(документальная повесть: литературная обработка блокадных дневников ленинградской учительницы К.В.Ползиковой-Рубец)

31.XII.1941 г.

Встаю в 9 1/2 ч. Раньше сегодня не имело смысла - светает только к этому времени. Свет в комнату проходит ослабленным, окно залеплено бумажками, памятниками нашей "добомбежной" наивности, и более полезной кисеей от занавесей, удерживающей осколки. К приходу с завода Ольги Михайловны Персиановой, моей подруги, с которой делю кров, ставлю самовар и варю кофе. Пьем без сахара, потому что его уже нет, и без конфет, так как их не можем получить. За такими продуктами очередь становится до восхода. Я собираюсь в школу на педсовет и советую О.М. для мытья головы использовать воду из самовара, а не повторять моего вчерашнего грустного эксперимента с походом в баню.

Совет проводится в бомбоубежище, поскольку в школе стужа. Третьего дня во время обстрела тяжелой артиллерией снаряд разорвался перед нашим зданием, осколок пробил деревянную дверь и вышиб стекло внутренней двери. Больше всего пострадали монферрановские львы, использованные Пушкиным в "Медном всаднике", - у ближайшего к Исаакию оторвана челюсть и отбит хвост (который подобран и хранится теперь в школьной кладовой - до времени восстановления памятников). Разбиты все окна помещений в сторону Сада Трудящихся.

Совет начинается с выступления директора. Она кратко и хорошо обрисовывает международную обстановку и возрастающее значение СССР. В это время слышу шепот: "Ксения Владимировна-а-а..." Оборачиваюсь, в дверях О.М., как оказалось, с последним сообщением "с фронта": после моего ухода начался обстрел, снаряд угодил в дом N 2 по Демидову пер., что напротив нашего дома. Обошлось без жертв, так как он попал в запертый подъезд. В мою комнату влетел осколок. О.М. мыла голову в это время и была в глубине комнаты. Все окна в нашем доме разбиты. О.М. подумала, что я могу уйти с педсовета, но сейчас это невозможно.

А.М.Матвеева тем временем заостряет внимание на том, что при посещении ею урока математики обнаружено снижение требований к учащимся. Я встреваю с возражением, что требования как раз и должны быть понижены. Нельзя оставаться по-старому требовательными, видя перед собою эти бледные, с синими тенями, юные лица, замечая, что часто за уроком ребята погружаются в дремоту, и, в конце концов, все мы знаем обстановку, в которой живут ленинградцы. На эти мои слова резкая отповедь инспектора Высоковской: рабочие работают по-стахановски, и дети должны делать то же. Директор аккуратно спрашивает, настаиваю ли я на своем. "Нет, не настаиваю". (Это ведь бесполезно - нет подлинной заботы о людях, и этому обучить нельзя. И Кира Владимировна Чиркова мне говорила как-то, что она неплохой человек, эта Высоковская, очень честная, но - глупая.)

Вне заседания пытаюсь инспектора убедить на примерах из жизни: "Товарищ Высоковская, вы, вероятно, знаете, что я цербер. Гинтер, директор 1-й школы, меня травил за большое количество плохих отметок, а сейчас я взываю к мягкости. Возьмем конкретный случай: мальчик получает "плохо", "поср.", "хор.", "отл.", "отл.". В прежнее время я не могла бы поставить итоговую "отлично" из-за наличия плохих отметок, а сейчас ставлю "отлично", ибо надо поощрить ребенка, который в холоде и без света учит прекрасно уроки". Инспектор соглашается. "Другой случай: мы все замечаем, что наша память ослабела. Врачи приписывают это питанию и нервам. Ученик прекрасно отвечает урок, но путает имена, говорит вместо Вернталета или Сертория что-то ужасное. Я ему это прощаю". "...Да, вы правы... Но вообще установка на повышение требований..."

Вот это наше несчастье - боязнь подумать по-своему. В.П.Бернадский мне однажды выговаривал: "Вы неисправимы, вы всегда хотите убеждать, а лучше делайте, как считаете нужным, и не убеждайте". А я не могу не убеждать - я не рак-отшельник, а член коллектива. Сейчас невольно вспомнился циркулировавший летом рассказ. (Не говорю "факт", слишком бы это было тяжело.) 22 июня, немецкие аэропланы бомбят наши пограничные аэродромы. Летчики бросаются к своим машинам, чтобы дать отпор. Комиссары с револьверами в руках их останавливают: нельзя действовать, пока нет распоряжения из Москвы.

Возвращаюсь домой. О.М. навела порядок, прибрала, заложила окна подушками и завесила коврами. Ей хочется встречать Новый год, а мне - сесть и плакать о тех дорогих, которых нет со мной. Ну, будем встречать. Варим маленькую кастрюльку пшенной каши на воде, без масла. Туда кладу корицы, изюма, несколько груш сухих и кураги. Сахара нет. В 11 ч садимся за стол. Он накрыт белой скатертью. Кроме каши у нас рокфор, полученный вместо масла, портвейн (1/2 литра по моей карточке, разливной 33 руб. литр), и достаю по мандаринчику из заветной банки с вареньем. Нам грустно, каждая думает о своих, и пьем мы за них, за свидание с ними. И мы счастливы, что мы вдвоем и поддерживаем друг друга. В 12 ч 15 мин ложимся. Холодно. На утро вода в кувшине замерзла, я к 8 ч иду дежурить в школу, а О.М. развивает деятельность по заделке окон в нашей комнате.

Так мы начали 1942 год.

БАНИ

Накануне Нового года сходила в баню. Днем большие очереди, пошла в 7 ч вечера. Ночь лунная, по обычно темному городу передвигаться сравнительно легко. По дороге спросила встретившуюся женщину, действует ли баня. "Действует-то действует, но одно горе, а не баня. Холодно". Подхожу к кассе во дворе бань на Мойке как раз в тот момент, когда в них гаснет свет. Билетов, конечно, больше не продают, из темного помещения несутся крики негодования по поводу электричества. Мысленно рисую себе картину переполненной раздевалки.

Иду на Фонарный переулок. В вестибюле светло, в кассе предлагают билеты по 1 руб. и по 80 коп. Беру за 1 руб. За 80 коп. - отделение "Мать и дитя", где очередь колоссальная и много крика, потому что женщины с детьми настаивают на пропуске вне очереди, а бездетные кричат: "Никаких там мать и детей теперь нет". "Рублевая" очередь, оказывается, не меньше, но я решаю ждать, ведь здесь светло, а дома нет света уже со 2 декабря, нет керосина и нет Ольги Михайловны Персиановой. Она сейчас дежурит на заводе. Я одна из последних, так как в без четверти 8 ч касса прекращает продажу билетов. Сперва стою, затем сижу на приступочке и наконец на стуле. От выходящих поступает разная информация. На том, что в бане холодно, все сходились, но одни утверждали, что вода горячая, "чудная", а другие, что она "едва теплая". Быть может, тут сказывались темпераменты говоривших, люди сейчас резко делятся на оптимистов и пессимистов. В 9 1/2 ч наступила моя очередь для экспериментальных наблюдений.

За поздним временем гардеробщица отказалась принять наши пальто, и мы их повесили в шкафчики, даже радуясь этому, в коридоре-то очень холодно. В предбаннике уже немногим теплее. Вода не кипяток, но вполне удовлетворительная: обливая себя, можно согреться. Поскольку мы последние, шаек очень много. Удобно устраиваюсь с двумя шайками. Одна, для ног, заменяет грелку, и уже не так холодно, а в другой мою голову. Вода течет из кранов тоненькой, слабой струйкой. Успеваю только раз намылить голову, и подача воды совсем прекращается. Банщица заявляет, что воды больше не будет. Всеобщее негодование. Ставлю обе шайки на скамейку и домываюсь в воде из-под ног. Все же удовлетворена, что помылась. Голову мужественно полощу почти холодной водой. Одеваюсь и бегу домой, боясь встречи с обходом, так как в Ленинграде теперь ходить полагается до 10 ч вечера. На улицах народу нет, лишь изредка встречаются такие же торопящиеся прохожие, как я. Дома зажигаю коптилочку, где горит немного керосину с каким-то сильно пахнущим маслом. Последнее куплено на рынке моей доброй знакомой, моим ангелом, старающейся везде и ко всем поспеть Кирой Владимировной Чирковой.

Ночь буду спать плохо, никак не смогу согреться.

1.I.1942 г.

К 8 ч пришла на дежурство. Электричества в школе нет. Комнату освещает коптилочка, сделанная из чернильницы. Очень холодно, так как окна без стекол, забиты фанерой, и в них такие щели, что ясно слышны скрип валенок по снегу и разговоры проходящих под окнами. Завуч, преподавательница Воробьева и я целый день делаем из листков, вырванных из старых тетрадей, фунтики для гостинцев ребят к елке. Коченеют руки. Навещает меня К.В.Чиркова. Надо удивляться моральной силе и выдержке этой женщины: туберкулезная, с карточкой 2-й категории (сперва 125 гр. хлеба, а с 25/12 41 г. - 200 гр.), она ежедневно с Ропшинской ходит в школу на Пряжку. Бодра и думает о других. Мне подарила две коробки спичек и купленную на рынке коптилку.

Появляется инспектор Высоковская и сообщает, что на елку на 100 бесплатных детских обедов будут даны 4 обеда для учителей. Составляют списки. Я как воспитатель VI класса попадаю в список. Радуюсь - обед будет из 3-х блюд. Кроме того, покупаю по одному билету в 5 руб. для О.М., для Нины Голушиной и для А.И.Беляевой, которой только что вырезали раковую опухоль на груди. А.И. ходит с отеками и по возрасту старше меня...

Планирую так: я завтра пообедаю с учащимися, а О.М. съест вечером этот свой обед. Прибегает наша уборщица: в булочной упал Силаков, наш преподаватель физики, а у нее не хватило сил его дотащить. За ним снаряжают санки.

2.I.1942 г.

Предстоит елка для младших классов, включая VI-й. Кроме того, 400 платных пятирублевых билетов наша школа распределила среди детей, не ходящих в школу. Желающих было гораздо больше. Вчера они шли за этими билетами вереницей, отказ вызывал глубокое и тихое огорчение у одних и бурные протесты у других. Особенно шумели жены красноармейцев. Они глубоко правы, ошибочно было раздавать билеты в порядке живой очереди, вина ГорОНО. А сама идея устроить елки в осажденном городе прекрасна. (Это постановление Ленсовета.) Они внесли такую радость в жизнь школьников. В классе, еще до окончания занятий, я проводила беседу, подчеркивая заботу о детях. Давно не видела ребят такими оживленными, глаза блестели. Старшие огорчались: у них елки с обедами - в театрах. Но сейчас сладости дороже спектакля, говорили они. Учащиеся VII класса настаивали, что они "младшие", VI класс встретил аплодисментами известие, что они действительно младшие. В прежние годы в этом возрасте были вечные обиды: "почему мы младшие?"

С 10 ч утра до 13 ч намечена елка малышей, а с 14 ч до 17 ч - для IV-VI классов. Пришла к 13 ч, так как дежурю в зале с этого момента. Два разноценных грустных известия встречают меня в школе: нет электричества, а поэтому елка будет темной, и умер-таки Силаков. Умер ночью, один в физическом кабинете. Его утром нашли лежащим на полу. Очевидно, умер во время сердечного припадка. Удивительно, что никто из ночующих в бомбоубежище не нашел для себя возможным ночевать с товарищем. Было же ясно, что он плох. Я его совсем не знала, ведь он из другой школы. Производил ужасное впечатление опустившегося человека, изголодавшегося, грязного, полуинвалида. Семья его эвакуировалась давно. На столике рядом блокнот с записями. На последних листках выведено:

"9.XII. Ничего утешительного. Мой вес 56 кг (никогда на моей взрослой памяти не было такого веса). Говорят, что прибавят хлеба. Но все это разговоры. Когда прибавят? Хорошо бы дотянуть. Отекает лицо. Не могу поднять вязанки дров".

"Вот уж доподлинно: "оставь надежду навсегда". Трудно переносить голод. Исключительно трудно. Пока что спасаюсь картофельной мукой (1 ложка в день)".

Это уже второй труп в нашей школе, о первом напишу после - в его доставке в школу принимала участие и я. Мы и не подозревали, что это уже безжизненное тело.

Когда приду домой, выпьем кофе со сладостями из фунтика. Воспринимается сейчас это как чудесный пир. До войны в такое нельзя было бы поверить.

НОВОГОДНЯЯ ЕЛКА

Раздеть учеников, как некоторые собирались, оказалось наивной затеей. Было холодно, даже в пальто и в валенках. У дверей в залу стоял Дед Мороз. Почему-то он в красном в этом году, точно символ. Елка чудесная, с полу до потолка, и на ней обилие украшений. Но она не освещена. Ребята на нее мало внимания обращают, спрашивают, когда подарки и обед. Краткое вступительное слово произносит директор, от учителей говорит преподаватель математики, от воинской части, расположенной в нашем здании, один из бойцов с простой русской внешностью и сумраком в глазах от того, что увидел сразу так много изможденных детей. Озирается. После выступают ученики V класса. В качестве конферансье их воспитательница И.В.Фавицкая. Говорит плохо, нечетко, а содержание стихотворений ею плохо продумано: сейчас нельзя и совсем не нужно говорить, что немцы не напоят своих коней в Днепре. Ребята, впрочем, не слушают, не вникают в смысл, вяло аплодируют. Но шума мало. Дети вообще сейчас не шумят. Меня это очень огорчает. Недавно, когда двое моих мальчиков подрались, я была очень довольна.

С обедом запаздываем. Дети томятся. Преподаватель математики вынужденно рассказывает скучнейшую и бесконечную историю о каких-то двух немецких подростках. Ученики не слушают. Боец негодует и хрипит мне в ухо: "Что это он так тянет?"

Наконец обед готов. Каждый педагог ведет по 15 человек. Столы накрыты белыми скатертями, лежат ложки (обычно-то ложки приносят сами обедающие). Мы, педагоги, отрываем талончики (на 1-м столе), получаем тарелки супа и ставим их перед ребятами + 100 гр. хлеба. Суп нечто вроде рассольника. Затем обносим вторым: маленький биточек и ложки две вермишели. Дети в восторге. Говорят лишь, что хотелось бы 4 таких. На третье: желе, в котором черешни. Полный восторг.

Затем вереницей подходят за фунтиками. В них много печений, курага и 1 1/2 конфеты "Чайка". Вес 250 гр.

Но путь из столовой идет по длинному коридору. Ученик VII класса Юрий Ушаков (этот класс не должен быть сейчас в школе) нападает на малыша и отнимает печенье. Ловлю Юрия и тащу в столовую. Он уверяет, что не виновен. На нем находят печенье. Тогда он уверяет, что с утра не ел. К сожалению, это не единственный случай. Чуть позже красноармейцы помогают выставить из школы неведомо откуда появившихся ремесленников.

Отпустив детей, мы садимся за стол. Увы, зав. столовой объявляет, что обедов для нас нет. В это время приезжает представитель райсовета. Обращаемся к нему, но, к сожалению, не все это делают в достаточно приемлемой форме. Он торопится куда-то и обещает обеспечить обед завтра.

3.I.1942 г.

Вызвали в Институт переливания крови. Великая радость: донорам выдали на 10 дней дополнительного питания. 200 гр. белого хлеба в день, масла 250, сахару 200, конфет 300, мяса 400, 5 яиц и 150 гр. рыбы.

5.I.1942 г.

К 10 ч иду на ул. Печатников на учительскую конференцию. Приятно повидать знакомых учителей. Конференция начинается около 12 ч. Доклад зав. РОНО Алексеевой мало интересен. Затем тщетные взывания, чтобы люди выступали. Первая берет слово Л.П.Фролова. Отвратительное выступление: доклад произвел исключительное впечатление, особенно ценен отказ от оперирования лишь цифрами успеваемости. Причина фимиама всем стала ясна: она как завуч не представила отчета по школе, ну надо было предотвратить выговор.

Выступала и я. Говорила о необходимости быть бодрой и влиять в этом смысле на учащихся. И еще говорила, что если серьезно ставить перед собой задачу о вовлечении всех ребят в школы, надо заявить, что будут созданы дополнительные группы, в которых курс начнут проходить сначала. Алексеева: "То есть воскресить семестровую систему?" Я ответила, что не знаю, как назвать систему, но родители боятся посылать детей в школу, так как им трудно догонять пропущенное, а напрягать сейчас силы детей страшно. Мое выступление поддержал М.И.Кириллов от партчасти ГорОНО.

На конференции получили суп без вырезки талонов. А вторым - лапшой - меня угостил Т.В.Савранский, пожертвовав свой талон. Старик - молодец. Он сильно похудел, но такой же аккуратный, чистый, бодрый. Вышли с ним вместе, и на Театральной площади попали под страшный артиллерийский обстрел. Снаряды летели с отвратительным свистом, разрывы слышались где-то очень близко... Сообразили, откуда идет обстрел, и спрятались под аркой дома.

И, тем не менее, шли с бодрым настроением. Он так убедительно говорил, что в ближайшее время школа начнет работать как следует. Есть люди, которые одним только своим видом, мыслью, поступком придают тебе сил.

АМЕРИКАНСКИЕ ГОРЫ

Это было самое красивое и оттого еще более страшное зрелище одного из октябрьских вечеров.

Я у Луров-Муров, как в нашем кругу называют неразлучные семейства Лурье и Матье. Сирена воет, и Лур властно требует, чтобы мы спускались в бомбоубежище. Мур исчезает в штабе, а Лур сидит с нами. Затем он выходит на улицу, возвращается и говорит: "Сбросил зажигательные в районе нардома". Через час объявляют отбой, и мы выходим на набережную. Здесь так светло, что можно читать газетный шрифт. Американские горы точно иллюминированы ярко-белым светом. Местами освещение так ярко, что видны рельсы, по которым спускались когда-то вагонетки. Горы эти высятся на фоне огромного темно-красного моря огня. Пламя ширится. Каучуковое облако дыма стремительно наполняется над этим гигантским костром. Иногда видна струя брандсбоя, но, кажется, она не имеет действия. Нева вся сверкает, отражая огонь, то кроваво-красный, то ослепительно-яркий белый. Крепость и Томоновская биржа прекрасны, так прекрасны, как не были никогда ни при какой иллюминации. Все три моста видны до мельчайших деталей. Что-то есть, что напоминает брюлловскую "Гибель Помпеи". Пока мы идем по набережной, через Неву черными птицами летят клочья гари. Долго смотрим из окон кабинета Лура на пожар и с большим удовлетворением отмечаем, что это дьявольское зарево быстро ликвидируют наши пожарники. Зрелище незабываемое по страшной красоте, страшной именно от слова "страх". Бедный наш город.

"Интересно, помогут ли нам американцы?" - спрашивает Лур. "Ровно на столько, на сколько сочтут возможным для себя, - отвечает Мур. - Они то полны решимости, то изыскивают возможности. Большая политика".

8.I.1942 г.

Устроили с Кирой Владимировной "обед" для В.П.Бернадского. К.В. принесла бидончик со столовым супом, горсточку сухих грибов. Нам с О.М. исключительно повезло: в темноте на Мойке ко мне подошел приземистый человек, воротящий лицо, и сказал: "На, возьми". Я испугалась, так как несла свой и О.М. хлеб и донорский белый. "Что?" - "Турнепс, два с половиной кило, привез сейчас на машине". - "Сколько стоит?" - "Не знаю". Наконец, договорились до 30 руб. Это оказалась брюква. Правда, она промерзла, но мы ее положили в воду. Овощей ведь мы с осени не видели. И в тот же день новая удача - кило конины за 85 руб. Сварили суп (сказки, что конина пенится и невкусна; чудный и крепкий бульон). Из мякоти вышло 12 котлеток благодаря обилию подложенной муки. Ну, вот обед и был на славу: суп с грибами, по 1 котлетке с салатом из сырой брюквы и черный кофе без сахара. Хлеб гости принесли с собой. На столе ежеминутно гаснущая коптилка на олифе. Олифа - плод наших неудач. О.М. ее выменяла на рынке на целую порцию хлеба - 350 гр., думая, что покупает "льняное масло с горчинкой", как уверяла продававшая. Я героически съела лепешки, поджаренные на ней. О.М. стало тошно после первой. Они воняют, и вкус очень противный. Другая неудача - свеча, купленная мною за 15 руб. Она из мастики и не горит. Рынки - жуткие места скопления жуликов. Деньги роли здесь не играют. Идет обмен и обман. Я было одну тетку начала отчитывать за жульничество, да она коротко ответила: "Из беженцев на работу не всякий устроится. А бежали мы, побросав все. Думали, здесь спасение".

Наш В.П.Бернадский очень похудел, но старательно показывает, что по-прежнему бодр.

9.I.1942 г.

Отправилась к 10 ч в донорский магазин (Невский, 127) - это за Полтавской. Он открылся накануне. Простояла в очереди на морозе и ушла, не попав даже в здание. Паек этот раньше давали в Институте переливания крови без очереди, уже расфасованным. Какой-то бабе показалось, что ее обвешивают. Подала заявление в Ленсовет, и решено было организовать специальный распределитель. Но почему бы Институту хотя бы не регулировать явку доноров, назначая каждому его день?

Написала письмо об этой несуразности в Ленсовет. Да и вспомнилось, как в 1919 году шла по улице за двумя школьницами. Завтраки тогда тоже давались в школе, продукты отпускались самые разнообразные, в зависимости от того, какие оказывались в наличии. Появлялась изредка и черная патока. Слова "гимназия" и "начальница" еще бытовали, ну вот одна из школьниц и говорит другой: "Знаешь, а наша начальница сожрала целую бочку патоки".

Сегодня в школе узнала, что у нас умер еще один учитель - В.В.Бакрылов. Тоже истощение. Привходящие причины: алкоголизм в прошлом и плеврит сейчас. De montuis aut bene aut nihil, но объективная истина требует сказать: мелкая он душа. Втайне мечтавший о немцах, муссировавший слухи о наших неудачах, обманувший райсовет (при попустительстве Гинтера), изрекавший: "Сейчас такое время, что надо только спасать свою шкуру", - бросил мне однажды: "Вы мне надоели своим энтузиазмом". В Совете его отмечали как учителя, отправившегося на рытье окопов, хотя по возрасту он этой повинности не подлежал и на деле никуда не ездил. В ожидании фашистов тщательно занялся "приведением в порядок" личного дела, сжигал все характеристики и очень боялся, что обнаружено все же будет, что район его выдвигал. Я это узнала от делопроизводителя и испортила ему, верно, настроение, выдумав рассказ, что в Киеве немцы не тронули учителей, у которых документы были в порядке, и отправили в лагерь всех тех, у кого не было документов. После этого он стал собирать старые бумажки и спрашивал меня, годятся ли они. Вел он удивительные разговоры: "Вы как историк скажите, что будет с нашей страной, если немцы овладеют Ленинградом и Москвой?" - "Они не овладеют". - "Ну а что будет, если все-таки это произойдет, как вы себе тогда мыслите Европу?" И так пристает, пока ему не ответишь резко. Или: "А вы не могли бы мне купить по какой угодно цене масла, шпику или какао?" Тут уж не выдерживаю: "Я со спекулянтами не знакома". Последнее впечатление: в учительской, при голодных товарищах, смачно жует шоколад и любезно сообщает: "Удалось купить две плитки по сто десять рублей". Что и зачем сделал он со своей жизнью?

А мне мучительно стыдно есть свой хлеб, так как мой-то кусочек больше, чем у многих.

КРОВЬ

Иду сдавать кровь в институт. Когда-то такой блестящий, насквозь гигиеничный, он теперь неузнаваем: холодно, темно. Санитарки и сестры в ватниках или сомнительной чистоты платках поверх халатов. Увидела его без света, с лампами-коптилками. Операционная, буфет и столовая в подвалах. Институт пострадал в одну из бомбежек. Уборные на замке - нет воды. И в этой обстановке, как на фронте, идет большая и интенсивная работа.

Сопоставлю по памяти меню обеда в июле и ноябре 41-го г. Июль: перед взятием крови стакан чая с тремя кусками сахара и белой сайкой, обед чудесный - наваристый рассольник с потрохами. На закуску свежая икра или селедка. На 2-е большой кусок курицы с рисом под белым соусом и затем стакан какао. Ноябрь: вегетарианский суп со свежей капустой и сметаной, конская, очень грубая, колбаса с безукоризненно белыми довоенными макаронами и компот из урюка. Какой обед ценнее? Несомненно, ноябрьский, когда единственный раз в месяц ели досыта. Хлеба 200 гр.

В кабинет гинеколога врывается женщина-скелет, бросается на стул и истерично говорит, называя врача по имени-отчеству: "Вы моя последняя надежда, я ведь умираю, муж уже умер, а я должна сохранить себя для ребенка. И как врач я понимаю: мое единственное спасение в том, чтобы мне влили крови". Он тяжело идет к зав. донорским отделом. В кабинете N 1 я слышу их разговор: это немыслимо, вся кровь на учете. Как он ей это сообщит, не знаю. Я бы рискнула сдать дополнительно, но - кому? Бойцу. Лично близкому человеку. Или тому, чья жизнь представляет действительную ценность для остальных... Вот какое жестокое время.

...Чай, увы, без сахара. Ломтик хлеба и 3 соевых конфетки. Донорский обед в январе 42-го оказался таков: 200 гр. хлеба, суп из соевой муки с хлопковым маслом, колбаса из сои с кониной, мягкая и невкусная, и чудный сладкий кисель.

10.I.1942 г.

Захожу к Л.А.Карякской, на Старо-Невский, хочу узнать о смерти Б.Е.Дегена, общего знакомого. Печальная картина: она мыкается с опухшим отцом. Пилит и перетаскивает дрова, носит чистую и грязную воду. В квартире грязь и холод. Мне Л.А. ужасно обрадовалась. Сейчас так важно услышать бодрое слово. Мы все друг другу очень нужны, чтобы не потеряться. Б.Е. жил у себя, но часто приходил. Чувствовал себя очень скверно, два раза падал в обморок. Б.Е. мечтал улететь с Л.А., которая вот-вот должна эвакуироваться со своими малолетними детьми. Артамонов обещал и устроил это: однажды из ИИМКа позвонили, что утром приедет машина для поездки на аэродром. В 5 ч утра Б.Е. пошел собирать вещи на квартиру и не вернулся. Упал без чувств на улице. Видно, сил уже не было как следует собрать вещи - узел, обмотанный кое-как осенним пальто, был найден при нем. Бездыханного, его доставили на пункт. Там оказалась знакомая женщина, она все сделала, чтобы привести его в сознание. Тщетно. Труп вынесли во двор. Здесь его и нашла Л.А. К счастью, он не был обокраден: карточки, триста рублей денег и все документы были целы. Л.А. повезла его в жилищно-арендное кооперативное товарищество на салазках. Это было мучительно: салазки маленькие, ноги волочатся по земле. По дороге в жакт, жилищно-арендное кооперативное товарищество, Л.А. приняла решение: отказаться от похорон. За рытье могилы берут до 600 гр. хлеба + от 200 до 500 руб. денег; гроб делается тоже за хлеб. Везти на кладбище надо самой на салазках.

Управхоз позволил Л.А. положить тело в пустое торговое помещение. За этими телами приезжают по ночам и отвозят их на кладбище. Но приезжают редко, так что накапливается их очень много. У нас в доме за одну ночь умерло 11 человек. Хорошо, что стоят большие морозы. На кладбищах экскаватор роет траншею, и туда спускают все свезенные трупы. Пустые гробы остаются на поверхности. Они еще послужат. В порядке трудовой повинности население засыпает эти траншеи. Очень распространено оставление, подкидывание трупов, чтобы избавить себя от всех хлопот (за свидетельством о смерти отца мой бывший ученик Костя Мельников простоял в загсе пять часов). Недавно нам подкинули труп в пивной киоск на углу Мойки и Дзержинского.

Завтра Л.А. с детьми улетит. Она глубоко права. Надо все делать только для живых. Мне так хотелось сделать что-нибудь для нее, оставила ей кусочек белого хлеба из своего донорского пайка.

ГРОБЫ, ПОХОРОНЫ

Когда мы теперь ходим по улице, мы встречаем десятки таких похорон: везут в гробах на салазках, везут и завернутыми в одеяло, наподобие мумии. Я видела покойника, везомого в дешевеньком гардеробе, видела другого - просто в одежде и с закрытым газетой лицом; видела и более жуткую сцену: старуха по Невскому без всякой доски или салазок волокла за веревку труп. На углу ул. Восстания женщина-милиционер остановила старуху, сказав, что так тащить мертвеца нельзя, надо под него подвязать хотя бы фанерную доску. Собралась огромная толпа, и мнение раскололось - одни на стороне милиционера, другие - вступились за старуху, обезумевшую; у нее нет слез, просто качается и трясется лицо. Недавно по пр. Майорова женщина на салазках везла очень аккуратный гроб. Он был обит голубой материей и поверх нее белой кисеей. Следом шла другая женщина и несла завернутые в бумагу цветы. При виде этого зрелища все прохожие останавливались, с изумлением смотрели на это. Покойники же, влачимые в одеялах или в подобии гробов, не привлекают внимание.

17.I.1942 г.

Еще одна смерть в школе - умер А.М.Москалев. Он был давно очень слаб. Засыпал на дежурстве в коридоре. Я его часто освобождала от дежурств в коридоре и столовой. Старик очень бодрился, ему очень хотелось жить. Все ждал улучшения продовольственного положения и говорил: "Я креплюсь, деньков на десять меня хватит". Его хватило на семнадцать. Последнее время его освободили от работы, и он лежал дома. Кто следующий? А.А.Починков говорит, что он. Е.А.Богомаз едва ходит. Молодая учительница А.В.Воробьева совсем обессилела, а муж ее гибнет от туберкулеза.

