Водяная пыль висит в воздухе уже несколько недель. Дождем это назвать нельзя: у англичан есть популярное слово "drizzle", по-русски редко употребляемая "морось".
Чтобы добраться из оффиса в солярий, нужно не больше десяти минут. За это время все успевает пропитаться влагой. Запах духов тяжелеет, так же как и пальто.
Сколько написано о том, что для того, чтобы выбрать духи, надо их пробовать через пятнадцать-двадцать минут после нанесения на кожу. Но здесь этого недостаточно. Духи на осень-зиму-весну и часть лета надо распылять на одежду, вывешивать одежду на улицу и пробовать лишь тогда, когда пластмассовая вешалка начнет прогибаться от отяжелевшего и отсыревшего пиджака. Для того, чтобы быть полностью уверенной, чтобы не сделать ошибки, пиджак надо занести в комнату и повесить поближе к радиатору. И только тогда, если повезет, можно с уверенностью сказать: ну что ж, куплю это еще раз.
На пальто с воротником из искусственного меха нет пуговиц. Зажечь сигарету, придерживая полы, чтобы промозглый ветер не поселился под пиджаком, отбирая скудное тепло, вначале казалось недостижимым искусством. Также, как и курить без зонта, прикрывая сигарету ладошкой сверху. Потом удалось наловчиться. Легче было натаскать себя на вопрос "Как дела?" отвечать односложно, без деталей, подкрепляя бессмыслицу "Замечательно!" блеском отдраенных коронок. Труднее всего было научиться поднимать, не морщась, верхнюю губу, чтобы были видны верхние четверки. Когда и это получилось, улыбка стала выглядеть местной, и настороженных взглядов стало меньше. Бывшая актриса, у которой пришлось брать уроки дикции и публичных выступлений, осталась довольна. Но посоветовала повторять разученные движения по-меньшей мере двадцать раз в день (пять серий по четыре), "чтобы оставаться в форме" и не делать ошибок. Ей было семьдесят, ее звали Пэтти, она жила в богемном районе на холме и носила накидку кораллового цвета. "Быть в соответствующей форме" служило девизом всей жизни. Мелкие ошибки форме вредили, поэтому для поездок в центр к влиятельным бывшим поклонникам коралловая накидка уступала место костюмам военно-морского цвета в тонкую, почти незаметную полоску.
Пэтти вспоминалась каждый раз на пути в солярий. Считать цвет лица исключительно личным делом - глубочайшее заблуждение, говаривала она. Ты ответственна за настроение окружающих, и если твой вид им это настроение портит, то это твоя ошибка. Правда, мелкая, - добавляла она, обычно вздохнув. Вероятно, вспомнив что-нибудь по-крупнее. Одну из тех ошибок, которая заставляла ее родню из "истэблишмента" поджимать губы и скорбно покачивать головой, а иногда даже прожевывать про себя слово абсурд - проворачивая языком, но не выпуская за передние зубы.
Пэтти же считала, что количество в жизни того, что человек склонен называть абсурдом, на самом деле обратно пропорционально жизненному опыту. Что нелепо объяснять тому, чей самый дальний в жизни маршрут ограничивался пакистанским магазином в соседнем районе, продающим спиртное двадцать четыре часа в сутки, что у человека может быть не один дом, и даже не два. И находится квартиры и дома могут не просто в разных городах. Но и в разных странах. И вилла в Испании для нее точно такой же дом, как и особняк в деревне, где прожили последние четыре поколения ее семьи. И когда она приглашает вас к себе домой, то обычно уточнит - куда именно. Хотя последние годы все чаще это была квартира на четвертом этаже без лифта, может быть и не полный успех, но "в очень хорошем районе. Ты только подумай, кто здесь жил раньше!".
Еще Пэтти считала, что время академической строгости и упорядоченности, правил на все случаи жизни давно прошло. Жизнь - и не хаос, и не школа при монастыре, - говорила она. - Жизнь - это мозаика. Отдельные вкрапления, то ярче, то темнее. И цвет меняется - все зависит от вспоминающего. Каждая мозаика уникальна. Но она не жесткая - она на войлоке. Он заполняет все места между смальтой, он поддерживает разноцветные осколки примерно в в одном и том же месте. Но все легко изменить - ведь никто не думает о своей жизни каждый раз одинаково. Войлок тянется, одни кусочки смальты сдвигаются ближе, другие удаляются. А через неделю вспомнишь - и все будет по другому. И даже если собирать эту мозаику вдвоем, у каждого получится свое. Иногда даже трудно поверить, что рядом и в одно и тоже время жизнь прожили. Даже оттенки у осколков разные. Кому-то ярче и прозрачнее достался. А кому-то насыщеннее, но темнее. Вот сегодня я здесь, занимаюсь с тобой. И опусти челюсть пониже, расслабься. А завтра? Приедет Тони, у нее такой ужасный южный акцент! Что у вас общего? Только техника Александра в начале урока. Ты ее послушай, что она обо мне рассказывает - можно подумать, что и учителя у Вас разные! И ошибки вы разные делаете, а ведь упражнения одинаковые!
