Часть 1. Падение в стиле рок.
Сквозь кордоны, сквозь огонь,
Свет в глаза, рычаг в ладонь,
По дороге сна, мимо мира людей -
Что нам до того, как живет Земля!
Только никогда, мой брат-чародей,
Ты не найдешь себе королеву,
А я не найду себе короля...
... Но для каждого из нас
Чтоб хлебнуть ее хоть раз.
Так для каждого из нас...
Посвящается всем тем, кто был со мной в Москве в 2004 г.
Отдельное спасибо всем процитированным
и непроцитированным музыкальным коллективам,
играющим "не-попсу". Без их творчества
эта книга просто не увидела бы свет.
Эта книга правдива процентов на девяносто, а значит, по высказыванию Ж. Ростана, на сто процентов лжива. Но жизнь - не книга. И именно поэтому некоторым участникам описываемых событий не стоит на меня обижаться, если что-то в опознанных образах им не понравится.
Морали в этой истории нет. Я написал ее исключительно для того, чтобы расплатиться с Мирозданием за тот неизмеримо бесценный дар, который я получил.
Это просто кусок нашей жизни. Изолированный и проанализированный.
Так выглядит жизнь.
Меня никто не провожал, что, в общем-то, в этот прекрасный солнечный день не имело особого значения. Сбросив дорожную сумку и установив на нее потрепанный кейс, серьезно хранящий документы и предметы первой необходимости, я трясся в визжащем колесами трамвае и смотрел в окно. Мазутно-бурые глыбы сырого прессованного снега и шоколадные ручейки в золотых оспинах солнечных зайчиков с удивительной точностью воспроизводили мое депрессивно-приподнятое настроение. Забрызганное грязью стекло казалось материализовавшимся зеркалом души.
Был конец марта, было тепло, до отправления поезда оставалось сорок минут. Интересно, что чувствуют разные люди перед дальней и довольно продолжительной поездкой? Кто-то, наверное, страдает, в душе или в открытую, от расставания с любимыми, близкими или еще с чем-нибудь обыденным. Кто-то уже привык настолько, что воспринимает очередной вояж как ежедневный поход за продуктами в ближайший супермаркет. Кто-то с телячьей радостью провинциала мечтает и мир посмотреть, и себя показать. А я лично испытывал нечто вроде ощущений малопьющего интеллигента, которому вдруг предложили стакан жутко дорогого и очень крепкого пойла: отказаться возможно, но глупо, а выпить - заманчиво и в то же время боязно. Как это повлияет на дальнейшее разворачивание событий, стереотипы, устои, интеллигентность, судьбу? Как это будет в первый раз?
В центре я вышел из трамвая и приобрел две бутылки "Калашникова" в фирменном магазинчике, отдав тем самым последний прощальный привет весенней амбивалентности родного города. Сумка приятно потяжелела. Водки хотелось. Электротранспорт уносил меня все ближе к вокзалу, а я смотрел на расплывающийся неон строки электронного табло и размышлял о ключевом смысле дороги в электронном человеческом бытии.
Новое здание вокзала ослепительно сияло масштабным каркасно-стеклянным фасадом, похожим на геометрически правильный фрагмент крыла огромного насекомого. В таком ракурсе близкое соседство старого здания, обшарпанного, классицистического, огороженного деревянным забором, облепленного сеткой строительных лесов и овеянного гордым духом реставрации, наглядно иллюстрировало тесный половой контакт времен вкупе с чудовищными его последствиями. Весьма органично дополняли зачин не лишенной извращенной романтики весеннее-вояжной картины картонные доты торговок семечками и сигаретами врассыпную, расписные "Волги"-такси и парочка дешевых привокзальных блядей, таких убогих, что пропадал вкус к жизни.
Прощаясь, город чмокнул меня измазанными говном губами. Наверное, это проблема всех провинциальных городов.
Купив бутылку минералки местного разлива, я вышел на перрон и неспеша оглядел бордовую громаду фирменного поезда. Его звали Италмас, и двенадцатый его вагон соседствовал с вагоном-рестораном. Возле входа образовалась изрядная очередь. Пристроившись в ее конец, я закурил и приготовил пеструю бумажку с серьезным названием - проездной документ.
В купе, лоснящемся самоклеящейся пленкой под дерево, шелковыми занавесочками и новым бордовым дерматином полок, неспеша, со знанием дела копошился пузатый мужичок вполне благообразной наружности. Невероятно, но он уже успел переоблачиться в спортивные штаны "Puma" и затасканную зеленую футболку. Судя по всему, российские поезда дальнего следования и спортивный костюм - вещи неразъединимые, как ноль и фаза, вне зависимости от того, сколько предстоит проехать, девятнадцать часов или восемь суток.
Сдержанно поздоровавшись, мужичок вежливо вышел в коридор и замер возле окна в позе пассивного ожидания (не поймите меня превратно). Тем временем я распихал вещи по предназначенным для них местам и уселся на жесткую гладь скамейки.
В вагоне царила суета. В соседнем купе начальнический баритон, солидность которого умножалась благодаря отчетливому самарскому акценту, уже развлекал попутчиков (судя по голосу - женщин) избитыми дорожными байками. По коридору сновали "челноки" с устрашающего вида баулами. Откуда-то из области выхода доносились душераздирающие мольбы: "Пиши мне, Саша, пиши, мой любимый!". Видимо, девушка являлась принципиальным противником телефонной и электронной связи. А может, просто забыла об их существовании в критический момент разъединения противоположностей.
Поезд тронулся. Лязгнули сцепки, мягко проскрипел колесный механизм. За окном медленно поползли черные перекрытия товарных вагонов, пронизанные десятками разноориентированных золотых вееров солнечного света. Попутчик мой вернулся в купе и сел напротив.
- Ну, что, давайте знакомиться? Артур, - я протянул руку и по возможности любезно улыбнулся.
- Виктор Алексеевич, - мужичок серьезно пожал протянутую руку. - В командировку?
- Ага! - непринужденно отозвался я.
- Надолго?
- Месяц, - я с удовольствием и легким страхом неизведанного подумал о ближайшем будущем.
- Надолго, - констатировал Виктор Алексеевич. - А я вот на пару дней. С другом повидаюсь, потом - в Питер, по делам. Тоже, можно сказать, в командировку.
- Виктор Алексеевич, - я постарался напустить на себя заговорщеский вид. - У меня тоже есть друг в Москве, а везу я ему самый дорогой подарок - родную, до боли родную водку "Калашников". Вы не против, если я достану одну бутылочку?
-- Я не пью, - серьезно признался попутчик. - Но вы едете отдыхать, так что, если пожелаете начать отдых прямо в поезде, против не буду. Ну, не повезло вам с соседом.