Подняла шум. Местком должен зашевелиться и хлопотать о помещении слабейших преподавателей в стационары. Там людей держат на усиленном питании от 4-х до 14-ти дней. Сейчас в "Асторию" попал на 10 дней В.П.Бернадский. Очень рада за него.

Умирают и дети. У нас умер ученик VIII класса Николаев. Другой ученик, из Х класса, Чашин, пришел ко мне на дежурство. Меня он совсем не знает. Его, видимо, пригнал ужас одиночества. Обстановка дежурства такова: вся школа погружена в темноту, канцелярия перенесена в медкабинет. Телефон там едва слышен, и мучительно добираться до него в темноте. Окна забиты. На столе горит коптилочка, которая гаснет ежеминутно. Больше света от топящейся печки. Входит мальчик, волоча ноги: "Я очень, очень озяб. Можно погреться?" При отблеске огня вижу ужасные синие тени на лице, тени, которых я так боюсь. Предлагаю ему стул, снять обувь и греть ноги. Он интересуется признаками смерти от истощения, мечтает о стационаре... Делаю все усилия, чтобы отвлечь его от мрачных мыслей. Он остается до вечера: "Дома целый день никого, такая тоска". А.Н.Москалев - отчасти жертва неразумной отцовской любви: все свои мясные талоны отдавал сыну, и без того имеющему 1-ю категорию. Последнее время теперь уже сын стал отдавать ему все, но было уже поздно.

Говорила с детьми о заботе, которую мы должны проявлять друг к другу. Чувствовалось, что многие и без меня все понимают, но некоторые - безнадежно глухи к этому. Но не они виноваты, а семья, школа и вся наша прежняя установка в воспитании.

Числа 19-20 декабря минувшего года, когда были разрешены молнии, в ответ на телеграмму В.А.Петропавловской я послала молнию на общий счет: "Бубин скончался, остальные и Кира здоровы. Работаем". Бакралов и Москалев вносили тогда свою лепту за телеграмму. А теперь уже не послать - целый синодик.

ВОСПРИЯТИЕ СМЕРТИ

Эволюцию отношения к смерти можно проследить и по нашей школе: октябрь, умер Бубин. Это не смерть от истощения. Он был мобилизован как гидротехник. При полетах усилилось кровяное давление, и его отослали лечиться в Военно-медицинскую академию. Но почему-то лечиться не захотел, чем очень тревожил семью. Вхожу в VII класс, и ученик мне сообщает: "Урока я не учил, потому что был у Бубиных, а у них вышла маленькая неприятность - скончался папаша". В перемену бегу к администрации. К Бубиным посылают преподавателя физики Б.Н.Пажского выяснить, чем школа может помочь семье. Семья просит гроб и транспорт. Столяр школы делает хороший гроб. Учителя избирают комиссию по похоронам, в которую попадаю и я. На венок собрано около 300 руб., отдаем их семье и на часть денег покупаем хризантем. Родня религиозна, и его отпевают у Николы Морского. Еду на трамвае из школы, с расчетом успеть к моменту выноса из церкви. Мой N 29 идет к Мариинскому театру, так как при разрушении фугасной бомбой дома на углу Плехановской и Столярного пер. трамвайный путь поврежден.

Слезаю у театра, и в этот момент воют сирены. Воздушная тревога. Морозит, протягивает ветер, иду по площади и Театральной улице. Вход в собор сбоку. Масса голубей, их еще не съели, так как их зорко оберегают сторожа. Вхожу в церковь. Битком набито. Слышится: "Сегодня Клавдия и еще какой-то святой". Но, кроме того, масса покойников. С трудом нахожу Бубина. На похоронах человек 15. От нашей школы Москалев, завуч, директор и я, а из 1-й Шестаков и Дориомедова. Подают военный грузовик. Садимся у гроба. От школы еду только я. Очень холодно. В душе осуждаю товарищей, не посчитавших нужным отдать последний долг такому человеку, который для всех нас многое значил как личность. Окраины города поражают: повсюду настроены баррикады из дерева, земли и набитых чем-то мешков. Автомобилю часто приходится менять направление. Приезжаем на Волково кладбище. Стоят в очереди гробов 8-10, на каждом написано имя, отчество, фамилия. Могила Бубина готова, и хоронят быстро. Вся обстановка не располагает к промедлению: военные ходят по кладбищу в тулупах и походной форме, где-то, не очень далеко, стрекочут пулеметы и ухают пушки. Война на самых подступах к городу.

А 2/1 42 г. смерть настигла Силакова. Гроб делает тот же школьный столяр, но за хлеб. Ему дают карточку мертвеца. Я дежурила в столовой 5/1 42 г. и пошла узнать, когда готов будет суп. Открыла дверь в общежитие технических служащих и обомлела: кровать и рядом - гроб. Потом сообразила, это кровать столяра. Завуч В.В.Бабенко говорит, что Силакова похоронят в траншее, но мы якобы должны устроить приличные похороны: столяр сделает гроб, мы променяем пальто умершего на хлеб, который дадим могильщикам, а на кладбище свезем на салазках. Выслушав завуча, не могу не протестовать. Нецелесообразно тратить силы живых на мертвецов. И решаю для себя, что ни на какое кладбище не пойду.

Истекли еще две недели, и умирает Москалев. Никто не собирался на похороны, никто даже не интересуется, будут ли его хоронить родные и чем им школа может помочь. И я слышу, как завуч говорит: "Подумайте, мы ведь и участия никакого принять не можем, он жил так далеко, на Петроградской стороне".

Силаков лежит в обществе того трупа, в доставке которого в школу мне пришлось принять участие. Было это так. Я пришла в школу к 8 ч 30 мин, чтобы при свете приготовить уроки. Сижу в канцелярии, там администрация и еще несколько педагогов. Входит гражданин и говорит, что на улице, сходя с трамвая, упала женщина, и ей надо оказать помощь. З.К.Бонуаре и я взяли учащихся и носилки и отправились к Саду Трудящихся. Пока женщину укладывали на носилки, я подняла с земли ее мешок. Когда мы ее доставили в медкабинет, оказалось, что это труп, уже окоченевший. При ней нашли паспорт на имя Павловской с пропиской на Мойке, 12 и пропуск на табачную фабрику. И никаких продовольственных карточек. Это обычная история. Наша техническая служащая вызвалась пойти на квартиру: выяснилось, что жила она в хорошей комнате, куда пустила жилицу. В похоронах никто не заинтересован, и у нас она пролежала больше недели.

20.I.1942 г.

О.М.Персианова сорвала на улице объявление: "Обменяю 4 1/2 метра фланели и примус на кошку. Принести кошку по адресу ул. Правды, 5, кв. 10".

КОШКИ

Впервые о желании съесть кошку я услышала в октябре. Учительница немецкого языка детей Лозинских и Андрес попросила Т.Б.Лозинскую сказать мне, что она с удовольствием съела бы моего кота. Я вознегодовала, а Т.Б. оказалась более прогрессивно настроенной: "Не все ли равно, если вы в конце концов вынужденно решите истребить кошку". О кошке заговорила и Оля Тырса, а я, смеясь, сказала, что не пущу ее в свою квартиру, боясь, что она украдет моего кота.

Затем кричавший все время от голода наш кот Мяу Тимофеевич был усыплен в лечебнице. Организовать это дело я поручила О.Л.Тоддес, сама не смогла бы, конечно. С тех пор о кошках часто повелись разговоры. Сперва шуточные - с того момента, когда я отвезла Лозинским кусочек ветчины с завода О.М., а Т.Б. его, мелко нарезав, поджарила. Мы стали отмечать именины ее супруга, М.Л., этими кусочками + шпинат-пюре. И М.Л. задал вопрос Т.Б.: "Таня, что это я ем? Что-то прекрасное, органическое..." А я, шутя: "Это задняя лапка моего кота". М.Л. нашелся: "Ну, вот видите, я всегда любил котят".

А однажды пришла Аня Тырса: "Знаете, я вам скажу секрет, только вам, и не говорите никому. Я ела кошку, до чего это вкусно". Оказывается, какой-то естественник из университета и часовщик наладили это дело. Они убивают кошку, снимают шкурку и очень тщательно и чисто приготавливают мясо. За это они берут себе полкошки. Е.А.Тырса вымочила мясо в воде с уксусом, и получилось вкусное мясо, слегка напоминающее кролика. То же мне говорила и Катя Малкина, которой дали попробовать кусочек.

Теперь уже было так голодно, что и мы с О.М. замечтали о кошке и пожалели о бесцельной смерти нашего кота.

Боря Пиотровский заболел и лежит у Н.Д.Флиттнер. Сильно похудевшая Н.Д. кормит четырех кошек. Его пришла навестить Н.П.Кипарисова и потом рассказала обо всем увиденном И.А.Орбели, который, говорят, рвал и метал, и кричал, что отнимет 1-ю категорию у человека, который ее тратит на кошек.

Милена возмущена. Свою кошку они тоже кормят, и людей расценивают, как людоедов, если они едят кошек. Меня возмущает обратное. Я часто даю кусочек хлеба товарищам или ребятам и знаю, как это воспринимается. Люди этому так радуются. Как же можно кормить в этой обстановке животных? И что за чушь сравнение с людоедством - ведь едим же мы выращенных нами телят, поросят и птиц.

А.А.Починков сказал: "Если бы Н.Д. дала мне одну из своих кошек, я бы дольше протянул". Костя Мельников съел двух кошек. Одну из них ему удалось поймать. Матроску, которая жила у Маши, украли на темной лестнице, у нее на глазах. Кошек в городе теперь вообще нет. Вчера О.М. видела, как какой-то человек на Кузнечном рынке носил дрожащего песика. Очевидно, на обмен. Интересная возникла форма обмена: "Чего-нибудь, что кушают".

Почему мы так голодны? До 25/12 41 г. в течение месяца служащие получали 125 гр. хлеба, а рабочие 250. Сейчас служащие получают 200, а рабочие 250. В III-ю декаду декабря и I-ю января выдач вообще не было. Сейчас маленькие выдачи бодрят: 50 гр. масла по всем карточкам, 100 гр. песку рабочим, 400 гр. муки и 400 гр. крупы.

Как это расходуется? Из 100 гр. крупы каша нам на двоих, без масла. Вчера после полутора месяцев попробовали жира - стопили кусочки жира с донорского пайка. Чудесно. Суп из костей конины, на одних и тех же костях, варился шесть раз. О.М. их дробила, парила и т.д.

Я сварила суп из клевера, который когда-то купила на могилу мамы. Ольга Михайловна не могла есть, а мы с Лилей Шолпо нашли его вкусным. Лиля покупает хлеб на рынке: 100 гр. 35-40 руб. Мечтаем достать овса - завуч купил 167 руб. кило. Это очень дешево. Деньги сейчас абсолютно не нужны, и ценности в них нет.

Мы живем лучше других, так как мы одинокие женщины, получающие 1-ю категорию. О.М. как рабочая, я как донор. Очень помогает и мой донорский паек. В январе я его получила за две декады. О.М. пыталась им не пользоваться, но для меня это психологически невозможно. Все же сахар и белый хлеб главным образом я ем. То же яйца. Боре Пиотровскому снесла два белых сухарика, два кусочка сахара и две заварки кофе. Я чувствовала, что ему этим доставила удовольствие. Сухарики он кушал при мне: "Мне ведь трудно, Ксения Владимировна, у меня 1-я категория, а у моих двух иждивенческие и никаких запасов". А потом сказал: "Дайте, я пожму вашу руку и скажу спасибо". Вот почему не могу понять, как Милена и Н.Д. кормят своих кошек, и почему бы не сжарить их для Бори, ведь обе, как говорят, страшно любят его. У мамы моей был для этого чудный термин: Affenliebe.

СПАСИБО

Многим хочется помочь, и нет возможности. Аня Тырса такая милая, такая ласковая и часто бывает такая голодная. Говорит - от голода все внутри болит и тянет. "...И я часто плачу, хотя это нехорошо и маму страшно огорчает". Мы, пока могли, кормили ее обедом, теперь поим кофе с ломтиками хлеба и иногда с дурандовой конфеткой. Хорошо, что с О.М. у нас всегда одинаковые желания помочь и накормить хотя бы чуточку, и О.М. меня упрекает только, если я отдаю свой завтрак и вообще накладываю лишения на себя одну, а не на нас двоих.

К О.Л.Тоддес я совсем равнодушна, но она прямо гибнет. Ее двоюродная сестра и брат уже умерли. Л.С. к ней тоже равнодушен стал: встречает во дворе и говорит: "Ну что, слабеете?" - и идет дальше. Стараемся ее тоже напоить горячим кофе и дать кусочек хлеба. У Тоддес к тому же жуткая неприспособленность. Это выводит из себя, когда человек о себе никак не хочет позаботиться, и уповает лишь на помощь со стороны. Она же взрослый человек.

В школе немножко подкармливала ученицу VIII класса Степанову. Она пошла в баню и забыла кошелек в пальто. Кошелек и деньги уцелели, а хлебную карточку украли. На нее было тяжело смотреть. Когда я вошла в класс, то сразу поняла, что с нею произошло что-то ужасное. В глазах ее застыла столь опасная сейчас истерика, взгляд гаснущий и тупой, будто она не видит ничего, кроме предстоящего кошмара. На вопрос, что с нею, она не ответила. А в столовой я опять подошла к ней и спросила: "Что с тобой?" И тогда она заплакала и рассказала. Живет с матерью, у матери 1-я категория, но она каждый день с Мойки ходит на завод "Большевик" пешком и совсем слаба. Степанова только с этого года моя ученица. Изначально она не из нашей школы, и, говорят, у нее тяжелый, резкий характер и неподходящий тон с педагогами. В первый раз, когда я ей дала свой завтрак, она резко отказалась: "Не возьму". "Возьмешь. Не имеешь права не взять, раз тебе его даю я, человек намного тебя старше. А знать это никто не будет". Взяла. Второй раз сунула ей завтрак подмышку в столовой, когда она обеими руками несла тарелку супа, и быстро отошла. После завтрака она подошла ко мне и оттаяла: "Ксения Владимировна, большое, большое вам спасибо". Конечно, эти два-три завтрака не могли оказать существенной помощи, но моральную - огромную. Самое страшное в наше время - равнодушие. Это грех. А ведь некоторые грешат с удовольствием, будто бы находя в этом усладу, особый смысл. А свою награду я имею - Степанова учит уроки на "отлично" и ищет случая поговорить со мною.

И как важно вот это "спасибо".

21/1 42 г.

Коля Ушаков заболел корью. Это мой ученик в течение трех лет, кружковец. Его старший брат Володя - мой любимый ученик. Мать сейчас одна с мальчиком. Это все, что у нее осталось. Я с трудом уговорила ее пустить сына посещать школу. Она боялась утомления. Коля заметно повзрослел, стал хорошо заниматься и твердо решил кончить семь классов. Заболел перед самыми каникулами, когда так радовались елке. Поместили в детскую больницу, на ул. Декабристов. Постельное белье свое. Мальчик обделался, и все белье снесли, оставив его на голой клеенке. У него воспаление среднего уха и воспаление легких. Специалиста-"ушника" нет. Мальчик завшивел. Боится задремать, ведь со столика крадут пищу. Он говорит, что санитарки. Послала ему сухарик белый и две соевых конфетки и написала шутливую записочку: "Милый Коля, посылаю тебе сухарики и конфетки из своего донорского пайка. За это требую "отлично". К.В.Р.". Мать говорит, что он буквально расцвел и сказал ей: "Пожалуйста, сохрани мне это письмо". Послала второй сухарик.

Некоторые дети проявляют большую чуткость. В моем VI классе недавно подрались двое мальчиков. Я была в глубине души рада - первое за все это время проявление мальчишеской энергии. Победителем вышел Заполевский. Он хорохорился, доказывал, что прав. Мертенс ревел. В тот же день за обедом завуч видит, что Заполевский наливает суп в баночку, а это запрещено, так как мы следим, чтобы дети съедали суп на месте. Она делает ему замечание, а он говорит: "Ну, пожалуйста, позвольте мне, это для Рощина, у него ноги пухнут".

Поместила об этом заметку в стенгазету класса.

О РАЗЛОЖЕНИИ

Тырсы - необычайно симпатичная и привлекательная семья. Три девочки трогательно дружны друг с другом и с матерью. Отца любят, высоко ставят, но часто раздражаются на него. Иногда мне кажется, что им известно о наличии у отца другой семьи. Жили всегда очень скромно. Наши школьники обожали там бывать.

Муха (Маша) - бросила университет, кончила курсы медсестер и сейчас работает в госпитале в Лесном. На военном положении, попасть домой трудно. Получив отпуск, принесла домой накопленные ею кусочки хлеба, масла и сахара. Дома без нее очень скучают, но рады, что она сыта.

Аня - моя ученица. Поступила в университет в этом году. С подлинным энтузиазмом работала на окопах. Ездила несколько раз. С последних вернулась с отеками и возмущенная хищениями тех, кто обеспечивал питание.

Оля - учится в Х классе. Все лето работала со мною в госпитале санитаркой. Делала безропотно самую грязную работу. Мечтала о платном месте санитарки и карточке 1-й категории. Мне не удалось ее устроить.

Девочки милые, услужливые. Аня принесла мне курительной бумаги для одного близкого человека. Оля притащила за меня мешок дров из сарая. Меня очень любят и уверяют, что я на них действую, как валерьянка. Мать, Е.А., очень культурная, очень выдержанная женщина. Отец, Н.А., очень интересный в общении. Стала у них бывать с того момента, когда они засобирались вылетать. Проект был такой: глава семейства едет на север в командировку, чтобы наладить художественное издание Детгиза. Семья - в Самарканд. Я тогда взгрустнула, ведь с ними так уютно. А вокруг меня все больше редеет.

Н.А. сказал: "Я еду от голода и бомбежек. Я себя до сих пор чувствовал, как тридцатилетний мужчина, а сейчас я катастрофически старею. Я этого не хочу". Е.А. заметила: "Куда ехать, и что нас ждет там? Денег у нас совсем нет".

В результате: едет он один, бросая семью в такой момент. Денег всего 250 руб. За эти деньги он спустил какому-то хищнику несколько своих акварелей, минимальная стоимость которых - 1500 руб. Хлеб, путем махинаций с буфетчицей Союза Художников, коей был отдан дневной паек, забран за месяц вперед. И он его ест без удержу, не думая, что отъезд может не состояться, и тогда он ляжет бременем на и без того изголодавшуюся семью. На Аню, пробовавшую его удержать от еды, он замахнулся... Вечером, ложась, он требует, чтобы жена его завернула, закрыла. Если она это делает с недостаточной лаской, он или сердится, или начинает плакать, как ребенок.

Забота о других исчезла. Дети боятся, что он умрет дорогой, хотя бы по причине невоздержания в пище, если доберется до сытых мест. Аня плачет: жаль мать, у которой опухли и умирают отец и мачеха, тяжело ранен осколком снаряда при обстреле города брат (в своей квартире).

Аня и Оля отдали всю свою порцию в 400 гр. за валенки для Оли. Аня недоумевает: "А папе все равно. А я поступаю очень нехорошо - я иногда начинаю плакать от голода. Но вы знаете, я просто не могу. Такая боль в желудке. А бедная мама говорит: "Дорогая, мне это ужасно, но ведь я ничем, ничем тебе не могу помочь"". И я ей ничем помочь не могу, кроме ласки, горячего кофе, тоненького ломтика хлеба и редко соевой конфетки. Аня часто приходит и иногда спрашивает: "Ну, почему папа стал таким? Я ведь тоже очень голодна, но я не возьму чужого хлеба, думаю о других". Бедная Аня, даже то немногое, что мы ей даем, она принимает с колебанием, а затем съедает.

Силюсь ее уверить, что на отца надо смотреть, как на психически больного человека. Не хотелось бы, чтобы девочки потеряли к нему уважение. Но где грань между психическим заболеванием и животным инстинктом? А те хищники, те перекупщики, кружащие над бедой, один из которых купил за дешево у Тырсы его работы, их стремление извлекать выгоду из всего без исключения - не подчинение ли тому же самому инстинкту?

Наша школьная столовая. Ужасный черный суп из отсевов. Стоит 5 коп. Глотать трудно, жжет пищевод. Дети и педагоги сидят вперемежку. Вычерпывают до конца из тарелки немногие, лишь самые изможденные. Делаю усилие съесть, стыдно не съесть, когда они едят. Меж столами передвигаются педагоги с банками и сливают с оставленных тарелок суп, тут же, при детях. Иногда я ничего не понимаю. Иногда ничего не хочется видеть.

24.I.1942 г.

Керосину нет. На блюдце налита олифа, и в ней горит кусочек веревочки. Холодно очень. Ноги стынут в валенках. У меня скопились записи, которые все никак не закончу. Нужно это сделать сейчас и датировать сегодняшним днем. Иначе память - как будто вытекает, я это чувствую. Боюсь сумбура, поэтому нельзя больше откладывать.

До чего быстро разрушается городское хозяйство: второго декабря погасло электричество, в январе перестал подавать воду водопровод, 17/1/42 перестало работать радио, вчера забили уборные, так как замерзли фановые трубы. Воду носим из крана во дворе N 2, грязную льем на заднем дворе. Газет давно не доставляют. Живем и не знаем, что на фронте. Трамваи и троллейбусы не ходят с середины декабря.

Меню сегодня такое: утром у нас 2 чашки черного кофе. Я с донорским сахаром, О.М. без него. 350 гр. хлеба на день. 1/2 яйца. На обед суп из мяса (из 500 гр. мяса - 450 донорских и 50 гр. О.М.). Она в итоге приготовила 6 супов для обедов на двоих и столько же вторых (с несколькими клецками), "пирожки" с мясом, а из полученной пшеничной муки без всякого масла сделан блинчик. Из тех же 500 гр. мяса еще натоплено несколько шкварок. Это чудное меню, без донорства такого не было бы. Ужин: ничего.

О.М. начинает сдавать. Ей все время хочется есть. Мне - нет. Вернее, я это подавляю, но во сне вижу еду.

ДОСЫТА ВО СНЕ

Вчера ела во сне чудное сладкое пирожное, эклер, корзиночки. Сегодня вижу во сне, что открыли коммерческие ларьки, и я купила зеленого лука и косточку от ветчины. Мой предел мечтаний: съесть досыта какой-либо каши с каким-либо жиром. И так, чтобы знать, что столько же каши может съесть и Ольга Михайловна.

ЗАЧЕМ НУЖНЫ БОМБОУБЕЖИЩА

С 8/9/41 по 28/12/41 бомбоубежища имели притягательную силу для многих, они здесь буквально жили. "Пещерные люди", как называл их М.Л.Лозинский; "дети подземелья", как нарекла О.Л.Тоддес. По вечерам на улицах - в салазочках, в трамваях, на руках матерей - можно было видеть детей, которых родители влекли туда. Убежища весьма различны. Глоушины и ряд других обитателей нашего дома жили просто у нас в подвале, где дрова. Всем известны хорошие убежища с топчанами, куда пускают по именным пропускам, - бывший дом Вавельберга, Казанский и Исаакиевский соборы, Эрмитаж, университет. Старые здания на сводах оказались особенно надежными.

Неплохо и у нас в школе. Монферран умел строить. Когда фугасные разрывались вблизи, стены содрогались, но стояли. При таких "толчках" я там давала урок в VIII классе о Чингисхане. Тревога длилась несколько часов. При толчке мы вслушивались, стараясь "угадать, где сбросил", и возвращались к Чингису. Часто портили убежища "несчастья по соседству". Идя в октябре к Матье, я попала в убежище Вавельберга около 8 ч вечера и вышла из него к 1.30 ночи. Это была одна из самых длительных тревог. Меня поразила вонь в убежище. Оказывается, при разрушении бомбой строения на углу Гоголя и Кирпичного повреждена фановая система этого дома. Архитектура ясно говорит, что здесь под убежище приспособили стальную кладовую. При мне двое рабочих восхищались солидной клепкой балок.

Бомбоубежища настолько вошли в быт, что без них многие не представляют себе города. Я как-то стояла в очереди за свининой. Передо мной древняя старушка - рассказывает, пришепетывая: "...И разбомбило на Фонтанке господский дом, там и теперь никто не жил, и раньше квартир не бывало. Жили там одни господа, графья. А папаша-то мой был у них старшим дворником. Дворницкая-то была у них хорошая, светлая. И как сейчас помню: налево конюшни и каретный сарай, направо подвал. А вот где было-то бомбоубежище, никак не могу припомнить. Девчонка ведь я тогда была..." Под общий хохот очереди старушка никак не могла сообразить, что в те времена ни бомб, ни убежищ тут не было.

И.А.Орбели развил кипучую деятельность по организации убежищ в Эрмитаже. В них было тепло, светло, титан топился в 6 ч утра и вечером, а днем плита. Днем, когда не было тревог, "пещерные старушки" коротали время в нашем школьном кабинете. Т.Б.Лозинская пеклась о бомбоубежище и газоубежище у себя в доме. Это часть жизни. Многих сюда гонит не только отсутствие у себя дров и электричества, но и одиночество.

Люди делятся на сторонников и противников убежищ. И те, и другие после каждой бомбежки подыскивают факты, подтверждающие их отношение к убежищам. Себя же я поймала на том, что любовно собираю факты, доказывающие "случайность" спасения в убежище и вне его. Очень уж не хотелось переселяться из своей комнаты. Особенно мучительно было смотреть на тех, кто спускался вниз при каждой тревоге - ведь тревог бывало до 11 раз днем. В школе необходимость спусков ясна, и тут мы боролись с "храбрецами" из детской среды, превращаясь в таких же у себя в квартирах. Спускаться немножко стыдно, и очень томительны были часы отсидки в убежищах. Но некоторые упорно бегали. Груша у Лозинских ради быстроты спуска спала в ботах. Вне школы я спускалась всего несколько раз. Например, однажды у Лозинских закачался весь дом, мы быстренько спустились. Хорошо помню, первое же услышанное мною оповещение по радио об обстреле города (и необходимости укрыться во всех щелях и бомбоубежищах) загнало в подвал нашего дома, где был ледяной холод. Спускалась и в Эрмитаже, и в госпитале.

Обычные вопросы того времени: где проводите тревоги? Где ночуете? Интересно, что у ночующих в убежищах вырывался крик зависти, когда говорили в ответ, мол, ночуют дома и раздеваются, ибо большинство даже дома ночью оставались одетыми. Все люстры, лампы, зеркала, картины сняты из боязни, что при сотрясении они свалятся на голову. Как передается толчок от взрыва, сказать трудно: от фугасной, упавшей у Пушкинской квартиры, тряслось бомбоубежище в доме архитектора Клейна (у мечети), хотя вода считается преградой. У нас дом качало от очень далеких взрывов, правда, когда бомба упала на Гражданской, меня отбросило от двери из моей комнаты в коридор, т.е., конечно, я осталась на ногах, но я почувствовала толчок и движение от двери вглубь комнаты.

Страшно ли? Однажды ночью было так страшно, что холодный липкий пот покрыл все тело. Подавленные зенитки резко смолкли, и все вокруг наполнилось надвигающимся гулом "не нашего" самолета. Казалось, или было так на самом деле, но он будто кружил над самым домом. Нервы были напряжены, вот сейчас взвоет и разорвется бомба с немыслимым громом. Ожидание скручивает, оно невыносимо. И уже отчаянное: "скорее бы и сразу". И, когда прозвучал отбой, сердце разжалось и заколотилось радостно. О.М. сказала о тех же переживаниях, значит, какая-то, и даже значительная, доля объективных восприятий тут налицо. Кажется, что нет страха в каждую отдельную тревогу, но от ряда тревог огромная усталость; и так же ее ощущаешь, если сутки или больше времени пройдет без тревог.

Ужасен вид разрушенных жилых домов: на Советском проспекте мне померещились какие-то фантастические ветви деревьев, я удивилась, что раньше их не замечала. Подошла ближе - погнутые, развороченные железные балки. Торчат и на Кирпичном переулке на 3-м этаже, а сам дом, вернее, его угол, распахнулся сверху до низу, и все этажи открыты, как на постановках Мейерхольда, искавшего новые формы. Я подхожу еще ближе - над погнутой кроватью на стене висит скромное маленькое зеркало, бьющее лучом; оно висит идеально ровно в раскореженной комнате, и от этой "декорации" какому-нибудь впечатлительному человеку вполне можно было бы сойти с ума. У меня же просто устали ноги, и я пошатнулась.

Видела останки дома, который упал через 12 минут после взрыва бомбы на некотором расстоянии, на мостовой. Волна подкосила фундамент. Есть дома, где пострадало только убежище. Так было на Почтамтской. Там погиб наш ученик Григорьев Эдя. Сидел рядом с матерью. При взрыве рухнули подпорки, и бревно ударило его по печени. Мать уцелела. А в доме у О.М. все спустившиеся в убежище уцелели. Случайностей много и в судьбе домов, и в судьбе людей.

С 3/10/41 на 4/10/41 я дежурила в школе. О.М. в одиночестве не хотела ночевать у меня и ушла к себе, на Марата, 13. А на другой день, когда она снова была у меня, бомба разорвалась у них во дворе. Поперечный к фасаду флигель рухнул целиком, задавив под аркой много народу. В квартире О.М. выскочили все рамы, раскололись все бьющиеся предметы, попортилась мебель. Столь сильна была волна, и, быть может, останься она у себя дома, ее бы уже не было в живых, или получила бы тяжелую контузию или ранение, что сейчас, если тяжелое, наверняка означает медленную смерть. В этом же доме контужен в ноги В.А., завхоз 11-й школы Куйбышевского района. Он был дежурным по ПВО. При разрывах побежал в подвал, упал, его завалило, а ноги торчали кверху по подвальной лестнице, на них и пришелся удар волны.

