Что сказал Цурэн дону Румате, когда тот в очередной раз просил его уехать в метрополию 

Вино оказалось кислым.
Вам как -- не боязно пить?
...Но я ведь еще не выслан,
зачем мне куда-то плыть?

Теперь уж я им не нужен.
Я ветер, вода, песок --
не ловят таких. Мой ужин --
сухого хлеба кусок.

(Давайте его разделим,
а то нам не хватит сил.)
Я прежде был менестрелем,
бродил себе, голосил,

и, помнится, был я весел,
и ветер любил, и зной,
пока барон из Залесья
не гаркнул: -- Айда со мной!

Уж деньги были в ладони,
да мы не сошлись в цене:
не стал я петь о бароне,
а спел о его жене.

А после меня поймали,
подвесили у стрехи,
и лютню мою сломали.
С тех пор и пишу стихи.

Немного свечного воску,
бумаги, чернил на грош...
Костры-то на перекрестках?
Стихи мои, ну так что ж?

В кострище найдется уголь,
страницей будет стена,
и вся их серая удаль
не сделает... ни рожна.

Конечно, и стены тленны.
Да пусть они все сожгут --
их дети поют Цурэна,
детей-то поберегут!

И мне -- бежать на чужбину?!
О чем вы? Смута, война?
Ну, значит, я здесь и сгину.
Хозяин, еще вина!

И хлеба. Ужасный голод.
Что, мало? Ну вот, возьми.
...Нет, я не люблю мой город.
Грязища, дома с людьми,

а люди душат и режут.
Другие есть города...
Сказать вам, что меня держит?
Не смейтесь: моя звезда.

Одна, ни в каком созвездьи,
глядит, подруга моя,
глаза подниму -- на месте.
На месте, значит, и я.

Румата, рука Господня,
мне жалко ваших забот,
но я не ступлю на сходни.

Спpоси меня -- чеpез год...

			1995