Менделеева Любовь Дмитриевна - дочь профессора Менделеева, жена поэта.
Бекетова Мария Андреевна - тётка и первый биограф поэта.
Веригина Валентина Петровна - актриса, близкая подруга семьи.
Книпович Евгения Фёдоровна - юная поэтесса.
***
Актриса /лучше - драматическая/, выступающая в спектакле, представляет каждую из героинь в соответствующем костюме:
Л. Д. Менделееву - в домашнем, но изысканном /в 1 сцене/; в платье сестры милосердия /в 5 сцене/;
М. А. Бекетову - в строгом, деловом, с деталями, указывающими на время действия и возраст героини;
В. П. Веригину - в лёгком, ярком, праздничном;
Е. Ф. Книпович - в костюме Л. Д. Менделеевой из 1 сцены.
Необходимые декорации:
Театральная комната из пьесы "Балаганчик"
Конец улицы и мост на краю города из пьесы "Незнакомка"
Рабочий стол с лампой, бумагами, письмами, печатной машинкой, граммофоном
Палата военного госпиталя
Липовая аллея, скамейка
Время действия охватывает период с 1898г. по 1921г.
Сцена первая
Липовая аллея. Скамейка. Менделеева Л. Д.,
жена поэта, вспоминает.
1. Вступление.
МЕНДЕЛЕЕВА. О, день, роковой для Блока и для меня! Как был он чист и ясен! После обеда, который в деревне кончался у нас около двух часов, поднялась я в свою комнатку во втором этаже и... слышу - кто-то остановился у ворот, открыл калитку, вводит лошадь... Я подхожу к окну. Меж листьев сирени мелькает белый конь, которого уводят на конюшню, да невидимо внизу звенят по каменному полу террасы быстрые, твёрдые, решительные шаги. Сердце бьётся тяжело и глухо. Предчувствие? Или что? Но эти удары сердца я слышу и сейчас, слышу звонкий шаг входившего в мою жизнь.
Автоматически подхожу к зеркалу, автоматически вижу, что надо надеть что-нибудь другое, - мой ситцевый сарафанчик имеет слишком домашний вид...
Говорят, липовая аллея цела и посейчас, разросшаяся и тенистая. Подходя немного сзади через берёзовую рощицу, вижу, что на скамейке мадемуазель "занимает разговорами" сидящего спиной ко мне. Вижу, что он одет в городской тёмный костюм, на голове - мягкая шляпа. Это сразу меня как-то отчуждает, это что-то не моё, это из другой жизни... Да и лицо мне не нравится, когда мы поздоровались. Холодом овеяны светлые глаза с бледными ресницами, не оттенённые слабо отмеченными бровями. У нас у всех ресницы тёмные, брови отчётливые, взгляд живой, непосредственный. Тщательно выбритое лицо придавало в то время человеку "актёрский вид", - интересно, но не наше.
Так, как с кем-то далёким - повела я разговор... Блок и держал себя в то время очень "под актёра", говорил нескоро и отчётливо, аффектированно курил, смотрел на нас как-то свысока, откидывая голову, опуская веки. Болтал глупости, часто с явным намерением нас смутить чем-то не очень нам понятным, но от чего мы неизбежно краснели. Мы - это мои кузины Менделеевы, их подруга Юля Кузьмина и я. Блок много цитировал в то время Козьму Пруткова, целые его анекдоты, которые можно иногда понять и двусмысленно, что я и уразумела, конечно, значительно позднее...
2. Коллаж.
(В памяти Менделеевой Л. Д. оживают звучащие воспоминания первых встреч с поэтом.
ГОЛОС ПОЭТА. "Сестру задев случайно шпорой,
"Ма шер, - я тихо ей сказал, -
Твой шаг неровный и нескорый
Меня не раз уже смущал,
Воспользуюсь я сим моментом
И сообщу тебе, ма шер,
Что я украшен инструментом,
Который звонок и остер"...
"Некоторая очень красивая девушка, в королевском присутствии, у кавалера де Монбасона хладнокровно спрашивала: "Государь мой, что к чему привешано: хвост к собаке или собака к хвосту?" - то сей проворный в отповедях кавалер, нисколько не смятённым, а напротив того, постоянным голосом ответствовал: "Как, сударыня, приключится; ибо всякую собаку никому за хвост, как и за шею, приподнять не возбраняется..."
"Бросая в воду камешки, смотри на круги, ими образуемые; иначе такое бросание будет пустою забавою"...)
В первые два - три дня приезда выходило так, что Блок больше обращал внимания на Лиду и Юлю Кузьмину. Они умели ловко болтать и легко кокетничать и без труда попали в тон, который он вносил в разговор. Обе очень хорошенькие и весёлые, они вызывали мою зависть. Я была очень неумела в болтовне и ту пору была в отчаянье от своей наружности. С ревности и началось...
3. "Зарождение любви".