-- Понятно, - я усмехнулся. - Служба не позволяет?
-- Не то, что бы, - Виктор Алексеевич задумался. - Электронщик я. Оборонка. Всю жизнь оборонка... Тут, Артур, дело в другом. Старый я стал. Организм не принимает. Да и гадость это изрядная. Легко можно себя потерять...
-- Куда труднее себя найти, Виктор Алексеевич, - философски заметил я. - Ну, да это мелочи. Что ж, ладно. Подожду до Москвы.
-- А сам где работаешь? - поинтересовался Виктор Алексеевич.
-- Ц***а в городе Ижевске, - привычно отрапортовал я. - Еду на повышение квалификации.
-- Вон как, - заинтересованно произнес Виктор Алексеевич. - А чем занимаешься?
Про себя я отметил очевидную трансцендентность перехода темы разговора от водки к службе, в частности - с***й, а попутчику сказал:
-- Клещами, комарами, грызунами, засранными подвалами - в общем, всей мерзостью, которая в бытовых условиях вызывает только страх и отвращение.
-- И как у нас нынче с клещами? - искренне заинтересовался Виктор Алексеевич.
-- Прогноз неблагоприятный, - важно заявил я и посмотрел в окно. Там лениво тянулась пестрая лента пригородного леса, снизу синеватая от тающего снега, сверху - маслянисто-желтая от весеннего солнца. - Равно как и по грызунам. Теплая зима, подснежное размножение, как результат - высокая численность. А мыши - основные прокормители преимагинальных стадий клещей. Отсюда такая тесная взаимосвязь.
Виктор Алексеевич задумался.
-- Да, тяжелая ситуация, - констатировал он минутой позже.
-- Работы нынче много будет, - весело констатировал я. - Если не разгонят нас, конечно.
-- А что - могут разогнать? - удивился Виктор Алексеевич.
-- В нашем государстве все возможно, - подтвердил я. - Реорганизация в связи с изменениями в политической обстановке - это в России всегда проходило тяжело. Если обычно у нас все делается через задницу, то в случае всех этих реорганизаций - через десять задниц. Разницы, в общем, никакой, только вони и говна - больше, а времени - меньше...
В соседнем купе мягко щелкнул замок. Вслед за этим звуком последовало несколько безуспешных попыток открыть дверь, после чего жалобный женский голос произнес:
-- Люди! Выпустите, пожалуйста, нас!
Похоже, остроумный самарец на время оставил женщин без присмотра.
Виктор Алексеевич, не обращая внимания на доносящиеся мольбы, о чем-то сосредоточенно размышлял.
Последняя просьба, уже с оттенком паники, повторилась:
-- Кто-нибудь, выпустите нас, пожалуйста!
"Так и в купе обделаться недолго", - подумал я и с твердым намерением спасти несчастных женщин поднялся с дивана. Однако меня опередил остроумный самарец. Открыв непослушную дверь, он затянул обычную покровительственно-утешительную песнь, пронизанную жесткими веревками настоящей маскулинности.
-- Возвращаясь к последней теме, - продолжил я. - Скоро в этом регионе - в смысле, в Удмуртии, лет так через двадцать, - вообще делать нечего будет! Все распродано. Вон той же Самаре, - я качнул головой в сторону уже скандально известного купе. - Промышленность развивается, делает деньги, но в республику-то они не идут! А вот от бумажного графика роста НВП толку, на мой взгляд, совершенно никакого. И после этого сучару Волкова переизбрали еще на один срок!
-- Я бы не стал так поносить Волкова, - возразил Виктор Алексеевич. - Ну вот сам посуди. Он, понимаешь ли, уже и контакты наладил, и опыт огромный имеет. А посади на его место другого - тут же все развалится. И вообще, Артур, легче всего найти одного-единственного козла отпущения.
-- Может быть, и так, - согласился я. - Но по-вашему получается, что сидит эта мразь у себя во дворце и свысока так говорит быдлу: "Ну, что, народ... Жизнь херовая у тебя, на волоске висит. Не будешь меня кормить - сдохнешь сразу. А если будешь - тогда другое дело. Лет двадцать пожить я тебе позволю. Хреново, правда, жить будешь, не ахти как, но кому сейчас легко? Зато - жить!".
-- Ты, Артур, еще молодой, поэтому все утрируешь, - мягко пожурил меня Виктор Алексеевич. - У меня, кстати, старший сын - тоже Артур... Политика - вещь очень непростая. Я бы сказал, она тесно переплетена с судьбой... И воспринимать ее нужно соответственно.
Я промолчал.
За окном потянулись до боли знакомые пейзажи - окрестности станции Гожня. В этом крупном и мистически притягательном поселке, еще будучи студентом, я проходил полевую практику... Вспоминалась ярко-алая клякса заката на густо-фиолетовом фоне низких облаков, жгуче-пшеничный привкус самогона и пахнущее желанием тепло покоренной однокурсницы... После той практики я несколько лет подряд намеревался посетить Гожню еще раз, повидать местных ребят, послушать местный говор, замахнуть самогона, ПОНОСтальгировать. Но ни разу не получилось. Видимо, не судьба...
Неожиданно я поймал себя на мысли, что слышу тяжелый перестук колес нашего поезда.
-- Виктор Алексеевич, - я хлебнул минералки и оторвал попутчика от изучения бесплатного дорожного журнала. - Вы читали Виктора Пелевина?
-- Читать - не читал, но слышал, - отозвался Виктор Алексеевич. - Говорят, талантливый писатель, но очень уж своеобразный.
-- Сейчас модно быть своеобразным, - я усмехнулся. - Я бы сказал - он своеобразно банален. Поскольку банально все. Только что-то банально банально, а что-то - банально своеобразно... Так вот, у Пелевина есть такая повесть - "Желтая стрела" называется. "Желтая стрела" - это поезд, только не простой, а являющий собой судьбу. Этакое железнодорожное понимание рока...
-- И где здесь своеобразие? - поинтересовался Виктор Алексеевич. - Этому образу не одна сотня лет.
-- А своеобразие здесь в высказывании одного из героев, - сообщил я. - Он сказал: "Запомни, когда человек перестает слышать стук колес, он становится пассажиром".
-- Это только слова, Артур, - снисходительно усмехнулся Виктор Алексеевич. - Пусть и своеобразные. Особенно для тех, кто часто ездит поездом.
"15:58. Немного вздремнул. Сосед тем временем уже расстелился и храпит с богатырским присвистом... Или посвистом...
