхностью. За спиной на сопках зеленела хвойная тайга. Под ногами - гладкий белый песок, без малейших следов человекоподобных существ. Мы прошли между дюнами, ища место для палатки, и прямехонько вышли на свежие медвежьи следы. Песок высыхал на жарком солнце мгновенно. И поскольку песок в следах-ямках был еще сырым, то отсюда следовало, что медведь прошел всего минуту назад. Возможно он и сейчас из-за кустов наблюдал за нами. Ольга забеспокоилась: "Может, назад повернем?" Но я спокойно рассудил: "А что нам медведь сделает? Конец лета. Зверь сытый. Мы его не трогаем, значит и он нас не тронет!" И, без тревоги на душе, мы спокойно в этом месте поставили палатку. Несколько раз потом мы встречали следы этого медведя и поняли, что он из леса ходил к Байкалу попить водички, а может и рыбу половить. Так и прожили целую неделю с ним соседями, в мире и согласии. Нам повезло. Погода стояла – без облачка. Из воды не вылезали. А вода в нашем месте – парные сливки. Песочек на дне. Сто метров от берега отойдешь, и все по пояс. Мы с Илюшкой бревна старые насобирали, плотик из них связали, шест длинный выстругали и наших дам на плотике катали, вроде, как туристок американских. Солнце, жара тропическая. Чем не Гавайи? Вечером на песке костер разводили, картошку пекли, которую из Хакус прихватили.
   Что еще интересного мы на Байкале за время отдыха заметили? Это какой-то непонятный красноватый оттенок по вечерам. Как будто все вокруг к вечеру окрашивалось в бурые, красноватые тона. Скорее всего такой эффект возникал от закатов. Закаты на Байкале неповторимые, с настоящими чудесами. Каждый вечер мы сидели на берегу, ими любовались. Как только солнце клонилось на Запад, на той стороне между черной зубчатой лентой гор и разноцветной фосфорецирующей водой на небе высвечивалась разделительная лимонная полоска. И краски с каждой минутой заката постоянно менялись. Было такое ощущение, как будто мы находились в мастерской художника и наблюдали за его работой: то здесь он кистью мазнет, то там. Отойдет, посмотрит, кистью в палитре помешает, опять мазанет и новые цвета на картине... Однажды ночью мы наблюдали необъяснимое явление. Луна над Байкалом зависла. Сначала от нее ровная светящаяся дорожка по воде бежала, а где-то посреди моря-озера дорожка резко поворачивала и вправо уходила. Мы смотрели и глазам не верили. Что это? Мираж? Видение? *(Впоследствии мне один синоптик объяснил, что мы наблюдали редкое атмосферное преломление).
   И еще одно наблюдение. На Байкале нам всем почему-то постоянно снились тревожные, беспокойные сны. Но это явление местные жители связывали с глубинами озера. Байкал, это впадина в земной коре, глубокая трещина, заполненная водой. По местным легендам этот провал чуть ли не до самого центра Земли доходит. И оттуда подземные духи по ночам выходят на простор порезвиться, пошалить. В такое время и Баргузин задувал, и волны загадочные пятиметровые возникали, лодки опрокидывали.
   Прожили мы неделю в уединении и спокойствии. Наступило воскресенье. В этот день был праздник военно-морского флота. Уж не знаю, какой на Байкале военный флот, но в километре от нас, к нашему безлюдному берегу неожиданно пристал корабль, научное судно с пьяной командой на борту. Пираты высадились на берег, развели громадный костер и начали пировать. Под крики "ура" полетели ракеты. Всю неделю до этого палило солнце, в лесу стояла дикая сушь. Мох превратился в порох. Неожиданно раздался громкий взрыв. В воздух была выпущена сверхмощная петарда, напоминавшая огненный шар, который прямехонько полетел в лес. Через минуту из леса повалил черный дым и тайга заполыхала. Я побежал к ним. Пьяные в усмерть пираты, мало чего соображали.