Наша учительница Т.Н.Тумбальцева была одна дома, возилась в кухне. Грянула тревога. Вдруг с полок посыпалась посуда. Она стала ее собирать. На крики побежала в коридор. Дверь в ее комнаты открыта, а комнат - уже нет. Она с Гражданской побежала в школу - в тапочках, блузке и юбке. На дворе мороз. Мы ей собрали деньги и вещи. Когда я ее спросила, чем лично могу помочь, она просто сказала: "Всем, и прежде всего нуждаюсь в сорочке, так как та, что на мне, грязна".

Завуч была в школе, а сестра и муж дома. Рухнула вся квартира и лестница. Их сводили по пожарной. Уцелели, потому что он был в ванной, а она на кухне. Из полов выскочил кафель, они успели даже расстроиться из-за этого, перекинулись восклицаниями и начали аккуратно собирать плитку в стопочки, потому что не сразу увидели, что их квартиры больше нет. На откапывание пошли директор и учителя помоложе. Сбежавшиеся людишки вещи крали прямо на глазах. Через несколько дней Тумбальцеву вызвали к комиссару команды выздоравливающих. Ей был предъявлен подстаканник из серебра с надписью - подарок театра ее мужу. Комиссар предложил подписать акт, на основании которого изобличенного в краже лейтенанта должны были предать Военному трибуналу. Она отказалась. Права ли она? Нет. Мародеры должны караться человеческим судом. Тем более - офицер, младший командир... Глубоко прав Орбели, передавший в Военный трибунал дело о хищении продкарточек в Эрмитаже одной технической служащей у другой. "А вдруг лейтенанту понадобились средства на лекарства для больной мамы? Мы же не знаем..." - "Голубушка моя, зачем еще строить какие-то предположения? Достаточно с нас того, что мы постоянно видим. Иначе оправдать можно все, что угодно, любую наживу, якобы человек приспосабливается. А душу-то он свою куда задвинул, такой человек?"

Архитектора Успенского нашли через месяц под развалинами его дома. У трупа был отломан палец с приметным золотым кольцом. Комната осталась цела, но мешочек с деньгами и золотыми вещами исчез. Омерзительно.

В ноябре-декабре 41 г. многие вернулись из убежищ в квартиры. Кого-то прогнал холод, а другие попросту привыкли к бомбежкам. А.Н.Меркулова первые бомбежки была невыносима, металась из квартиры на лестницу, захлопывала за собой нечаянно дверь на американском замке, начинала звонить, пугала всю квартиру и затем устраивалась на ночь в кладовке, считая ее почему-то безопасным местом. Причем в кладовке полностью поместиться было нельзя, поэтому ноги оставались недвижимо в передней. А по прошествии времени она уже спокойно спит у себя в комнате и ведет себя так, будто никакие бомбовые удары и артобстрелы именно А.Н.Меркулову никак не касаются. Сама же я первую ночь сентябрьской бомбежки легла на ковре в коридоре, понадеявшись на несокрушимую крепость капитальных стен коридора.

Вид разрушенных домов доказывает, что для воздушных волн нет препятствий. Пожалуй, чаще всего сохраняются печи, камины, но не влезешь же туда? Иногда рушатся верхние этажи, иногда средние, иногда нижние. Предусмотреть ничего абсолютно нельзя.

Василий, сосед, выздоравливающий офицер, носящий орден Красной Звезды, стоит в очереди за спуск в убежище, но не для себя, а для Шахова, до недавнего времени - комполка на фронте, и взял с него слово, что тот безропотно будет этим пользоваться. Но сам же своей жене и мне не очень советует. Мнется и говорит: "В поле укроюсь от снарядов, а в городе, кто его знает, куда летят они и падают бомбы". Все приехавшие с фронта утверждают: "В городе страшней, чем у нас".

УБЕЖИЩЕ В ЭРМИТАЖЕ

После 10/12/41 бомбежки стали особенно интенсивными. Бомбили беспорядочно, бессистемно и днем, и ночью. Нервы сдавали. У кого как, а у меня это выражалось в излишней нередко категоричности суждений. Мне нестерпимо захотелось перебраться в свой родной Эрмитаж, где когда-то, до войны, занималась любимой работой. О.М. возражала. Она считала, что беготня между квартирой, службой и убежищем утомят, а обстановка убежища не даст возможности спать. Двинулась в ее дежурство в убежище N 3, куда имела пропуск. Взяла с собой матрац. Дама с поклажей. Тащить его было тяжело, хотелось поднять выше, на плечи. Просила прохожих помочь, но они, даже не отвечая, спешили мимо. Только на Невском мосту какая-то интеллигентная молодая женщина помогла.

Эрмитаж точно военная крепость. Проверяют пропуск на служебном подъезде. Встретилась К.С.Ляпунова, она помогла мне тащить матрац. Комендант убежища тоже очень любезна, наша общая знакомая, М.П., предупредила ее обо мне. Меня устраивают на крайнем от входа топчане. Рядом, за фанерным листом, какой-то неизвестный мне специалист по Востоку, с супругой. Дальше - старушка из дежурных в залах Эрмитажа, она меня тоже узнала. Увидела здесь и домработницу Т.М.Соколовой, их дом разбомбило, и она лежала засыпанная несколько часов. Напротив меня тоже знакомые лица, они здесь семьями, с малолетними детьми, с домработницами. Э.Х.Вестфаллен и жена Вальтера, рожденная Прокопэ, кивают мне приветливо. Вот таково население нашего "отреза".

С шумом меня окружает семейство Семиз. Они - старожилы и поклонники этого убежища, они многое перепробовали: Кронверкский особенно пострадал и при бомбежках, и при обстреле. Они перебрались оттуда в сентябре ко мне. Но когда к нам попал снаряд, они удалились обратно к себе. Во время тревог уходили в щели, захватив с собой лопату для откапывания (на случай, если рухнут подпорки в щели). Милена рассказала мне, что недавно лежала на улице под обстрелом, и снаряд разорвался совсем рядом, но она осталась цела. Дом их на Кронверкском опять пострадал, и Орбели дал им пустующую квартиру сослуживца. Но на ночь они забираются в убежище.

Здесь тепло, но спать трудно: в глаза бьет свет электрической лампочки, и очень шумно. Около 11 ч Вальтер приходит навестить жену, и они ужинают. Кажется, едят обед из Дома ученых, и похваливают его питательность. Затем открывают банку консервированного зеленого горошка. Разговаривают, не думая о сне соседей. Она противно скребет ложкой о дно кастрюльки. Он уходит. Она долго-долго перебирает вещи, шуршит бумагой. Заснуть нельзя. Наконец, ложится и начинает так храпеть, что кажется, будто храпит целый полк. Э.Х.Вестфаллен пытается будить ее своей палкой, но это бесполезно. А утром, около 6 ч, люди начинают вставать, разговаривать. О.М. права - покоя здесь нет.

И.А.Орбели устроил себе в этом убежище отдельную комнату с уборной и телефоном. Там он и принимает. Я у него там увидела письменный стол, кресло и две кровати. Держится он замечательно и проявляет массу заботы о своих сотрудниках. Самый факт пребывания в осажденном городе его и парторга Васильева у многих подымает мужество.

Я еще один раз ночевала в декабре в бомбоубежище. Свободным оказалось более удобное место, подальше от края, но зато койка была придвинута вплотную к одинокой старушке, и не было места, чтобы повесить белье. Я была очень усталая и проспала несколько часов, как убитая. Больше уж здесь не появлялась и дальнейшее узнала от Л.К.Щетинской и Милены. Первое несчастье - погас свет. Второе - грязь, которую развели обитатели. Начали, конечно, с уборных. Орбели кричал на все убежище, что он выяснит, возьмет на себя труд, кто бросает в унитазы менструальные тряпки. Третье несчастье - вши. Жена тов. Кипарисова была ими буквально усыпана. К.С.Ляпунова, почувствовав укус на ноге, обнаружила, что коврик под ногами ими кишит. И, наконец, нескончаемые смерти превратили убежища в морги, где в темноте живые лежали рядом с мертвецами. Но люди не уходили. Пришлось издать приказ о закрытии убежищ. Оставили одно, только для сотрудников.

Первым из моих знакомых здесь умер Вальтер. Он умер в помещении охраны скоротечно. Перед этим его подняли на улице с тяжелым чемоданом. Он надрывал себя, стремясь весь скарб сосредоточить в Эрмитаже. Сюда, в убежище, пришел умирать Юрий Подгаецкий. Он и его жена все отдавали ребенку. Окончательно себя доконал, когда хоронил брата, непомерно израсходовав хлеб и свои физические силы. Он пришел в Эрмитаж обессиленным. Утром товарищи заметили, что он в полусознательном состоянии и не отвечает на вопросы. Позвали Н.Д.Семиз. Она поняла, что это агония. Жена Юрия решила похоронить его в могиле брата, но родственники отказались пойти на кладбище показывать место захоронения. Милена с Борей дали по 250 руб. людям, отвезшим его на кладбище. Умер Рейхерт, а на другой день его жена - умерла тихо, в темноте, одна. Милена Семиз называла еще многих, но их я не знаю.

25.I.1942 г.

Вчера прибавили хлеба. Первой категории по 50 гр., служащим по 100 гр. иждивенцам по 50 гр. Объявлена на будущее новая выдача - по 350 гр. круп и 150 гр. сахара не только на рабочую карточку, но и всем другим категориям по тем же нормам. Это справедливо, ибо на долю всех легли одинаковые тяжести.

Несколько дней болела. Решаю, что выздоровела и иду за водой. На улице сильный мороз. Говорят, ниже 30 градусов. До сих пор мы брали воду из крана во дворе дома N 2, но сегодня она замерзла. Нет воды и в других домах по Демидову. Иду в дом, где бани. Воды нет. Все население бегает с пустыми ведрами. Возвращаюсь домой и застаю О.М., уже вернувшуюся с дежурства и негодующую на мою экскурсию. Она вчера простояла на морозе более часа у донорского магазина и принесла 600 гр. масла. Это целое богатство. На сегодня воды еще хватит. Пьем кофе с хлебом и маслом. Кладем сахар. Прямо роскошно. В комнате нулевая температура. Вода, поставленная внутрь печурки, замерзла. Топим целый день. Выше 5 градусов, и то у моей постели, вблизи печки, не подымается.

Уборные не действуют, О.М. идет вынести грязную воду и натыкается на двух брошенных покойников. Один на нашей черной лестнице, другой под аркой на втором дворе. Завернуты в тряпки. Я иду посмотреть на того, что оставлен в нашем подъезде, вижу торчащие из-под лохмотьев голые синие ноги. Это Пономарева из кв. N 39. Она когда-то училась у мамы в гимназии. Одинокая. Конечно же, ее обокрали сожители по квартире, а труп выкинули. Оправдываются тем, что сегодня жакт планово будет собирать трупы для отправки на кладбище.

ПРОРУБЬ У МЕДНОГО ВСАДНИКА

Взяла белое эмалированное ведро и двинулась с Асей к Неве. Прорубь у Медного Всадника. Он может любоваться на знакомую ему по первым дням существования города картину: народ в заношенных одеждах тянется вереницей к проруби. Кто сделал коромысло из карниза для занавесей, кто везет ведра на салазочках, одна тянет прямо самовар. Двое стареньких, очевидно, муж с женой, несут сообща на веревочках доисторическую жестяную коробку от печенья, на облупившейся крышке которой девочки-ангелочки сладко предаются чревоугодию. Больше, видимо, старикам не снести. При Петре I было удобнее спускаться на лед: низкая набережная с черными смоляными сваями, а тут Фельтоновский спуск, засыпанный снегом, и кем-то выбиты ступени в снегу. Они обледенели, и идти трудно.

Больше носить воду в ведре не стану. Не по силам, тяжело. Стучит в висках, и болит спина. О.М. права, сделав мне сцену из-за этой экспедиции за водой. Ложусь в 7 ч, буквально разбитая и с мыслями о хрупкости сосудов в моем возрасте.

26.I.1942 г.

Днем я получила зарплату в школе, встретилась на улице с А.А.Починковым и дошла в его обществе до дому. Старику плохо. Опухли ноги. Настроение мрачное. Академия художеств выхлопотала ему стационар, но его не приняли, так как на его продкарточках съедено слишком много талонов. Переложили на 2 февраля. Дотянет ли? За разговором попали под артиллерийский обстрел. "Ну, что вы кушаете, Ксения Владимировна?" - "Сегодня я очень сыта. Мы ели студень из столярного клея. Купили плитку на рынке, дали за него сорок рублей. Только, знаете, надо выбирать прозрачный. Налила воды в кастрюльку - шесть с половиной тарелок, вскипятила с лавровым листом и перцем, затем растворила в этом клейстер. Кипятить минут пятнадцать, перед тем, как разливать, добавить уксусу. Врачи очень рекомендуют". - "Вот видите, едите такую гадость, а мне дали свой хлеб". - "Я вам не хлеб дала, а два его ломтика. Подкормить я вас этим не могу, но это вроде того, как если бы я вам подарила розу в довоенное время". Старик улыбается.

Вечером от Натальи Дмитриевны Семиз узнала о ряде смертей: академика Коковцева, А.Н.Зографа и всех старших в семье Порецких (Екатерина Михайловна, в моей памяти молодая, цветущая женщина, ее муж - всегда энергичный и добродетельный, ее мать - по-настоящему интеллигентный человек). От семьи осталось двое маленьких детей.

27.I.1942 г.

Путешествую пешком на 3-ю Советскую, д. 13, в Институт переливания крови, так как мне не ясно, полагается ли мне паек на 3-ю декаду или нет. О.М. идет со мной. По дороге видим своеобразные "источники". Они забили на углу Садовой и Гороховой, на углу Троицкой и Невского и в ряде других мест. Вокруг толпятся с ведрами и черпаками. Это открытые краны и прорванные трубы. Говорят, воду подали с Троицкой. Вода течет, образует реки, и из них черпают воду.

На ул. Марата пожарники делают усилие отогреть трубы. Полыхает дом N 4. Сейчас пожары очень часты и обычно трагичны. Воды нет, и пожарники уезжают, ни на кого не глядя. Что кому-то объяснять, если ты не в силах спасти?

По дороге берем заказанное лекарство - бром с валерьянкой. Пьем его на ночь в минуты душевной слабости. Оно должно было быть готовым к 23 января, но к сроку не успели. Получаем лекарство - это сплошной лед. Его будет трудно расплавить дома на времянке. Хочу заказать новую порцию - не берут заказ, так как нет ни света, ни воды.

По дороге встречаю М.В.Банк. Она мне говорит о смерти своего мужа В.Э. Я даже не спросила, когда и отчего. М.Б. имела такой растерянный вид. Отчего умер, спрашивать было страшно. На имя его дочери послали телеграмму. Думаю, что она никогда не поймет, что ее отъезд тут роли не сыграл. Это только мы понимаем, мы, видящие ежедневно сотни обреченных. Помочь никто не может, а что ее здесь нет - это хорошо. Даст Бог, выживет хотя бы она из их семьи. Послала ей открытку с эвакуирующейся сослуживицей Ольги Михайловны.

О.М. полагает, что там, вдали, переживания острее. Как знать. Мне кажется ужаснее гибель у тебя на глазах близкого при полной твоей беспомощности.

Вчера у меня была в гостях Н.В.Кондратьева. Вид ужасный: грязная, немытая, в углах глаз затвердевший гной. Прямо старуха. У нее муж слабеет и больна дочь Лиза. Просила дать в долг крупы. Откуда у меня крупа? От очередной выдачи есть чашка пшена, это все, что мы имеем на нас двоих. Как я могу это отдать? До 13 февраля у нас никаких перспектив, а там вся надежда только на мой паек. И у нее фантастический проект возврата: в крайности она будто бы проберется куда-то в такое хлебное место, где ее знают и обязательно выручат.

От М.Н.Ефремовой узнала, что ей Кондратьевы должны уже 160 руб. и сегодня просили еще. К.С.Сахарова говорит, они вымаливали у нее корочку, когда она при них ела свой паек. Это примеры падения, винить нельзя. Голод люди по-разному переносят.

Убивают со вчерашнего дня очереди за хлебом. Нам хлеб на 2 дня взяла Ася. Они стояли с Полей в 2 ч ночи до 10 с половиной утра. Наша завуч стояла с 8 ч утра до 10 ч вечера.

ЛЕГКИЙ ДЕНЬ

Некоторые дни удаются, они легкие и светлые. Встали в 7 1/2 ч, при коптилке ели холодец из столярного клея и хлеб с маслом (донорским). Пили кофе. О.М. ушла в десятом часу на завод, а я к 11 ч - в школу. Дала два урока. Сразу из школы - с двумя бидонами к проруби за водой. В ней плавает консервная банка и черные хлопья от закопченных кастрюль, но меня это только смешит. Мороз стал слабее, а вода все равно замерзает быстро. Прихожу домой и иду к замечательному семейству Семиз за пилой. У Дома ученых набираю воды и возвращаюсь домой с пилой и дополнительным бидоном. Растапливаю времянку и грею суп из куриных консервов (из банки 350 гр. мы сварили около 7 тарелок) и на остатках супа варю пшенную кашу. Пшена еще полчашки. Мы его не моем питательности ради. Порция каши мне кажется колоссальной, заправляю ее донорским маслом. Хотелось бы часть каши оставить на завтра, но не могу удержаться и съедаю ее. Пью кружку горячего чая, и пар будто мягкой лапкой хватает меня за нос. Сижу в одиночестве, но мне не грустно, и без всяких мыслей ложусь спать в 6 ч вечера. В 3 ч ночи встаю будить приютившуюся у нас беженку Полю идти в очередь за хлебом.

29.I.1942 г.

Спешу в школу, встретила Л.П.Фролову. Обратила внимание, что, несмотря на прежнюю и приятную заботу в одежде, у нее грязное лицо. В школе А.А.Починков производит на меня удручающее впечатление гибнущего человека - дремлет в кабинете завуча у печки. Постаралась его немного оживить разговором.

Сегодня у некоторых моих знакомых стало работать радио. Узнала от этих счастливцев о взятии Лозовой и продвижении наших войск на юге. Из школы ушла без супа. Его нет второй день. Очереди за хлебом ужасные, и это отчасти из-за них в классах столь ничтожное количество ребят.

Дома застаю О.М. Ей удалось получить хлеб на один день, а на завтра возьмет техническая служащая с завода. Значит, предстоит поход к ней на Лиговку.

Суп у нас есть. Доедаем последние, селигерские еще, грибки. Заправили мукой. Трогаем "аварийный" запас: из банки консервов зеленого горошка беру его пять столовых ложек, размешиваю в чашке воды полторы столовых ложки муки и вливаю в горох. Вкусно, но безумно мало.

У О.М. сильно отекли глаза. Но надо на Лиговку. На Кузнечном рынке за 10 руб. покупаю тонкую свечу. На деньги ничего больше купить здесь нельзя, все на обмен (еда).

Технической служащей дома нет. Назначаем свидание друг другу в аптеке Менделеева. О.М. решила заглянуть к родным, в наше время лишний раз пешком не находишься. А я направляюсь к Менделееву. В этой аптеке, к моему удивлению, заказов на лекарства не принимают. С приходящими неимоверно грубы, как будто так легче переносить наши общие тяготы. Делают мне замечание, что у меня лицо грязное-прегрязное от сажи и что за собой надо следить. Я промолчала на это и вспомнила Фролову, с которой столкнулась утром по дороге в школу.

Приходит О.М., без хлеба, так как ее сотрудница все еще не объявилась. Идем домой усталые, зная, что завтра опять надо бежать за этим хлебом. У О.М. испортилось настроение, и я ее поэтому ругаю, честно говоря, из "педагогических соображений". Дома пьем по полторы рюмки портвейна, сохранившегося от новогодней выдачи, и едим по соевой конфетке. Еще один день кончен.

ПЕРВЫЙ АРТОБСТРЕЛ

Первый обстрел Ленинграда тяжелой артиллерией был 18/10 41 г. Утром я ехала на трамвае N 3 от знакомых, вышла на углу Садовой и Невского и пошла по Невскому, по стороне Пассажа. Вдруг залпы стали потрясать воздух. Милиция не знает, остановить ли движение троллейбусов и трамваев или нет. Меня обгоняет пожилой военный: "Не волнуйтесь, товарищ, это наши корабли". Он идет спокойно, иду и я. Но залпы все громче, и вдруг над Адмиралтейством растет столб густого черного дыма. Ясно, что это не корабли, и не наши... Обрывается провод троллейбуса, стали они, а затем и трамваи. Публика мечется: кто бежит в подъезды, кто в бомбоубежище, а кто в том же направлении, как и шел. Забегаю к своей портнихе в дом Петропавловской церкви на углу Желябова. Ее квартира во втором этаже, окнами в проход к церкви. Там много народа, и все охвачены паникой. Садимся в комнате и наблюдаем в окно Невский. Снаряды тяжело ухают. Сидела у нее около часа. Пошли трамваи, и я вышла на Невский. Оказалось, все окна этого дома, выходящие на Желябова, разбиты, как и окна домов по четной стороне Невского. Под ногами россыпи битого стекла. Сворачиваю на Мойку. До Дзержинской все в порядке, а фабрика им. Володарского вся разбита - вдребезги стекла окон, провалилась стеклянная крыша, разворочены железные ставни, разбиты часы. В таком же виде дома на противоположной стороне Мойки. Наш дом цел. На улице толпа, стоят и смотрят, не веря своим глазам, что такое может быть. Сворачиваю на Демидов переулок. У ворот дворник, и дальше перед флигелем битое стекло. Дворник взъерошен и что-то пытается объяснить, откуда что прилетело, ежкин кот. Вхожу во двор - груды мусора и кирпича. Снаряд угодил в лестничную клетку подъезда, выходящего на Демидов. Пробил огромную брешь в стене, разбил стеклянную крышу и окна флигеля, высадил все окна нашего дома, выходящие во двор. В кухню Гинзбургов влетели осколки снарядов, и один из них разрезал самовар на две части. Очень пострадали дворницкие, сорвало с петель входную дверь подъезда, а вышибленная дверь подвала флигеля зацепила мальчика и сломала ему руку. Раненые были, различной тяжести, но, по счастью, у нас обошлось без убитых. Подымаюсь по лестнице, у нас силой воздуха выдавило дверь и выворотило французский замок, служивший нам "со времен Очаковских". В кухне вся посуда на полу, все полки моего шкафчика выскочили, и весь пол в стеклянной крошке.

Что делать? Решаю прежде всего поесть и бегу в столовую Дома архитекторов, куда у меня пропуск из госпиталя, в котором периодически дежурю по ночам возле тяжелораненых. Когда возвращаюсь, попадаю под обстрел, и бегу в бомбоубежище, где провожу некоторое время, пока не утихло. Дома начинаю суматошно прибираться, мне помогает Анна Матвеевна. Опять обстрел. Мы снова устремляемся в бомбоубежище, так как радио впервые взывает: "Внимание, внимание... Ввиду обстрела района предлагается всем гражданам не скопляться в очередях и укрываться в щелях, подвалах и бомбоубежищах". По окончании обстрела подымаюсь в квартиру и застаю в коридоре перепуганную О.М. Она зашла ко мне и впала в страшный перепуг. Вид дома ее расстроил, а пустая квартира окончательно испугала, и, увидев меня с замотанной головой, она закричала: "Вы живы, вы ранены?" И только тут, при виде дружеского лица и слыша волнение, я поняла, сколько сразу пережила в этот день. И я радостно подчинилась решению О.М. немедленно ехать к ней ночевать на ул. Марата. К тому же рана моя оказалась незначительной, всего лишь задело по касательной осколком кирпича. Семизам оставила записку, и мы ушли. На нашем переулке встретили Любу Файн, которая сказала, что на площади Воровского много убитых. О.М. уложила меня в свою кровать, потому что у меня начала кружиться голова, и сделала мне ужин из припасенной ею для кота трески, которую она приобрела в заводской столовой.

30.I.1942 г.

Спускаемся с О.М. по парадной лестнице, я в школу, а она просто захотела выйти на улицу подышать воздухом. Встречаем Анну Матвеевну. Спрашивает: "Вы за продуктами?" Недоумеваем: "За какими продуктами?" - "А как же: объявлена выдача: по 200 гр. мяса на рабочую карточку, 300 гр. крупы и 300 гр. сахара. Я все взяла утром без всякой очереди. Ой, а вам-то ничего не сказала, я думала, вы знаете". Так мы ей и поверили.

Понятно, выдач никто не ждал в последние дни месяца, и все сидели по домам. Но мы все утро были у А.М. на глазах, и она могла нам сказать. Нет, она этого не сделает, она наслаждается, когда ей одной что-либо удается, а остальным по-прежнему плохо. Это своеобразная разновидность в типах наших дней.

"ИНТЕРЕС"

"Заболевание" Анны Матвеевны началось по мере роста трудностей. Сперва перестала убирать комнаты, но 50 руб. получала за уборку прекрасным образом. Затем заявила: "Стирать я теперь не буду". Почему? Вопрос остается без ответа. "Да и вряд ли вы кого теперь для стирки найдете, времена не те". Я нашла, и это ее огорчило. После чего у меня из ящика исчезли все белые сухари. Затем один человек согласился мне распилить и расколоть дрова, а она ему будто вскользь: "Какой теперь интерес за деньги?" Пришлось искать другого пильщика. Но дальше стало еще лучше.

Я просила ее прикрепить карточку к тому магазину, где будут прикреплены ее карточки, с тем чтобы могли поочередно брать друг другу продукты. С учетом необходимости выстаивания очередей это рационально. Она любезно согласилась. Взяла мне банку бобов с мясом и 300 гр. вермишели и говорит: "Знаете, вашу вермишель отвесили в один вес с моей, поэтому делить неудобно; так я ее возьму себе, а вам в следующую декаду отдам". Я не могла на это согласиться, так как запасов у меня нет, вермишель мне нужна, а выдача в будущем всегда гадательна. Тогда она заявила, что моему безмену не верит. Предлагаю идти к Гинцбургам, у них есть весы. Но А.М. не может идти, она уже устала. Приходится тащить ее решительно. Там развешиваем вермишель, и я на всякий случай спрашиваю, все ли в порядке? А.М. заявляет: "Нет, нашу вешали в газете, а вашу без". Даю горсть вермишели: "Это удовлетворяет?" Ответ: "Да, все по справедливости". После этого прошу взять карточку на масло. А.М. не соглашается: "Еще не объявлены нормы". А когда они были объявлены, выстояла себе очередь, а мне заявила: "А я думала, вы брали сметаной". И в конце концов сказала, как отрезала: "Нет, вы знаете, я вам продуктов брать не буду, мы обязательно запутаемся как-нибудь".

Затем началась история с времянкой. Мне печка крайне необходима, и я прошу мужа Анны Матвеевны сделать ее, хотя бы из моего корыта. А.М.: "За деньги не интересно, у нас заказы за продукты". Делаю времянку в другом месте. Дверца без дырочек. Прошу сделать дырочки и лист для закладки печной дверцы. Не делает. Дырочки сделала Ольга Михайловна Персианова у себя на заводе, а без листа и поныне обходимся, хоть это и против правил.

Но А.М. зовет меня к себе в комнату и показывает хорошенькую времянку: "Не надо ли вашим знакомым? 50 рублей и кило крупы". Но у моих знакомых нет крупы. Ася ей предлагает полкило риса. А.М. находит, что мало. Признаюсь, к нашему удовольствию, "богатого" покупателя она так и не нашла.

Итак, я пострадала только сухарями, а у Ольги Михайловны исчезли из комнаты все сколько-нибудь хорошие вещи. Но спрашивать что-либо бессмысленно, еще и незаслуженную обиду изобразит. Поэтому под предлогом, что ключи от моей комнаты нужны О.М., отбираю их.

От таких людей надо быть подальше, от них в малом и большом страдают все. Но как быть, если живешь с такими в одной коммунальной квартире?

10.II.1942 г.

Недавно решила навестить одну из своих знакомых, Катю Малкину, работающую на радиовещании. О ней давно не было никакой вести. К ужасу своему увидела, что дом ее сильно порушен. Снаряд попал этажом ниже ее квартиры. Все окна выбиты, и почти все жильцы выехали. У будки напротив лежит покойник.

К счастью, она жива. Из разговора с ней узнала, что в стационаре буквально воскрес А.А.Починков. Это радует, старик молодец, крепкая кость.

Неподалеку от стационара Катя Малкина видела грузовик, груженный покойниками. Голые, розовато-желтые, они, в гробах и без, лежали друг на друге. Ей сперва показалось, что везут мясные туши. Почему бы не прикрыть брезентом? Разве шоферу на это нужно особое распоряжение начальства?

После Кати зашла к М.Б.Банк. Она в ужасном виде. В кабинете ее мужа, В.Э., невероятный беспорядок, грязь. М.Б. жадно поглощает какую-то кашу прямо из кастрюли, капая себе на грудь, и пьет, пьет чашку за чашкой. Когда я и няня их дочери Алисы сказали, что так нельзя, то она захныкала (иначе я сказать не могу) и ответила, что по-другому не может. Она беспомощна и жалка, меж тем накапливаются дела. Надо получить страховку за В.Э. и его зарплату. М.Б. просила меня этим заняться, но это невозможно, ходить надо много раз. Удобнее поручить сотруднику Публичной библиотеки, где работал В.Э. Согласившись с моими доводами, Банк придумала какую-то Владимирову, и я носила ей записку, но дома не застала.