Начинается обычная в российских поездах борьба за сортир: после долгих санитарных зон выстраиваются изрядные очереди. Ссать, конечно, по-прежнему неудобно, однако, по сравнению с поездкой в Питер, сортиры стали получше. Например, появился рулон пахнущего фиалкой бумажного полотенца. Рулона туалетной бумаги, правда, нет - видимо, полотенце предназначается и для этих целей тоже. Тем более - нежный цветочный запах...
Но главное - со стекла исчезла до охуения пошлая надпись - "Russian railways". Не думаю вообще, что она напоминает кому-то родные Штаты в сердце России...".
После душной полудремы отвратительно гудела башка и во рту стоял сухой царапающий привкус засахаренного кошачьего говна. Я выпил минералки, дополз до туалета, умылся и вышел покурить в тамбур.
Мы въезжали в Казань. Татарские пейзажи - сильно холмистое безлесье с сероватыми островками снега - напоминали изрытую морщинами пепельно-охристую кожу умирающей старухи. Несколько раз перпендикулярно железнодорожному полотну возникали каньоноподобные овраги с почти отвесными склонами, заросшими кустарником. Где-то на недосягаемой глубине ложа вились матовые оловянные полоски ручейков.
Окраины Казани сверкали в лучах вечернего солнца идеально ровным асфальтом дорог, опрятными зданиями, четкими дорожными указателями и яркими рекламными вывесками. Любоваться было чем. Даже при условии тяжелой после сна головы и дурного запаха изо рта, который не сдавался табачному дыму.
Виктор Алексеевич проснулся: войдя в купе, я застал его за продолжением изучения дорожного журнала.
-- К Казани подъезжаем, - констатировал он, поднимая очки на лоб. - Хороший город - красивый, чистый. Даже вон пригороды, - Виктор Алексеевич кивнул по направлению к окну, - как картинка.
Собственно говоря, пригороды уже закончились. Ниже железнодорожного моста неторопливо катил трамвай, словно бы сошедший с черно-белой послевоенной фотографии. Только вот солнце, все сильнее склоняющееся к горизонту, расцвечивало этот великолепный городской пейзаж всеми оттенками оранжевого и красного.
-- Оригинальный электротранспорт, - заметил я.
-- Да, казанские трамваи - это целое произведение искусства, - согласился Виктор Алексеевич. - И ведь работают! Вот что примечательно!
Я задумался... Поезд сбавлял ход, вот-вот заскрипит тормозной механизм... Мы останавливались в Казани.
-- Долго стоять, - Виктор Алексеевич посмотрел на часы. - Здесь, наверное, к нам кого-нибудь подселят. У меня только один случай был, когда вдвоем в купе до самой Москвы.
-- С женщиной? - поинтересовался я.
-- Нет, - серьезно, с оттенком гневливой целомудренности, ответил Виктор Алексеевич. - С американцем... Ладно, потом напомнишь - расскажу. Пойдем вокзалом полюбуемся.
Мы вышли в коридор и встали у окна, оперевшись на прогибающийся пластиковый поручень... Многочисленные платформы, похожие на ступеньки пологой сварной лестницы, упирались в белоснежное здание и с силой врезались в тенистые каскады переходов. Мимо состава неспеша прохаживались торговцы пивом, прохладительными напитками, мороженым, выпечкой, шустро сновали желающие сбыть товар поразнообразнее: игрушки, сувениры, копченую рыбу. На последней ступеньке перехода, прямо напротив нашего окна, блаженно ловил тепло весеннего солнца пожилой бомж в рваной камуфляжной куртке. Два носильщика-частника, не обращая ни малейшего внимания на суетящийся рядом мир, сосредоточенно толкали перед собой груженые тележки. Бесспорно, российские вокзалы способны вызвать в душе какое-то особое романтичное чувство перекрестка. Однако затуманенный воспоминаниями взгляд Виктора Алексеевича выдавал совершенно иной характер соображений своего хозяина касательно раскинувшейся перед нами картины. Все-таки зря мой попутчик не читал Пелевина... Что же до меня - то мне просто нравилась дорога.
-- Сплошная антисанитария, - притворно вздохнул я, наблюдая за тем, как старуха в грязном ватнике в четвертый раз проносит мимо окна огромную, но хлипкую коробку с копченой скумбрией. Судя по тому творческому беспорядку, который имел место быть в этой самой емкости, сегодня бабушке не раз приходилось ползать на карачках, собирая рассыпавшуюся по перрону рыбу.
-- А... - Виктор Алексеевич махнул рукой. - Зато у них вода не воняет. Кстати, в чем там проблема с прудовой водой? Или это военная тайна?
-- Тайны никакой нет, - заверил я собеседника. - Есть такие организмы - сине-зеленые водоросли. Вот они как раз и вызывают цветение воды. Так вот, продукты жизнедеятельности сине-зеленой водоросли геосмины, взаимодействуя с хлором, дают соединения, пахнущие дустом. Вот и вся петрушка. Ничего сверхъестественного. По крайней мере, это все, что я знаю. Шумиха, правда, была большая. Грозились свергнуть нашего главного и руководителя "И***а". Часть вины за ними, конечно, есть. Но это - пешки, Виктор Алексеевич. Стрелочники.
-- Понятно, - усмехнулся Виктор Алексеевич, пропуская худенького кавказца с огромным баулом. - Правительство себя не обидит.
-- Да, согласился я. - Приезжала московская комиссия, воду посмотрела, все, как полагается. Естественно, обнаружили до черта геосмины. Однако в служебной формулировке это звучало примерно так: "В Ижевском пруду отмечена высокая численность геосмины, превышающая норму в столько-то десятков раз. Однако геосмина слабо изучена, поэтому токсичность продуктов ее метаболизма не является доказанной". И они правы, поскольку действовали в соответствии с научным принципом: если объект не изучен, невозможно прогнозировать его свойства и поведение. Зато Управление п***в этот принцип начисто игнорирует. В конце года, когда главный собрал нас на итоговое совещание, он зачитал часть отчета этого самого управления. Там было указано, что Управлением п***в разработан комплекс мер, направленных на улучшение качества воды Ижевского пруда. Вопрос: на основании чего эти меры разработаны, если пруд не изучался с самого своего рождения? Голову даю на отсечение: ни хрена эти меры не помогут! Вода будет вонять и нынче!
-- А почему пруд не исследуют? - поинтересовался Виктор Алексеевич.
-- Комплексное исследование стоит четыреста девяносто тысяч. Это без учета стоимости космических снимков, - сообщил я. - Деньги, в общем-то, небольшие. Проблема в том, чтобы их кто-то дал. Есть специалисты, есть желание. Нет жалких четырехсот девяноста тысяч.