   - Что же вы наделали?
   - А что? Ща потушим!
   С корабля отплыла шлюпка, видно, с начальством. В это время огонь достиг берега. Горели на дюнах кусты стланика, мох, хвоя. А тут еще и ветер сильный поднялся. Можно представить – жара сорокоградусная и ветер. Ветер мгновенно стал разносить по воздуху горящие ветки. Среди пиратов началась паника. Все кругом забегали, заорали. Кто-то принялся курткой сбивать пламя. С причалившей шлюпки выскочили люди с лопатами, с баграми, с топорами. Принялись тушить пожар. Но куда там! В лесу вспыхнули верхушки деревьев, языки пламени бушевали десятиметровые. Я увидел, как со стороны Хакус к нам на помощь по берегу бежали поселковые жители. Прибежали и мои дети с Ольгой. В это время ветер разносил далеко по ветру горящие ветки. Они падали на зеленые оазисы растительности среди дюн и там возникали новые очаги пожара. Я крикнул им, чтобы тушили падающие горящие ветки, не давали огню распространяться, а сам вместе с пиратами, подхватив лопату, кинулся в полыхающий лес. Но разве огненную стихию лопатой потушишь? Мата и телодвижений было много, а толку мало. Хорошо, что никто не выяснял, кто тайгу поджег, все были заняты "тушением", а так бы еще и передрались вдобавок. Подбежала помощь с Хакус. Среди них оказался и Коля Гарчик. Приехал нас забрать в цивилизацию и попал с корабля на бал. Суета стояла, как в развороченным муравейнике. Кто с багром носится, кто с топором, кто, как я, с лопатой, а что этими инструментами сделаешь против стены огня? Самое поганое было то, что ветер в сторону нашей палатки подул. Я подумал: "Еще полчаса и придется нам спешно эвакуироваться!" И тут над нами закружил, неизвестно откуда взявшийся, АН-2. Сделал несколько кругов над нами и два парашютиста оттуда выпрыгнули. Приземлились на дюнах, позади нас, там где мои дети орудовали. У детей радости прибавилось. Еще бы? Столько впечатлений! Парашютисты им что-то прокричали и дети принялись развевающиеся купола парашютов приминать, укладывать. Это я все краем глаза видел, а сам лопатой орудовал, полоску огня засыпал, чтобы она дальше не расползалась. Вспомнил, как мы на БАМе пожар тушили, пригодился опыт. Главное, чтобы огонь дальше не пошел. Это подтвердили своими действиями и парашютисты-пожарники. Подбежали два парня молодых с резиновыми ранцами за спиной, с псикалками в руках. Стали применять старую тактику – что загорелось, пусть догорает, но чтобы дальше не распространялось. Мы выстроились в цепочку и стали тушить огненную змейку, по земле ползущую. Тушили до самой ночи. А пожар ночью, зрелище, не смотря на трагедию, захватывающее. С одной стороны – стихийное бедствие, горе, с другой похлеще всякого салюта. Огни разноцветные в высь взлетали, языки огненные на фоне черного неба танцевали, есть во всем этом нечто демоническое и очаровывающее. Что и говорить, спраздновали день Военно-морского флота, отсалютовали.
   Только под утро мы справились с огнем, обкопали очаг полуметровым рвом. Все чумазые, полумертвые от усталости, разлеглись на дюнах. По мнению пожарных парашютистов, пожар был ерундовый. Выгорело совсем немного, гектаров десять. Дело по поводу виновников-поджигателей возбуждать не стали. Тем более матросы протрезвели при тушении, раскаялись. "Устроили себе праздничек!" - тоскливо провозгласил кто-то из них. Моему сыну с дочкой отдельная благодарность досталась в виде всеобщей похвалы.
