Пару лет спустя что-то обустроилось, но главное так и осталось под вопросом, хотя в жизни дочери появился милый юноша, с неполностью прорисованными чертами лица, но в целом приятный, теплый. Говорящий на мною любимом и лучше всего знаемом языке. Может быть, даже надежный. Было не трудно встречаться с обоими, говорить с ними о милых глупостях и вспоминать забавные истории из дочкиного детства. Хотелось надеяться, что он у нее надолго, и было хорошо, что основное время моей дочери, казалось, принадлежало ему. Хотя, наверное, он казался просто безопасным. Может, отсюда и вопрос?
Во время летнего отпуска дети познакомились с милой парой, старше их лет на десять. Мужчину звали Йошкой. О женщине дети рассказывали мало - она была также плохо прописана в их рассказах, как и то место, где они познакомились. Может быть, это был Париж, или один из тех приморских городов Франции, где не хватает туалетов для англичан, но зато очень успешно процветает торговля в маленьких семейных магазинах, и иногда, пересчитав вечером блоки сигарет в кладовке, жена отправлялась будить спящего мужа или старшего сына (кто был трезвее). Мужчина мчался в ближайший 24\7 супермаркет, чтобы к утреннему парому всего было вдоволь: дефицит в бюджете соседней страны поправляли налогами на табак, алкоголь и бензин. Еженедельные поездки во Францию становились семейным спортом. Трофеи были в форме картонных коробок с цифрой 200 и емкостей всех форм и цветов, стандартных размеров от трети до полутора литров. Прохладные, в детстве голубые глаза таможенников встречались с таким же бесцветным взглядом обывателей, рассказывающих, сколько сигарет они выкуривают в день и сколько пива пьет их теща. Никто никому не верил, но правила игры были придуманы не ими, личное потребление не подлежало пошлине, поэтому проблемы возникали не у них, а у французских полицейских, отлавливающих по ночам на пути в ближайший 24\7 подвыпивших мужей нерадивых прибрежных жен, не умевших делать запасы на всю неделю. Не хватало трубочек, в которые дышали местные, придорожных туалетов для однодневных туристов и желания по обе стороны канала со всем этим что-либо делать.
Зато у скучавших случайных туристов было много времени для полупьяных разговоров, катализированных эффектом случайного попутчика. Что-то в этих разговорах заставило Йошку вспомнить неизвестные мне объяснения по поводу многочисленных смс-ок на мобильный телефон его отца на давней осенней рыбалке , а также, вероятно, и теоретические обоснования отсутствия на них ответов. Вспомнив, он сумел их связать.
А, впрочем, не все ли равно, как все получилось.
В ту неделю рыбалки Йошке уже было под тридцать. И информация подавалась откровенно, но, как обычно, корректно, разумно, не всегда в пользу автора коротеньких глуповатых текстов, но и без сваливания вины. А вот последнее не факт - скорее мое желание. Ведь трусости было хоть отбавляй, страшно было всем. Страшно было, что ничего больше не будет. Но еще страшнее было, что будет, что из этого безумия может что-то получиться. И придется принимать много тяжелых, сложных и для всех болезненных решений. Поэтому намного легче было нахамить, обвинить в страхе и двуличности другого, а самому\самой вернуться к старой, уютной и безопасной жизни.
А потом покончить и со старой, безопасной, но ведь на самом деле очень неуютной жизнью точно тем же подленьким способом: прийти с работы не вовремя. А ведь знала, что не вовремя. Сама этому "невовремя" очень способствовала. И очень тщательно его создавала и пестовала. Позвони Лизе, дорогой. А то что-то давно от них ничего не слышно. Лизе надо бы повесить полку. Помоги, а? Мне помоги, не Лизе. Помоги мне, будь добр. Мне не хватает честности сказать тебе главное. Я устала. Я не могу с тобой. Сделай так, милый, чтобы я опять могла обвинить во всем другого.