Сегодня звонила Орбели. Он чертыхается, ругает семейство Банк малоцензурно. В один месяц М.Б. потеряла карточки, а в другом их случайно сжег В.Э. Наконец, Орбели обещает уплотнить квартиру хорошими людьми, если М.Б. напишет ему официально. От него узнаю, что В.Э. умер от голода.

ЗАНЯТИЯ

Школа в хаотическом состоянии. Холодно. Чернила замерзли. VIII и IX классы вынужденно занимаются в одном помещении. Уроки начинаются в 11 ч, длятся по 30 минут, и заканчиваются к половине второго. Звонков нет, учителя сами сменяют друг друга. Я ношу в класс сеточку с большим кувшином и бидоном. В первом ношу домой воду, так как в школе отогрели водопровод, во втором - суп. Его качество в последнее время ухудшилось, но учителям дают по две тарелки, так что еще остается на ужин.

Среди урока может войти ученица и, не спрашивая разрешения, сесть за парту. "В чем дело? Урок ведь начался в одиннадцать часов?" - "Я стою за мясом, ну и пришла пока в класс". Несмотря на все трудности, некоторые ребята прекрасно учатся. В классах народу мало, поэтому присутствующих спрашивают чаще обычного. Но удивительно, как они ухитряются учить уроки.

12.II.1942 г.

В магазине темень, горят лишь маленькие электрические светлячки. Странно, очереди нет. Получаю 500 гр. пшена. Это выдача на первую неделю.

По дороге в школу, у подъезда дома Лобанова-Ростовского со стороны собора, вижу два трупа. С одного снята и тут же брошена черная шинель и спущены брюки. Желтый обнаженный живот. Очевидно, искали поживы. Когда возвращалась из школы, трупов уже не было. Очевидно, есть распоряжение их убирать.

Дома - покойник. Умерла маленькая девочка беженки Поли.

Печка дымит, и Ольга Михайловна чистит дымоход. Выносит два ведра сажи.

13.II.1942 г.

За ночь в квартире еще два покойника: умер второй ребенок Поли, славный мальчик лет трех, и Ваня Голушин. Все мучились поносом. Говорят, это голодный тиф. Мы никогда не привыкнем к смертям детей.

26.II.1942 г.

Покойников не хоронили больше недели. Сладкий запах тления наполнял коридор и переднюю. На третий день обнаружилось, что они не сообщали управхозу о мертвецах, очевидно, боятся, что у них заберут карточки.

Утром мука с водой. Краны действуют в прачечных домов N 4 и N 5 (последний на углу Плеханова), а бабы гоняют чужих. Ссылаюсь на квартиры, где живут мои ученики, и боюсь всегда, что пристыдят и вернусь без воды. На ул. Герцена, 29 - жуткие очереди, и кран очень низко. С моими больными ногами без помощи О.М. воды мне там не набрать.

Обнаруживаю, что умудрилась потерять донорскую на 3-ю декаду февраля. Вероятнее всего, когда брала белый хлеб, забыла ее у продавщицы. Получила четыре письма из Москвы - от уехавшего от меня, но "оставшегося другом" А.Ю. Он не представляет себе, в каких условиях мы живем. Стимулов к отъезду у меня нет. Это мой город.

Письма и газеты письмоносцы сваливают в жакте, включая заказные и извещения о деньгах. Газеты исчезают, а писем накопилось столько, что делаешь раскопки, чтобы найти адресованное тебе. Я сегодня разобрала их и сложила в порядке номеров квартир, управхозу подсказала идею, чтобы активистки разнесли их.

По дороге в школу опять труп - не то женщина, не то ребенок, в больничном халате, с голыми ногами. Меня каждый раз берет какая-то тошнота.

Иду обратно, и его уже нет. Все же в городе начинает чувствоваться маленькая налаженность то в одном, то в другом. Дети радостно сообщают: "Ксения Владимировна, а я побывала под душем, знакомый кочегар дал талончик", или "А я был в заводской бане". Я оптимист и не могу не верить в лучшее будущее.

ФЕВРАЛЬ, СКОРО ВЕСНА

Февраль для нас куда легче января. Выданы все объявленные продукты, кроме сахара и масла. Начали варить каши на утро и в обед. Жарили котлеты на касторовом масле, оно абсолютно не чувствуется, и аппетит волчий. Ешь - и все мало. Удивляемся, как смогли вытянуть на 250 гр. хлеба. Мечтаю наесться за чаем досыта хлеба с маслом. Интересно, сколько можно было бы его съесть?

Известия с фронта все лучше и лучше. В газете от 23 февраля приказ Сталина и статья генерал-майора Гусева "Бои под Ленинградом". Читала и то, и другое вслух в VII и VIII классах, показывая на карте окружение Ленинграда. Приказ Сталина, разграничивающий Гитлера от немцев, надо думать, положит конец оголтелому шовинизму мелких сошек. Горелова на январской конференции кричала: "Ненавижу немцев, всех до единого". Как умно.

28.II.1942 г.

Утром иду в школу под плотный артиллерийский обстрел. Снаряды тяжело ухают. Ребят в школе мало. Завуч свирепствует насчет педагогов, "распустившихся донельзя", "хворающих без больничных листов". Все это обрушивается на М.Н.Ефремову. Совершенно забыто, что больная, старая и полуслепая М.Н. ухаживала столько времени за А.И.Беляевой, которая была больна гемоколитом и у которой сделалась на обеих ногах закупорка вен, повлекшая за собой гангрену и смерть 12/1 42 г. М.Н. в ответ просит о стационаре. Резкий отказ. Я сейчас взорвусь, спускаюсь вниз и узнаю, что по радио передавались новые распоряжения по поднятию труддисциплины. Эти распоряжения надо поддерживать, так как, к сожалению, многие, пользуясь тем, что сокращений нет, сидят дома под предлогом "слабости". Пример: Ф.Н.Голушин. И он, между прочим, не слабейший. А вот М.Н. абсолютно под это не подходит. Она мне дает свою карточку с просьбой "прикрепить к Елисееву" и брать заодно со своими продуктами и ей.

Захожу в стационар Герценовского института к В.П.Бернадскому. Я за него очень боюсь: он страшно исхудал, поражают страдальческие складки у рта и тусклость глаз. Лишь временами из-под этой страшной маски прежнее лицо В.П. Он мне сказал, что полтора месяца в стационаре лишь приостановили потерю веса, но мускулы не окрепли. Боюсь, боюсь за него. Может быть, эвакуация его спасет. А может, наоборот. Его бесконечно жаль. Один из культурнейших, образованных и общественно полезных людей нашего времени.

Дома моюсь. Ставлю самовар, в тазу мою голову и тело. Ложусь.

О.М. видела объявление: "Куплю канарейку и гитару". Очевидно, какой-то неунывающий остряк вдохновился темой объявлений - продается все на свете, от предметов роскоши до домашнего скарба.

Инженер Юдин ей рассказал, что, когда он возвращался домой 19/1 42 г., из его квартиры НКВД выводил арестованных мать и дочь. Они съели сына первой - брата второй, умершего юношу. Управдом дал знать в милицию о его смерти, милиционер явился и потребовал свидетельство о погребении. Мать сказала, что порвала его. Обыск обнаружил сваренные фрагменты черепа и распиленные кости. Мать сразу призналась. У девочки бесенок в глазах.

Н.Д.Семиз заходила. Выслушав Ольгу Михайловну, сказала, что в ее прозекторской под явно выдуманными предлогами просят печень анатомируемых. Вспомнились рассказы о голоде в Поволжье, которого могло и не быть. Полистали втроем дневник О.М.Персиановой. "С 18/XI 41 г. Мы по 1-й категории получали 250 гр. хлеба, а служащие 125; с 25/XII нам стали выдавать 350, служащие - 200. 21/1 получили по 1-й категории 200 гр. мяса, 50 гр. масла после 20 дней "воздержания", можно считать - месяца, так как за последнюю декаду декабря выдач не было.

При самом маленьком рационе хлеб был ужасный, с дурандой, мокрый. За ночь усыхал до крохотного кусочка. При сушке на времянке кипел и распадался на куски.

С 1/1 по 21/1 было получено по 400 гр. дурандовой муки, 400 гр. крупы, 50 гр. масла, 100 гр. сахара. Все ленинградцы получили одинаково, разница лишь в хлебных выдачах. Но как быть с беженцами? Их масса, в одночасье уходивших от финнов и немцев, и не все могут устроиться на работу".

Эти дни - дни бесконечных смертей. Что спасло нас? Персиановы достали нам за 85 руб. кило конины. О.М. сумела из него сделать множество котлет (даже накормили ими К.В.Чиркову и В.П.Бернадского), и суп варился на костях 6 раз. Кости дробились топором и суп томился в печке. Затем оковалок мороженой брюквы и мой донорский паек. Упал он, как снег жданный: не было - и вот он. 28 декабря я была в Институте переливания крови для получения справки на 1-ю категорию и зав. донорским отделением сказала мне: "Приходите второго или третьего января". Я решила, что это на дополнительную сдачу, и вымылась с ног до головы, несмотря на холод в комнате. Но вместо дачи крови получила паек: 200 гр. белого хлеба в день, 600 гр. конфет и 400 гр. сахару, 10 яиц. Это за две декады. На 3-ю пайка не дают. Потом мы еще получили по 250 гр. рыбы в декаду. Это было в феврале уже, но по январским карточкам. Треска в масле показалась пищей эллинских богов. Ели ее с кашей.

2.III.1942 г.

Сижу в кабинете завуча. Мы с ней по пустяку заспорили и не успели остыть от эмоций, когда в дверях появилась маленькая, легкая в движениях девочка - дочь Бубина, которого мы похоронили в октябре. Лицо у нее хорошенькое, и сейчас оно уже без тени столь обычной теперь грусти крохотного человечка, замкнувшегося в себе.

"Здравствуйте, Ксения Владимировна. А у нас дома все умерли". Мы с завучем нервно переглянулись и одновременно, в один голос, воскликнули: "Кто все?"

"Сперва бабушка, а потом мама и Володя в один и тот же день, а меня взяла к себе тетя. А квартиру нашу, пока я была у тети, обворовали воры. А теперь я иду за вещами, которые у нас были в бомбоубежище, такой красный узел".

Значит, умер и Володя Бубин. Серьезный, прекрасный мальчик. Ученик-отличник. Лучший художник не только в школе, но и в моем кружке в Эрмитаже. Случилось все это 12 января. Нет больше целой семьи.

ПАМЯТНИК

Ночью я увидела Володю во сне. Он, совсем слабый, лежал в траве, высокой и густой, пахнущей елками. И сквозила какая-то странная тишина.

Он говорил мне, как ему плохо, но что он не умрет ведь, потому что нельзя. И я хотела его в этом поддержать, поведать ему о будущей его жизни, о том, каким он вырастет, станет известным и уважаемым скульптором, как и мечтал. У него будет большая семья, много таких же хороших детей, как он, природа наделит их талантами и способностями.

Но эти слова уносились прочь липкой тишиной. И лишь по движению моих губ Володя догадался, о чем я веду рассказ.

Он удивился, и обрадовался, и с наивностью ребенка, ожидающего от взрослого ответа на любой вопрос, с непонятной легкостью поднялся и повел меня, взяв за руку, в чудесный парк, на озерный берег. Даже во сне я определила, что это место очень похоже на один из чудесных природных уголков под Выборгом.

Но теперь здесь высилась в тени деревьев черная колонна. "Вот мой памятник, - сказал мальчик. - Очень красивый, а под ним моя могила... Или это все неправда?" - "Это все неправда, - торопливо заверила я. - Ты живой".

И Володя отвел взгляд, ему будто бы стало больнее. Он привык, что я всегда успеваю помочь и всегда говорю правду. А в этот раз все вышло иначе.

3.III.1942 г.

Пишу при коптилке. После 3-х месяцев перерыва выдали по 1/4 литра керосина. Жизнь неуклонно налаживается.

С раннего утра, чуть ли не с ночи, у нас с О.М. в гостях Кира Владимировна. Кто-то что-то напутал, и ей сказали, что наш дом рухнул под артобстрелом. У нее оборвалось сердце, а теперь она никак отдышаться не может. Мне кажется, у нее прогрессирует мания - эвакуироваться во что бы то ни стало. Поили ее кофе. Сошлись на том, что все мы, после того, как с питанием стало немного лучше, ощущаем резкий голод. Особенно хочется хлеба. Теперь мы получаем 500 гр. и не сыты, а ведь мы сидели на 250, а служащие получали и того меньше - 125. Я не удержалась и попросила К.В. купить 1/2 кило хлеба. Попробуем поесть досыта, авось потом с продовольствием будет послабление. "Авось" - лихое русское изобретение. Как бы смешно это ни звучало, нередко оно-то и выручает.

Сегодня иду в школу давать всего один урок. По дороге захожу в жилищно-арендное кооперативное товарищество. Письмоносцы сдают сюда, в жакт, письма простые и заказные, извещения о переводах, газеты и даже телеграммы. Их накапливаются груды. Недавно я разложила все письма в порядке нумерации квартир, просидев за этой работой час. Связала их и сдала управдому. Он высоко оценил мой труд, зачем-то стал мне же объяснять, как важен сегодня всякий, даже никому не заметный поступок, и обещал, что жакт разнесет все адресатам. Затем благополучно ничего не организовал и снес пачки в жакт. Там их развязали и снова все перепутали. Теперь ежедневно перебираешь груды чужих писем, вперемежку старых и свежих, в надежде найти те, что пришли на твое имя.

Беда не только с письмоносцами. Радио у нас не работает полтора месяца. А без него тоска смертная, не знаешь, как отвлечься от нехороших мыслей. Я звоню в радиоузел бесконечно, подавала туда письменное заявление, ходила в радиоцентр. Всякий раз охотно называют новую дату прихода монтера, будто стараются вселить уверенность, и, конечно, он не появляется.

День выдался без обстрела, только утром дали два залпа и успокоились, поэтому после школы иду к магазину Елисеева за недополученной по последней выдаче клюквой. Полагалось 300 гр. сахара и 150 гр. клюквы. Сегодня клюквы нет. Все эти дни варварски обстреливали город, разрушений все больше. К концу осады, если она продлится слишком долго, здесь не останется ни одного строения.

У Елисеева встречаю "тетю Лелю", у нее умерли отец, бабушка-долгожительница и близкий друг, В.А.Краснов. Леля бежит к Т.И.Евреиновой, которая вконец ослабела и не ходит даже за водой. Выглядит Леля ничего. Она даже пробовала быть донором, но у нее IV группа крови, а такая не нужна. Перехватив мой жадный взгляд, брошенный на совсем еще свежую газету, от 1 марта, Леля награждает меня ею: "Возьмите, возьмите, упрямица, говорю я вам, мы уже прочли".

В Институте переливания крови получаю карточку на 1-ю декаду марта. Триумф. Какой легкий сегодня день, теперь буду получать паек весь месяц, так как давала кровь уже 8 раз. С этой радостной вестью захожу к Ольге Михайловне Персиановой на завод и направляюсь домой. Сообщение в городе только пешее. Это неудивительно, раз нет топлива. Поражает другое: по городу на путях стоят трамваи и троллейбусы. Естественно, что в них вырезают стекла, а с сидений сдирают обивку. Разве нельзя было предвидеть, что тока не будет, и вовремя вагоны доставить в парк? Хотя, если предположить возможность уличных боев, то для баррикадирования улиц вагоны, наверное, могут и пригодиться. Послужат тогда Ленинграду в последний раз.

АНЕКДОТЫ ИЗ УЧИТЕЛЬСКОЙ

Инспектор ГорОНО Орлов долгое время никак не мог попасть к нам на уроки. Пути ему заступали враги. Поскольку он человек дисциплинированный, то всякий раз, когда объявляли тревогу, спешил укрыться и дожидался отбоя. По телефону непременно спрашивает, как у нас с дисциплиной. Мы заверяем его, что все на должном уровне. Не рассказывать же ему, что мальчишки после уроков обычно спешат улизнуть домой, несмотря даже, например, на пальбу зениток. Милиция мало борется с хождениями по городу, и ей наши пострелы еще не попадались.

Само появление Орлова в Ленинграде анекдотично. Сюда он приехал в командировку из Москвы и героически застрял. Когда началась эвакуация самолетами, он срочно отбил телеграмму наркому с просьбой обеспечить его скорейшее возвращение домой. Но то ли в Наркомпросе что-то напутали, то ли кто-то не проявил всю заинтересованность в его эвакуации, а только нарком дал телеграмму ГорОНО с убедительной просьбой удовлетворить личную просьбу тов. Орлова, пожелавшего (будто бы) остаться работать в Ленинграде в столь трудное для города время.

Однажды в учительской все же состоялось мое с инспектором Орловым очное знакомство. "Над какими вопросами методики вы работаете?", - всерьез спросил он. "Абсолютно ни над какими, - ответила я. - В этом году я просто излагаю учебник, приводя лишь иногда яркий материал для лучшего запоминания". Орлов с тяжелым сердцем пошел ко мне на занятие. Во время моего исторического экскурса вдруг раздался грохот взрыва фугасной. Я замолчала, и мы с детьми попытались определить, где упало. Стены закачались - значит, близко. Инспектор спросил, не пройти ли всем в убежище, где безопасно. Ученики, скрывая удивление, обернулись к нему. Между тем урок продолжился. По окончании занятия Орлов высказывал директору школы Вере Васильевне Бабенко: "Хороший урок, культурный преподаватель, но вот от вопросов методики отмежевывается. К каким последствиям это может привести?" Бабенко ответила лаконично и спрятав улыбку: "Не думаете ли вы, что в этом и есть методика текущего учебного года?"

У ПЕЧКИ БЕЗ РУМЯНЦА

Морозное утро. Единственное в школе помещение с топящейся печкой - кабинет завуча. Директор комбинирует с замещением уроков, учителя столпились в ожидании его решения. У печки сидит Анна Филаретовна Гаврилова. Она из тех, кто вечно жалуется на слабость, у кого вечно на языке: "я не могу", "я не в силах". А выглядит прекрасно и у печки болтает без конца, не замечая за бойким разговором, что и другим тоже хотелось бы какое-то время погреться на этом месте перед тем, как пойти на урок.

Директор расчерчивает сетку, и получается, что Анне Филаретовне придется провести у печки еще сорок минут и давать не первый, а второй урок. Разумеется, тут же следует ее ответ директору: "Я не могу, я как раз устроила свои дела так, что должна уйти после первого часа". Директор: "А что у вас такое?" А.Ф.: "Это было бы слишком долго рассказывать". Директор злится, но сделать ничего не может.

На завтра продолжение. Расписание неожиданно меняется, и А.Ф. нужно давать не первый, а четвертый урок. И опять у печки без румянца стыда: "Я так работать не могу. Я еще вчера хотела вам объяснить, почему не могу, но ведь вы даже не захотели меня выслушать".

4.III.1942 г.

Все иллюзии об отоваривании масляных и сахарных купонов улетучились. "Недодали", как теперь принято говорить, 650 гр. масла, 500 гр. сахара и 125 гр. какой-то мифической рыбы. Февральские карточки аннулированы, кроме соли и масла. Оплакиваю неполучение 150 гр. клюквы.

Днем опять обстрел. Вечером только один выстрел. У нас задрожали стекла. На мосту снарядом убиты четверо прохожих с портфелями.

6.III.1942 г.

Ночью снаряд упал у школы на Майоровском. Были убитые. Утром вижу разметанные провода и разбитые стекла. В небе появились два немецких самолета, но тревогу не объявляли. Значит, это были разведчики. Зенитчики, веселясь и с матерком, начали на них охоту.

В этот день заработало радио. Чудесно.

7.III.1942 г.

Начались выдачи: 300 гр. песку, 300 гр. мяса, 300 гр. крупы и 100 гр. сухих фруктов. Мы с О.М. утром получили 200 гр. свинины и вечером станем варить суп на два с лишним дня и топить еще шкварки. Крупы совсем не взяли, так как срезаем талоны в столовой О.М.: 20 гр. - на суп, 40 гр. - на кашу и котлеты.

Рады, что для М.Н.Ефремовой, учительницы из моей школы, удалось получить по ее карточке (2-я категория) 250 гр. песку, 200 гр. мяса, 200 гр. крупы и 100 гр. изюму. Предвкушаем ее по этому поводу оживление.

ЖЕНЩИНА ПРЯМОХОДЯЩАЯ

День накануне 8 марта вышел утомительный. Вокруг школы во время второго урока началась невероятная пальба. Четвероклассники кричат: "Зенитки, тревога". Вывожу их в коридор. Бойцы из части, расположенной в здании нашей школы, подтверждают, что тревога, но по их обыденным лицам этого не скажешь. Вестибюль набит прохожими, они оживленно рассказывают о внезапном бое над городом, радио о тревоге не возвещало. Строю класс и веду в бомбоубежище. Там темень и холод. Завхоз спешно закрывает уличную дверь и зажигает нам коптилку. Больше никто сюда не спускается.

В итоге расписание сбито. М.Н.Ефремова забирает два класса, а я сижу у завуча и слушаю, как потрескивают в печи догорающие дрова. Расслабление и полное ощущение уюта. Вообразила себя уснувшей в кабинете завуча и неожиданно для себя хохотнула, представив, что меня кто-то сфотографировал и какого содержания была бы на снимке надпись: "Трудовые будни учительницы К.В.Ползиковой-Рубец".

В школу позвонили и сообщили, что к 8 марта я выделена приказом по РОНО за качество преподавания и неизменную бодрость, которая прекрасно влияет на учащихся и педколлектив. Мне очень приятно. В 1 ч общее собрание учащих и учащихся. Звучит скучнейший доклад З.К.Бондарь о женщине, "принявшей вертикальное положение раньше мужчины", что, впрочем, наукой никак не доказано. Ну, ничего не дает, хотя длится 55 минут. Такая вот привязка к дате. Я опять беспричинно хмыкнула. Затем директор говорит об общественных работах, падающих на преподавателей и учеников, называет отличившихся. И, наконец, мы, учителя, идем на субботник - очищать от снега школьный двор. Идем все, необходимость этого ясна. Лишь моя спина выражает протест. Шутки шутками, а можно и не разогнуться. О.М. и без того ее проглаживает каждый вечер утюгом. Одно неловкое движение сейчас, и так останусь стоять статуей.

В 4 ч обедаем и идем на Старо-Невский, 127, в донорский магазин. Есть рис (300 гр.), мясо (400 гр.), песок (150 гр.). А главное, ждут масло. Стоим в очереди часа два. Спина моя ноет, тянусь, тянусь в струнку, распрямляю гордо плечи и боюсь хоть сколько-нибудь согнуться.

Но мучения мои вознаграждены: получаем масло за II-ю декаду февраля и I-ю марта - всего получилось 600 гр. Дома мы оказываемся в 9 ч вечера. Обе с О.М. устали страшно, я по дороге еще и упала. И не знаю, что со мной случилось в тот момент, а взяла и без повода расплакалась. Такая я мужественная женщина. О.М. перепугалась, смотрела мне в лицо большущими глазами и не могла ничего сказать. Она помогла мне подняться и всю дорогу старалась идти рядом. Потом она вскипятила чай, и мы пили его с сахаром, белым хлебом и маслом.

Легли спать и ждем тревоги. Но ее нет. Почему мы ее ждем? Днем сегодня уже были две тревоги, зенитки трещали безостановочно, немцы тоже не хотели уступить небо и все сновали на голубом фоне средь множества дымков от разрывов снарядов.

8.III.1942 г.

К 10 ч утра О.М. идет на воскресник. А я направляюсь к кинотеатру "Аврора" и покупаю хлеб с тмином по 1 руб. 70 коп. кило. Поджаренный он необычайно вкусный.

Весь Невский и все прилегающие улицы заполнены работающими, идет очистка города от снега. Выходят организации. Приятно видеть это оживление, чувствовать, что город возрождается.

Захожу в 12 ч за О.М., и направляемся за дровами. Везем их на саночках. Устали очень. Был Дрейден. Он никуда не эвакуируется, бодр, работает. На него было удовольствие смотреть. Вспомнили одну общую знакомую, которая такой же "дезертир", как Луры-Муры. Спасать своего ребенка она имела право, но не только своего. Ну да ладно, это всего лишь разговор о ней зашел у нас.

После обеда О.М. спит богатырским сном, совершенно уставшая, а я пишу эти строки. Интересно, насколько меня хватит? Ведь о многом сделать заметку в дневнике рука просто не поднимается. Но иногда, иногда - обязательно нужно. Я знаю, некоторые тоже пишут. Останутся ли после нас эти строчки? Прочтут ли их потом правильно, простив нам сбивчивость и откровения, нервы и граммы? Я знаю, будущие поколения народятся сильные и светлые. Им и понадобятся наши дневники. Фантазии об этом завораживают; я смотрю на О.М., она во сне чему-то улыбается, как девочка.

11.III.1942 г.

С утра иду к тете Леле. Она обещала в ранний час взять сегодня талончики в баню на Усачевском переулке. Пока в пределах досягаемости функционирует только эта баня, потому что в ту, что на Казачьем переулке, попал снаряд. На углу Мойки брошен труп на санках. Тороплюсь и прошу прохожих связаться с милицией. "Да уже связались, ступайте себе, - отвечают мне. - Мужчине плохо стало, его и забрали, а труп после уже". Вышло недоразумение, и талончиков Леля не взяла. Мне бы идти в очередь становиться скорее, да тут начался такой сильный обстрел, что пришлось остаться отсиживаться. К баням подошла только к 1 ч дня. Меня обрадовали: "Продажа талонов уже прекращена". Но спекулируют и талонами, и я купила себе за 10 руб. Стою в очереди до 3 1/2 ч на морозе и не поев с утра.

В очереди усердно наблюдали друг за другом и изгоняли вшивых. По одной старушке вши так и бегали в разные стороны. Я ее с замиранием сердца не выдала, но заметили другие, и, к моему предательскому облегчению, выставили прочь. Выгнать я ее не смогла бы, заступиться невозможно, стоять рядом тоже нельзя, риск слишком велик (потом саму еще завернут, а домой, в школу или в институт переливания крови принести такую паразитическую живность - хуже некуда).

В предбаннике, по счастью, было тепло и горело электричество. Мы уже отвыкли от такой культуры. Гардеробщице даю рубль и появляется шайка. Другой рубль - за шкафчик. Шкафчик один на двоих. Со мной устраивается некая грустная молодая женщина с остатками природной красы. Замечаю, что она беременная. Ах, голубушка, не в этих бы тебе условиях. Встретились с ней глазами, друг друга поняли. В бане картина страшная: мытье скелетов при тусклом свете, как в преисподней. Собственный вид тоже не радует - когда наклоняюсь над шайкой, весь живот покрывается жуткими складками, напоминающими какую-то мерзкую маску. Моя соседка удивляется: "И чего вы это так моетесь? Тело у вас совсем чистое". Смотрю окрест себя: люди так грязны, что покрываются серой пеной. У кранов хвосты. Часть народа сидит просто на полу. Мне делается дурно. После бани с трудом бреду домой. Ем без аппетита и от нервной усталости не сплю.

13.III.1942 г.

День сдачи крови. Со мною осматриваются еще две женщины, их бракуют за грязь. Они в слезы, но животы-то грязнее моих рук, какие у меня бывают после топки времянки. Отчего же им не сходить было накануне в баню, как это сделала я? Да кто знает. Но, может, забот у них поболее, чем у меня, а сил и времени поменьше. Но только как теперь они без пайка будут обходиться? А если это единственное, на что они могли рассчитывать?

Обед отражает улучшение продовольственного положения в Ленинграде: чай с пятью ложечками сахара и 100 гр. хлеба; на обед 400 гр. хлеба и суп-пюре из овсянки, свиная рубленая котлета, а к ней в виде гарнира две рисовых, затем сладкий компот. Наедаюсь, как удав. Когда-нибудь забракуют и меня, но думать об этом сейчас не хочу.

ФИНЛЯНДСКИЙ ВОКЗАЛ

Моя Ольга Михайловна Персианова готовится совершить "прыжок в неизвестное" - эвакуируется с институтом Герцена и будет пробиваться к своим в Сальяны. Я не могу советовать, ибо здесь оставаться страшно, особенно ей, боящейся голода. Для меня этот отъезд ужасно тяжел. Что может быть хуже одиночества, а к ней я привязалась. Она стала мне сестрой и другом.

Беготни было много, и мы здорово устали. Ее тезка, Ольга Львовна, была в своей роли: притащила намедни все свое барахло и предложила нам самим решать, что брать, а что оставлять. А в утро отъезда, 19/3 42 г., является с салазками и заявляет, что у нее нет сил их везти. Пришлось мне, шутя, напомнить, что я бывшая походница и помогу везти ее вещи. Загружаем салазки и движемся на Финляндский вокзал. Последний ленинградский труп О.М. видит у церкви Воскресения и все оборачивается, будто хочет запомнить его. Через Литейный мост идем под жестокую пальбу зениток. Небо над нами измятое, как старая промокашка, и все в кляксах разрывов.

На платформу нас с салазками пропускают без замечаний. Ужасное впечатление от шаткой толпы профессоров и преподавателей. Сплошные дистрофики, едва передвигаются. Попался на глаза Троицкий Л.С., какой-то он ко всему равнодушный, взгляд у него тихого сумасшедшего. Другая знакомая, Елена Сергеевна, качается, не может стоять на ногах. Фельдман так слаб, что едет с провожатым. Надо всеми витает Ольга Львовна, с космами седых волос вид у нее безумный. Сколько людей выдержит дорогу? Виктор Николаевич едет без восторга: "Простимся, Ксения, я буду всегда вспоминать вашу исключительную бодрость". Мы целуемся. Опять хочется плакать, эти внезапные приступы моего малодушия меня измотали вконец. Отъезд О.М. считаю своей катастрофой.