-- Стоимость хорошего отечественного джипа, - задумчиво пробормотал Виктор Алексеевич. - И люди выбирают машину. Я бы, пожалуй, тоже машину выбрал. К тому же я недавно фильтры поставил, трубы поменял. Воду кристальную с женой пьем.
-- Кристальная вода - это хорошо, - я усмехнулся. - Проблема в том, что человек в настоящее время ставит себя во все большую зависимость от цивилизации. Этакая цивилизационная наркомания получается. А цивилизация эфемерна, Виктор Алексеевич. Ох, как эфемерна!
-- Это ты к чему? - Виктор Алексеевич подозрительно посмотрел на меня.
-- К тому, что бывали случаи серьезного отравления, когда человек, долгое время употреблявший фильтрованную воду, вдруг вынужден был переходить на обычную, - веско заявил я. - Пока пьешь воду говенную, которая из-под крана течет, организм адаптируется к тому количеству гадости, которая в ней содержится. Начал пить фильтрованную - зачем организму излишне напрягаться и поддерживать адаптацию? И он ее утрачивает. Так что, Виктор Алексеевич, от говенной воды все равно никуда не деться. Она, как карающая десница божья, везде достанет. Рано или поздно.
-- Тебе виднее, - усмехнулся Виктор Алексеевич. - А я все равно предпочитаю фильтрованную.
-- Ваше право, - согласился я. - Давайте предположим даже, что хрен с ним, фильтры, как крепкий член, не подведут и надежно сохранят нас от вымирания. Вы в курсе, что на этот год Ижевску передали флажок Культурной столицы Поволжья?
-- Слышал, - кивнул Виктор Алексеевич.
-- Так вот может ли культурная столица иметь засранные подвалы, грязные улицы и гнилое сердце, то бишь Ижевский пруд? По-моему, это нелогично, даже несмотря на хуеву тучу полезных строительно-культурных проектов, которые азартно обсуждались на семинаре, посвященном вышеупомянутому событию. Кстати, знаете, как проходил семинар? Его решили провести в гуманитарном лицее номер сорок четыре. Лицей сильный, но все-таки - школа, да еще и располагается в глухой жопе, среди деревяшек, хрущевок и узких незаасфальтированных улочек. Гостей встречала только бабушка-вахтерша, а что касается питания, то нам любезно указали на единственную в округе кафешку, не очень дорогую, с красивым интерьером, но крохотную и захудалую. Причем, обедать, естественно, за свой счет и по своим средствам. А ведь на семинар-то съехались люди и из Москвы, и из Казани, и из Нижнего Новгорода...
Вокзальный громкоговоритель неразборчиво прогавкал противным женским голосом. Поезд тронулся.
-- Что сказать? - Виктор Алексеевич потер подбородок. - Россия...
-- Удмуртия, - поправил я его.
-- Может, и так, - согласился Виктор Алексеевич.
-- Смотри-ка, никого не подселили, - Виктор Алексеевич удивленно покачал головой и поудобнее устроился на диване. - Удивительно. Теперь-то уж точно до Москвы вдвоем поедем.
-- Вы хотели рассказать какую-то историю про путешествие с американцем, - напомнил я.
-- А, - оживился Виктор Алексеевич. - Точно! Ехал я как-то в Москву. Правда, из Питера. В Питере в купе зашел мужчина, в хорошем плаще, в модной шляпе, но - без багажа. А на улице - градусов под десять мороза. Я еще подумал, не холодно ли ему, пижону, в плащике-то. Ну, сел он, значит, напротив и молчит. Я тоже не заговариваю. Поезд пошел, через некоторое время подходит кондуктор...
-- Пиво, чипсы, сухарики, - донеслись из коридора соблазнительные женские восклицания.
Через некоторое время напротив нашего купе остановилась сама обладательница столь приятного голоса - молоденькая, симпатично обтянутая униформой официантка, пошловато держащаяся за ручку тележки. Современный сплав алкоголя, сервиса и сексуальности.
-- Спасибо, нам жены полные сумки в дорогу наготовили, - сразу же пресек все разговоры Виктор Алексеевич.
Девчушка состроила недовольную гримаску и покатила тележку дальше, оставив легкий запах духов, усиленный командировочным азартом. Я посмотрел ей вслед, погладил взглядом великолепные ягодицы и вздохнул.
-- Ну и вот, - продолжил. Виктор Алексеевич. - Подходит кондуктор, сосед мой предъявляет два билета и на ломаном русском объясняет, что секретарша его ошиблась и заказала два билета вместо одного. Кондукторша подивилась и вышла... Дело подходило к ночи, было весьма прохладно. Ну, поскольку ехали мы вдвоем, я взял с верхней полки свободное одеяло и укрылся им поверх своего. А американец, бедняга, и одеяло, и плащик сверху положил, все равно мерзнет, а с верхней полки комплект не берет. Потому что для него все это дико. Смотрел я на него, смотрел, и говорю: "Mister, take it!", - и показываю на одеяло. А он мне отвечает: "It's not my seat". В общем, растолковал я ему, что у нас в стране мелкособственнические отношения не в почете, и то, что не занято, - то общее. Вернее, того, кто успел взять... Короче говоря, американец закутался, но чувствую - не спит. Я у него спрашиваю: "Can't sleep, mister?". А он на это отвечает: "I'm too hungry to sleep". Короче, выяснилось, что он весьма успешный бизнесмен - кстати, мой коллега, электронщик по образованию. В Питере заключил выгодную сделку - купил наши кристаллы - и спокойно направлялся к себе в Штаты. Но вот незадача - в Питере его ограбили, не оставив ни доллара. Правда, сжалились и билеты оставили. Теперь у него была одна задача - дожить до самолета. Пришлось поделиться деньгами. Он, когда узнал, что я электронщик, оживился, визитку откуда-то достал - видимо, уцелела после грабежа. Звал меня к себе. Все приговаривал: "Russian specialists are very original! I would like to offer a good job for you, Victor!".
Виктор Алексеевич замолчал и уставился в окно. Червонно-желтый ласт вечернего солнца мягко подрагивал на столике в такт перестуку колес.
-- Почему же не поехали? - поинтересовался я.
-- Знаешь, Артур, есть такая вещь - менталитет, - глубокомысленно сообщил Виктор Алексеевич. - Менталитет определяет действительность, действительность определяет менталитет. Так вот у нас в стране действительность с менталитетом одни, а у них - абсолютно другие. Ему, американцу, было бы плохо здесь, а мне - там. И никакими деньгами этого не компенсировать... Часто говорят, что в Москве совсем другой менталитет, чем в остальной России, что Москва - это Европа... Я сам коренной москвич, Артур, я знаю, что говорю... В Москве просто другое отношение к действительности. Это и создает иллюзию отрешенности ее от остальной страны.