   В этот же день Коля Гарчик повез нас назад в Верхнеангарск. Ветер с Байкала дул крепкий, поднимал сильную волну. Мы погрузились на тот же катер, где капитаном был Лопастин. Пару раз, прежде чем мы отошли, наш кораблик прилично стукнулся о причал. На середине Байкала закачало нас, не слабее, чем в море. Волны через палубу перекатывались. Мы сидели в трюме и через иллюминаторы смотрели на бушующую стихию. Но ничего, дошли, не потонули.
   На этот раз Коля поместил нас в коттедже для интуристов. Трехэтажный дом смахивал на старинный русский терем, с резными ставнями и с петухом на крыше. Внутри все было упаковано по европейскому стандарту – холодильник, телевизор, белый унитаз, столовое серебро. Одним словом - фамильный замок, для местных князей или для заморских сундуков. Мы испытали резкий контраст. Только что молотили деревянными ложками подгоревшую на костре лапшу из мятого котелка. А тут сидели за полированным столом, у каждого была личная салфеточка. Справа, как положено, лежал столовый нож, слева серебряная вилка, а перед носом находилась тарелка с ресторанными яствами. Тут же стоял хрустальный фужер с фирменным шампанским. Ну тоска, она и есть тоска!
  
   КОЛЯ ГАРЧИК.
   К вечеру Коля пригласил американских туристов, пообщаться. Коля Гарчик оказался далеко не глупым малым. В нем чувствовалась жилка делового человека, скажу больше, – честного делового человека, своего рода русского купца-предпринимателя. Он со всеми мог найти общий язык, со всеми дружил, и с высшими партийными боссами и с бездомными бичами. В конце восьмидесятых, когда пал железный занавес, посещение Байкала иностранцами резко увеличилось. Вовремя почуяв веяние перестройки, Коля решил организовать на Байкале центр туризма, взял организацию приема иностранцев в свои руки. Раздобыл где-то яхту. Стал катать интуристов по Байкалу. Затем приспособил бывшие циковские коттеджи под гостиницу (в одном из таких домов мы и поселились). За свое усердие благодарные туристы прислали Коле визу-приглашение на посещение Соединенных Штатов. Коля поехал. Неделю пожил в семье фермера и вернулся на родину полный впечатлений и новых идей. Из Америки Коля привез длинные шорты до колен – "бермуды", оранжевую майку с броской надписью "Люблю всех!" и круглую кепочку с длинным козырьком, в простонародье называемую "сранкой".
   Мы сидели за банкетным столом, ждали заморских гостей, которых Коля пригласил пообщаться с интересным человеком, то бишь с моей личностью. И пока гости запаздывали, Коля рассказывал мне о своей незабываемой поездке в Штаты, а заодно и проводил со мной инструктаж по общению с иностранными гражданами: "С ними надо всегда держать ухо вострo. Ни в коем случае не терять бдительности. Помнить, что ты разведчик в чужом лагере. Потому что все, кого я там встречал, цереушники!"
   Я искренне удивился:
   - С чего ты взял?
   - Ну сам посуди. Привозят меня на сельскую ферму, а у хозяина самолет! Он на личном самолете летает. Какое государство рядовому гражданину позволит самолет купить? Не иначе только, если он на ЦРУ работает. Да сейчас сам увидишь. Сейчас они прибудут. Ты бы видел, как они возбудились, когда я их пообещал с советским астрологом познакомить! Так что Виталик (он меня почему-то Виталиком называл) покажи им класс!
   Я ему промямлил без особого энтузиазма:
   - Показать-то, я им покажу, поймут ли?
   Коля не успел ответить, потому что в этот момент пожаловали иностранные гости, семья "цереушников", состоящая из толстого дяди, толстой тети и молодого парня. Правда, парень, как выяснилось, оказался переводчиком. Поздоровались, сели за стол. Выпили. Завязалась беседа, сначала осторожная, деликатная, но, по мере выпитого, все более откровенная, возбужденная, а потом и вовсе переходящая в буйную, неконтролируемую. Общались через переводчика. Мистер Стив всю дорогу восхвалял местную природу: "Я объездил весь мир, был на Огненной земле, в Гималаях, посетил Гренландию, но лучшего места, чем Байкал не видел. Здесь живет великий Дух!" – заключил он. Его жена, мадам Мегги, восхищалась местными женщинами: "Мы видели в селе Байкальском, что в лодку вместе с мужчинами садились и женщины, чтобы отправиться охотиться на тюленей. Это очень непонятно!"...