Попытка остаться чистенькой не удалась. Обманывать надо было себя, а это удавалось все хуже и хуже. Игры в жертву закончились раньше, чем устал никогда не существовавший палач.
А из смс-ок, посланных на рыбалку ничего не вышло, хотя помнились они все до одной. И даже два коротеньких ответа : "позвони мне в понедельник в оффис" и еще один, в ответ на то, что он похож на моего дедушку. "Могло бы быть хуже. Мог бы быть Кинг-Конг".
Идея рождества с оставшимися в одиночестве родителями посетила дочь и ее друга. Йошка вспомнил рыбалку, задал пару наводящих вопросов и поддержал, развил, заказал гостиницу и разослал предложения. Йошкина поддержка была неожидана для его спутницы - смешно, никогда не узнаю, может, она уже была женой, и может, даже у них уже были дети - успела ли их увидеть Норма?
И что с ней случилось?
Почему-то получалось, что ее, седой, сухощавой, владелицы поместья и трех лошадей в старомодной клетчатой юбке больше нет. Но даже если Йошка и говорил что-то про нее моим детям, дети не повторяли. И, наверное, не просто потому, что они не знали, что Норма для меня это намного больше, чем просто имя.
Просто разговор о Норме ни с кем и никогда у меня не получался. Норма всегда была абсолютной невозможностью: невозможностью звонить, когда хочется. Невозможностью приехать, когда было время. Невозможностью говорить о важных вещах, невозможностью видеться чаще, чем раз в год, и просто невозможностью что-либо знать о том, что ограничивалось во времени и пространстве столбиками с красными флажками по имени Норма. Туда было нельзя. Норма была женой и матерью его сына, Йошки.
Однажды Норма позвонила мне на мобильный и немножко послушала, как я говорю "Ничего не слышно. Перезвоните, пожалуйста". Она никогда больше не перезвонила. Но так я узнала номер домашнего телефона. Он остался на дисплее мобильного. Я переписала его в свой блокнот. Перезвонила Йошкиному отцу, предупредила о скандале вечером. А потом на работе залезла в Интернет, и в поисковой системе Алтависта нашла домашний адрес. Кедровая Опушка. Город О.
Двадцать пять лет назад у меня была похожая, тоже клетчатая юбка, но намного стильнее, как почему-то показалось мне в те три дня, когда я впервый и последний раз столкнулась с Нормой в Риме, где все мы находились по очередному, очень важному делу. А некоторые приехали с семьями, ведь три дня сентября в Италии это почти дополнительный отпуск. Норма была семьей. А у нас ехала крыша.
Влюбленность - это психоз, который не должен был длиться больше тридцати месяцев. Так сказал профессор Арнольд Харпер из Колумбийского университета. И ему очень хотелось верить - пройдет, когда-нибудь. А как считать, если тридцать месяцев вроде и были, а вроде и нет? Если из них столько дней не существовали, а были только три, плюс еще два и еще четыре... И что считать, дни или ночи?
Амфетамины - двигающее топливо. Примешь? Спасибо, ничего не надо, меня и так несет.
Анна, потерявшая свой блеск за предыдущие полгода напряженной работы по продвижению нашей марки и организации выставки в Италии, считала, что язык можно выучить только на подушке. Зря. Достаточно эндоморфинов - лингвостимулирующий коктейль.
У меня было три месяца. И я учила его язык. В надежде увидеть сумрачное, прохладное небо города О., под которым скачет одинокий постаревший всадник в клетчатом пиджаке. Других ведь нет, правда? И пиджаков, и всадников. Зато есть галстуки в золотую крапинку. А может это была клеточка: как знать.
Галстуки перед взглядом долго не задерживались, и летели на пол, как когда -то летели платья в другие, за много лет до итальянских, тридцать месяцев, затянувшиеся на долгие годы частых разлук, безумных телефонных счетов и отложенных решений.
Подправь теорию, профессор Харпер.