-- Вы считаете, что Москва не тянет не европейский стандарт? - поинтересовался я.
-- Тянет, еще как тянет, - заверил меня Виктор Алексеевич. - Это большой город, краса Европейской части Евразии. Но это - Россия, Артур. Та же действительность, только под другим углом. Как необработанный алмаз.
-- Понятно, - я усмехнулся. - А как же вас в Ижевск-то занесло?
-- Обычная история, - Виктор Алексеевич пожал плечами. - После института по распределению направили. Благо, что город как раз на оборонку и работал. Пообвыкся, женился. Дали квартиру. Так и осел.
В моем сознании гаснущим телевизионным экраном мигнуло очередное dИjЮ vu. Наверное, так она и ощущается, эта действительность. Та самая, о которой только что говорил Виктор Алексеевич.
-- Готовим билетики, - в купе заглянула дежурная проводница - так было указано на ее бэдже, - пожилая мадам с помятым жизнью и временем лицом - Заодно и белье можете оплатить. Пятьдесят два девяносто. Можно пятьдесят три, если не жалко.
-- Не жалко, - заверил я ее. - Только квитанцию не забудьте.
-- Конечно, - проводница оторвала корешки наших билетов. - Обязательно занесу через пару часов. Спать еще не будете?
-- Наверное, нет, - Виктор Алексеевич прятал остатки своего проездного документа в барсетку.
Проводница удалилась, и тут же молодой человек весьма своеобразного вида молча положил на мой диван кипу газет и брошюрок.
-- Лучше не трогать, - поспешно сообщил Виктор Алексеевич, глядя вслед так же молча удаляющейся гранитоподобной фигуре. - Как-то был случай: решили посмотреть и уронили одну газетку за диван. Так он нас чуть из окна не вышвырнул, пока не нашли.
Не то, чтобы я горел особым желанием прикоснуться к предложенному товару и тем более уронить одну газету за диван... Все это смахивало на очередной шпионский боевик с Брюсом Уиллисом в главной роли. Или Гошей Куценко, если следовать взглядам Виктора Алексеевича на менталитет и действительность. Когда жизнь напоминает кино, это, наверное, патология. Причем, патология как подарок свыше, за который не жаль отдать остаток жизни даже в том случае, если роль у тебя далеко не первостепенная.
Говорить не хотелось. Я залез под сидение и вытащил из кейса книгу, которую купил накануне в свежеоткрывшемся магазине бэушной литературы "Букинист". Называлось сие произведение "Легенды, сказки и предания народов Полинезии". Собственно говоря, вчера, покинув рабочее место на пару часов пораньше, я намеревался пройтись по книжным магазинам и приобрести в дорогу какой-нибудь беллетристики - такой, чтобы чтение ее не казалось хуже простого молчания и созерцания киноленты пейзажей за окном. К сожалению, подобных вещей я не нашел, к тому же, начался противный, до жути холодный мартовский дождишко.
"Букинист" оказался на моем пути в сторону трамвайной остановки. Наверное, там были книги и поценнее в научно-мировоззренческом смысле, однако эта смотрела на меня как-то особенно. Содержание ее, как потом выяснилось, было совершеннейшей мудотой, поскольку дословный перевод языкового наследия первобытных племен, пусть даже с комментариями, - это и есть генерирование откровенной человеческой мудоты. Дело было в форме. Важно понять, что зачастую содержание - не главное. Просто потому, что оно далеко не всегда отражает суть.
-- Можно полюбопытствовать? - Виктор Алексеевич нацепил очки.
-- Пожалуйста, - я протянул книгу.
-- Интересно, - Виктор Алексеевич рассматривал бежево-розовую обложку. - Любишь книги?
-- Очень, - честно признался я, наблюдая за тем, как брюсоуиллисоподобный молодой человек с каменным лицом забрал журналы и покинул купе. - Особенно хорошие.
-- Библиофилы нынче - редкость, - посетовал Виктор Алексеевич, возвращая книгу. - Я вот тоже себя к ним отношу. Знаю в Москве пару мест, где по дешевке продаются очень неплохие вещи. Завтра с утра встанем - нарисую тебе план. Только не отдам - запомнишь так. Понял?
-- Понял. Спасибо, - меня немножко удивила эта шпионская выходка.
Наверное, сказывались многие годы работы на "оборонку" и, безусловно, российский менталитет.
Забегая вперед, скажу, что советом Виктора Алексеевича я так и не воспользовался. Если честно - было не до того. Библиофилия - это хорошо, тем не менее нельзя превращать ее в морально-половое извращение. Вредно.
-- Я тут недавно невестке своей, - продолжал Виктор Алексеевич, - полное собрание сочинений Вергилия подарил на день рождения. Она у нас филолог. Неплохой филолог.
-- И как оно? - поинтересовался я.
-- Поблагодарила, - Виктор Алексеевич усмехнулся. - Но было видно, что лучше бы обрадовалась вечернему платью. Хоть и гуманитарий, а сути вещей не понимает. А я по-прежнему считаю, что хорошая книга - это лучший подарок.
- А что в вашем понимании значит "хорошая книга"? - поинтересовался я.
-- Та, которая приносит моральное удовлетворение, - на полном серьезе ответил Виктор Алексеевич.
-- Значит, Вергилий ее морально не удовлетворяет, - подытожил я. - Вы бы ей лучше подписку на "Burda Moden" подарили. Или на "Лизу".
-- То-то и оно, - сокрушенно вздохнул Виктор Алексеевич. - Вот так-то мир и скатывается с правильного пути...
-- Разрешите? - форменный китель проводницы заслонил дверной проем. - Вот ваши квитанции, мужчины. Удачной поездки!
-- И вам того же, - ответил я.
Проводница одарила меня несколько удивленным взглядом и пошла по своим делам.
Суета в вагоне затихала, словно бы останавливался огромный маховик, вращающийся по инерции, - останавливался медленно, с чувством, толком и расстановкой. Пассажиры готовились ко сну, подчиняясь команде неярко вспыхнувшего под потолком вязко-оранжевого света. Перестук колес резонировал в вечере и отзывался в сердце тонкими покалываниями тоски одиночества. Наваливающаяся снаружи тьма сжимала мир до размеров купе - безопасного, светлого и теплого, - но от этого чувство одиночества только усиливалось. Самое интересное, что оно было абсолютно беспричинным. Наверное, срабатывали стадный инстинкт и ощущение магической неизбежности конца.
Мне захотелось есть.
-- Пора и поужинать, - я нагнулся за кейсом и достал приготовленную женой провизию - скудную, но с оттенком дешевой мещанской изысканности.