Что было мне нужно? Почему мне захотелось внимания человека, который мне вовсе не нравился, и был мне далёк, которого я в то время считала пустым фатом, стоящим по развитию ниже нас, умных и начитанных девушек? Чувственность моя ещё совсем не проснулась; поцелуи, объятья - это было где-то далеко, - далеко и нереально... Так или иначе, очень скоро я стала ревновать и всеми внутренними своими "флюидами" притягивать внимание Блока к себе. С внешней стороны я, по-видимому, была крайне сдержанна и холодна, - Блок всегда это потом говорил мне, и писал. Но внутренняя активность моя не пропала даром, и опять-таки очень скоро я стала уже с испугом замечать, что Блок, - да, положительно, - перешёл ко мне, и уже это он окружает меня кольцом внимания...
В этот период мы никогда не бывали вдвоём. Мы все любили церковный лес..., по узкой тропинке нельзя идти гурьбой, - вся наша компания растягивалась. Мы "случайно" оказывались рядом. Помолчать рядом в "сказочном лесу" несколько шагов - это было самое красноречивое в наших встречах...
Она молода и прекрасна была
И чистой мадонной осталась,
Как зеркало речки спокойной, светла.
Как сердце моё разрывалось!..
Она беззаботна, как синяя даль,
Как лебедь уснувший, казалась:
Кто знает, быть может, была и печаль...
Как сердце моё разрывалось!..
Когда же мне пела она про любовь,
То песня в душе отзывалась,
Но страсти не ведала пылкая кровь...
Как сердце моё разрывалось!..
В стихах я себя не узнавала, не находила, и "злая ревность женщины к искусству", которую принято так порицать, закрадывалась в душу. Но стихи мне пелись и быстро запоминались. Понемногу я вошла в этот мир, где не то я, не то не я, но где всё певуче, всё недосказано, где эти прекрасные стихи так или иначе всё же идут от меня...
4. "Звучащие стихи".
В ночи, когда уснёт тревога,
И город скроется во мгле -
О сколько музыки у бога,
Какие звуки на земле!
Что буря жизни, если розы
Твои цветут мне и горят!
Что человеческие слёзы,
Когда румянится закат!
Прими, Владычица вселенной,
Сквозь кровь, сквозь муки, сквозь гроба -
Последней страсти кубок пенный
От недостойного раба!
И вот в июле пришёл самый значительный день лета. Я улучила минуту одиночества и, помню, в столовой около часов всеми силами души перенеслась за те семь вёрст, которые нас разделяли, и сказала ему, чтобы он приехал. И он приехал. Я не удивилась. Это было неизбежно. Мы стали ходить взад и вперёд по липовой аллее нашей первой встречи. Блок мне начал говорить о том, что его приглашают ехать в Сибирь, к тётке, он не знает, ехать ли ему, и просит меня сказать, что делать: как я скажу, так он и сделает. Это было уже много, я могла уже думать о серьёзном желании его дать мне понять об его отношении ко мне. Я отвечала, что сама люблю путешествия, люблю узнавать новые места, что ему хорошо поехать, но мне будет жаль, если он уедет, для себя я этого не хотела бы.
Ну, значит, он и не поедет... И мы продолжали ходить и дружески разговаривать, чувствуя, что двумя фразами расстояние, разделявшее нас, стремительно сократилось, пали многие преграды. Этот разговор ничего внешне не изменил. Всё продолжалось по-старому. Только усилилось наше самоощущение двух заговорщиков...
5. "Предчувствую тебя".
ГОЛОС ПОЭТА. Предчувствую Тебя. Года проходят мимо -
Всё в облике одном предчувствую Тебя.
Весь горизонт в огне - и ясен нестерпимо,
И молча жду, - тоскуя и любя.
Весь горизонт в огне, и близко появленье,
Но страшно мне: изменишь облик Ты,
И дерзкое возбудишь подозренье,
Сменив в конце привычные черты.
О, как паду - и горестно, и низко,
Не одолев смертельныя мечты!
Как ясен горизонт! И лучезарность близко.
Но страшно мне. Изменишь облик Ты.
6. "Фугато".
Неожиданно для себя я пришла к некоторой церковности, вовсе мне не свойственной. Как-то раз я вошла в Казанский собор. Я не подошла к богатой и нарядной, в брильянтах, чудотворной иконе, залитой светом, а дальше, за колоннами - остановилась у другой, Казанской, в полутьме, с двумя - тремя свечами, перед которой всегда было тихи и пусто. Я опустилась на колени, ещё плохо умея молиться. Но потом это стала моя и наша Казанская, к ней же приходила за помощью и после смерти Саши. Однако и тогда, в первый раз, пришли облегчающие, успокоительные слёзы...
В сумерки октябрьского дня 1901 года я шла по Невскому к собору и встретила Блока. Мы пошли рядом. Я рассказала, куда иду, и как всё это вышло. Позволила идти с собой. Мы сидели в стемневшем уже соборе на каменной скамье под окном, близ моей Казанской. То, что мы тут вместе, это было больше всякого объяснения. Мне казалось, что я явно отдаю свою душу, открываю доступ к себе...