Между оффисом и солярием - десять минут быстрой ходьбы. Или двадцать медленной. Ведь если по Пэтти, то между ними войлок: иногда сжимается, а иногда расстягивается.
Стекла в зданиях очень разные. В солярии -большие, прозрачные, светлые и дрожащие чистотой, сквозь которые видны кабинки (в памяти всплыло пару лиц, для которых солярий стоя явно покажется очередным абсурдом), милая загорелая девочка и бесчисленные одинаковые тюбики крема на полочках, подписанные именами клиентов. Купил, подписал, оставил - и можно бегать в солярий без сумки. Встретится начальник в дверях - я на секунду, покурить. Выбежать за дверь, и оглянуться - не смотрит ли в окно. Окна в оффисе старые, небольшие - в кабинетах темно. Облупленные деревянные рамы - вертикальные, на веревочках. Две рамы, скользят вверх и вниз - "саш" называется. Оставишь все за дверью - и в новый мир. Тюбик с кремом можно и чужим именем подписать. И тогда вообще ничего общего с жизнью десять минут назад. Поиграешься в новую - минут двадцать не больше. Больше - вредно. Во первых, кожа сушится, во вторых, если музыка хорошая, то может и возвращаться обратно не захотеться. Выйдешь из солярия, и вместо того, чтобы к оффису повернуть, отправишься куда-нибудь совсем в другую сторону.
С Пэтти такое было. Вернулась она через пару лет с отличным цветом лица (одной ошибкой меньше) и начала с чистой совестью складывать новую мозаику. Говорила, о старой не вспоминалось. И к чему помнить о мелких ошибках. Родственникам пришлось довольствоваться обрывками слухов, и лишь сестре однажды посчастливилось увидеть невысокого лысеющего иностранца, рано утром спускавшегося с четвертого этажа и сжимавшего пальцами правой руки уголки глаз. Слово "абсурд" еще раз прокатилось по семье, но поскольку показывать чувства, даже за дверью, это действительно ошибка, и в академически стройной системе семейных ценностей как мелкая в упор не проходила (папа не плакал даже когда мама умерла!), то все претензии к Пэтти были сняты. Осталась только жалость, что ей пришлось потратить несколько лет, чтобы разобраться в том, что было очевидно с самого начала. Иностранец! - фыркала ее сестра. Больше объяснений не требовалось. Выводы были разжеваны еще в детстве. Войлок с разноцветными стекляшками существовал только у Пэтти - у остальных ничего не менялось. Как ни тяни за углы, как ни пытайся поменять освещение.
Книги ведь тоже можно читать по разному. Можно искать последовательность, ясность, логичность и в событиях, и в чувствах. Можно собирать сюжет из отдельных абзацев, выбирая осколки поярче, чтобы потом самому добавить аморфный войлок и уложить стекляшки в соответствии с собственным опытом и в тех рамках, которые доступны твоему воображению. А потом потянуть за угол, перетряхнуть картинку и прочитать книгу снова. Вслух. Ясно, четко и без надрыва. Не показывая, как относишься. Я ведь не в ситкомах играла, - повторяла Пэтти.
Смех за кадром - покушение на свободу зрителя, написано на ее портрете, который висел в гостиной на четвертом этаже. О, это была очередная мелкая ошибка, - показывала верхние четверки Пэтти, когда ее спрашивали, кто автор. Позже автор портрета, знаменитый европейский график, в интервью местной газете скажет, что в его жизни было две катастрофы: роман с Пэтти и ее смерть.
На щеках играет здоровый искусственный румянец. Одним мелким просчетом в моей жизни меньше. Правильно это или нет, но из солярия я возвращаюсь в оффис. Запахиваю покрепче отсыревшее пальто, вдыхаю запах мокрых духов. Я упорядочиваю мысли и из разноцветной мозаики всех моих прошлых и будущих промахов ныряю в жестко структурированную реальность.
Впереди на перекрестке мелькает чья-то коралловая накидка.