  
   Когда переводчик уже не вязал лыка, Коля занял его место и быстро нашел с американцами "общий язык". Это выглядело примерно так: Мегги что-то спрашивала у меня. Коля тормошил переводчика. Бедный парень сквозь сон бормотал: "Спрашивает сколько детей..." – и снова валился. Коля поворачивался ко мне, старательно коверкая русские слова, с акцентом под иностранца, спрашивал: "Мадам Мегги, э-э, спрашивайт... вифиль... сколко... есть у вас киндер? Цвай дети или не цвай дети? Драй? Пардон, а третий откуда взялся? Их же вон двое?" или "Мистер Стив интересуется, сколько советиш астролог получайт за свой... арбайт... работу? Бесплатно? Они этого не поймут!" и обращаясь к американцу "переводил": "Мистер Стив, астрологи Витали имеет файф тысяч доллар в месяц! Ес!" Что самое хохмическое, все это он проделывал на полном серьезе и американцы его на полном серьезе понимали…
   Через два дня Коля повез нас на экскурсию за голубикой. Он объявил в больнице санитарный день, собрал весь обслуживающий персонал, заказал автобус. Ягод я собирать не намеревался. Моя жена Ольга большая охотница до них. Мне же просто хотелось посмотреть новые места, пообщаться с людьми. Чтобы не ударить в грязь лицом, не долго думая, я надел белые брюки, белую рубашку, вычищенные от грязи кроссовки.
   Утром к нашему терему подкатил новенький ЛАЗ. В нем уже сидела вся СЭСовская команда, человек пятнадцать мужчин и женщин, в большинстве знакомые лица. Автобус заколесил по шоссе в сторону старинного села Байкальское, одного из самых первых исторических казацких поселений на Байкале. Проехали поворот и выехали на старую дорогу, на которой гравий чередовался с асфальтом и наоборот. На первой скорости преодолели долгий подъем. Дальше дорога закрутила по сопкам, потом, резко снижаясь, завихляла среди скал. Затем мы проехали сосновый бор, промчались мимо тундровых болот и въехали в холмистую степную местность. За каких-нибудь тридцать километров мы проскочили несколько природных географических зон – горы, степи, леса, болота. Прибыли в поселок Байкальское. Поселение расположилось на мощной горной реке. Байкальское напоминало типичную южнорусскую станицу. Крепкие дома бревенчатые, с добротными дворами, обнесенные высокими сплошными заборами. Автобус подкатил к самому красивому дому. Дом построен в виде терема, с потрясающей старинной резьбой на славянские сюжеты. Крыша деревянными дощечками в форме рыбок выложена. Мансарда стеклянная с оранжереей. Хозяин дома - местный рыбак, мастер-умелец, лучший Колин друг. Пока гостеприимный хозяин показывал нам свои резные работы, автобус с Колей и несколькими мужиками успел скатать в магазин. Надо было давно понять, что сбор ягод являлся только предлогом для очередного банкета. Привезли два ящика водки с закуской – рыба, огурцы, помидоры. Загрузились и поехали дальше. Я с тоской подумал: "Где же нас после этих двух ящиков искать в тайге?" Потом стал смотреть в окно, запоминать дорогу назад. После Байкальского проселочная дорога уходила в глушь и километров через пять терялась в звериных тропах. Автобус въехал в долину между гор и дальше попилил без всякой дороги по зеленому лужку. По лужку струились ручейки. Шофер Толя остановил машину, вылез, прошелся вперед, пощупал почву: "Дальше не проедем, засосет!" Все в один голос заорали: "Газуй! Проскочим!" Толя дал по газам и через пять минут мы въехали прямехонько