Попутно пришлось констатировать, что на завтрак еды не хватит.
-- Давай-давай, - Виктор Алексеевич оторвался от чтения дорожного журнала и поднял очки на лоб. - Дело хорошее.
С оттяжкой щелкнул тумблер ночника, залив мое спальное место оптимистичным полубожественным сиянием.
-- Не хотите? - я предложил попутчику бутерброд с колбасой.
-- Нет, спасибо, - Виктор Алексеевич улыбнулся. - Ты молодой, тебе полезно. А я старый уже... Организм не тот. Не хочу, тем более на ночь.
За окном совсем стемнело. Я молча жевал бутерброды, запивал их минералкой, и это отчего-то казалось логичным и правильным. Правильным настолько, что я ощутил слабое веяние какой-то гармонии. Она была похожа на сладкое посасывание легкого страха в пьяном состоянии. Наверное, то же самое испытают первые космонавты, которые попадут в зону действия гравитации черной дыры.
Виктор Алексеевич занимался капитальной подготовкой ложа к длительному почиванию.
-- Во сколько завтра встаем, Виктор Алексеевич? - поинтересовался я, стряхивая крошки в пакет.
-- Желательно бы пораньше, - попутчик потер подбородок. - Где-нибудь в половине четвертого, чтобы туалет занят не был. В четыре проводник объявит подъем, чтобы все успели сделать свои дела до санитарной зоны. Очередь будет.
-- Я заведу будильник, - сообщил я, настраивая старую, добрую и на редкость безотказную подделку под "Casio".
-- Давай, - согласился Виктор Алексеевич и посмотрел в окно. - Подмосковье уже. Агломерация... Ладно, Артур, спать я ложусь. Спокойной ночи.
-- Спокойной ночи, - я посмотрел на копошащегося под одеялом попутчика и принялся расстилать свою постель.
Потом перецепил обручальное кольцо на левую руку и взялся за дневник...
"20:58. Подмосковье.
Романтика началась: алая стрела заката, вереницы огоньков, чужие города и поселки. Легкая дымка тоски. Москва рядом.".
Спал я в эту ночь отвратительно. Точнее, даже не спал, а время от времени проваливался в мутное забытье, наполненное обрывками ярких образов. Поезд сильно трясло, кидало из стороны в сторону и перекашивало во всех плоскостях, словно вагонетку на американских горках. Москва была рядом - и на подъездах к ней колбасило одинаково и меня, и технику. Будильник зловеще молчал, и мне казалось, будто это он один повинен в том, что время остановилось.
Наконец, сквозь одуряющую железнодорожную какофонию до меня донеслись настойчивые ритмичные попискивания. Я открыл глаза и приподнялся на своем дорожном ложе. Голова противно гудела, как с похмелья, веки нечеловечески царапало. Нет ничего хуже, чем дурно проведенная ночь, особенно в незнакомом месте.
За окном тянулись железнодорожные пути, закованные в бетон платформ; кабинки местных станций, закутанные в свинцово-фиолетовую предрассветную тьму. Августовскими метеорами проносились желтые и синие огоньки фонарей.
Попутчик мой мирно храпел, не обращая внимания ни на противный писк будильника, ни на жуткую тряску. Я натянул джинсы, накинул жилет и задумался. У меня было предчувствие, что Андрюха меня не встретит.
-- Виктор Алексеевич, - я потряс соседа за плечо. - Вставать пора.
-- А? - он повернул ко мне помятое со сна лицо. - Сколько времени?
-- Половина четвертого, - сообщил я.
-- Понятно, - Виктор Алексеевич потянулся. - Иди умывайся, я пока оденусь.
Трясущийся, как желе, коридор тускло освещался гребнеподобным рядом лампочек. Я добрался до туалета, почистил зубы, поплескал на лицо и кое-как привел в порядок безобразно смятые волосы. Попасть в столицу в лучшем виде, судя по всему, не представлялось возможным.
В тамбуре было холодно и сыро, как в пещере. Из пепельницы тянуло табачной гарью. В ожидании чуда время измеряется не часами, а выкуренными сигаретами. Или выпитыми стаканами. Проблема в том, что чуда, как правило, не происходит. А если происходит, то ты уже либо пьян, либо находишься на полпути к трамвайной остановке...
Виктор Алексеевич уже прибрал постель, переоделся в элегантную рубашку и отутюженные брюки и самозабвенно возился с сумкой.
-- Умылся? - мимоходом поинтересовался он.
-- Ага, - я вздохнул и сел на свое место.
-- Ну и прекрасно! - порадовался попутчик - похоже, он пришел в хорошее настроение. - Сейчас я сделаю то же самое, вернусь и нарисую тебе обещанный план. Того дешевого книжного магазина.
И он весело удалился, перекинув через плечо казенное полотенце и оптимистически насвистывая.
Под перестук колес снятое постельное белье ложилось тугими конвертами, образовывая аккуратную стопку. Рулет матраца я отправил на верхнюю полку и уселся на голую скамью - символ единства начала и конца. Открытая дверь купе чуть покачивалась взад-вперед, словно маятник трансцендентного, разбросанного по разным измерениям часового механизма... Тик-так... Тик-так... Нужно было не забыть перевести часы на час назад.
Виктор Алексеевич появился неожиданно - довольный, с мокрыми волосами, насвистывающий какой-то незнакомый, но очень веселый мотивчик.
-- Собрался? - он улыбнулся и аккуратно сложил полотенце. - Ну, теперь садись и смотри внимательно. Сейчас я тебе объясню, где находится этот книжный магазин.
Схема, которую Виктор Алексеевич рисовал на странице бесплатного журнала, была далека от картографического идеала, но, в общем, понятна. Запомнить ее не составляло особого труда, однако в тот момент мне почему-то не хотелось этого делать. Наверное, не хватало оперативной памяти - ее занимало другое приложение.
-- Примерно понял, как добраться? - Виктор Алексеевич закрыл журнал и положил его в сумку.
-- Примерно понял, - ответил я.
Из коридора доносился голос проводницы, будящей пассажиров. Вагон потихоньку оживал, наполняясь полусонными репликами, шорохом ног и медленно передвигающимися фигурами с полотенцем через плечо. Похоже, возле туалета постепенно, но неизбежно образовывалась очередь.
-- Уже проснулись? Доброе утро, - проводница заглянула в наше купе. - Белье сдавать будете?
-- Да, все готово, - Виктор Алексеевич вежливо улыбнулся. - Спасибо за хорошее обслуживание, хозяйка!
-- Всегда пожалуйста! - проводница, наверное, улыбалась в ответ, но при этом она собирала белье, так что по ее объемистому заду трудно было определить выражение лица. - Удачно провести время в столице!