Отъезжающие получают по эвакудостоверению, кило хлеба и обед: сказочно белая лапша с кокосовым маслом и половинка сардельки. Звучит предупреждение, что хлеб выдан на два дня. Масса воров, и все делается за хлеб, даже женщины так торгуют кипятком. Посадка происходит в полном порядке с 3-й платформы. Подают сначала три вагона, и люди с посадочными талонами на них грузятся, затем подкатывается еще несколько дачных вагонов.

Свою О.М. устраиваю с Лилей Рубинштейн в профессорско-преподавательском, так как боюсь, что иначе рядом окажется Ольга Львовна и замучает по дороге. Комендант знакомая, Данилова, она легко соглашается. Салазки О.М. берет с собой. Через Ладожское озеро предстоит переезд на грузовиках. Снимаю с головы свой синий платок и отдаю О.М., она с собой не взяла другого. В 7 1/2 ч прощаюсь и ухожу. Проводница говорит: "В начале пути очень страшно". Уезжают они ночью.

Так я осталась одна. Но с 16 марта я завуч. И это лучше, когда дела много. Я еще и в санитарной комиссии своего дома (обхожу квартиры), кроме того выявляю детское население дома для РОНО, дежурю по два часа два раза в неделю на раздаче почты в домконторе. Ставка у меня теперь 500 руб. Отказываться было нельзя, больше в нашем педколлективе должность завуча занять некому.

ПИСЬМО

21 марта ко мне переехала чудесная девушка Катя Малкина, я этому бесконечно рада. От брата она только что получила письмо из Свердловска. Стала читать мне: "К нам прибыли за последнее время эшелоны, и мы узнали многое, чего не представляли себе. Я видел приехавших со 2-м эшелоном, они говорят, что больше всего страдали от холода. Теплушка их не была утеплена. Кроме того, вначале они ехали в страшной тесноте - 80 человек, нельзя было даже сидеть. Доехала сюда только половина из этого числа. Большинство остальных поместили в больницы по дороге. Очень многие страдают от поноса. Я вчера пошел встречать 3-й эшелон. Они прибыли в лучшем состоянии. Вагоны были утеплены, у входа в один из них висела занавеска, видно, было не так тесно. Привезли с собой много ящиков научного груза. Некоторые не обессилены, по дороге умерла только одна женщина. Знакомый, которого я встретил, сказал, что больше вымотался от работы: таскал уголь и дрова для эшелона. С продовольствием по пути следования было благополучно, они даже привезли выданные по дороге сухари. Однажды на путях они поймали и сварили собаку - очевидно, по привычке".

В этом месте Катя рассмеялась: "Совсем не по привычке, у нас-то это здесь редкость".

27.III.1942 г.

Постановление исполкома мобилизует с сего дня по 8 апреля все население от 15 лет на работу по очистке города от снега и льда. Мужчины привлекаются в возрасте до 60 лет, женщины - до 55 лет. Служащие работают в своем учреждении 2 ч в день, домохозяйки и учащиеся - по 6 ч на улицах, работники временно законсервированных учреждений трудятся по 8 ч в день.

Мы сегодня очищали школьный двор от снега, скалывали лед, наваливали все это в ящик и на салазках отвозили в Сад Трудящихся. Работали хорошо, дружно. В зачетные листки получили пометку. Всего 3 ч работы - и задание выполнили, в итоге 1 ч в запасе.

А ранним утром состоялся "культпоход". О.К.Ушакова, наша школьная медсестра, добыла билеты в Усачевские бани. Директор назначил придти к 7 1/2 ч, чтобы пропустить нас до открытия. Пошли дети, учительницы, техперсонал и родные детей и учителей. Вымылись чудесно, усердно намыливая спины друг другу.

29.III.1942 г.

Лицо у Оли Тырсы совсем уж безучастное. Подруги привезли ее на салазках с Охты. Она лежит дома худенькая-худенькая. Спрашиваю: "Чего бы тебе хотелось? Я постараюсь достать". - "Мне ничего не хочется". - "Ну, а белого хлебушка?" - "Ой, нет". - "Вот что, придумай что-нибудь, что хочешь, так нельзя иначе". - "Кисленького". Обещаю исполнить, но сначала мне нужно в райком.

В райкоме устроили интересную лекцию "Война на Тихом океане", не посетить которую как завучу мне было нельзя. После этого, оставаясь под впечатлением от услышанного, зависаю в донорском магазине, кого-то покормлю. Да не кого-то, а Олю Тырсу. И вдруг тревога. Всех выставляют из магазина. Бомбоубежища холодны и не готовы после зимнего бездействия. Махнула рукой и иду по Невскому. День солнечный. Стоят себе очереди. Трудмобилизованные усердствуют на очистке снега. Прохожие застыли на месте и, задрав головы, наблюдают за происходящим под удивительно синим сегодня, без единого облачка, куполом неба. На огромной высоте, над разрывами зенитных снарядов, летают два немецких разведчика, за каждым по небу клубится тонкая струйка. Разрывы теперь кажутся белоснежными медузами в лазоревом море.

У дома встретилась с Еленой Александровной, она хочет пойти к Тырсе, посылаю с ней для Оли кусочек булки, остатки вишневого экстракта, немного сахарного песку и заварку чая.

30.III.1942 г.

На улице Декабристов встретились мне салазки. Накрыты простыней совсем голые детские трупы. У одного закрытые глаза, чудные черные загнутые ресницы и красивое личико. Но почему они голые?

Дома у нас умирает Ася. Без больницы или стационара она погибнет. Врача вызывали 2, 11 и 28 марта. Бесполезно. 28/3 написала заявку на Ф.Н.Голушина, Васю Голушина и опять Асю. Явился молодой врач только для осмотра Ф.Н., а Васю и Асю отказался смотреть, невзирая на все мольбы. С завода без больничного листа не получить карточки I категории. Жалко, что я не мужик, двинула бы ему со всей силы. Ася стонет, делает под себя.

Сегодня учителя получили карточки I категории. Страшно радуются. Катя пошла получать 300 гр. крупы и 300 гр. мяса и потеряла карточку. Страшно огорчилась. Я тоже приуныла, но утешала ее, хотя так хотелось отругать растяпу. Но в этом месяце впервые отоваривается вся карточка, и голод нам не грозит даже с этой потерей. Катя сходила в радиоцентр и получила 3 апельсина, один из них гнилой и горький, но мы ели и наслаждались.

1.IV.1942 г.

Очень устаю от работы. Чистили сперва дворы. Снег от нечистот коричневый, как жженый сахар. Нет оттепели, но запах неприятный. Работаю лопатой или впрягаюсь в салазки и вожу сколотый снег в Сад Трудящихся. Ряд лиц раздражают своей болтовней и старанием ничего не делать. Этакая хитрость. Но большинство очень усердны, работаю на совесть.

Работать на улице - наслаждение. Дышишь чистым воздухом.

2.IV.1942 г.

С сегодняшнего дня я пенсионер: 150 руб. пенсии при лимите 849 руб. Пенсию выплатят с учетом дня подачи мною заявления, т.е. с 17 декабря прошлого года.

3.IV.1942 г.

Мучаюсь над составлением графика уборки снега. Директор, Вера Васильевна, всячески помогает. Мешают учителя, поскольку все происходит в единственно отопляемой комнате. У каждого из них свои понятные мне предложения, которые все учесть никакой возможности. Кроме того, положена наконец-то грань между школьниками, действительно учащимися в школе, и теми, кто только числятся таковыми. Сверху директива: первые, как служащие, должны работать по 2 ч, остальные - по 6 ч.

Звонит телефон: инспектор Н.И.Высоковская вызывает меня и директора к 3 ч в РОНО на заседание. Предварительно зайти к ней за билетами. Через 15 минут звонок из ГорОНО: в 2 ч явиться к ним на заседание. Звоним в РОНО: очевидно, заседание в РОНО отменяется? Ответ: никто ничего не знает, инспектор Высоковская в РОНО, а без нее никто ничего не знает. Директор идет в ГорОНО, а я разгребать снежные завалы, поручив дежурной в 2 ч 45 мин. еще раз позвонить в РОНО. Оттуда передают идти в райком партии Октябрьского района, захватив паспорт, и вызвать Высоковскую из зала заседаний. Недоумеваю и иду. Опоздала, разумеется, к началу заседания на 20 минут. На лестнице меня обгоняет военный оркестр. На милицейском посту узнаю, что сейчас актив и что вход по партбилетам и спецприглашениям. Умоляю всех проходящих вызвать Высоковскую. Поражаюсь неприветливости и нелюбезности. Какая-то девица пытается даже нотацию прочесть, мол, для таких, как я, дисциплина мало что означает. Это уже анекдот, стою молча и улыбаюсь этой активистке. Выручает одна малознакомая женщина, припомнившая меня по работе в Эрмитаже, она проходит к Н.И.Высоковской и получает пригласительный билет для меня. И вот тут мне становится ясно, почему по телефону ничего не сказали, на какое заседание зовут, и отчего столько таинственности и неразберихи. Это встреча с партизанами и колхозниками, привезшими в Ленинград через фронт продовольственные подарки. Самые обыкновенные люди, а какие они молодцы, настоящие герои. У многих собравшихся в зале ленинградцев вопрос: как они теперь доберутся назад? Наверняка немцы узнают из наших газет об их появлении в осажденном городе.

Кстати, о подарках. Ленсоюз художников получил их от столичных художников, доставили военные из самой Москвы на двух машинах. Сразу был организован митинг. На долю каждого художника пришлось около 2 кило печений, сгущенное молоко, шоколад. Курящие получили папиросы и табак. Ленинградские писатели тоже получили подарки от московских писателей: по 10 сухарей, печенье, кусок мыла, концентрат пшена, шоколад. Почему бы столичным учителям не подумать о нас, ленинградцах?

"Я СВОЕЙ РОДИНЫ НЕ ПРОДАЮ"

Неизгладимое впечатление оставила встреча в РОНО с партизанами и колхозниками. Первым говорил начальник партизанского отряда С., лет сорока, бородатый, с поставленным взглядом и зычным голосом. Большие, сильные руки. Богатырь. Он уже 9 месяцев партизанит. Свой район не называет. Успехи отряда растут. Сейчас их "владения" 9000 кв. км с лишним. Там восстановлены колхозы (вместо немецких общественных хозяйств), школы, больницы. "Работаем в школах по программам 41 г., так как других Наркомпрос не прислал", - говорит он под общий хохот зала. Есть запас школьных тетрадей, несколько тетрадей с письмами колхозников были доставлены тов. И.В.Сталину. Рассказывает про ребят-партизан. Мальчик 12-ти лет Коля попался немцам. Им стало известно, что он помогал партизанам. Офицер ему сперва грозил, затем предложил Schokoladersats - горький и невкусный, другого сейчас у немцев нет. Мальчик гордо ответил: "Я своей Родины не продаю". Офицер набросился на ребенка и оторвал ему нижнюю челюсть. Мальчик умер. После занятия деревни нашими партизанами он был похоронен с воинскими почестями.

Дети бегают из села в село, устраивают игры, отмечают избы, занятые под штабы, залезают в гаражи, подсчитывают машины, и эти сведения передают партизанам. Те сообщают нашим военным частям, и вот уже взлетают наши аэропланы и бомбят гаражи и т.д.

Очень помогают колхозницы. "Мать партизан" Татьяна Марковна подобрала 9 раненых бойцов, выходила их, укрывала от немцев и затем по лесным тропам довела до наших. У нее партизан всегда найдет теплую пищу, кров. Она починит одежду, постирает белье. Достанет, кому надо, рукавицы. Т.М. присутствует в зале. Публика требует ее выступления, но она уклоняется. Я плохо могла рассмотреть эту застенчивую женщину, мешала лампа, стоящая на столе президиума.

После выступал партизан-пулеметчик, истребивший 175 немцев. Рассказал два боевых эпизода. Бить врага надо не числом, а умением, подчеркнул он. Командир дополнил: пулеметчик - участник финской войны, имеет орден Ленина и сейчас представлен к званию Героя Советского Союза.

Затем просто и типично крестьянским языком говорит колхозник о налаживаемом хозяйстве, о пахоте по ночам, потому что днем летают вражеские самолеты и бомбят. Во всех речах дань мужеству ленинградцев, скорбь по поводу разрушений в нашем городе. В заключение звучит призыв и дальше работать, "как на фронте", очистить город от грязи и выражается уверенность в скором окончании блокады.

4.IV.1942 г.

Иду с провизией из донорского кооператива по Невскому, довольная к тому же, что купила за 120 руб. остаток донорской карточки у женщины, которая эвакуируется: 10 яиц, 250 гр. рыбы и 400 гр. мяса. У магазина Елисеева звук сирены. Воздушная тревога. Сразу начинается оглушительная стрельба зениток. В небе разрывы - серые, грязные дымки, и огоньки трассирующих пуль. А выше летят 7 немецких самолетов плотной стайкой. Перехожу Невский и ныряю под арку Гостиного двора. Пальба усиливается. На углу Банковской линии масса перепуганных женщин и группа военных. Последние смотрят на небо. Бегу через Львиный мостик, но на канале такой бой, что решаюсь дальше проскочить, лишь перебегая от ворот к воротам. Начинает бить наша артиллерия, ядра свистят. Со звоном разлетается оконное стекло в доме, мимо которого вознамерилась проскочить мышкой. На углу Дзержинской девочка радостно подымает еще теплый осколок немецкого снаряда. Прячусь в подъезде аптеки, затем ныряю в булочную. Там окна звенят и дрожат. Такого обстрела и налета еще не было. Говорят о 100 самолетах, но в небе коршунами кружит все та же семерка. По Плехановой идти не решаюсь, бегу по Дзержинской и заскакиваю в проход бань. Невольно вспоминаю, как бежала по этому проходу в 1924 году во время наводнения. Во дворе мне делается страшно, я здесь одна, вот так завалит, и некому будет опознать. И буду без вести пропавшей. Выбегаю на Мойку. В подворотне народ. Это сразу успокаивает. Бегу до дома, вид у меня абсолютно неподходящий для боевой обстановки - в руках синяя сумка и сетка с провизией, а подмышкой огромный букет сосновых веток - материал для домашнего изготовления витамина С. Способ приготовления прост: иглы сосны измельчить и постепенно ссыпать в стакан отварной воды, куда добавить пол-ложки уксуса. Дать настояться 40 минут и пить. Вкусно и пахнет лесом.

В полночь просыпаюсь. Палят зенитки. Неужели мы проспали с Катей Малкиной тревогу? Характерный звук падения бомбы. Она или очень маленькая, или упала далеко. Дом качнуло, и только тут звук сирены. Тревога длится около двух часов. Дом качает еще дважды. Никто не выходит из комнат: нет сил и идти-то некуда. Убежища за зиму пришли в ужасный вид.

Смогли ли наши партизаны перейти линию фронта? Этот командир-богатырь С. и эта "мать партизан" Татьяна Марковна - что с ними? А тот герой-пулеметчик? Пусть я их и не знаю, а беспокойство, как за родных. Наши это.

5.IV.1942 г.

Днем короткая десятиминутная тревога. Целый день в небе гудят наши самолеты. Какая ночь нас ждет? Когда лежишь и качает дом, не страшно, но мучительная тоска давит тебя - неужели никогда не увидишь тех, кого любишь?

От Любы письмо. Мое она получила. Я так и думала. Она не поймет, что в смерти Богданова никто не виноват. Она пишет: "Неужели ни у кого не нашлось для него кусочка хлеба?" Как будто кусочек мог помочь. Может быть, прочтя наши дневники, она больше поймет. Что бы с нами ни случилось, но хоть какие-то записи, да останутся.

Иду для Кати в аптеку. В подъезде лежит умершая женщина. Все следуют мимо.

ЦИНГА

Очень огорчена: у меня начало цинги. На правой ноге выше щиколотки появился блестящий браслет, будто от ожога, и на левой ноге на том же месте, но чуть слабее. Зуда нет, в коленях тяжесть. В школу пришел профессор Стрелецкий поговорить о внуке. Я его спросила, что у меня на ногах, но язвы не показывала. Он сказал: "Первая повестка на цингу". Учительница из нашей школы К.С.Сахарова предложила показаться ее мужу. Тот констатировал цингу. Нужны витамины, но их нет. Очень печально.

8.IV.1942 г.

В школе меня дожидается записка: "Звонила Семиз, они уезжают завтра". Сажусь к телефону, трубку на том конце провода берет Наталья Дмитриевна. Да, едут на родину, в город Мышкин. Все фразы о совместном отъезде, когда совсем уже деваться будет некуда, забыты. Обо мне теперь и речи нет. Больно. Прошу прислать мою кровать складную, которую они брали. В ответ: "Мы не можем, мы устали. У нас нет сил". - "Но она мне нужна, у меня цинга открылась". - "У вас цинга, а у нас дистрофия". - "Понятно, а Настя могла бы привезти?" - "Она не вьючное животное. Я вам дам 1000 рублей, и вы купите себе новую кровать". Меня взорвало: "У вас психология эвакуируемых, вам и дела нет до нас, остающихся". - "Ну, хорошо, я околею у ваших ног, но кровать вам доставлю, но только в 12 часов ночи". Вешаю трубку и через 10 минут успокаиваюсь. Звоню снова и говорю: "Не хотела бы так с вами расставаться, я сейчас достану в школе салазки и приду за кроватью, а вы мне, может быть, немного поможете". - "Считаю это излишним. Разговор исчерпан. Для меня дело чести вернуть вам кровать".

Зачем мы так друг с другом?

Вечером Милена привозит кровать при помощи какой-то женщины. Делает вид, что ничего не знает о нашем с Н.Д. разговоре. Я ей подыгрываю. Прощаемся ласково. Чувствует, что им ехать не следует, ведь мать у нее хирург и здесь крайне нужна.

СИМПТОМЫ НРАВСТВЕННОЙ ДИСТРОФИИ

Щетинская ходит и ноет, что муж ее хотел бы уехать из Ленинграда, обеспечив себя работой в эвакуируемом учреждении. Ему в итоге предлагают стать завхозом в детдоме. Но он не может, нет сил. Я задаю вопрос: "А как же он поедет в таком состоянии, он ведь рискует погибнуть в дороге?" - "Ну и что же, здесь он тоже рискует, а у нас с сестрой нет сил за ним ухаживать. Так мы, по крайней мере, сохраним себя".

Е.В.Эрнштедт ужасно себя чувствовала, постарались ее устроить в стационар через дирекцию Эрмитажа. Она была невероятно грязна, завшивела до такой степени, что вши ползали по лицу. И тогда она наняла двух служащих ИИМКа, и те помогли ей добраться до дирекции. Там ее не только не приняли, но и кричали, что если она сейчас же не уйдет, то прикажут ее вытолкать взашей. Она поплелась в ИИМК, где ей прежде обещали дать помещение, и, очевидно, спутала подъезды. Попала в пустой, и там упала без сил. Ее труп был найден спустя два дня.

Жильцы Лозинских умерли. Остался сам Лозинский с дочкой Ингой, девочкой 7-8 лет. Он решил эвакуироваться и с утра поплелся на вокзал, а нанятый им человек должен был в 5 ч придти за Ингой и вещами. Тот не пришел. Отец узнал об этом, так как кто-то звонил по его поручению с вокзала, и знакомые, чей телефон он дал, сообщили об этом. Тем не менее, он уехал, бросив Ингу на произвол судьбы. Девочку удалось пока что общими усилиями пристроить в детсад.

Почему порой так отвратительно люди поступают?

12.IV.1942 г.

Эвакуация временно прекращена. Весна, распута. Кто успел, тот уехал.

В ночь на 12-е у нас в квартире умерла Ася. Врача так и не добились. А на дворе - солнце.

ШИК-БАРАХЛО

В комиссионном магазине происходит нечто, не вяжущееся с установками советского быта. Являются голодные люди и приносят, что могут, - нитку янтаря, туфли, платок. Завмаг с ними разговаривает нагло. Люди не только не парируют, но в их репликах ноты искательства, мольбы. Вдруг он объявляет, что устал работать за оценщика и больше оценивать ни сегодня, ни завтра не будет. А будет в субботу с 10 ч до 15 ч. Женщина, принесшая кораллы, чуть не плачет. Умоляет сделать исключение: она работает на заводе и свободна в воскресенье. Нет, уж тем более в воскресенье завмаг заниматься этим не станет. Сделает исключение... разве что гражданочке, принесшей брюки. Та сияет, а он начинает осматривать брюки и фыркает презрительно: "Ну и штанишки, шик-барахло". И с величественным видом возвращает их женщине. В это время появляется военный, он купил какой-то музыкальный инструмент, ему сейчас ехать на фронт и нужно подобрать футляр. Для поощрения, по-видимому, предлагает: "Не хотите ли кушать?" - "Хочу, конечно". - "Дайте ножик, я вам отрежу хлеба". - "Нет, хлеба я не хочу". Военный с изумлением и - через секунду - с гневом: "А вы, милейший, думали, у меня бутерброды... с икрой? Крыса ты тыловая, я под трибунал пойду, но тебя, морда, сейчас выведу и хлопну прямо на улице..." Завмаг съеживается, а женщина с кораллами, глядя на меня и мимо, говорит громко и с издевкой: "Подумайте только, есть человеки, которые не хочут хлеба".

Бедная, наивная Люба с укором о "кусочке хлеба", который мы здесь не нашли якобы для Богданова. Укорять нас легко. Может быть, прочтя дневник, поймет больше. Я все чаще думаю о своих записях в нем, поймала себя на этом. Он будто бы даже стал, как родное существо, так хочется, чтобы он "дожил" до мирного времени, даже если исчезну я.

Все рынки с некоторых пор закрыты. Толкучки у булочных. Милиционеры разгоняют. Арестовывают отдельных лиц. Так попала в тюрьму Феня, старая домработница Выгодских, прожившая у них 23 года. Ушла и не вернулась. А затем они получили известие, что она умерла в тюрьме. О тюрьме ходят страшные слухи, приводить здесь которые выше моих сил.

К Выгодским пришла получить совет насчет цинги. Картина ужасная: в бывшей приемной, собственно говоря, передней без окон, стоят две роскошные кровати, сделанные из красного дерева. Он лежит без сознания. Она - очень слаба. Она спрашивает меня: "Как вы переносите бомбежки?" - "Ничего, только чувство тоски, что никогда не увижу тех, кого люблю". - "Бог мой, вы еще любите кого-то, а нам уже все безразличны". Пока мы сидим и разговариваем, по комнате бегают мыши.

Как странно умирают от дистрофии: одни тяжело и мучительно, другие, будто бы, легко. Мне рассказала ученица Степанова: утром она ходит за хлебом, младший брат обычно соскакивал с постели и просил скорее хлеба. В одно утро он не встал и как-то странно хрипел. Подумали, храпит. Потом посмотрели, лицо его было залито румянцем, а в глазах дрожали слезы. Через несколько минут он умер.

13.IV.1942 г.

Написала о Выгодских в партком и дирекцию Эрмитажа. Обещали помочь.

Московские писатели опять прислали подарки. Катя получила 2 пакета со сладкими вафлями, 2 коробки чудных печений, 4 пакета концентрированной гречневой каши и гороха, банку свино-бобовых консервов, плитку шоколада, 2 пакета для заварки шоколада с сахаром, кусок туалетного мыла и 2 кило черных сухарей (чудесный вкус у них). Почти все это спрятали на будущее, неизвестно, что впереди с продовольствием.

Опять больше смертей. Умерли Юпатова, Фавицкая и, кажется, Конторикова, из нашей начальной школы. Умирают ребята. На улице покойники уже не валяются. Но видела отвратительную сцену: сторожиха из двора напротив нашего дома каким-то крюком тянула небольшой труп, завернутый в серое, и ворчала, что к ним во двор каждую ночь подбрасывают мертвецов, как будто больше некуда. Часто видишь в эти дни на салазках трупы, завернутые в простыни, и на материи омерзительные потеки крови и сукровицы.

У нашего директора, В.В.Бабенко, умер муж. Она хоронила на Охтенском кладбище. По ее словам, там страшное зрелище. Не говоря о массе мертвецов, ужасает разрывание могил с целью извлечения гробов и их перепродажи, во многих местах валяются ноги и руки, так как покойников швыряют и после небрежно закапывают.

14.IV.1942 г.

Иду с волнением в донорский институт на медосмотр. Вдруг забракуют? Без пайка в моем положении начнется недолгий отсчет. Но все сходит благополучно. Цинга в такой легкой форме никого не удивляет. Зря так нервничала.

Иногда в голубом небе на очень большой высоте появляется разведчик: летит, как белый мотылек. Тревоги нет, но бахает зенитка, и зависают в вышине гирлянды разрывов.

Вся солнечная сторона улиц занята дистрофиками. Они сидят и греются. Столько страшных лиц я никогда еще не видела. И я тоже греюсь - в целях профилактики.

15.IV.1942 г.

Даю кровь. К чаю необычайно много сахара, 100 гр. хлеба и 50 гр. масла, так как нужна "жирная" кровь. Обед: суп с рисом и свежей морковкой на постном масле. Необычайно вкусно. Рубленая свиная котлета, к ней две пшенных и омлет из меланжа. На третье овсяное кофе. Со мной вместе обедает известная ленинградская актриса Софья Петровна Преображенская. Она дает кровь впервые. Я не узнаю в этой худой женщине прежнюю толстуху.

Катя Малкина дает айсору мои боты, за которые только что платила 100 руб. другому мастеру - явно любителю, или умельцу вытягивать деньги, не пойму. Плачу еще 65 руб. Итого, ремонт старых бот обходится в 165 руб.

16.IV.1942 г.

Обстрел нашего района. Ядра со стороны двора, как обычно. Днем в школе пальба зениток. В 5 ч я дома и опять попадаю под обстрел. Никто никуда не бежит. Дистрофики греются на солнце, дышат свежим воздухом. В самый разгар тревоги к нам приходит скандалить молодой человек по поводу колки дров в квартире. Катя ему что-то бойко отвечает. Такая мирная картинка ссорящихся соседей.

18.IV.1942 г.

Была у М.А.Тихановой. Ее дом сильно пострадал от обстрела, снаряд попал в бывшую их столовую. Все помещения, выходящие окнами на Фонтанку, необитаемы. Она живет со старушкой - домработницей ее знакомых. 11 января был убит сын М.А. - Юра, а 19 марта от дизентерии умерла ее мать. М.А. сказала: "После смерти Юры я ко всему уже равнодушна".

ДОБРОВОЛЕЦ ЮРА ТИХАНОВ

Он пошел на фронт добровольцем. Попал в окружение. Вырвался цел и невредим. Его чин - сержант. Был он очень заботлив, привозил М.А. с фронта хлеб и жиры. В декабре оказался здесь на артиллерийских курсах. В увольнительное не отпускали, кормили плохо, он отек (комиссар был за это расстрелян после). В начале января его вернули в артчасть под Пулково. Он попал в штаб, и М.А. была за него спокойна. Но 11 января Юра вызвался идти в ночную разведку. Заняли две землянки и установили телефонную связь, которая очень скоро оборвалась. Утром их пошли искать и нашли развороченную землю и обрывки шинели в обвалившемся окопе. Все, что осталось от шести человек. Предполагают, что они попали в заминированные землянки.

УТОМИТЕЛЬНЫЕ ДНИ И НОЧИ

20, 21, 22 апреля идет обстрел тяжелой артиллерией, необычайно сильный и продолжительный. Такого еще не было.

В этой игре со смертью сдалась Р.В., хотя у нее были неплохие запасы продовольствия. Она отправила ребенка в детсад, привязала к кровати свою мать, дожидавшуюся кончины, и на полу в квартире развела костер, чтобы погибнуть от дыма. Ее нашли мертвой. Мать умерла через два дня.

Иду к зубному врачу, у меня отпала пластинка у зуба на штифте и сломался соседний. Врач Михайловская Ю.И. очень пожилая. Работает в Стоматологическом институте. Возится с зубом 15 минут и берет за это "300 гр. хлеба", то есть, как она говорит, 100 руб. От предложения вставить новый зуб отказываюсь. Буду ходить такая.

Приходит тетя Леля. Очень плохо себя чувствует, почти ничего не слышит. Ее сестра зашла к знакомым и застала их больными. Вызвалась получить за них в закрытом распределителе продукты, а по дороге у нее украли карточки. Пришлось взамен дать карточку свою и матери. Теперь тетя Леля, ее мать, сестра и дочь последней, т.е. племянница Лели, живут на рабочую карточку тети Лели и на карточку служащей ее племянницы. За них страшно, а существенно помочь нет возможности. В довершение к этому несчастью, снаряд пробил крышу их дома, проломил чердак и упал в комнату тети Лели. Не понимая, что происходит, она накинула на голову пальто и кинулась из комнаты, но ее в коридоре ударило волной, оглушило, и она упала без чувств. Когда пришла в себя, в квартире было темно от дыма. Тетя Леля выскочила на площадку и стала просить помочь залить огонь. Но соседи заявили, что воду носят ведрами, а это тяжело, поэтому воды дать не могут. Тетя Леля сказала с облегчением: "Ну и не давайте. Я уйду, а вы сгорите". Тогда появились две женщины с желанием помочь. Тлели подушки и матрац. В комнате был полный разгром. От деревянной кровати остались щепы, табуретка взгромоздилась на стол, у которого отлетели ножки. У книг вырваны переплеты. Жестяные коробки из-под чая, оставшиеся в разинутом шкафу, сплющены. И единственным уцелевшим от осколков местом было то, где сидела в кресле тетя Леля перед взрывом. Настоящее чудо, как она спаслась.