в середину болота, скрытого предательской зеленой травкой. Под травкой, к счастью, оказалась не трясина, а черная грязь. Автобус по брюхо погрузился в эту морену. Пассажиры вылезли, покачали головами. Коля тут же отдал распоряжение: "Женщины на берегу ручья готовят закуску, салаты, и прочее. Мужики вытягивают из болота, застрявшую машину". Мы семеро мужиков, неуверенно подошли к, засевшему по бампер, автобусу. Неутомимый Коля вдохновил: "Давай, берись!" И мы взялись. Облепили автобус с разных сторон. Раз-два взяли! Автобус не шелохнулся. Тогда шофер Толя вспомнил, что видел, на берегу ручья какие-то бревна. Притащили бревна. Дальше пошла работа, как при строительстве пирамид. Одно бревно просунули под автобус, другим поддели задний мост, вставили в распор и опять – раз-два взяли! Стали раскачивать рычаг. Задний мост приподнялся. Под него сразу просунули еще одно бревно, чтобы не опускался. То же самое проделали и с передним мостом. В результате получили, что автобус лежал на бревнах, бревна лежали на болоте, колеса вращались в холостую. Под каждое колесо сунули по отдельному бревну. Толя газанул и машина потихоньку стала выползать. При этом мы, как мартышки висели на стволах, раскачивали. Наконец, автобус выполз на сухое место. За два часа из глухого болота вручную, орудуя бревнами-рычагами, (по словам Коли – аналогичный способ применяли строители пирамид, когда поднимали наверх многотонные камни) мы вытащили трехтонную машину из болота. Это работа, всех нас резко сдружила, похлеще всякого застолья. Потому что в таких экстремальных ситуациях часто и матом ругнешься и наорешь, и толкнут тебя, случайно, а то и бревном заденут, и в грязи по колено, тут не до любезностей и субординаций, время на тесное знакомство резко сокращается. Подошли женщины поздравили: "Молодцы! А у нас уже все готово!" При этом все почему-то на меня косились и улыбались. Ольга мне прошептала на ухо: "Жалко зеркала нет. Ты в своем белом смокинге просто неотразим!" Только сейчас я осознал, какую глупость сморозил, облачившись в парадный костюм. Белые джинсы до колена превратились в черные, а выше колена до самого подбородка проявились пятна болотного чернозема. Футболисты, бегая и падая на поле в дикую слякоть, выглядели бы по сравнению со мной белоснежными голубями.
   Женщины приготовили нам роскошный обед – нарезали помидор, огурцов, нажарили на костре колбасы, настрогали омуля полусоленого. И тут неожиданно ливень грохнул. Но нам уже все равно было, никто прятаться не стал. Наоборот, может грязь с нас смоет. К тому же каждый по стакану водки хлопнул. Все счастливые, довольные. Дождь, как скоро начался, также скоро закончился. Мы крепко выпили, закусили. И тут шофер Толя, который тоже, кстати, стакан пропустил от простуды, нам скомандовал: "Давайте в автобус! Едем дальше!" Загрузились, дальше поехали. Протряслись еще с километр, перекатили через большой ручей, где чуть не перевернулись. Чудом автобус на бок не лег. Но всем уже до фонаря. Все уже веселые, сильные, смелые. Даже если бы перевернулись, все равно бы машину опять на колеса поставили. Раз плюнуть! Одним словом - "Ерунда, проскочим!" Заехали в глухое место – вокруг горы, впереди лес и мы, как бы на полянке. Разбрелись в разные стороны. Что самое странное оказалось - через пару часов собрались и у каждого по ведру голубики. Отпраздновали удачную охоту за ягодами, добили