Их, платья, никто не помнил, не видел дольше тех трех минут, необходимых, чтобы сказать "Здравствуй". " Да, я и забыл, какая ты красивая", "А я-то, я-то...".
После этого на ковре платья придавливал фиолетовый замшевый ботинок, всегда один и тот же, хотя платьев было явно несколько.
Платья покупались, с упорной настойчивостью, потому что казалось - еще одно, и старики-родители прослезятся, и сын будет готов принять ответственность, и розово-фиолетовый закат из зловещего превратится в домашний. Старики слезились, когда вместе с сыном принимали на грудь виски средней цены, выбранный в маленьком захолустном магазине под дороге к ним. В соседнем магазине был куплен букет. Не просто куплен, составлен из розовых и серых цветов и веточек, трав и сорняков. Хотя сорняков нет - есть только несчастные, те, которым не повезло: в неправильное время на неправильном месте. Ответственности никто не брал: не хотел, не умел, и не заставлялся. А заставляли? Кто помнит. Со стариками можно было пить джин. Якобы с тоником. Папа наливал в пропорциях известных только ему. И очень смеялся, когда всего лишь один стакан заканчивался встречей с дверным косяком. Папе было не больно, а это он понимал. И относился лучше. Интернациональная логика. И мама по утрам приносила кофе в комнату, где с вечера было постелено на полу. Кофе было стыдным. Для того, чтобы пить этот кофе, надо было быть замужем. Поэтому приходилось прятаться в плечо. Плечо напрягалось. Плечу это не нравилось. Плечо не хотело кофе. Кофе был горячим шагом в сторону ответственности и принятия решений. А мама была в длинной футболке и ни о чем философском не думала. Она просто приносила кофе, две чашки, в гостиную, рано утром. В окно светило солнце, и было хорошо, что чашек две. Это давало надежду. Маме было много лет и хотелось определенности. Определенность пришла, семь лет спустя. Звонком в далекий город на мобильный, зазвеневший посреди пьяной болтовни о Джордже Клуни и сплетен о головном оффисе компании, о существовании которой мама даже не подозревала. "Извини, что звоню". Да, звонки запрещены, или нежелательны. Они лишние. Без них лучше. Легче, яснее и прохладнее. "Я знаю, мама бы хотела, чтобы ты знала." И я рада, что ты сказал. Я никогда не успею в церковь, не успею на кладбище, даже если брошу сейчас все и рвану в аэропорт. Из этого города никуда нет прямых самолетов. Тем более в твой. Из твоего города самолеты летают только в Испанию, на греческие острова и обратно. И твоя сестра, священник-методист, женатый на поваре, не будет мне рада. Но спасибо, что позвонил. Я могла о твоей маме думать. Хотя ничего, кроме как практических советов по борьбе с циститом, кофе и футболки и не впомнилось. Хотя нет, была еще старая заброшенная церковь, и прогулка вдоль ручьев и водопадов. Все шли очень медленно, чтобы не спешил папа, который до сих пор еще жив: мама всегда была здоровее, крепче. И это было только прогулкой случайно оказавшихся рядом людей, чем бы оно не казалось тем, кто был внутри, и тем, кто гулял снаружи. Но тогда все было проще. Тогда ни у кого не было Нормы.
А за десять лет до этой прогулки у меня была клетчатая юбка, такая же, как у Нормы, в тех же серо-коричневых тонах, но плиссированная. Когда мне было двадцать, в моем городе это было очень модно. Когда мне было двадцать лет, в моем городе не говорили о пятизвездочных готелях в Риме, к абортам относились как к производственной необходимости, а к покупке модных вещей как к ежегодной удаче. Раз в год, если повезет и после уплаты счетов останутся деньги. Кедровая Опушка была чьим-то бывшим поместьем, ставшим туристской меккой. Она находилась в соседнем районе, и туда ездили на медовый месяц. У домов, школ и даже некоторых улиц были номера, а собственный отдельно стоящий дом с именем вместо номера принадлежал к существующей лишь в телевизоре призрачной реальности белоснежных зубов и экзотических коктейлей в сопровождении испанских песен жизнерадостных метисов.