Потеря карточки равна смертельному приговору. Мне Баренблат рассказывал о своих родственниках. В начале месяца из портфеля, сданного на вешалку, украли карточки всей этой семьи. Карточки были новые, еще нигде не прикрепленные.

Анна Матвеевна Голушина после смерти Аси вкатилась ко мне с претензией к Поле, якобы поедающей Асин хлеб. Но тут же выяснилось, что на самом деле А.М. отняла карточку у Поли еще при жизни Аси, грозя опозорить, что Поля пользуется карточкой, но за больной при этом плохо следит. Безумие.

Сегодня у Поли в нашей коммуналке пропала хлебная карточка из сумки, лежащей в ее комнате на столе. Дверь была не заперта, ведь все свои. Поля убеждена, что это Голушина. В этом уверена и новая жилица, у нее отлит был суп, пропали хлеб и сахар. Не знаю, что и подумать.

Но надо жить. С 21 апреля записываем учащихся во все классы, начиная с I-го. Установка такая: пусть не посещавшие школу дети за оставшиеся полтора месяца занятий вспомнят то, что изучали в прошлом году, с тем чтобы по осени продолжить обучение в следующем классе. По радио население известили о том, что с 3-го мая в школах горячие завтраки и обеды. "С вырезкой талонов или без?" - вот что всех волнует. Зав. РОНО Алексеева говорила нашему директору, что без вырезки, но трудно поверить в это. А как было бы хорошо, ведь школьники на иждивенческой карточке. Строим планы с директором, как нам наладить работу столовой так, чтобы никто не мог красть у детей.

За апрель мы не получили зарплату. Это серьезное испытание для учителей. Бухгалтер эвакуировался, и мы не можем найти другого. Как хочешь, так и выкручивайся. Приходила женщина по поводу вакансии, но прямо с порога заявила: "Зарплата меня не интересует, пойду только на карточку I-й категории". И так всякая работа. А если что-то сдельное, то обязательно нужны продукты, без них ни к кому не подступишься. Поэтому простейшие задачи не можем выполнить. Дома у нас те же проблемы. Стекольщик у меня за ремонт рам взял полтора кило хлеба; за вставной зуб и коронку на соседнем техник у меня запросил то же самое. Спекулянты предлагают масло по 1880 руб. Последнее особенно противно, ведь продукты воруют. Объявления на улице: "меняю гроб на продукты". Откуда гробы, все знают.

Катя все время приносит домой с какого-то кожаного дивана в радиоцентре вшей. Я тоже принесла из бани на проспекте Майорова вошь. Она искусала мне всю шею, но так я ее и не нашла. Другая появилась в рубашке после производственного совещания, когда наши технички жались к моему столу.

И это я, такой аккуратный человек. Я только с января до середины марта изменила своей привычке обмываться дома каждые 10-12 дней при 5-градусной температуре, а что же другие? В.Б.Ечеистова говорила мне, что всю зиму не моется горячей водой в холодной комнате, боясь простуды.

Опять уходят из жизни мои хорошие знакомые: узнала о смерти В.А.Голованя, Мария Петровна Спиринг умерла после короткой и тяжелой болезни в квартире нашей учительницы Гавриловой. Так и осталось неясным, что у нее было - воспаление легких, тиф или обыкновенная простуда на почве дистрофии. Врачей не добиться.

24.IV.1942 г.

В школе сенсация. С 1 мая вводится горячее питание. Дети отдают свои иждивенческие карточки и получают по начальной школе 400 гр. хлеба в день, по средней школе - 500 гр. Ежедневный отпуск продуктов: по 30 гр. крупы, жиров и мяса, 50 гр. сахара, 20 гр. белой муки. Дальше идут сухие овощи и другие "мелочи". Для иждивенцев это рай земной, но все упирается в то, как это будет организовано.

Поговорить обо всем этом с директором В.В.Бабенко не успела, она ушла к 12 ч в РОНО, и мы должны были увидеться в 14 ч. Но началась воздушная тревога. Зенитки работали на полную мощь. Стекла звенели и дрожали. Послышался вой падающих бомб. В школе был один только IV класс, свела учеников в бомбоубежище. Уборщица Маслюк пожертвовала своей лампой, так как завхоза нет и не известно, где "летучие мыши". Тревога длилась около 2 ч. Улицы как вымело, люди исчезли. В городе пошли пожары, то и дело свистели сирены мчащихся машин скорой помощи.

СОВЕЩАНИЕ ДИРЕКТОРОВ И ЗАВУЧЕЙ

25 апреля 1942 г. в 11 ч в помещении Петершуле собрались все ленинградские школьные администрации. Масса лиц и очень мало знакомых. Ведет собрание Левин, зав. ГорОНО. Инспектору ГорОНО Клейнер дают 1 ч на доклад. Только она начинает - звук сирены и пальба зениток. Всех в принудительном порядке ведут через двор в бомбоубежище. При спуске образуется длинная очередь. И тут очень неприятный момент: осколки от наших зенитных снарядов ударяют о железные крыши. Ясно, что каждая минута вне убежища опасна. А мы стоим в очереди 10 мин. Тревога длится час.

Клейнер ничего конкретного в своем докладе не сказала. Лепет, и взгляд, и нечто человека, не знающего вообще школу и плохо себе представляющего школу наших дней. Раскин дает информацию об Институте усовершенствования учителей.

Затем берет слово Федорова. В прошлом она зав. ГорОНО, сейчас ведает школьным сектором Ленсовета. Располнела, постарела очень. Разносит в пух и прах Клейнер. Дает правильную установку: учеба есть учеба, а не забава. Ленинградские педагоги ни одного упрека не заслужили и в условиях фронтового города со своими обязанностями справляются прекрасно. Внешкольное же дело сейчас намечается одно: предстоит работа на огородах. И это дело сумеют провести учителя и ученики. Она видела тех и других в Ярославской области - ученики выполняли полторы нормы, теребя лен, т.е. делая трудную и совсем не знакомую им работу. Зал аплодирует. Заключительного слова Клейнер не слушаю, бегу в Институт переливания крови.

26.IV.1942 г.

Была Е.А.Тырса. В пятницу умерла Оля. Умерла тихо, от слабости. Определили дистрофию 4-й степени. Е.А. сильно похудела. То рыдает безутешно, то очень спокойно об Оле или о посторонних вещах. Очевидно, ей беспредельно тяжело.

Иду проводить ее. Возвращаюсь в 8 ч вечера. Малолюдно в это время, холодно еще, поэтому все залезают поскорее в теплые углы. Летит семерка аэропланов. Наши или немцы? Зенитки начинают стрелять, значит, "они", но тревога не объявлена. На улице публика ведет себя по-разному: видела моряков и военных, спешно укрывающихся в подъезды, но другие при этом идут по улице спокойно, а то и едут, не ускоряясь, на велосипедах. Бросился в глаза поспешающий военный, молодой, бравый, серьезный, одной рукой держит за талию приникшую к нему женщину смятенного и счастливого вида, а другой прижал к себе обхватившую его за шею девочку в меховой шубке. Наверное, это семья. Господи, как хочется, чтобы у них все было хорошо. Их провожает взглядом, как и я, старушка, торгующая у булочной каким-то барахлом. В дверях магазинов продавцы, отдельные прохожие остановились, смотрят на небо, наблюдают за летящей семеркой.

Сегодня мы с Катей закончим жечь мебельный хлам и приступаем к буфету и кухне. Катя рассказала о каком-то старике, который был причастен к искусству. Он умер, и среди его вещей нашли сделанную им медаль с надписью "Я жил в Ленинграде в 1942 году". Быть может, после войны и следовало бы такую медаль дать всем блокадникам. И еще: я бы на каком-либо видном месте в городе или в одном из парков поставила бы памятник всем тем, кто умер во время блокады, и на камне бы высекла цифру смертности. Это было бы на века.

30.IV.1942 г.

Все дни тревоги. Наши истребители гудят в воздухе целый день. Прямо на глазах у толпы в небе разыгрываются жаркие схватки. Ленинградцы видят: крепчает, крепчает Красная Армия. Растут мощь и дух. Мы гордимся нашими воинами. "Эх, братишка, давай, давай, бей его," - увлеченный картиной происходящего, хрипит балтийский матросик, хватаясь за забинтованную руку. Но голова закружилась, балтиец пошатнулся, и тут же его поддержали рядом стоящие горожане. "Молодцы наши летуны", - с восхищением говорит кто-то. "Погоди, энти тоже ишо горазды", - слышится осторожный ответ.

Отдельные немецкие самолеты прорываются и сбрасывают бомбы. В эти дни сильно пострадал Васильевский остров. В толпе говорят, что были попадания и на корабли. Фашисты активизировались: днем налеты, ночью артобстрел.

Ленинградцы устают от ежедневных выдач продуктов, выстаивая в очередях. Я сама за пивом стояла 5 ч и ушла в 10 1/2 ч вечера. Боялась, задержат по дороге домой. Обошлось.

Выстирала немного белья и полоскала холодной водой в соседней прачечной, чтобы не носить воду к себе на третий этаж. Распухли, покраснели и болят руки.

Школа волнуется вопросом о детском питании. Меня же беспокоит то, что я плохо еще разбираюсь в тонкостях программы "повторительных классов". РОНО вызывает каждую минуту директора школы, Веру Васильевну Бабенко, и сыплет экстренными заданиями, как из рога изобилия. В этих условиях очень трудно работать.

Вдруг директива: директор и я переведены на казарменное положение на эти дни, т.е. речь о круглосуточном пребывании администрации в школе. Решаем, что в ночь на 1 мая в школе останется В.В.Бабенко, а я приду уже днем к 2 ч.

От О.К.Ушаковой узнаю, что умер Костя Мельников. После гибели стольких смерти вообще мало действуют, но эта больно задевает, как Оли Тырсы. Способный, талантливый. Вспоминаю его лицо, каким видела в последний раз. Типичное лицо дистрофика. Такое было и у Оли. Умер и Холмогоров. Стационар им не помог.

Сейчас все стационары закрыты. Теперь людей направляют в особые столовые с усиленным питанием. Там, говорят, прекрасно кормят. Там Щетинская, Торгашин. На днях идут Матвеева и Ташейт. Бабенко отказалась, ей ходить три раза в день на угол Майорова и Садовой в фиксированные часы очень сложно. "Ничего, выкручусь как-нибудь, Ксения Владимировна", - заверяет она меня. Я бы тоже отказалась. Некогда, да и хожу уже не так легко, как раньше, ноги болят бессовестно.

Снова сломала зуб. Врач, мать моего ученика Баренблатта, занялась мной, заодно сходу положила две пломбы по 120 руб. "Теперь все приравнивается к цене на хлеб", - объяснила она. Наверное, так. У меня трудности с такого рода подсчетами. Катя Малкина сфотографировалась для удостоверения, карточка будет готова через 5 дней, но - "если дадите 100 гр. хлеба, то завтра". Пока я была в школе, она сходила к Елисееву: 500 гр. соленого судака, 100 гр. сыра, 0,5 литра водки, 500 гр. мяса. Мясо обошлось в 30 руб. 50 коп. Главный расход - водка. Мы пока решили не раскупоривать ее, оставим для медицинских целей. Катя оказалась права: в последний день выдач легче купить, чем в предшествовавшие. Но ведь могли и остаться ни с чем.

1.V.1942 г.

Так вымоталась вчера, так болели ноги, и так плохо спала предыдущую ночь из-за уханья снарядов, что сегодня провалилась в самый настоящий беспробудный сон, несмотря на сильную, как мне сказали, пальбу. Вчера мы приятно засыпали под бой кремлевских курантов, теперь их редко слышно, утром радио снова работает. В 7 ч слышу чью-то ободряющую речь. По стилю - Сталин. Лежу до 9 ч. День начинается чудный, теплый, весенний.

Одеваю осеннее пальто, шляпу, чувствую себя прежним прилично одетым человеком. Выхожу прогуляться на проспект Красных Командиров. Тепло. Всюду люди греются на солнце. Изредка вдали залпы - не то тяжелая артиллерия, не то зенитки. Идет прохожий и падает. Две женщины с трудом его подымают. Такие картины сейчас обычны. На мосту через Фонтанку сидит гражданин: "Подойдите ко мне и помогите встать, но прежде позовите еще кого-нибудь, иначе вам будет не по силам". Помогаю.

Все залито солнцем, красные флаги телепаются, идут трамваи, почти пустые, и с этой картиной солнечного веселого мая плохо вяжутся жуткие свидетели бомбежек и обстрелов - разбитые здания. Каждый такой дом убеждает нас в том, как ежеминутно близки мы к смерти. Сейчас ты цел и невредим, а в следующий миг может тебя уже и не быть. Странное это ощущение, многих выбивает из колеи, а кто-то странным образом уже привык.

Выстрелы звучат громче и громче. Теперь уже ясно, что это плановый обстрел. Покупаю 1/2 белого и 1,2 кило черного хлеба на свою и Катину карточку. Белый по случаю праздника. Домой иду уже под сильное уханье снарядов. Дома узнаю, что объявлен по радио обстрел района. Бегу несмотря на это в школу. Лично я никак привыкнуть не могу, мне все время страшно.

У "Англетер" разбиты оконные стекла, а у школы вижу разбитый угол со стороны проспекта Майорова. Было попадание снаряда. Фанера и целлофан тоже выскочили. К счастью, жертв пока нет. Вестибюль заполнен прохожими, спасающимися от снарядов. Директор, делопроизводитель Е.Н.Иванова, а также уборщицы сидят в одном из классов на первом этаже. Всюду стекла, они выскочили даже во внутренних дверях. В зале, где сегодня должно было пройти родительское собрание, кирпичи, строительный мусор.

В 14 ч начинается педсовет. Многие преподаватели отсутствуют. Обстрел дезорганизовал, как всегда, жизнь в городе. Да, вероятно, в этом цель обстрела, ибо стреляют экономно, через 12-15 минут. В школе слышны все три звука: выстрел, свист снаряда и разрыв. Район обстреливается по принципу шахматной доски. Перелет, недолет и затем бух - попадание. Наши говорят, что это создало обстановку ожидания: "Вот сейчас попадет и к нам".

Родительское собрание устраиваем все-таки в зале. Родителей почему-то очень много. Привлек вопрос питания. Большое разочарование по тому поводу, что пока не выехал из нашей школы батальон и поэтому будем питаться в столовой почтамта. Замечание из зала: "Эта ваша столовая может любой продукт испортить". А то, что мы с 4 мая не сумеем обеспечить детей горячим питанием, так как негде разогревать, вызывает справедливое негодование. Сижу и краснею. Стыдно. Действительно, мы виноваты. И любое наше объяснение абсурдно. Выживающие в блокаду ленинградцы - это не те люди, которых можно уболтать, критерий один: дело сделано или не сделано, а причины упущений никого не интересуют. До конца собрания не остаюсь, бегу обедать домой и затем возвращаюсь в школу. Ночевать мне предстоит в докторской. А.Л.Артюхина успевает мне рассказать, что к ней приходила от моего имени (?) Н.В.Кондратьева просить крупы. Покрыта Н.В. была вшами и смахивала их с лица. Мне поведение Н.В. удивительно, но я не раскрываю ее обман.

2.V.1942 г.

Ночь прошла спокойно. От твердой кушетки все тело ноет.

Смерти продолжаются. В один день умерли от дистрофии и крупозного воспаления легких пенсионерки - бывшие учительницы Е.Н.Бакановская и К.П.Ажинова. Были они неразлучные подруги, и из жизни ушли вместе.

Мамаша Мандельштам готова продать школе хороший медный чайник за 2 кило хлеба. Спрашивается, откуда школа возьмет хлеб: я или директор отдадим свой или украдем из пайка школьных ребят?

16.V.1942 г.

Несколько дней не могла ни одной строчки написать. Что-то со мной происходит. Это не апатия, нет, это иное: нет сил. Я все время еле удерживаюсь, чтобы не пустить слезу. По поводу и без повода. Уже и ненавижу себя за это, но никак не могу найти выход.

3 мая нас обязали на следующий день открыть школу для всех классов и организовать питание. Сделали, что смогли, но мешали всякие комиссии. Военная часть не подавала надежд на выселение с 1-го этажа и очистила лишь 2-й этаж. Весь день я в школе, суета. Вечером директор ушла ужинать, и тут появляются зав. РОНО Алексеева, зав. ГорОНО Левин, инспектор ГорОНО Клейнер и представитель Здравотдела. Иду показывать классы. Всюду грязно, потому что технический персонал слаб, едва ходят и замучились переносом парт. В классах темно от фанеры, которой забита большая часть окон. "По-вашему, в таких классах детям будет хорошо?" - резонно спрашивает Левин. "Нет, не хорошо, но стекла выбиты или потрескались", - отвечаю я. "Да что вы говорите? Выбиты? Потрескались? Кто бы мог подумать. Любезная Ксения Владимировна, ваш долг был зимою подать докладную записку о невозможности заниматься в таких классах". - "Вы правы, но разве это было самое тяжелое в нашей обстановке? - отвечаю я. - А отсутствие дров? А промерзающие до дна чернила в чернильницах?" - "Вы еще оправдываться будете? Приказываю немедленно отбить фанеру, безобразие". Видя, что я собираюсь возразить, Левин добавляет: "Это приказ, а не к обсуждению". - "Хорошо, будет сделано". - "А военная часть выселена?" - "Нет". - "Ну, неужели и этого вы не могли добиться? Странно, мне вас иначе характеризовали". - "Не могли ни я, ни директор. Комиссар с нами не разговаривает". - "Надо было заставить разговаривать".

Всей компанией шагаем вниз к кабинету комиссара. Дежурный идет доложить, что приехали такие-то и такие-то, и возвращается с ответом: "Комиссар занят и принять не может". Тут я беру свое: "Если с вами, товарищ Левин, так разговаривают, то как же мы можем чего-либо добиться?" Ухожу домой в 10 ч вечера и возвращаюсь утром в 7 ч. В школе директор и зав. РОНО. Уроки будут отменены - отбита фанера, посыпались стекла, по школе ходят вихри, сквозняки, летят бумажки. И так холодно, как не было даже в лютые январские морозы. Алексеева сконфужена и пытается искупить любезностью.

А дети к 9 ч, как лавина, заполняют школу. Набиваем помещения, где есть стекла, до отказу. Погода ужасная, стылая, дождь, но зато нет налетов. С содроганием думаем об их возможности. Неорганизованная масса детей и бомбоубежище без света и очень холодное. Дети в массе не так плохи, как мы ожидали. Особенно среди малышей много розовых. Но есть ужасные, с синими лицами, едва ходят, на них печать смерти. Есть очень несчастные, запущенные, грязные, распространяющие вокруг себя вонь. Одичали многие: "Тетенька", "эй, послушайте", - обращаются ко мне и к директору. А на другой день во время тревоги: "Еще что выдумала, не пойду в бомбоубежище". Сверху директива: сперва срезать с карточек талоны с определенными номерами, затем нести в бухгалтерию столовой N 5 сами карточки. Взамен получить абонементы. Корешки последних беречь, так как на вторую половину месяца абонементы будут выдаваться по предъявлению этих корешков. Все очень серьезно.

21.V.1942 г.

Сплошная путаница. Дистрофики в этом особенно отличаются. В III классе педагог Кочуровская, сама явный дистрофик, накануне потерявшая мужа, все перепутала. Уверяет, что абонементы у мамаши Мухиной, та отрицает. Обе ведут себя странно, как будто не вполне уверены в собственной правоте. Двое ребят три дня без хлеба и "едят из милости столовой". Столовые работники разыгрывают из себя неподкупную честность: как накормить двух ребят, если "все на учете"?

Вновь поступающих в школу тьма. Явная тяга к еде. Воспитатели толпятся в бухгалтерии столовой, прикрепляют карточки. Дети ожили, шалят, выскакивают в окна. Уроки нередко срываются: то учитель занят оформлением талонов, то он, выполняя функции воспитателя, со своим классом на кормежке, то тревога вносит коррективы в расписание. Завтраки и обеды неимоверно затягиваются. Плиты в школе нет, пищу привозят в бидонах. Мамаши наводняют школу, разговаривают с нами по вопросам питания, и только по ним. Тон неимоверно грубый, как будто бы мы работники прилавка, обворовывающие их детей. Стараемся не реагировать и утешаем себя тем, что это болезни организационного периода. От питания дети в восторге. Входишь в класс - и все делятся своими радостными впечатлениями. "Смотрите, Жабенко за три дня порозовел, а был зеленый, как жаба", - вот так уже шутят. После первых светлых эмоций началась критика: почему так малы порции, и может ли кто-либо наверное сказать, что детей не обворовывают? Тщетно пытаемся убедить родительниц установить контроль - каждую интересует только свой Петечка или своя Манечка. Впрочем, это по-человечески понятно.

Наконец, выбирают родителей в Совет содействия. Одна мамаша заявляет: "Как бы хуже не было; Совсод тоже начнет есть, и детям меньше останется". Предлагаю этой женщине войти в Совет, но она отвечает резко: "Что у меня, других дел, что ли, нету?"

Учителя в школе с 8 ч 30 мин утра до 5-6 ч вечера. Мы с директором уходим в 8 ч вечера. Учителей не кормят, и при наших силах такой режим более чем изнурителен. Но ужасно и ворчание педагогов. Нередко они инертны, ни о каком рвении говорить не приходится. Я сержусь, говорю неприятности, порой лишние, но требую осознать, что они учителя героического Ленинграда. Возвращаюсь домой и валюсь от усталости на кровать. Утром встаю с тяжелой головой - и опять такой же день. Вера Васильевна Бабенко пожелтела и осунулась, на себя избегаю смотреть в зеркало, худа, мешки под глазами. А ведь скоро мне сдавать кровь. Могут и завернуть восвояси.

Зав. РОНО объявила, что на днях все педагоги переводятся на усиленное питание, причем в своих школьных столовых. Радость неимоверная. Но длится она недолго - сперва слухи, а потом подтверждение, что Ленсовет отказал. Это тем более больно, ведь мы знаем, что Союз писателей добился для своих членов обедов без вырезки талонов, служащие "Электротока" и ряда других учреждений получают суп без вырезки талонов.

Решаю пожертвовать талонами и хотя бы раз съесть дневное детское питание, чтобы получить представление о сытости и вкусе еды. С трудом добиваюсь этого в столовой. Получаю пшенную кашу с куском сливочного масла, густой гороховый суп и порядочную котлету с гарниром из лапши. Очень сыта и довольна за ребятишек, многие из них просто чудом дожили до этих перемен к лучшему. Хочу верить, что столь катастрофических ухудшений с продовольствием больше не будет.

БУДНИ ЗАВУЧА

Вызывают директоров в Исполком Октябрьского Совета. Наш директор, Бабенко, на похоронах сестры. Поэтому иду я. В приемной толпа педагогов, ждем, когда отчитаются городские водопроводчики. Претензий к ним сколь угодно много. Затем приглашают нас. Заседание ведет предисполкома Бубнов, налицо все ответственные члены исполкома, присутствует зав. ГорОНО Левин, от Ленсовета - Федорова. Доклад зав. РОНО Алексеевой неярок и неубедителен. Ей задают массу вопросов, явно желая убедить, что подготовка школ к открытию и первая неделя занятий оставляют желать многого. Просят выступить директоров. Жду, что они поставят вопрос о питании. Первой берет слово М.А.Попова из 256-й школы. Сплошная методика и верх благополучия. Мы, работники школы, этому не верим, а у меня и факт: Нина Голушина осталась в первый день без обеда, как и все ребята ее класса. Второй выступает Л.И.Шкробутова, тоже у нее все хорошо и - очень слегка - о питании учителей. В этом же стиле и Гурвич. Начинаю злиться: кому нужны ТАКИЕ совещания? И тут слово предоставляют мне. Начинаю с учебных мер, и в это время именно Гурвич передает мне записку: "Тов. Рубец, скажите о питании учителей". Я страшно обозлилась. Говорю: "Вот тут мне соседка передала шпаргалку, чтобы я подняла тему питания учителей, но я и без шпаргалки не забыла бы сказать об этом". В зале сдавленный смех. Говорю о питании учителей в их оценках, о своих впечатлениях и о том, что педагоги в ужасном состоянии, что многих уже нет, другие еще умрут, в ближайшее время, что изможденные организмы не могут противостоять заболеваниям, и любое смертельно опасно, что работа напряженная, а учителей не кормят.

Предисполкома Бубнов каменеет лицом и задает вопрос Блинову, директору треста питания, почему это так: "Ленсовет отказал в спецпитании, но как можно вообще не кормить учителей?" Блинов, сама находчивость, с улыбочкой отвечает, что он не знал, что учителя хотят встать на полное питание, но теперь он в курсе, и завтра же исправит положение. 1-й секретарь райкома Мартынов обрывает его на полуслове и, не стесняясь в выражениях, отчитывает и за улыбочку, и за игру в наивность.

Затем выступали члены исполкома и Федорова. Заслушав их сообщения, Бубнов признает подготовку и работу школы удовлетворительной, и только лишь удовлетворительной. Неожиданно переходит к вопросу все возрастающей опасности химической атаки. Оказывается, уже вчера ее ждали в Ленинграде.

В итоге в резолюции ряд постановлений, в том числе и о питании учителей. Заседание было интересное, и впечатление у меня осталось очень хорошее.

Жизнь в школе потихоньку входит в колею. Завтраки кончаем в 10 ч, а обеды в 4 ч. Ужин даем вместе с обедом. С Бабенко стараемся исхитриться и найти возможность дать выходной всем нашим работникам. Думаем, скоро заживем нормально. Но родное РОНО не излечить от бюрократизма и формализма: масса бестолковых заседаний, которые только отрывают от реальных дел. На другой день после исполкомовского заседания собрали завучей. Мероприятие не было подготовлено. Начали почему-то с меня: "Ну, как у вас идет дело в школе?" Ответила на это кратко. Зато другие без конца говорили, особенно А.К.Стрелкова и инспектор ГорОНО Клейнер. У Стрелковой в школе чудеса в решете, Клейнер посетила ужасающее количество уроков, все неполадки изжиты, и все прекрасно. Сидели мы за этой говорильней с 3 ч до 7 ч 30 мин. Указаний конкретных не получили, а завучей пушили, что мало заняты учебной частью.

Вскоре в урочное время меня вызвали утверждаться в должности завуча. Утверждали: старший инспектор ГорОНО Протопопов и старший инспектор РОНО Звонцева. Копии моих документов затеряли в РОНО, так же, как трудовую книжку. Протопопов начал очень грозно: "Значит, у вас нет административного стажа за советское время?" - "Простите, во-первых, он есть, так как семь лет я заведовала Школьной Экскурсионной Станцией, а во-вторых, я абсолютно не домогаюсь "завучества". Я согласилась только потому, что сейчас, во время войны, нельзя не выручить школы. Но если у вас есть какие-либо возражения, меня это только устроит". Тон сейчас же был изменен. Но, будучи человеком желчным, Протопопов придрался к почерку нашего делопроизводителя. Я кратко предложила переписать стаж своим почерком, что и сделала.

Наконец, инспектор ГорОНО Клейнер прибыла к нам в школу. Тон неподражаемый: "Кто здесь завуч? Я приехала проконтролировать, как вы можете в 12 ч провести консультацию по математике, не сорвав учебы?" Говорю, что зав. РОНО Алексеева одобрила это мероприятие и что замещение продумано. "Это мы посмотрим. Я пойду в классы и проверю". Предоставляю директору школы вести инспектора. А ведь добиться методиста для консультации было сложно, и часы были назначены ею. Несомненно, госпожа Клейнер инспектор щедринского типа. Пугаю этим выводом Бабенко, она озирается и умоляет: "Потише, потише".

Смерти продолжаются. На днях, по прошествии недолгого времени после смерти Аси Голушиной, умер Вася Голушин, а сегодня умерла Нина. Заснула тихо, истощенная бурным поносом, и не проснулась. Итак, из трех детей Анна Матвеевна не сохранила ни одного. Видеть ее опрокинутое лицо невозможно.

24.V.1942 г.

Всю ночь ужасный обстрел. Очевидно, по нашему району работает тяжелая артиллерия. Спать не могла. Когда забывалась, то казалось, что рушатся дома где-то близко, совсем близко. Все стихло под утро, а затем, в 5 ч, снаряды стали со свистом летать над нашим домом. Наконец, наступил день, солнечный и теплый. Думали, теперь будет налет, но не случилось. Это за май мой первый день отдыха. В 7 ч вечера опять обстрел, длился час, у нас вылетели стекла. Сколько на этот раз возьмет стекольщик? Или все окна забить фанерой раз и навсегда?

Сейчас нет мучительного чувства голода. Обедаю в школе: суп и каша. Как мы до войны говорили: щи да каша - пища наша... Было бы совсем сносно, если бы было горячее на обед. Стынет, потому что по-прежнему возят в бидонах. Вечером с Катюшей дома ужинаем и утром тоже едим. Это благодаря моему донорскому пайку и тому, что Катя получает в Союзе советских писателей обед без вырезки талонов и карточку тратит в столовой радиоцентра либо получает по ней продукты в магазине. Я намедни получила литр соевого молока. Когда оно свежее, оно очень вкусное и сытное. Катя получила костей 4 кило и сварила чудный суп. Она же принесла какой-то красный витамин. По-моему, явная химия, но вдруг Катя принесла и натуральный томатный сок. Мы смотрели друг на друга большими глазами и откровенно наслаждались им.