оставшиеся пол-ящика и с песнями покатили обратно. В Байкальском остановились на берегу реки. Река горная широченная. Несется ледяной прозрачный поток. Шофер Толя гаркнул: "Кто со мной купаться?" Я сразу вскочил. Остальные остались сидеть. Дело в том, что давно мне так не приходилось косеть, после аскетических воздержаний. Я был пьяный, что называется в стельку, в глазах двоилось или троилось, теперь не помню. Женщины нас остановить попытались: "Куда вас несет, потопните!" Дети мои тоже к реке, было, намылились. Но тут им Ольга разъяснила: "Купаются только самые пьяные!" Кое-как мы с Толей спустились с каменного обрыва к воде (хотя в трех метрах вела удобная дорога, но мы ее не заметили). Разделись догола. Бултыхнулись в поток! Я и не подозревал, что бывает такая холодная вода, ну просто леденящая. Трезвому в ней и секунды не вытерпеть. Но мы же пьяные. Первое мгновенье я ничего не понял. Нырнул, открыл под водой глаза – прозрачность, как на воздухе. На, освещенном солнцем дне, разноцветные камушки круглые лежали и белые пузырьки воздуха проносились. Я вынырнул: кайф прошел мгновенно. Надо было быстро, скачками выбираться на берег, чтобы не задубеть окончательно. Течение у реки было быстрое, мощное, но я благополучно его преодолел и вылез на берег совершенно трезвый, бодрый и голый. Толя, так же совершенно голый, прыгал на одной ноге, вытряхивал воду из уха и беспрерывно приговаривал: "Во где вытрезвитель-то! Во где холодный душ и белая простыня!" Нас немного отнесло течением от нашей одежды. Я глянул наверх и обомлел. Над обрывом толпился народ. Мне показалось даже, что все местные жители собрались поглазеть на двух голых сумасшедших мужиков. Мы, окончательно задубевшие, но зато совершенно трезвые, наспех оделись и быстренько помчались наверх к автобусу. Народ дружно хохотал. Сели в автобус. Поехали. Опять загорланили песни: "...По диким степям Забайкалья...", но эта была уже не та песня, которую я слышал на берегу Хакус. Теперь это была песня пьяной орды...
   За день до нашего отъезда Коля Гарчик должен был в целях инспекторской проверки ехать в Старый Уоян, старинный эвенский поселок. Я уговорил его взять меня с собой. Ольга с детьми отправилась купаться на пляж. Погода, не смотря на конец августа, днем стояла жаркая. Они ушли загорать, а мы с Гарчиком поехали к эвенкам. Автомобильная трасса шла вдоль железной дороги, вдоль БАМа. По железке иногда, проходили товарняки. Можно было ехать на "кукушке" – три вагона с тепловозиком, но Коля предпочитал пользоваться служебным транспортом. Дорога была гравийной, с колдобинами, с рытвинами. По ней надо было проехать около 120 км. Но неудобства при тряске сглаживались пейзажами за окном. Поначалу мы ехали по широченной долине, вдоль берега могучей Верхней Ангары. Мы проехали ее дельту с бесконечными заводями, камышовыми зарослями, зелеными островами. Потом дорога прижалась ближе к горам. И тут было интересно наблюдать следующую картину: показывалась очередная гора, утыканная совершенно голыми скалами. За ней другая гора, но сплошняком поросшая лесом. За ней следующая, с белыми от снега вершинами. Мы с Колей даже стали загадывать, а какая следующая будет? Несмотря на то, что Гарчик считался почти местным жителем и по этой дороге ездил и пролетал много раз, он путался, а потом честно признался: "Вот так живешь и за суетой всей красоты не замечаешь!"