Медленно в двери церковные
Шла я, душой несвободная,
Слышались песни любовные,
Толпы молились народные.
Или в минуту безверия
Он мне послал облегчение?
Часто в церковные двери я
Ныне вхожу без сомнения.
Падают розы вечерние,
Падают тихо, медлительно.
Я же молюсь суевернее,
Плачу и каюсь мучительно.
В январе я с Блоком порвала. У меня сохранилось письмо, которое приготовила и носила с собой, чтобы передать при первой встрече, но передать не решилась. Я просто встретила его с холодным и отчуждённым лицом, когда он подошёл ко мне на Невском, недалеко от собора, и небрежно, явно показывая, что это предлог, сказала, что боюсь, что нас видели на улице вместе, и что мне это неудобно. Ледяным тоном: "Прощайте!" - и ушла...
7. "Неотправленное письмо".
А письмо было приготовлено вот какое:
"Я не могу оставаться с вами в тех же дружеских отношениях... Мне вдруг совершенно неожиданно и безо всякого повода ни с Вашей, ни с моей стороны стало ясно - до чего мы чужды друг другу, до чего Вы меня не понимаете. Ведь Вы смотрите на меня, как на какую-то отвлечённую идею; Вы навоображали обо мне всяких хороших вещей и за этой фантастической фикцией, которая жила только в Вашем воображении, Вы меня, живого человека с живой душой, и не заметили, проглядели. Вы, кажется, даже любили - свою фантазию, свой философский идеал, а я всё ждала, когда же Вы увидите меня, когда поймёте, что мне нужно, чем я готова отвечать вам от всей души... Ведь я даже намекала Вам: "надо осуществлять"... Я живой человек и хочу им быть, когда же на меня смотрят как на какую-то отвлечённость, мне это невыносимо, оскорбительно, чуждо. Простите мне, если я пишу слишком резко, но ведь лучше всё покончить разом, не обманывать и не притворяться..."
Прекрасная дама взбунтовалась! И если вы её осуждаете, я скажу вам наверно: вам не двадцать лет, вы всё испытали в жизни или никогда не чувствовали, как запевает торжественный гимн природе ваша расцветающая молодость...
Подходило 7 ноября, и мне вдруг стало ясно: объяснение будет в этот вечер. Дальше всё было очень странно, я действовала совершенно точно и знала, что и как будет. Меня била лихорадка, как перед всяким надвигающимся событием. Блок был взволнован не менее меня. Как начал говорить - не помню, но когда мы подходили к Фонтанке, он говорил, что любит, что его судьба в моём ответе. Помню, что я в душе не оттаивала, но действовала как-то помимо воли этой минуты, каким-то нашим прошлым, несколько автоматически. В каких словах я приняла его любовь - не помню. Блок сказал, что если бы не мой ответ, утром его уже не было бы в живых...
Потом он отвозил меня домой на санях. Блок склонялся ко мне и что-то спрашивал. Литературно, зная, что так вычитала где-то в романе, я повернулась к нему и приблизила губы к его губам...
/Читает письмо А. Блока/.
"... Ты моё солнце, моё Небо, моё Блаженство. Ты первая моя тайна и последняя моя надежда. Ты везде бесконечно совершенная, Первая и Последняя... Мои мысли все бессильны, все громадны, все блаженны, все о тебе, как от века, как большие белые цветы, как озарения тех лампад, которые я возжигал тебе... Я не знаю, в чём мне клясться тебе, и клянусь тобой, моя любовь... У меня громадное, раздуваемое пламя в душе, я дышу и живу тобой. Тобой, солнце моего мира. Глаза мои ослеплены тобой, сердце так наполнено и так смеётся, что страшно, и больно, и таинственно, и недалеко от слёз. Вели - и я выдумаю скалу, чтобы броситься с неё в пропасть. Вели - и я убью первого и второго и тысячного человека из толпы и не из толпы. Здесь в мире, в России, среди нас теперь делаются странные вещи... Бегают бледные, старые и молодые люди, предчувствуют перевороты и волочат за собой красивых женщин, и по уютам лучших мира сего - знамёна из тряпок и шёлка... Моё тамошнее треплется в странностях века. И всё оно собирается здесь, у твоих ног, как непокорная змея, желавшая познать и заслушавшаяся лучей и неслыханной музыки. Твоя воля открыть мне все бездны, и я безвольно и бессмысленно исчезну в них... Я молодею около тебя. Сегодня у меня нет слов, я предпочёл бы петь... Часто я хочу теперь всех простить. Из сердца поднимаются такие упругие и сильные стебли, что часто кажется, будто я стою на пороге всерадостного познания - и хочу говорить: "Придите ко мне все труждающиеся и обремененнии - и Аз упокою вы. Ибо бремя моё легко".