Теперь выдачи иначе производятся, прямо объявляют: выдача гороха, или пшеницы, или кондитерских изделий и шоколада. Меньше суеты, больше понимания, что, где, когда. И почти полная уверенность, что все предназначенное получишь. Сойки исчезли, появились конфеты прекрасного качества.

ЦИРКУЛЯРЫ - ОТ СЛОВА "ЦИРК"?

Как из рога изобилия, сыплются весной циркуляры РОНО. Осталась на вечер в школе писать производственный план. В 5 ч 15 мин курьер из РОНО. Анкета: в какие дни и часы и в каких классах намечены экскурсии по сбору полезных трав. Пишем с директором: место действия - Сад Трудящихся. Я настаивала на таком ответе: школа находится в центре города, вывозить далеко учащихся не имеем права, а потому полезных трав не собираем, зато ходим в сад наблюдать весенние явления природы. В.В.Бабенко не позволила дать этот честный ответ.

В 5 ч 30 мин новая анкета с курьером: расписание тренировочных занятий с противогазом с точным указанием дня и часа, сколько имеется школьных противогазов взрослых и детских, сколько у детей, сколько у учителей, у админхоз- и техперсонала, сколько из этого числа проверенных противогазов. Ответ требуется дать к 8 ч вечера и всякая ссылка на объективную невозможность выполнить это задание грозит взысканием директору вплоть до снятия с занимаемой должности. Оставляем все дела и пишем расписание тренировочных занятий. На нем делаю надпись: "Анкета получена в 5 ч 30 мин". Остальное решаем сделать завтра утром, поскольку необходимых сведений сейчас у нас попросту нет. Сажусь опять за производственный план, а Бабенко собирается уходить. Только она к дверям, а там уже новый курьер. На часах без 10 мин 6 ч. Требуется к 8 ч вечера явка в РОНО бухгалтера и директора под той же угрозой снятия. При себе иметь списки квартиронанимателей и лицевые счета. Мы с Верой Васильевной буквально ничего не понимаем, что происходит. Завхоз отправляется за бухгалтером и, конечно же, его не находит, а Бабенко все равно идет домой. Я уже так устала, что ничего не могу делать, к тому же вечером в нашем доме заседание Комитета содействия жильцов, и я должна на нем быть. Комсод решил заслушать отчет о работе возглавляемой мной санитарной комиссии.

Утром в 8 ч мы с Верой Васильевной снова в школе, а к 9 ч нам приносят новые анкеты и дубликаты старых. Мы молча смотрим с директором друг на друга и начинаем хохотать. Что за всем этим? Глупость, вредительство? Что бы это ни было, школе это вредно, потому что мешает директору и завучу вести учебно-воспитательную работу. Я опять тщетно предлагаю В.В.Бабенко написать об этом предисполкома Бубнову. Отказ.

2.VI.1942 г.

В городе чудный воздух. Все наши опасения по поводу вони оказались напрасны.

За дневник сажусь все реже. Очень устаю. Каждый день ухожу из школы с сознанием, что сделать абсолютно ничего не успела. Учителя - дистрофики, сил у них ни на что нет. Много равнодушия к детям. Обидно, хотелось бы иного. Ведь работает наш директор, как вол, а в чем только душа у нее теплится.

Щетинская стала невыносима - эгоцентрично и планомерно оберегает себя. Сестра ее умерла в несколько дней от поноса. У О.К.Ушаковой, нашей школьной медсестры, цинга. Кожа на ноге красно-синяя, как при рожистом воспалении. У нее по вечерам температура поднимается до 39 градусов. Мне иногда кажется, она близка к смерти. Ее сын Коля худ, как щепка, одна нога опухла, его часто тошнит. Ужасно их жаль. Записала через Е.Н.Иванову Ушаковых на прием к доктору Соболеву в поликлинику. Записала и Е.Д.Арсеньеву, нашего бухгалтера. Муж у нее на корабле, видятся крайне редко, помочь он ей ничем не может, а у нее от цинги язва на спине. Записала Папмель, которая едва ходит, так болят ноги, а та просила записать и ее двоюродную сестру. В итоге набралось большое количество лиц, нуждающихся в медицинской помощи и усиленном питании, но талончики все равно получить удалось.

Щетинская присутствовала при их вручении и пристала к Папмель, чтобы та отдала ей талон двоюродной сестры. Я вмешалась и сказала: "Как вам не стыдно? Вы все время думаете только о себе". В ответ: "Как вы смеете во все встревать? Это вы думаете о себе, потому что вы одиночка, Ксения Владимировна, вас муж бросил, я знаю, за ваш скверный характер. Вы просто хотите выжить меня из школы, увольняйте прямо". Папмель бежала с поля брани, а затем сказала мне: "Вы меня спасли от этой ужасной женщины. Я ее, если честно, боюсь, она такие грязные сплетни в нашем доме распространяет обо всех, с кем не в ладах". Папмель добавила, что муж Щетинской голодает, а хлебом умершей сестры кормится сама Щетинская.

Учительница К.С.Сахарова нервничает. То вот она уже эвакуируется, то вот собирается купить дачу. Другой педагог, Матвеева, совсем измоталась между домом на Обводном канале, школой и спецстоловой. Воспитательством, как всегда, не занята. Марья Николаевна Ефремова морально лучше других, как я ей благодарна за всемерную помощь и радушие, но физически она руина. Вот такова сегодня жизнь 1-й школы г. Ленинграда.

РОНО и ГорОНО, как всегда, о кадрах не беспокоятся. Не знаю, может быть, я резка, но что это такое, если из всей школы лишь двое учителей были в стационаре и трое - на спецпитании? А в радиоцентре и ряде учреждений все 100% сотрудников проведены через эти мероприятия и идут теперь вторично. Как это понимать?

Быт мало наблюдаю. Путь от школы до дома и из школы в РОНО краток. Вчера только видела, что на Дзержинского у зимнего "фуэнте овехуна" целое озеро среди диабазовой мостовой, и в нем полощут белье. За водой хожу в дом напротив, а ведь управхозы должны были дать воду каждой квартире еще к 20 мая. Со вчерашнего дня стала действовать канализация.

Все это время сильные артобстрелы, масса разрушений. На мою психику особенно действуют ночные, но радуешься, что это не в школьные часы. Зенитки часто открывают сумасшедшую пальбу, но тревог сейчас мало. Говорят, стреляют по немецким аэропланам, перевозящим немцам продовольствие. Милиция свирепствует, и прохожих тянет в свои отделения, если они ходят во время тревог по городу. Мертвецов на улицах теперь видно мало, но смертей все еще много.

Ужасные есть дети: едва ходят, с потухшим сознанием. За уроком в V классе у меня плачет мальчик. Судороги сводят ноги. Веду его в кабинет к врачу, поскольку судороги перекидываются и на руки. Авитаминоз, сделать врач ничего не может.

В этом классе я рассказывала о Темучине и что у монголов был обычай давать имя сыну в соответствии с тем, какой наиболее значимый, памятный предмет мог видеть в этот день в окружающей действительности его отец. Дети отреагировали: "А у нас все девочки назывались бы тогда бомбочками, а все мальчики - снарядиками". Военная терминология наших дней применяется ими, даже когда речь идет о самых отдаленных временах: "Александр Невский понимал, что на фронте надо действовать быстро", "Монголы бросали зажигательные бомбы". А 20 убитых русских в Невскую битву вызывают смех: "Вот так битва..."

Беседы о героической русской истории, о положении на фронтах, о том, сколь могуч духом наш Ленинград, нравятся всем школьникам - и младшим, и старшим. Многие ребята стали более сытыми и очень много шалят. И шалят порой очень скверно, влияние улицы чувствуется. Недавно иду из школы, в одной руке щетки для чистки ковров, в другой склеенный завхозом горшок с землей. Бежит за мной со всех ног мальчик и кричит мне, что в саду убили моего ученика, плавает в крови. Бегу в школу. Не пойму, в чем дело, ведь обстрела не было. Старшие устремляются в сад, я хватаюсь за телефон, не могу дозвониться в скорую помощь, а времени нет, поэтому бегу за носилками. В вестибюле женщина голосит: "Да помогите же скорее". Бежим с носилками в сад. Навстречу В.В.Бабенко с ребятами уже несут на руках ученика Вихрова. Ясно, что разбит нос. Он весь перемазан кровью и захлебывается ею. Подрался с Талиненом, и тот его ударил. Талинен был знаменит такими проделками и в прежние годы.

Другой мальчик наворовал где-то шелк, блокноты, конверты, спички и выменивал все это у одноклассников на хлеб. Цены установил от 50 до 150 гр. хлеба.

ЛЕТО - НАЧАЛОСЬ

Недавно был воскресник на станции Пери. На огороды уехали VII-X классы. Дистрофики рыдали, что их не берут. Наиболее "благополучных" из них я рискнула послать с ведома врача и дав наказ пионервожатой их не замучить.

Привезли мне букет черемухи. Это первые цветы, которые я вижу. Мне грустно на них смотреть. Веет прошлым. И тут я спохватилась: ведь, кажется, началось лето, а я и не заметила... Нет, конечно, уже тепло. Мы еще 20 мая носили шубы, а сейчас уже лето, но странным образом я не дала себе в этом отчет.

Вчера вечером пошла к Ушаковым, проведать. На Исаакиевской площади девицы под руководством красноармейцев обучаются езде на велосипедах. Мимо идут люди с огородов усталые, но загорелые уже, с лопатами в руках. На лицах солнце. В Александровском саду на скамейках "по-мирному" обнимаются парочки, но она - слабый, пробивающийся росток, а он - или моряк, или армеец, не слишком далеко загадывающий. Памятник Петру I ушел под гору песка, и деревянная надстройка кажется совсем крохотной. У самого памятника и дальше, в сторону Адмиралтейства, проволочные заграждения и аэростаты. Кстати, над городом их сейчас не видно, как в прошлое лето. Нева удивительно красива, и четки силуэты зданий. У берега зенитки. А от бульвара опять веет миром. Зима закончилась. Как много ужасного произошло.

12.VI.1942 г.

В школе должен пройти митинг. В зале собираются VI-X классы. Я обязана выступить. Вместе с учкомом Миррой Исаевной Барской набрасываем резолюцию. Она волнуется, у нее дебют, и ее настроение передается мне. Алла Гурбанова открывает митинг. Слово предоставляется мне. Я говорю со сцены, в зале воцаряется идеальная тишина, значит, интересно. Сопоставляю речи Сталина и Черчилля. Сталин уверен в окончании войны в 1942 г., а Черчилль полагает, что война будет носить затяжной характер. В договоре с Англией указывается все-таки сталинский срок. Говорю о доблести, героизме нашей армии. Волнуюсь, путаю фамилии Сталина и Молотова. Может последовать нагоняй.

В этот день случайно, по пустяковому делу, попала к Н.В.Толстой. Живет неплохо: обед без вырезки талонов в Союзе писателей, всякие связи, была на усиленном питании. Но цинга у нее тоже есть, как и у меня. Хотела меня поить настоящим молоком. Я гордо отказалась. Она очень приветлива, очень довольна собой. Она задумала когда-нибудь, после, написать прозаическое произведение о блокадном Ленинграде в лучших традициях нашей литературы. И считает себя настоящей героиней. В чем геройство, не понятно - оберегает свою шикарную квартиру и "отдыхает в полном смысле этого слова", как сама наивно говорит. Должна сказать, приятно мне было посидеть в комнате, где все убрано и вещи красивы. А у меня пыль и грязь, убираю раз в неделю.

ВОРОВСТВО

У семиклассника Володи Ланцова в нашей школе украли бумажник, в котором были 20 рублей, метрика и абонемент в столовую. Неделю сидел без школьного питания. Хорошо, родители живы. Прихожу в его класс. Невероятный шум. "В чем дело?" - спрашиваю. Оказывается, абонемент найден и вручен Ланцову Лелиным из параллельного класса. Веду Лелина к себе в кабинет. Разговор трудный, ясно: либо он украл, либо покрывает вора. Наконец, называет Морозова. Посылаю за Морозовым, но тот упорствует: нашел. И все же сознается. Говорит, что ел неделю, и стало стыдно. Его семья страшно голодает, и средств никаких. "Смотрел на Ланцова, и жаль его было. Ну и вернул..." Охотнее всего устроила бы Морозова на спецпитание. Мальчик он грубоватый, плохо дисциплинированный, но очень способный и очень симпатичный, с чудными карими глазами. Большой, рослый. У нас он появился осенью и потом исчез на время. Со мной у него отношения хорошие, и он как-то даже заявил в своем стиле: "Урок истории всегда более или менее приличен". Это манера мальчиков так выражаться. Надо понимать, занятия нравятся. Говорю, что то, что ему стало стыдно есть норму товарища, это слышать отрадно. Но почему не иметь мужества сознаться мне ли, воспитателю или товарищам? Побеседовали с ним, а затем я пошла к врачу с просьбой устроить Морозова на спецпитание. Логики тут, конечно, нет. Не даром воспитательница А.Ф.Гаврилова, сладкая и фальшивая, резюмировала ядовито: "Это в награду за воровство". Но как оставить мальчика голодать? И ведь воровство не дало ему счастья и покоя. Мальчишеская совесть оказалась сильнее голода.

Через несколько дней Морозов вернул через меня Ланцову хороший кожаный бумажник, и в нем две десятирублевки. Вова Ланцов, получая его, удивился: "Двадцать рублей точно было, но не этими деньгами".

В VIII классе Жабыко подделал талончики и на фальшивые ел с классом, а на настоящие потом получал обед под видом больного. Был изловлен Щетинской. Она его отругала последними словами. В этой женщине что-то страшное. У нее, как ожидалось, умер муж. Карточкой своей умершей сестры она с ним не делилась, а сейчас возмущена, что нет золотых часов и велосипеда. "Куда он их подевал, не понимаю. Верно, проел". Теряюсь, высказать ли ей соболезнование по поводу мужа, но она помогает мне определиться, поделившись своей радостью: "Знаете, такое счастье, морг всего в двух шагах от нас. Не надо никуда тащить".

14.VI.1942 г.

Писем не было с 11 апреля, и вдруг целая лавина - за 3 дня 21 письмо. Тут чехарда: и майские, и апрельские, и мартовские. По ночам тревоги. Неимоверно грохочут зенитки. Но их грохот успокаивает - значит, стерегут.

Самый радостный вечер был - 11/6, наше радио не работало, и Катя Малкина принесла известия о договоре с Англией, прослушав экстренный выпуск в 9 ч вечера. А днем у нас в школе появился моряк, хотел видеть директора, но Вера Васильевна где-то задерживалась. Моряк долго колебался, затем показал мне командировочное и удостоверение - лейтенант. Попросил провести в угловой класс. Он заперт. Лейтенант, к моему безмолвному изумлению, вынул из кармана бушлата связку каких-то воровских отмычек, пошурудил ими в замке и открыл дверь. Осмотревшись, моряк стал объяснять, что угловую дверь, балконную, надо заложить кирпичом в два с половиной кирпича, сделав амбразуру для пулемета, у другой двери тоже нужно сделать кладку для прикрытия бойца, оставив щель для винтовки. "Может ли это сделать школа своими силами?" - спрашивает без тени сомнения. "Нет, конечно". - "Тогда будут присланы рабочие".

Сердце холодит: неужели ситуация такова, что можно ждать уличных боев? Понимаю всю нелепость того, если задать этот вопрос лейтенанту, и поджимаю губы. Моряк, видимо, понял мои мысли и пояснил: "Будем надеяться, что это не понадобится. Но предосторожность не помешает". Идем по этажам, везде выходы на балконы будут аналогично замурованы. По дороге лейтенант интересуется школой, детьми. Очень милый мальчик.

Директор должен немедленно вызвать рабочих через исполком. В конце дня нам звонят военные и спрашивают по телефону: что сделано? Очень вежливо, но с нажимом напоминают об ответственности администрации школы. Сообщают имена тех, кого ночью пускать в школу, телефон перейдет в их распоряжение.

На следующий день РОНО известило, что 11 педагогов и 2 технички будут посланы на комиссию, чтобы получить направление на усиленное питание. Я в том числе. Всеобщая радость. "Комиссия" - это формальность, в нее входит, как правило, один врач, который никого не осматривает.

Через 2 дня узнаем, что список аннулирован. Учреждения лишены права направлять сотрудников, надо проводить индивидуально через поликлинику и своего лечащего врача. Кому от такого решения лучше?

Дома Голушина распечатала уборную и стала ею пользоваться. Я спросила ее, действует ли канализация. "Мы льем". Приходили старик с 5-го этажа и водопроводчик, оповестили: пользоваться можно. И вдруг разразился скандал - на 1-м этаже залило пустующую квартиру высланных немцев. Руководство жакт постановило устроить субботник.

Коричневая жижа по щиколотку. Вонь. Я в ботах и резиновом пальто. Сперва носим песок со двора и засыпаем пол. Затем сгребаем лопатами и выносим в ведрах. Очень затрудняет работу куча всякого хлама - галоши, кирпичи, старая одежда, обрывки линолеума. Мои руки вот-вот должны отвалиться. На нас, мстительно улыбаясь, взирает из дальнего угла кукла с всклокоченной рыжей шевелюрой.

ОГОРОДНИКИ

1 июля собираемся у школы к 7 ч утра. У меня за спиной рюкзак - спутник кавказских переходов. Моросит дождь. Школьники разбиты на бригады, мальчики отдельно от девочек. Сегодня едет 75 учеников, 6 учителей, начальник трудлагеря Горцева и я.

Во дворе масса родителей, провожающих ребят и часто мешающих. Всех беспокоит вопрос: как будут кормить? Некоторых сильно тревожит предстоящая разлука. Наконец, построились и идем, пересекаем площадь Лассаля, здесь нас должен ждать заказной трамвай. Но его почему-то нет. Садимся в N 20. Кондукторша требует плату за проезд. Мы ей тщетно внушаем, что во 2-м вагоне должны оплатить все до копейки. Она страшно груба. "Тоже, в шляпке", - раздается по моему адресу. Она дает звонок, желает вызвать милиционера. Этой остановкой пользуется Б.Н.Пашский, перебегает к нам и платит.

Переехав Литейный мост, выгружаемся и идем к Финляндскому вокзалу. У входа проверяют пропуска. У меня постоянный, у детей разовые. Ребят полный поезд: целый ряд школ сегодня выезжает, большинству до станции Пери, а там в разные лагеря. В вагонах страшно тесно, шумливо. От райкома едет Скатерщикова. Везем 2 огромных бидона. Их ставят из-за тесноты в уборную, верховный надзор за ними возложен на А.Ф.Гаврилову. Но эта дама едет, как на дачу, с портпледами и прочим багажом и норовит все это подбросить ребятам. Из окон поезда смотрим на блиндажи, окопы, тут масса военных. В Токсово на другом пути воинский поезд со штабным вагоном, маскированным елками. В окнах видны командиры с орденами на груди. Дальше бронепоезд, еще дальше огромная зенитка на платформе. И резким контрастом к этому чудесное озеро с высокими лесистыми берегами и на дачах ребятишки-дошкольники в белых панамах.

Подъезжаем к Пери. Выйти, оказывается, будет невозможно: краснофлотцы загромоздили весь проход мешками с хлебом. Учитель Торгашин стал двигать их самостоятельно, этим возмутился один из краснофлотцев, и началась ругань, не окончившаяся до самой остановки поезда.

На платформе трудно собрать своих ребят, теряющихся в общей массе. Выкрикиваем номер нашей школы, и вскоре отходим от станции, без потерь. На шоссе нас ждет грузовик, в который, толпясь и толкаясь, ребята начинают грузить вещи. Уложили в итоге нерационально, половина не уместилась. Рядом с шофером посадили М.И.Барскую с больной ногой. Решаем, что вторым рейсом в кабине поедет девочка-дистрофик Клейменова. Оставляем ее и часть мальчиков-старшеклассников с непогруженными вещами и двигаемся пешком по шоссе. Солнце печет жарко, сладко пахнет травами. Пейзаж, к сожалению, не как в Токсово: нет водоема, лес далеко, на горизонте, гряды почти без признаков овощей.

К 12 ч приходим в лагерь. Это, очевидно, колхозные постройки. На самом высоком месте 3 огромных сарая, которые нам отвели под спальни. Ветер играется с транспарантом "Привет юным огородникам". Сараи сквозистые, но зато полы деревянные. Топчаны далеко не все готовы. Весь день уходит на устройство нашей жизни: мальчики плотничают, мы набиваем сенники влажной травой. Сказывается, что учителя - не туристы в прошлом, ахают от предстоящих неудобств жизни в сарае, боятся простуды и т.д.

Обнаружилось, что бидоны забыты на платформе. Мальчикам пришлось за ними возвращаться. Бойцы смеялись: "Знали бы, что бесхозные, стащили бы к себе".

Я показываю, как нужно устраиваться, и восторгаюсь чистым воздухом. Мы все здесь поправим свое здоровье. Говорю это, и мне верят, потому что это на самом деле так. Дети устали, и лежат, как селедки, рядышком. Но мне нужно идти прикрепляться к столовой. Нас уверяли, что директор и я будем получать здесь рацион, обеды должны быть без вырезки талонов. На месте все это оказалось мифом, и до вечера голодаю, а вечером по талону получаю кашу. Спать укладываемся долго, дети никак не могут замолчать. Учителя забиваются в маленький чуланчик с наглухо заделанными окнами, только Артюхина уходит в "мальчишеский отрез". Я всю ночь не могу заснуть, беспокоят мысли: как мы здесь устроимся? Под утро страшная головная боль и тошнота. Артюхина дает мне цитрованилин. Иду за сарай, и меня рвет. Страшная слабость, но надо приниматься за дело.

2.VII.1942 г.

Приступаем к прополке. Сорняки огромные, а культуры совсем крохотные. Вот бы наоборот. Распорядок дня на первое время устанавливается такой: подъем в 7 ч, завтрак в 8 ч, работа с 10 до 2 ч по полудни, затем обед, с 3 до 4 ч мертвый час, с 4 до 6 ч работа. В 7 ч ужин, в 9 ч отход ко сну. Норма невероятная: 120 кв. м. за шесть часов. Это из расчета, что взрослые обрабатывают 300 кв. м. за 12 ч.

Мне поначалу работать не приходится, принимаю бесконечное количество гостей. Тут и представители Октябрьского райкома, и местные ответработники. Разумеется, все критикуют, но никто четких указаний не дает. Комаров тоже масса, и как будто бесполезно сопротивляться.

6.VII.1942 г.

В обстановке городской школы, как в лесу. "Школа занимается?" - спрашиваю бухгалтера. "Да дают звонки...", - растерянно отвечает она. Верно, звонки даются. Но в классах пусто. Либо дети убегают, получив питание, либо учителя отсутствуют под самыми разнообразными предлогами. Чаще всего педагоги говорят о рационном питании, которое они получают в столовой N 5, что в переулке Подбельского. Время им выделено замечательно неудобное для школьной жизни - с 2 ч до 3 1/2 ч. Очереди там колоссальные, и учителя либо там увязают, либо носятся между школой и столовой. Рационом они в общем довольны.

Уроки русского языка и арифметики приходятся на два первых часа. Но вечно в каком-либо классе они фактически отменены по той или иной причине. Преподаватели до того распустились, что, например, товарищ Бакрылова на мое предложение сообщить о посещаемости в последние дни ее занятий и в целом по школе удивилась: "А откуда я знаю?" Конечно, не все так работают: у Е.Ф.Прошкиной, А.И.Деловой - полный порядок.

Педагогов в их работе буквально заменяют учащиеся VII и VI классов, некоторые замечательно работают. Надя Преображенская, дочь талантливой ленинградской актрисы Софьи Петровны Преображенской, держит в классе строжайшую дисциплину. А самая младшая из Преображенских, дошкольница, однажды высказалась: "До чего я не люблю ребят, так бы их и приколотила". Под командованием Нади класс идет в столовую парами, не шумит. У нее свой ключ от шкафа в учительской, она в нем держит абонементы, хозяйничает, как у себя дома. Это одна из тех девочек, которых перевоспитала война. Она сама говорит: "До войны ничего не умела, даже примуса зажечь, а теперь все делаю". Мы смеемся: "Однако вы счастливые, что можете зажигать примусы". Ведь керосина не дают несколько месяцев. Я ее постоянно вижу в очереди за зеленью - она выстаивает по два раза, потому что на их семью выдаваемых 1/2 кило мало. Шварцмана, очень хорошего ученика, но заику и дистрофика, слушаются дети много хуже.

Детям опротивел Сад Трудящихся. Дальние прогулки и поездки в Лесное и другие места запрещены из-за тяжелых обстрелов и пальбы зениток. Убеждена, если бы не питание, организованное в школе, она пустовала бы.

Я должна писать годовой отчет. В.В.Бабенко советует мне в помощь мобилизовать учителей: Щетинской поручить написать все, что помнит из жизни школы; Ташейт - то же в области общественно полезной работы; Бакрылову - по мероприятиям противовоздушной обороны. Последний в счастливом положении, так как, во-первых, у него времени предостаточно, поскольку он ночной дежурный, во-вторых, в его распоряжении две папки с "документами". У остальных, в том числе и у меня, нет под рукой ничего. Мы не записывали, не фиксировали, а учитель Торгашин - тот ухитрился даже официальные отчеты потерять.

В.В.Бабенко едет в лагерь завтра. Умудряюсь пробыть в школе до 7 ч вечера, хотя делать ничего не делаю.

ЛЕНИНГРАД НЕ СДАДУТ

Утром следующего дня, по приходе в школу, нахожу телефонограмму от зав. РОНО Алексеевой: явиться к 12 ч с полным списком всех работников школы. В нем нужно указать год рождения и количество иждивенцев. Мне ясно: дело идет к эвакуации учителей. Это никак не неожиданно - сейчас в городе идет огромная эвакуация. Говорят, к зиме в Ленинграде должно остаться не более 700 тысяч жителей. Составляю список. Насчет иждивенцев слабая осведомленность, и тут будут ошибки. Иду в РОНО. И так мне уезжать не хочется, будто бы предам кого-то.

В РОНО от Высоковской и Клейнер узнаю, что это, действительно, эвакуация. Но ни Бабенко, ни я ей не подлежим, так как об администрации и речи нет. Кроме того, те, кто полны энергии и сил, нужны здесь. Из этого питаю надежду, что город сдавать не планируется.

Вопреки обыкновению, к назначенному часу в РОНО собираются почти все директора. Алексеева открывает собрание и говорит, что Ленинград сдавать никто не собирается, но предстоят тяжелые дни обстрелов, бомбежек. Возможны и химические атаки. В такой обстановке снабжение города - дело сложное, и правительство решило оставить здесь лишь самых нужных людей. Даже крупные специалисты, если им нет здесь применения, должны уехать. Контрцифра детского населения - максимум 2000, а лучше бы 1000 на весь город. Отсюда ясно, что работать будут только 5-6 объединенных школ. Учителя должны эвакуироваться. Останутся наиболее энергичные, жизнеспособные кадры. В списках учителей директора должны сделать пометки о состоянии здоровья последних.

Срок эвакуации еще не намечен, но необходимо предупредить педагогов. Условия: отдельный вагон, коллективная доставка багажа на вокзал. Хлопоты обо всех эвакуационных документах берет на себя РОНО. Ехать предстоит на восток, ближайший из пунктов назначения - Горьковская область. Учителям дается увольнение на два дня до эвакуации. По прибытии на место им предоставляется двухмесячный отпуск, с пребыванием в доме отдыха, затем - назначение на работу. Этих привилегий лишаются лишь те, кто едет на родину.

Задаю вопросы: как быть, если преподаватели отказываются ехать? Как быть с женами военных? Например, Корженевич - имеет двоих детей, муж у нее на Ленинградском фронте. Она ехать не хочет. Ответы Алексеевой: "Что значит не хотят? Вы должны так поговорить, чтобы они захотели. Не сумеете - пришлите ко мне. Если не подчинятся - отчислим и передадим их в районные эвакопункты. Что касается жен военных, то они подлежат ведению комиссариатов".

Все предельно ясно. Спешно пишу на полях списка: длительная болезнь, много пропусков зимою, дистрофия и т.д.

Возвращаюсь в школу и собираю учителей у себя в кабинете. На этот раз все налицо. Лишь Ташейт опаздывает из-за питания. Щарбо поглощает кашу из баночки прямо на заседании. Истерику устраивает одна Алявдина: "И мамочка, и ребенок обрекаются этим на гибель. Нет, не еду. Умоляю, посоветуйте, как этого избежать". Щетинская выражает сожаление, что едем не всем коллективом, что "наша энергичная администрация остается". На заседание врывается Колесова - она уже "эвакчеловек", и ей нет дела, следовательно, до других, ей нужна справка, и пусть прервут заседание, у нее нет времени ждать...

Иду обедать, и, как всегда, после обеда голодна. Около 5 ч, наконец, сажусь писать доклад в кабинете директора. Приготовила материал (и очень хорошо это сделала) только Щетинская. Ташейт написала какой-то сентиментальный беспомощный лепет. Бакрылов же - "задания не понял и по папкам разобраться не сумел, а потому ничего написать не смог". Пишу, не отрываясь, до 10 ч вечера. Прогоняет из школы темнота. Впрочем, в 7 ч случился перерыв - адски палили зенитки, но тревоги не было. Очевидно, летел фашистский разведчик.

8.VII.1942 г.