-- Хочешь, Артур, дружеский совет старшего? - Виктор Алексеевич задумчиво проводил взглядом проводницу. - Просто потому, что мы вот так случайно встретились, провели вместе сутки и больше никогда не увидимся.
-- Разве только поэтому, - я усмехнулся, поскольку происходящее напомнило мне сцену из бразильской мелодрамы.
-- Ты, конечно, молодой, надеешься в Москве погулять и покуражиться, - проникновенно начал Виктор Алексеевич. - Но попомни мое слово: сэкономь денег и привези жене хорошую бытовую технику. Или посуду. Блинницу, например, как я это в прошлой командировке сделал... Теперь, представляешь, когда сын с невесткой в гости приходят, жена достает эту блинницу и такие блины печет...
Лицо Виктора Алексеевича затуманилось радостными воспоминаниями.
-- Я лучше ей Вергилия привезу, - я изо всех сил старался казаться серьезным. - Потому что блинницей и убить можно, а томом Вергилия - вряд ли. Разве что покалечить.
-- Смеешься, - Виктор Алексеевич вздохнул. - Смейся, пока молодой. А вот когда постареешь, когда встать с постели не сможешь, тогда единственный друг, который тебя не оставит, это будет жена. Женщина, с которой ты прожил много лет подряд. У нее на руках и помрешь, Артур.
И тут, как говорится, Остапа понесло.
-- Вы совершенно правы, Виктор Алексеевич, - согласился я. - Жена - это член семьи, возможно даже, самый дорогой. А члена семьи нужно любить, помогать ему во всем и вообще вести себя соответствующе. И он, этот член семьи, будет отвечать тебе тем же. Но есть в этой жизни еще одно уникальное явление. Оно называется - Женщина. Женщина с большой буквы. Без Женщины нет жизни, нет Гармонии, нет Совершенства и Совершенствования. Без Женщины мужчина - это нечто такое неодушевленное и аморфное, как ком протоплазмы, полученной методами клеточной инженерии. То же самое применимо и к Мужчине с большой буквы, ибо без Мужчины женщина - это волна, которая бессмысленно разбивается о бетон парапета.
-- Ты умен, Артур, - Виктор Алексеевич посмотрел мне в глаза. - Даже мудр для своих лет. Но что все-таки ты хотел сказать?
-- То, что брак убивает Женщину! - горячо заявил я. - И убивает Мужчину. Остается член семьи - существо бесполое, машина для постройки общества и воспроизводства человечества. Остаются протоплазма и беспомощная волна, которые сливаются в мутную слизь, производят еще несколько комков такой слизи и потихоньку сгнивают под лучами солнца и давлением времени! И ваша эта долбанная блинница - прекрасный инструмент для добивания остатков Мужчины и Женщины, чудом сохранившихся после страшного удара печатью! Со штампом которая, особым таким штампом! А я не хочу быть протоплазмой! Я хочу Женщину с большой буквы! И плевал я на блинницу, на кольцо, на свой брак и на ваши советы!
Виктор Алексеевич не обиделся.
-- Хорошо, - он задумчиво посмотрел в потолок. - Тогда зачем ты женился?
-- Я уступил Женщине, - я потихоньку успокаивался. - Точнее, тому, что от нее оставалось. А может, просто хотел стать взрослым, не представляя себе всего того, что знаю сейчас. Самое дорогое в жизни - в материальном смысле, конечно, - это опыт. За него не жалко ни денег, ни времени, ни нервов. Главное - во время все понять и не остаться протоплазмой. Поэтому я ни о чем не жалею. И буду двигаться дальше.
-- Твое дело, - Виктор Алексеевич задумался. - Наверное, даже ты в чем-то прав. Проблема не в твоем возрасте и не в твоих взглядах на жизнь. Проблема в том, что мы с тобой представляем разные поколения. И между нами - пропасть, Артур. Мы видим друг друга с разных ее берегов. И поэтому каждый останется при своем мнении... Давай-ка лучше собираться. Скоро выходим.
Колеса поезда стучали на стыках московских рельсов.
За окном, перегороженным тремя стальными прутами, нехотя рассветало. Поезд замедлял ход; все отчетливее проступали контуры зданий, облепленных блестками прожекторов.
Народу в тамбуре было немного. Выходить не спешили.
К двери протиснулась проводница и замерла в ожидании.
-- Ну, что ж, Артур, - Виктор Алексеевич, облаченный в кожаную куртку и "жириновку", протянул мне руку. - Давай прощаться. Приятно было ехать с таким попутчиком. Удачи тебе, парень!
-- Взаимно, Виктор Алексеевич! - я ответил рукопожатием. - И вам удачи!
Легкий толчок и скрежет сцепок известили о том, что поезд прибыл в Москву. Проводница открыла дверь, и я шагнул на ровный асфальт перрона. Пронизывающий холодный ветер, пахнущий креозотом и гарью, ощутимо полоснул по лицу и забрался под воротник куртки.
Из открытых дверей выливался бурный людской поток, текущий в разверстую, горящую синтетически желтым светом пасть Казанского вокзала. Виктор Алексеевич, не оборачиваясь, зашагал прочь и постепенно растворился в толпе.
Поезд пришел вовремя. Я достал сигарету, закурил и обратил взгляд туда, где величественные башни вокзального здания упирались в рваные, грязно-серые лохмотья низкого небосвода. Андрюхи не было.
Прошло двадцать минут. За это время я успел отказаться от услуг трех частных носильщиков, выкурить две сигареты и увидеть, как Ижевский состав отогнали с платформы. На соседнюю платформу прибыл поезд "Карачаево-Черкессия". Люди направлялись к вокзалу, а я стоял на пустом перроне и ждал друга, хотя мучительно догадывался, что он не придет. Предчувствие меня редко подводит.
Еще через двадцать минут я положил в карман Московский атлас, достал бумагу с адресом общежития и, взвалив на плечо сумку, уверенно зашагал вперед. Приходилось добираться без проводника.
Выход к метро, обозначенный большой светящейся вывеской, мне преграждала серьезная стальная решетка. Пока я ожидал незадачливого товарища, путь закрыли. В огромном помещении вокзала сновали носильщики, беспорядочно передвигались прибывшие и отъезжающие, неспеша прохаживались менты, абсолютно безбоязненно дожидались клиентов вокзальные проститутки, а я был заперт на платформе. Более идиотской ситуации нельзя было представить.
Из-за белоснежно-стеклянного газетного киоска показался парень в форме МЧС.
- Эй, командир, выпусти меня отсюда! - убедительно попросил я.
- Ты как туда попал? - белесые брови паренька залезли едва ли не на самую бритую макушку.
