Мы плывём. Река плещет, плещет. Старик Харони стряхивает звёзды с весла обратно в воду. Там ваше место, о украшения Реки, там ваш приют до восхода Ясноглазого.
Уже поздно. Мы плывём домой.
Я привычно вглядываюсь в тёмную воду. Звери-бали наверняка спят - им не нравятся звёзды - но за небрежение обязанностями можно больно схлопотать по уху. Старик Харони строг. И то сказать: три лодки за сезон не вернулось! Это много. Прибавилось нам работы, ага.
Сегодня, вон, перевозили такого важного господина, что хоть умри. Тонкие губы, а надуты - не подходи, мол, зашибу насмерть, потом погляжу, какую птицу подбил. И руки всё за шпагу хватаются. Пальцы длинные, холёные - ни весла не держали, ни мотыги.
Правильно мы его перевезли. Таким на Той стороне и место.
Я у Харони потом спросил, что за журавля мы за казённый счёт катали. Я ведь ещё плохо Читаю. Людей много видел, другого важного господина видел, кровь у него изо рта ажно пузырями толкалась... тьфу! Ну, не понял я ничего. Голова разболелась только.
- Это, - старик отвечает, - победитель известного на всю Облачную турнира. Раз в три года его устраивают в разных городах. Храбрецы туда съезжаются наихрабрейшие, в честных поединках кровь проливают. А имя победителя в особую Книгу заносится, и перед каждым новым турниром эти имена перед людьми зачитывают. Для славы и важности.
- Ничего себе, - говорю. - Это, значит, имени - почёт со славой, а самого победителя - на Ту сторону?
- Истинно так, - Харони кивает. - Ты же победителя этого видал. Ему память о деяниях его важнее жизни.
Тут я зверя-бали углядел, и стали мы его дружно разными виденьями пугать, чтобы уплыл зверь-бали. Чтобы потом детёныши у него с нашими глазами не родились. А то перевернёт лодку, слопает вместе с вёслами - как я потом за Дичкой ухаживать буду, ежели у меня - хвост, плавники да зубищи, что твой нож? Хорошо напугали, быстро зверь-бали уплыл. А я долго потом думал, когда в таверне кашу жевал.
Получается, все эти господа важные знают, что их на Ту сторону уволокут, и сами напрашиваются. А зачем? Вареньем им там намазано? Вот я все эти мысли на старика Харони и вывалил. Тот вздохнул - так и почудилось, что сейчас скажет: "Делом занимайся, обормот!"
Не сказал.
О другом речь завёл.
- Гордыня, - говорит, - плохое дело. Вот смотри: я перевозчик. Хороший? - а то! Но не лучший. Один хороший перевозчик, а рядом - другие хорошие плавают. Не лучшие. Ровня мне. Уважаемые люди. Понял?
- Про перевозчиков? Ага...
- Обормот ты ещё! - а больше я у него ни пол словечка не добился. А, нет, добился! "Делом занимайся, олух!"
Рассердился старик, что ли? Олухом обозвал...
А во второй половине дня мы на Ту сторону девицу везли. Ох и красавица же! Губы - ровно гранаты, ресницы - черные копья, и это... ну, пронзает она ими, короче. Всех, кого встретит. Раз - и готово.
Нас не пронзила. Перевозчики мы потому что. А пялиться я на неё пялился, да. От Харони дважды по уху огрёб. Ей - хоть бы хны, ровно и не увидела. Попробовал я её Почитать, кралю эту, а там опять непонятно. И зеркало много раз повторяется. И парней много. Разных.
- Дура она, - мне потом Харони сказал. - Короля, видать, хотела, на простых парней свысока смотрела... Вот пусть теперь Ту сторону очаровывает. Там их, дур, много. А я б туда и родителей её перевёз: не смогли дочь воспитать, за косу вовремя не отодрали!
Я аж головой покрутил: нечасто старик на тех, кого перевозит, ругмя ругается! В голове у него такие словечки крутились - мне их и знать нельзя, веслом огреют, ежели ляпну! А ещё порадовался я, что Дичка моя не такая. Приветливая она, ласковая. Хорошая.
И на Ту сторону не хочет.
Чего этих всех туда тянет? Ну, высаживал я из на Той стороне, насмотрелся: и камни такие же, как здесь, и песок, и пыль. Трава выгоревшая. Дорога от пристани.
Может, там, дальше, пашни самопашущиеся и реки из вина?
Не знаю. Я ж недолго у старика Харони в учениках. Да и обормот редкий - зря старик не скажет...