   Шофер врубил магнитофон. Высоцкий запел: "Корабли постоят и ложатся на курс..." В этот момент на дорогу вышла из леса бригада работяг, в касках строительных, в телогрейках, с бензопилой на плечах... Высоцкий пел: "И они возвращаются сквозь непогоду...", ту самую песню, которую нам Юра Каменев на БАМе по трансляции часто гонял... И в эту минуту я испытал чувство провала во времени. Не было этих пятнадцати лет. Я шел после лесоповала вместе с нашим бугром Витькой Силантьевым, вместе с братишкой Серегой, с Вольдемаром, с Фином, с Шурой Вологодским... Время пропало, пространство разорвалось. "...Я, конечно, вернусь весь в друзьях и мечтах..." надрывал нервы хриплый голос...
   К обеду мы приехали в Старый Уоян. "Газон" подкатил к домику местного управления. Коля с облегчением выдохнул: "Прибыли!" и, вылезая из машины, посоветовал: "Виталик, ты погуляй пока, я скоро освобожусь. Обязательно сходи в местную артельную лавочку" И скрылся в управлении. Шофер занялся мотором, а я по совету Коли отправился обозревать местные окрестности. Поселок Старый Уоян расположился в живописной кедровой роще. Он совершенно не был похож на эвенские таежные захолустные поселения. Дома в поселке были добротные, бревенчатые с большими огородами, окруженными аккуратными штакетниками. За одним из них я увидел на грядке тыквы! На другом участке росли настоящие арбузы! Чудеса, да и только! Позднее выяснилось, что теплолюбивые плоды выращивают здесь в теплицах и только на три жарких месяца высаживают в грунт. Зимой земля промерзает насквозь, поэтому здесь не приживаются ни яблони, ни груши, ни сливы, ни прочие фруктовые деревья. Зато кедровых шишек, хоть общелкайся. Прямо на улице можно собирать. Незаметно я очутился возле сельского магазинчика. Зашел внутрь. Чего здесь только не было: ружья разных калибров, ножи охотничьи, патроны, капканы, сети рыболовные, топоры, лопаты, пилы, сковородки, кастрюли, котелки, шкурки меховые, шапки, полушубки – ни одного ненужного для этой таежной местности предмета. Это тебе не городской универмаг с фотоаппаратами, магнитофонами, фенами, лосьонами, бигудями, туалетной бумагой. Здесь только все самое необходимое, чтобы выжить в суровых условиях. На стене висели меховые шапки, собольи и лисьи шкурки. Я выбрал шапку светлую в черных разводах, хорьковую. Посмотрел на цену – пятнадцать рублей! Считай, задаром. Продавщица, как положено, выписала чек. Я поинтересовался, почему такие дешевые цены на мех и напомнил, что в Америке только миллионерши могут надеть на себя соболиную шубу, которая стоит полмиллиона долларов. "Что нам эта Америка? – махнула рукой продавщица, - Приезжайте к нам зимой, все женщины поселка в соболях ходят". Потом, спохватившись, пояснила: "Зимы у нас здесь холодные, а соболиный мех самый теплый. Нужда, а не дурь заставляет в соболях ходить. А то что цены дешевые, так местное производство..."
   Назад в Верхнебайкальск мы возвращались уже поздним вечером, под свет автомобильных фар...
   Что же... Пришел момент расставания. Все хорошее должно когда-то кончаться. Мы уезжали. Прощались с Байкалом. Сидели на его берегу и кидали по старинному обычаю монеты в море. Был конец августа. Баргузинский хребет заметно побелел. Ночами на вершинах выпадал снег и не успевал за день растаять. Внизу было все так же тепло, но уже чувствовалось приближение осени. Первые это чувствовали лиственницы, которые желтели на глазах. Рядом с причалом прямо на галечном берегу лежали деревянные лодки-баркасы. Два здоровых мужика в брезентовых робах и болотных сапогах складывали рыбацкую сеть. Несколько крупных рыбин лежало в их ивовой корзине... Что же... Мечты сбываются. Когда-то я мечтал попасть на берег Байкала, посидеть у костра, поесть вкусных рыбин... Круг замкнулся. Мы встретились...