- С поезда, - горестно признался я. - Ждал друга, но так и не дождался.
- Документы и билет, - паренек оправился от удивления и начал действовать в соответствии со своей должностью.
Я протянул через решетку паспорт, билет и путевку.
- С***я служба? - МЧСовец недоверчиво оглядел меня с головы до ног. - Удостоверение есть?
- Конечно! - я достал удостоверение. - До смерти хочу учиться, поэтому и выбраться отсюда тоже хочу.
Парень слегка усмехнулся и вернул мне документы. Затем полез в карман, достал ключ и со скрипом отворил решетку.
- Хреновый у тебя друг, - сообщил он мне напоследок.
- Не то слово, - согласился я и зашагал в сторону метро.
Миновав мрачную базальтовую лестницу, я очутился в широком и высоком коридоре, королевски светлом, облицованном стеклом и пластиком бесчисленных киосков, лавочек, рекламных вывесок. Волны безликой людской массы катились по его дну в обоих направлениях, исчезали за поворотом, вливались в боковые ниши и разбивались о сверкающую синтетику витрин. Несмотря на то, что я ощущал себя махровым провинциалом и устойчиво ассоциировал свое существо с тополем на Плющихе, суровая красота урбанизированного подземелья восхищала. Было в ней что-то от ненасытной блондинки классически модельного роста и соответствующих пропорций. В этом смысле покупка билета на двадцать поездок в Московском метрополитене добавила изрядную долю фрейдизма в мои мысли.
Судя по атласу Москвы, ближайшая станция метро, подходящая мне, располагалась на Кольцевой линии и носила до боли ностальгическое название - "Комсомольская". В принципе, добраться до нее не составило большого труда - всюду висели светящиеся указатели и схемы переходов. Ряд стеклянных дверей, турникет, эскалатор, переход, вновь эскалатор, ползущий вверх по бесконечному тоннелю, пестрящему рекламой... Говорили, что по бешеному темпу жизни москвич сразу отличается от провинциала. Мне же этот темп напомнил скорее тепловое движение частиц жидкости: колебание, резкий скачок, вновь колебание, опять скачок. И все это - в непрерывном макропотоке, попадая в который перестаешь его ощущать. Ощущаются только толчки молекул, перескакивающих в другой слой.
Станция пахла креозотом, сухой пылью, старым мрамором и еще чем-то таким, от чего судорожно сжималось сердце. Прохладный ветер беззвучно вылетал из черного провала тоннеля и уносился прочь, настойчиво касаясь волос и заставляя слезиться глаза. На платформе буднично толпился народ различных национальностей и убеждений - Кольцевая славилась объемом пассажирских потоков. Скинув оттягивающую плечо сумку, я прислонился к холодному камню колонны и открыл атлас.
Начавшись легким свистом, грохот стального чудовища нарастал и становился все оглушительнее. В пучине тоннеля вспыхнули два пронзительно-желтых огня. Электричка стремительно вырвалась на открытое пространство и, замедляя ход, остановилась. Хлынул людской поток.
В вагоне было тесно, и я то и дело ловил на себе раздраженные взгляды тех, кого невольно зацеплял объемистой сумкой. Синяя стрела состава летела по темным коридорам, чтобы попасть на тетиву очередного лука - следующей станции, замурованной в мрамор, гранит, известняк, освещенной искусственным электрическим сиянием. "Проспект Мира", "Новослободская", "Белорусская"... Величие подземной Москвы вливалось в дробный звук страстного поцелуя стальных колес с чугунными рельсами и становилось с ним одним целым. Я чувствовал, как по моей спине стекают тонкие струйки пота.
Электричка Замоскворецкой ветки оказалась полупустой - мне ничего не мешало усесться на жесткую скамейку, немного передохнуть и полистать атлас. Состав гнал так, что закладывало уши, а голова гармонически вибрировала, подобно камертону. Рассматривая схему ветки, я нашел знакомые всей стране названия - "Павелецкая" и "Автозаводская". На ум приходило только одно выражение: "Неисповедимы пути Господни". И я признавал его фатальную, философскую универсальность. Знаете, я верю в Бога, хотя по роду своей деятельности и по образу жизни весьма далек от этого. Бог легко описывается вторым законом термодинамики.
Мягкий, по-элвисовски проникновенный голос сообщил, что поезд дальше не идет, и попросил покинуть вагоны. Конечная станция - "Речной вокзал" - являлась финальным этапом моего путешествия по подземной Москве. Оказавшись на платформе, я еще раз сверился с атласом и посмотрел на указатели. С обоих выходов можно было попасть на нужную мне улицу Ф***ю.
Короткий эскалатор оставил меня напротив стеклянных дверей, ведущих в город. Я поймал себя на мысли, что, находясь в Москве уже полтора часа, я еще не видел ее снаружи. Столица легко пускала под одежду, но лицо показывать не спешила.
Когда я спустился в подземку, снаружи трудно, словно бы с похмелья, очухивался тяжелый, заплывший серыми тучами рассвет, а сейчас я был ослеплен красноватым утренним солнцем и опьянен весенней свежестью воздуха. Вход в метро скрывался в глубине небольшого рынка, разрезанного на ровные полосы рядами ларьков и палаток. Это немного дезориентировало, но я благополучно вышел к остановке и углубился в разработку плана дальнейших действий.
В путевке весьма туманно указывались несколько маршрутов автобусов и троллейбусов, которые могли приблизить меня к вожделенному общежитию. Однако, поразмыслив немного и найдя на карте нужный мне объект, я решил добираться пешком: для бешеной собаки три километра - не крюк. Кроме того, так оно выходило и дешевле, и надежней, и познавательней.
Солнце то исчезало за пухлыми клоками кучевых облаков, то появлялось вновь, выплескивая потоки теплого медового сияния. От быстрой ходьбы и ломящей плечо тяжести сумки мне стало жарко, однако ледяной пронизывающий ветер едва не отрывал голову от тела, превращая уши в пару онемевших комочков и до самого черепа промораживая затылок. К тому же, легкая слабость, сухость во рту и мерзкое ощущение пустоты в голове напомнили, что я плохо спал накануне, ничего не ел со вчерашнего вечера и с утра злоупотреблял сигаретами.
Тем не менее, это волновало слабо. Мне нужно было добраться до убежища - и, чтобы отвлечься от усталости, я принялся глазеть по сторонам, жадно впитывая первое впечатление от тесного знакомства с наземной Москвой.
По левую руку от меня тянулся жилой квартал с типовыми пяти- и девятиэтажками и сонными после недавней зимы дворами. Голые деревья сухо подрагивали под порывами ветра.
Справа угадывались дымчатые контуры парка Дружбы.