У Йошки было другое детство. Йошка смотрел видео, отдыхал за границей, брал уроки верховой езды и играл на флейте. Йошка ходил с отцом на прогулки по соседним горам и его брали на рыбалку. Когда Йошка повзрослел, союз укрепился. Если им хотелось взять Норму с собой, маршрут выбирался легкий. если нет, то доставалась карта, запаянная в целлофан - нет ничего опасней размокшей карты под бессолнечным небом. По карте пролагался сложный пунктир, доставался альпеншток, Норма отправлялась в соседнюю деревню за покупками, а мужчины в пивную за перевалом. Главное было унести и принести домой альпеншток и карту.
Взрослый Йошка помнил много рыбалок. И ту, с первым и последним разговором обо мне.
Осенняя рыбалка переросла в идею рождественского обеда в заброшенной гостинице в Швейцарских Альпах. Приглашение было невинным, открытка дорогой и стильной. Мой бюджет был в порядке, а рождество с друзьями детей было и вовсе невероятной удачей, если подумать о телевизоре, соседях и порочной идее готовить для себя самой. Выглядело это все еще лучше после мысли о тех, кого можно было бы пригласить, или к кому можно было бы напроситься.
В гостиницу я приехала пополудни. Самолетом до Цюриха, а потом прямой поезд. От станции было минут десять пешком, но чемодан и каблуки выбрали такси.
В ресторане было полупусто - кроме детей и Йошки, сидела в углу под полочкой с местной керамикой пожилая спортивная пара, а в противоположной стороне доедал суп взлохмаченный очкарик в сером пиджаке и приспущенном галстуке.
Дочь была мне рада, ее молодой человек приветливо улыбнулся. Йошка представился, и извинился за копушу- подругу, все еще приводящую себя в порядок наверху в номере, и за задержавшегося в пути отца.
Официанты появлялись из пустоты роскоши, незаметно взмахивали салфетками, перед тем, как опустить их на колени. Многократно приносили и уносили стекло и серебро, соблюдая миллиметры расстояний и строгость приоритетов разных размеров. Бесшумно появлялись зажигалки, исчезали пепельницы, и два раза обновились напитки.
Йошка был похож на отца, но как было сразу вспомнить? Последний телефонный звонок был пару лет назад, а все командировки с тех пор планировались удивительно аккуратно - благо, интранет компании обновлялся ежедневно, и позволял следить за передвижениями. Крышу удалось приставить на место. Каждый день об этом уже не думалось, хотя и не забывалось совсем. Иногда доставался фотоальбом с полки. Он легко открывался на нужном месте - ведь ни на каком другом его лет пять уже и не открывали.
В соседней с рестораном комнате, где был бар, раздался знакомый голос, и мигом стало понятно, какая фамилия у Йошки. И даже стало смешно - почему не поняла раньше, ведь так похож. И залысины те же. И цвет глаз болотный. И нос такой же уродливый - самый лучший на свете нос. Стало жарко - опять брюки и свитер, и почему было не одеть платье? Ведь все-таки вечер, и вырез был бы сейчас лучше, чем мохнатый воротник с отворотом, прикрывающий шею.
Привет. сказал отец. Мы чуть подзадержались. Ты нам номер для курящих заказал, я надеюсь?
Сюжет забуксовал и картинка на секунду зависла.
В дверях слегка качнулся салатовый бархат с серебряной прошивью. Аннемария наклонила голову вправо, чтобы не задеть бахрому на дверных шторах, и улыбнулась Йошке.
А потом морщинистые лучики на лице его отца повернулись в мою сторону. Меня с Аннемарией знакомить было не надо. Я встретила ее раньше, чем Йошкиного отца. Он тоже знал ее до нашей встречи. Правда, в те три года она не появлялась.