  
   На этом можно бы и поставить жирную точку, закончить все новеллистические повествования. Не рисковать, не раздражать "режиссера-властителя" и "слуг-актеров" более подробными, доказательными разоблачения их деятельности. Особенно "актеров" не раздражать. У них сегодня бал-маскарад. Празднуют победу. Разоделись по этому случаю кто во что горазд, кто в поповскую рясу, кто в белый смокинг политика, кто в балдахин пророка, кто в тряпье юродивого, а кто просто в шкуру зверя. Именно от них посыпались шишки и полились потоки помоев на мою дурную голову. Так что лично для себя я никакой материальной прибыли за свое сочинительство не получил – сплошные убытки.
   Эти несправедливые обвинения меня естественно разогрели и я написал третью новеллу, где привел доказательства своей невинной деятельности – чем я на самом деле занимался, что сотворил доброго и глупого. Сказано: "По плодам их, узнаете их". Мне ничего не остается, как положить на стол судей-читателей плоды своего скромного труда.
   В третьей новелле "Базарный день" я постарался рассказать и объяснить открывшуюся мне неизвестность в самых полных подробностях, с приведением реальных доказательств. Короче, все секреты тайные раскрыл и не утаил ни грамма, ни капли, ни полкапли.
  
  
  В конце должен предостеречь, что если какая-либо личность, не смотря на коперрайты, захочет заняться плагиатом, то есть воровством авторских прав, а также воровством мыслей, идей, фраз, изложенных в настоящей книге, а также добавлениями, искажениями, клеветой и прочими скверными вещами, должен честно предупредить, что им займутся Неземные Силы всерьез и основательно. Если у этой личности вдруг начнутся крупные неприятности (неизлечимые болезни, материальные потери, горькие утраты), пусть не сваливает потом на меня, поскольку он был честно предупрежден. Аминь.
  
  
   По вопросу приобретения и переиздания полной книги (с третьей новеллой) обращайтесь по адресу:
   119501 г. Москва. Веерная 3-3-85. Кирносову Виктору
   Владимировичу. тел. 441 72 67
  
  
Оценка: 5.67*9  Ваша оценка:

Популярное на LitNet.com О.Рыбаченко "Императорская битва - Крах империи"(Киберпанк) В.Соколов "Мажор 4: Спецназ навсегда"(Боевик) К.Фрес "В следующей жизни, когда я стану кошкой..."(Научная фантастика) М.Атаманов "Искажающие реальность"(Боевая фантастика) А.Квин "У тебя есть я"(Научная фантастика) А.Лоев "Игра на Земле. Книга 2."(Научная фантастика) С.Панченко "Ветер"(Постапокалипсис) UBIVYDI "Рестарт. Внутренний мир."(Антиутопия) Д.Сугралинов "Дисгардиум 2. Инициал Спящих"(ЛитРПГ) А.Кочеровский "Утопия 808"(Научная фантастика)
Хиты на ProdaMan.ru High voltage. Виолетта Роман��ЛЮБОВЬ ПО ОШИБКЕ ()(завершено). Любовь ВакинаЗаложница стаи. Снежная МаринаЧП или чертова попаданка - 2. Сапфир ЯсминаЧудовище Карнохельма. Суржевская Марина \ Эфф ИрПеснь Кобальта. Маргарита ДюжеваКнига 2. Берегитесь, адептка Тайлэ! Темная Катерина✨Мое бесполое создание . Ева Финова��Дочь темного мага-3. Ведомая тьмой��. Анетта ПолитоваВолчий лог. Сезон 1. Две судьбы. Делия Росси
Связаться с программистом сайта.

Новые книги авторов СИ, вышедшие из печати:
С.Лыжина "Драконий пир" И.Котова "Королевская кровь.Расколотый мир" В.Неклюдов "Спираль Фибоначчи.Пилигримы спирали" В.Красников "Скиф" Н.Шумак, Т.Чернецкая "Шоколадное настроение"

Как попасть в этoт список
Сайт - "Художники" .. || .. Доска об'явлений "Книги"