Из Пери приехала директор школы В.В.Бабенко. Всем недовольная: расписание в лагере неправильное; норма для детей 50 кв. м.; лучше всех работают семиклассники; постели у детей безобразно сделаны, и дети сидят или лежат на них. (Но в лагере нет ни скамей, ни табуреток, где же им сидеть?) В комнате педагогов всего одна приличная кровать, а у А.Ф.Гавриловой - так вообще какие-то дикие вышитые подушечки разложены.

Я все это выслушиваю и молчу. Причину недовольства знаю: В.В. необычайно властный человек. В лагере же начальник не она, и весь организационный период прошел без нее. Со мной она в школе ладит, потому что ей понятно, что для меня административная работа является временной, и никакого стремления остаться на ней по окончании войны у меня нет.

К 12 ч опять вызов в РОНО. В.В. высказывает пожелание, чтобы нас с ней не разлучали и назначили бы в одну школу. Ответ: "Ваша школа по плану намечена как функционирующая". С нами остаются учителя: Пашинский и Бакрылов как военнообязанные, Пасечник как одинокая, Гаврилова как одинокая, Бакановская (ее муж не подлежит эвакуации), Прошкина и Артюхина как жены военных, так же и Корневич, несмотря на двоих детей, но если только ей разрешит военный комиссариат. Также остаются: Е.Д.Арсеньева (бухгалтер) и Е.Н.Иванова (делопроизводитель) как лица, о которых просила школа. Я прихожу в отчаяние от этого состава, но В.В.Бабенко мудро замечает, что до осени будет много времени.

ВЕЖЛИВОСТЬ И ХАМСТВО

Знакомые по Эрмитажу выслали мне две посылки. На днях одну из них получила в Доме Красной Армии: лук, сушеные яблоки, по куску стирального и туалетного мыла. В мыле нет нужды, но разве они знают, в чем у нас тут нужда? 1/2 луковицы съедаю с наслаждением каждое утро. Посылка с рисом и изюмом, верно, пропала. Посылки мои, наряду со многими другими, брошены были профессором Ревзнером в Вологде. Только 16 из всех, что были, попали в Дом Красной Армии в результате путешествия. Здесь они подлежали распаковке и отправке на фронт. Но когда прочли на них адреса ленинградцев, то запросили политуправление, нельзя ли их вручить адресатам. Разрешение было получено, и на квартиру мне послали женщину с извещением. Дома ей сказали, что я в школе. И она пришла в школу. Я поражена такой вежливостью и вниманием. И я благодарна тем, кто помнит меня по Эрмитажу.

Но Эрмитаж - это разные люди. Законсервированное учреждение - это место, где люди разлагаются. Меня поразило хамство председателя месткома - гражданки А.В.Вильм. Я хотела получить "охранную грамоту" на вторую свою комнатушку в квартире, чтобы ко мне не было подселения, которого я все время со страхом ожидала. Я, предварительно дважды позвонив Вильм, пришла к ней в назначенный день получить документ. Она предупреждала: приходить до 6 ч вечера. Я появилась без четверти.

Что вижу здесь? У входа незнакомый человек, который не впускает без пропуска. В это время проходит кто-то из знакомых дежурных и уводит меня в местком. По пути следования делаю вывод, что нет никаких границ между официальными помещениями и частными жилищами сотрудников. Первая комната помещения месткома оказывается пустой. Прохожу в нее. Налево от двери ширма, за ней два стула. На одном какая-то старушка, плюхаюсь рядом на другой. Старушка в чем-то очень извиняется и все убеждает пройти дальше: "У Вильм болит голова, она легла спать, Вам здесь неудобно". Старушка встает со стула, а я все еще ничего не вижу. Тогда она говорит: "Ведь это же уборная". Оказывается, она сидела не на стуле, а на стульчаке.

Прохожу в следующую комнату. Вильм лежит спиной ко мне. Ей говорят, что пришла гражданка Рубец, которой назначено. И вдруг ответ: "Пусть убирается к черту, пришла бы еще в восемь часов". Тогда я подаю голос: "Я пришла потому, что вы мне назначили, а так принимать посетителей никто не дает права". Выхожу и в коридоре прилагаю все усилия, чтобы не реветь. Меня увидела служащая Эрмитажа Шприцен и подошла ко мне. Я ей рассказала о хамстве по отношению ко мне. Шприцен берется все сделать и поясняет, что Вильм вообще стала невыносима. Удивительно, мы столько уже пережили, неужели это причина терять свое человеческое лицо, а не сохранить? И это Эрмитаж, корректный, сугубо культурного стиля... Впрочем, он и снаружи искалечен. Разбиты сиреневые стекла XVIII века, валяется штукатурка.

УДОЧЕРЕНИЕ

10 июля выезжаю на огороды в Пери, нагруженная посылками для ребятишек. Провожает меня одна из родительниц - Аглиш. Она само беспокойство. Иногда я внутренне ворчала на таких. Чаще зря. Материнское чувство драгоценно.

В лагере за обедом приходит ко мне незнакомая ученица. Худенькая-худенькая, с огромными верными глазами. Явный дистрофик. Начинается препирательство с буфетчицей. В чем дело? У девочки 2 талона - за себя и брата, который болен: "Он слабее, чем я. Ему не прийти, а мы эвакуируемся и должны поддержать себя перед отъездом". Фамилия - Селецкая. Эвакуируются с теткой. "А мамы нет?" - спрашиваю. "Есть..." Пауза. "Плохая у нас мама. Она нас не пускала в школу, ходила за обедом сама и все ела, а братишку и била еще. Он чуть не умер". - "Ну, а тетя у вас хорошая?" Черные глаза засияли: "Тетя у нас чудная. Если бы не она, мы бы умерли".

Девочки-дистрофики - сердце сжимается, когда видишь их. Например, такая же Лариса Энтина - в VII классе. Еще весной она сказала, что скоро эвакуируется с матерью и сестрой, надо только набраться сил всем троим. Лариса - замечательная девочка. Мы с нею хорошо познакомились зимой. Вид ее ужасал: страшные тени на лице, впавшие щеки. В школе всегда замкнутая, ни с кем не разговаривает. Останавливала ее в коридоре, расспрашивала о доме. Семнадцатилетняя сестра больна, мать - дистрофик. Когда Энтиной не было в классе несколько дней, мучительно беспокоилась за нее. Однажды кто-то из педагогов, не то физик, не то математик принялся негодовать в учительской по ее поводу: никаких знаний, уроков не готовит. Я отправилась в класс, вызвала Ларису: "Скажи, в чем дело? Почему не учишь уроков?" Она же плачет крупными слезами: "Ксения Владимировна, у меня умерла сестра".

Через некоторое время Энтина говорит мне: "Я так боюсь за маму". Видно, что девочка дошла до отчаяния. Даю служебную записку к зав. здравотделом Гильбо, с указанием, что Лариса Энтина не может посещать школы из-за болезни матери и что последнюю нужно устроить в больницу. Я боюсь за Энтину и твердо решаю, что если ей еще суждено и мать потерять, то я беру опеку над ней.

И вот на днях, будучи в городе, Энтина снова, как весной, начала обсуждать со мной сложности эвакуации. Мне страшно за девочку. Что, если мать умрет по дороге, и Лариса останется одна? Детдом, конечно, обеспечен, но она замкнутый человек - кто и когда сумеет к ней подойти? "Ты бы не ехала, подождала полного выздоровления мамы. А сама бы опять поехала на огороды, где так хорошо поправилась". - "А что будет с мамой? Разве она выживет на иждивенческой карточке?"

Я молчу. Что я могу возразить? Пишу письмо знакомым в Ляды, куда ее собираются эвакуировать. Прошу в случае чего взять девочку к себе. Даю ей запечатанное письмо и говорю, в каком случае оно может пригодиться. Я ужасно боюсь этого разговора. Страшно высказать маленькому человеку мысль о возможной смерти близкого. И вдруг Лариса вся просияла: "Спасибо, большое спасибо". Я поняла: ей очень страшно ехать, и она сама уже думала о том, что ждет ее в случае гибели матери.

Вернувшись в город в двадцатых числах июля, я узнала, что двумя днями ранее Энтины уехали. Когда эвакуируются наши "зимники" - дети, с которыми мы зимовали прошлую, такую страшную зиму, - у меня точно отрывается кусочек за кусочком собственное тело. Мне "не везет" с удочерениями, это уже не первый случай.

26.VII.1942 г.

Утром через маленькое оконце нашего сарая увидела, как идет машина - элегантная, легковая. Дождь зарядил сильнейший, проливной, на лобовом стекле сплошной водопад. И что там может видеть водитель автомобиля, как не съезжает в придорожную канаву, не ясно. Учительницы Горцева и Скатертещикова решают, что это пожаловало начальство. Мы все собираемся и идем к директору хозяйства М.А.Валуеву. Следом за нами к его избе подъезжают и скорее бегут в дом начальник треста питания Платонов и Сизмин из исполкома Октябрьского района. Говорим о неполадках в столовой, они хотят устроить разнос зав. столовой, но никто к ней не двигается под струи ливня. Тогда предлагаю, что пойду я, и все соглашаются. Пускаюсь в путь. Король Лир в грозу и бурю. Привожу заведующую, те пушат ее за отсутствие рабочего контроля: "Докажите, что не воровали - не можете?" Досталось ей и за то, что 1-ю категорию школьникам стали отпускать с опозданием. Она начинает плакать. Мы с нею ладили всегда, она всегда вежлива, идет навстречу просьбам. Но у меня чувство, что далеко не все в столовой правильно. Мы, учителя, плохие хозяева. А я вообще не разбираюсь в граммах и нормативах. Но тут же и по нашему адресу звучит из уст начальника треста питания: "А я вообще скажу ребятам, что вы, учителя, виноваты в том, что они вовремя не получили первой категории". Я отвечаю: "Хорошо. Говорите. Это не очень страшно. Отношения с детьми у нас налаженные, и они вам не поверят. Но это, по-моему, уже началась демагогия". - "Вы должны были справиться о введении категории у меня". - "Вот уж не знала, что должна спрашивать директора треста, когда все распоряжения получаю из РОНО".

Конечно, детям он ничего подобного не сказал, а предложил собрать для него корзину грибов. Грибы были собраны в тот же день, но для райкома партии и исполкома. Грибы эти были уложены в большое лукошко, дно которого и стенки устлали листьями лопуха, так что края их образовали зеленый борт. Сыроежки и другие менее благородные грибы были положены на самое дно. Лучшие березовики и осиновики оказались в середине и сверху, напоказ и кому-то, кто заинтересованно присмотрится, на зависть. В мирное время так многие делали.

Корзину 1 1/2 км. на голове нес ученик Заполевский. Мы собрались у штаба - маленький домик: в прошлом, вероятно, хуторок. Перед ним луг. За лугом - шоссе, по которому нескончаемо несутся грузовики с дровами и продуктами для фронта и легковые автомобили. Под окнами домика поставили стол, покрытый красной тканью, и скамью. Это место для президиума митинга, посвященного итогам прополочной кампании. На лугу сидят работницы из разных соседних хозяйств и школьники. В толпе видны гимнастерки бойцов, один из них играет на гармони, две работницы танцуют русскую. Вся эта картина освещена золотыми лучами заходящего солнца. Высоко в небе гудят и вскоре становятся видны три наших самолета. Вдали глухая канонада.

Митинг проводят без утомительных речей, очень кратко. Переходящее знамя из рук нашего директора по итогам борьбы с сорняками переходит другому директору, в соседнее хозяйство. Наши ребята волнуются: "В какой момент поднести грибы и что сказать? А то скажут, что мы подлизались будто бы". Выступать назначаю Юру Артюхина. Как всегда бывает, момент выступления приходит неожиданно. Пауза, и председатель спрашивает: "Больше нет желающих сказать?" Я испугалась, что момент упущен, и машу рукой: "Есть, почему нет?" А мальчиков подталкиваю: "Идите, идите скорее". Мальчики скученно выходят и ставят корзину на стол. Это производит впечатление: грибы-то только начались. Юра покраснел, как рак, говорит, что эти дары леса - залог тех, которые они еще соберут для города-фронта, и что учащиеся 239-й школы постараются вернуть знамя своему хозяйству. Выступление вызывает всеобщее одобрение, по адресу ребят слышится: "Молодцы, молодцы". Работницы, вернувшиеся раньше нас, потом в столовой рассказывали об этом очень одобрительно.

СТОЛОВАЯ

Кстати, о нашей столовой. Это изба, отстоящая от наших жилищ на ощутимом расстоянии. В ней кухня с огромной новой плитой, раздаточная и кладовка для хранения продуктов. Обслуживающий персонал живет на чердаке. Столы под открытым небом. Тут же прудик - с сомнительной, цветущей водой желтого, как жидкий чай, цвета. Ее кипятят в баках тут же на поляне. На поляне варятся и зеленые щи, добавочное питание к завтраку и ужину. Сперва их варили из щавеля, добываемого бригадами по очереди, а теперь готовят из "прополочного материала" - мелкой брюквы и морковки. Вчера, к радости ребят, в них были и редкие ерши - вот уже и уха. В хорошую погоду все это прекрасно, но в дождь и ветер - мучительно. А лето выдалось дождливое, с сильными ветрами. На дожде выстраивается очередь, бригадиры раздают мокрые талончики. В миски с едой капает дождь, ветер норовит выплеснуть из посуды суп. Если совсем невмоготу, идем по скользкой дороге обедать к себе в сарай. Плохо, что после весь день приходится ходить в размокшей обуви и липнущей от влаги, холодящей одежде. В отделении учителей есть маленькая плитка, но ее тепла совершенно недостаточно, чтобы обсушить всех. И тем не менее настроение у большинства прекрасное.

30.VII.1942 г.

Не было времени на дневник: сидела над годовым отчетом, потом писала отчет по лагерю и - для сборника Института усовершенствования учителей - очерк "Учителя и учащиеся в 1942 году". В очередной раз дала кровь. Из Москвы пришло распоряжение восстановить донорский паек полностью. В результате рыбу и яйца не получу лишь за I декаду. Вместо песка получила дурандовые конфеты "Белочка", а вместо мяса - чудную копченую колбасу.

Жизнь идет по двум руслам: город и подсобное хозяйство. В городе тяжело: бесконечные разговоры об эвакуации. На улицах люди сидят на узлах, тюки везут на машинах и ручных тележках. На Финляндском вокзале горы тюков, их перетаскивают в вагоны, всюду толпы "эваклюдей". Провожающие встревожены, но меньше уезжающих, и говорят об очень хорошей организации посадки и питания. Но на Ладожском озере шторм. Отсюда задержки. К счастью, эшелоны не бомбят. Очевидно, наша авиация сильнее.

Каждый день в Ленинграде, хотя бы в течение пяти минут, обязательно обстрел. Бьют из нескольких орудий. Попробовала однажды посчитать, сидя на кухне: за 10 минут - 31 выстрел, и то не все сосчитала. Я даже вышла в коридор, там капитальные стены, но смутили многочисленные двери. Вернулась к чашечке чая с шоколадом. Вот она - привычка к войне. В Октябрьском районе особенно много попаданий. Над школой и нашим домом тошнотный свист снарядов. Несколько дней назад такое разыгралось, что не смогла даже понять, что творится: ухали пушки - то ли наши, то ли немецкие, палили зенитки, в небе гудели самолеты.

Всюду на улицах и во дворах отряды моряков. Веселые молодые лица, творят известь и закладывают кирпичом угловые окна первых этажей. Иногда целиком дом, стоящий в ряду других, принимает вид крепости: красная кладка прорезана щелями - бойницами.

Сердце сжимается - неужели Севастополя участь постигнет и Ленинград? Говорят, тов. Жданов разъяснял директорам: вопрос эвакуации населения должен быть в центре их внимания; судьбы Ленинграда решаются на юге, и в случае удачи немцев там, в городе возможно разрушение зданий на 75%. Верно ли это?

Арестована Н.А.Папмель. Мы убеждены, что за спекуляцию. Мне она "достала" шесть порошков аскорбиновой кислоты за 550 руб. Врач сказала, что это не кислота, а витамин С, и красная ему цена 50 руб. Я пошла к Папмель, не застала дома и оставила записку, а порошки занесла к Л.К.Щетинской. Та пришла в отчаяние, ибо тоже купила у Папмель пять таких порошков - за 500 руб. На другой день свои деньги я получила, а Щетинская нет. Зато я потеряла массу белья, которое отдавала через Папмель ее прачке. Комната арестованной опечатана, и там мое выстиранное белье. Подала заявление, но кому - управхозу. Это безнадежно. Думаю, что Папмель попала в какую-то дурную компанию. Уроки она давала плохо, вечно пропускала, получала больничные листки по блату. Меня она поразила тем, как реагировала на смерть своего мужа, Зенкевича. В день получения известия о его гибели на фронте она мне, ей совсем чуждому человеку, сочла нужным объяснить, что для нее это не такое большое горе, потому что он любил ее сильнее, чем она его... Как можно так легко говорить о самых интимных вещах и говорить так по поводу смерти близкого?

Мне сообщили, что уезжает Щербо. М.Н.Ефремову эвакуировали с детдомом. Л.К.Щетинская не хотела ехать. Л.Н.Иванова и я попросили В.В.Бабенко закрепить ее за школой, но последовал отказ из-за вечных бюллетеней: "Все равно работать не станет". Щетинская попробовала остаться через ГорОНО. Уверяет, что зав. кадрами ей не советовала ехать без направления на новое место работы, а за бланками направлений улетел в Москву Левин. Тот самый Левин - он все еще здесь, блокадник "по недоразумению"... Левин стремится исчезнуть из Ленинграда, но оставлен - Щетинскую чуть ли не насильно выдворяют, но она ищет способа оказаться нужной здесь. В.В.Бабенко недовольна ею, считает, что все она выдумывает. Устала я от всей этой истории ужасно. И жаль Л.К., и раздражает она своей настойчивостью и умением устраивать свои дела. Под предлогом вероятного отъезда мне она подарила книг и немного белья. Предписано ей ехать на Алтай.

Бабенко мне в лагерь прислала письмо. "Кипим в котле эвакуации РОНО. Все, что им обещано, один миф. Каждый директор должен схлопотать для учителей вагон, перевоз вещей и т.д. Буду метаться, как угорелая кошка. Учителя уже получают индивидуальные извещения на эвакуацию: Щербо, Делова, Фальк. Если понадобится - будем вызывать педагогов из совхоза. Школа сейчас фактически не работает. Кормят детей, кое-как занимаются по 2 ч, и затем учителя коротают время. Вина, конечно, на учителях. Можно же заняться воспитанием детей, придумать мероприятия. Исключение - одна Е.Ф.Прошкина. Она хочет свой II класс сделать передовым, хорошо подготовить и перевести в III класс. А в кабинете у меня чуть не плачет - муж в войсках НКВД, под Лиговом. Жив ли? Я ее понимаю - она ищет силу жить в работе".

В лагере сижу в каморке учителей. Вдруг прибегает Анна Людвиговна Артюхина. Сарай, из которого из-за дождей перевели мальчиков и который собирались использовать под клуб и столовую, заняла воинская часть. Мало того, бойцы уже в спальне девочек наслаждаются патефоном. Бегу к директору хозяйства товарищу М.А.Валуеву, но нахожу лишь его заместителя, с которою и направляюсь в захваченный сарай. Молодой лейтенант докладывает нам: солдаты приехали косить сено. Не дать им помещение невозможно. Но лейтенант выслушивает наши претензии и водворяет порядок: бойцы с извинениями покидают спальню девочек, бросая прощальные взгляды на патефон.

Повторно разговариваю с лейтенантом вечером. Оказывается, бойцы из Ленинграда, "нестроевые". Сам же он из-под Лигова, и сено нужно туда. С его слов узнаю, что на фронте наши продвигаются буквально по метрам, фашист все еще очень силен, и хватка его железная. Лейтенант уже побывал в том аду. Когда идет бой, задействовано все: артиллерия, и наша, и вражеская, минометы, танки. Чудесно работает наша авиация, их зенитки - слабо. Лигово уже наше. Значит, огневые точки противника ликвидированы. Это серьезный успех, Ленинград три дня отдыхал от обстрелов. Но немцы сооружают новые - в районе Александровки. Вручаю лейтенанту письмо Артюхиной для передачи ее мужу, который служит начальником артиллерийского парка в районе Пулкова. Вскоре лейтенант привозит ответную записочку. Для укрепления добрососедских отношений, как я посмеялась, военные выдают нашим учителям по 100 фронтовых грамм водки с заверениями: это от всяческих простуд. Артюхина дает мне записочку прочитать. Муж подбадривает и гордится женой и сыном Юрием. Это на редкость дружная семья, они друг другу чрезвычайно дороги, и как же им тяжело в разлуке.

КРАЖИ

Самое трудное в нашем огородном лагере - борьба с воровством. Сперва были мелкие пропажи. Затем директор хозяйства увидел у костра мальчиков - Чевпецова, Пучанова, Мазунова, Сдикова, Васильева, Лучевкина, Булатова и довесок нашего лагеря - Иосю Барского, второклассника, которого взяла сюда его сестра, наш историк М.И.Барская. Когда директор М.А.Валуев подошел ближе, он увидел, что они варят картошку, выкопанную в поле, старую. Он их отчитал, объяснил, что с одной картошки к осени получилось бы несколько, которые так нужны. Поругал, да и простил. Нам оставалось лишь разобраться в причастности каждого к этому делу. Ребята дали слово впредь так не поступать.

Но кража повторилась. На этот раз М.А.Валуев застал ребят в поле за рытьем картошки. Увидев его, они бежали. Вечером из соседнего хозяйства пришла мать Шестаковой и сообщила, что группа мальчиков, из которых одного звали Эрик, варили картошку на территории этого хозяйства. Речь об Эрике Пучанове. Тут же мы учинили допрос - Пучанов долго запирался. Затем все же выяснилось, что главные участники - Пучанов, Чевпецов и Мазунов. Что оставалось делать? Отправили их по утру в город.

Затем Козлова и ряд девочек пойманы были на поле брюквы. Девочки не голодные. Они получают уже неделю по 1-й категории. Эта категория была дана школьникам на огородах с 20 июля, и мы смогли обеспечить ее чуть позже. Отчитали мы девочек на собрании и отдали в распоряжение администрации подсобного хозяйства. Их распределили по бригадам взрослых, и работают они по 8 ч, а не по 6 ч, как у нас. Мера драконья и совершенно не педагогическая. Мой протест М.А.Валуев парировал: "Либо так, либо отправляйте с глаз долой. А нянчится с ними некогда, и нянек для них нет".

1.VIII.1942 г.

С фронта доносится иногда пулеметная очередь, порой слышны одиночные выстрелы. Где-то вдалеке канонада, а здесь лишь изредка бьет орудие, но так, что земля под ногами сотрясается. Однажды разрывы снарядов были очень громкие. Бойцы сказали, что это наш бронепоезд палил в сторону Финляндии.

В первый раз пошла в лес с девочками. Сначала брели кочковатым болотом, причем через канавы с водой, затем перелеском, и, наконец, оказались в настоящем огромном лесу. Придерживались дороги, чтобы не заблудиться. Грибы растут прямо у края. Нашла семь белых, они будто поджидали меня, знали, что приду. Красавцы, хоть на картину. Набрала прочих всяких целую корзину и съела много черники и голубики. Спускался вечер, и в лесу создалось чудесное золотое освещение. Здесь можно было бы забыть о войне, но вдруг стали доноситься, множась эхом, звуки дальних выстрелов. Я посмотрела на девочек, на них это не действует, совершенно увлеклись сбором грибов. Кто-то стал вспоминать довоенный Селигер, как там было хорошо и уютно.

В моей памяти воскрес 1940 год, когда ходила за грибами с писательницей Н.В.Толстой. Она недавно прислала мне шесть таблеток с витамином С и аскорбиновой кислотой. Медсестра школы Митневская тоже раздобыла для меня - целых двадцать штук. Мне это очень помогло, боли в коленях прекратились. Только осталось такое ощущение, будто вены стягивает.

Вернулись в лагерь. Грибы отдали медсестре. Она их чистит и сушит - на стенах сарая развесила целые гирлянды. Беру газеты: сообщения информбюро тревожные - гитлеровцы катятся на Орджоникидзевский край. В лагере слышна очень отдаленная, но очень страшная канонада. Тяжело не думать о том, сколько наших солдат гибнет в такие дни.

7.VIII.1942 г.

Эти дни тяжелы. Непрерывное ненастье, вынужденные простои. По ночам с шоссе доносится грохот танков. М.А.Валуев нервничает и в просветы между ливнями требует работы без перерывов. Ребята мерзнут, мокрые, усталые. Какая же тяжесть легла на их хрупкие плечи. Кто из взрослых этого не понимает? Но приходится непрерывно агитировать, бодрить, подгонять. Это прекрасно делают, и очень по-разному, К.С.Сахарова и А.Л.Артюхина. И дети их ценят и любят. А Гаврилова и Бакановская - до мозга костей обывательницы. Из райкома комсомола спрашивали, нет ли таких, которых надо убрать. Я сказала: "Нет, так как некем заменить".

Вопрос о кадрах в связи с эвакуацией стал очень острым. ГорОНО эвакуирует по критериям: у кого 2 детей, иждивенцы, кто стар и много пропускал по бюллетеням. Здесь уровень работы и желание в расчет не берутся. Наверное, нет возможности сохранить качественно крепкое ядро для школы.

У нас вводится 8-часовой рабочий день. Подъем в 5 1/2 ч; затем работа с 6 ч до 8 ч; в 8 ч завтрак; снова работа - с 9 ч до 1 1/2 ч; обед, и далее оставшиеся полтора часа работы. При этом отказываемся от десятиминутных перерывов. После тяжелого труда ребята не хотят отдыхать - лес тянет неудержимо. Все нарушения дисциплины в лагере, самовольные исчезновения - "лесные". Все стены сараев увешаны нитками грибов, даже в спальнях учителей. Всюду пахнет, как в кладовках заготовительных пунктов. Просто беда, что нет места для варки и сушки. Начали ради этого разводить костры. Сегодня послали бригаду по грибы для общего супа, установили норму сдачи. Этот суп - существенное подспорье к нашему питанию. Возник вопрос о соли и таре для соления. Освоившись, дети стали приносить и малину, и голубику. Едят и зелень. Надо удивляться, что сравнительно благополучно с желудочными заболеваниями.

Были с ребятами в лесу, слышали непрерывный грохот близкой канонады, а потом тревогу на станции Пери. Вслед за ней залпы зениток. И странно: в лесу охватывает чувство абсолютной безопасности. Отчетливое ощущение резкого контраста между здешним лесом и тем, что творится вне него.

8.VIII.1942 г.

Я снова в Ленинграде. Приехав днем из Пери, шла пешком с вокзала, так как на трамвай немыслимо попасть. Было тяжеловато: руки оттягивали корзина белых, осиновиков и березовиков для Кати и Бабенко и сумка, в которой поместились две банки - одна с тушеными, а другая с солеными грибами, кое-что по мелочи и мой ужин, состоявший из двух шротовых сырников. Поверх сумки - авоська, в которой опять же сухие грибы, галоши и крохотная морковка (из продерганной с грядок). Везла в город ученика Колобова, до станции он помог мне нести кладь, а в городе мой рыцарь исчез - прицепился к трамваю и уехал.

По дороге, в поезде, Колобов эпически спокойно рассказывал о гибели своей матери. От взрыва фугасной бомбы балка обрушилась и раздавила ей грудную клетку. Он с "вотчимом" выскочил из коридора на кухню. Если бы промедлили, то и их бы накрыло в следующий миг. Соседка в вагоне говорила о поседевших висках ее 19-летнего сына, к которому она съездила на фронт. "Вот и он, наверное, так спокойно бы говорил о моей смерти, - рассуждала она. - Был раньше такой заботливый, ласковый, а теперь совета не добьешься. Спрашиваю: "Эвакуироваться ли?" А он отвечает: "Как хотите, мама"". Я обнаружила, что пятку растерла в кровь плохой металлической скобой на подошве "спортивки". Сняла ее и попросила Колобова вытащить скобу ножом. В это время начал щелкать пулемет. Поезд припустил, как курьерский. Колобов орудовал у окна ножом в моей обувке и констатировал: "Немец обстреливает наш поезд". Я осмотрелась: вагон набит до отказу, все сидят спокойно, как военные. Проводник вышел на площадку. Колобов продолжил чинить мою туфлю: "Сейчас, Ксения Владимировна, не беспокойтесь". Мне стало смешно: ведь, быть может, через минуту мне моя "спортивка" окажется не нужной, если немецкий летчик прошьет пулями надо мной крышу вагона. Но я больше всего мечтаю избавиться от этой выпершей скобы. В этот момент поезд внезапно остановился, посреди поля. Невольно задумалась, можем ли оставаться на своих местах или все же лучше ринуться к выходу. Колобов тем временем снова стал следить за происходящим в небе: "Вот два наших истребителя идут наперерез". Теперь уже и я увидела их в окно. Через минуту поезд двинулся, и дальше все шло благополучно.

В школе Бабенко мне сообщила: ей и мне Левин привез благодарность из Наркомпроса. Оказывается, мы занесены в Книгу Почета. Ем с наслаждением манную кашу в столовой, пою валерьянкой мальчика, которому стало дурно в столовой, даю ему нюхать нашатырный спирт. Бегу промыть уши в платную поликлинику - на Невский, 82. Совсем я оглохла и тщательно впускала лекарство, готовя их в последние дни. Плачу 6 руб. Я вторая в очереди. Доктор заявляет, что помочь ничем не может: нет шприца и теплой воды. Я требую жалобную книгу. Тогда объявляют, что воду нагреют и шприц найдется. Приносят шприц - он с трудом набирает и плохо выпускает. Но все же часть пробки вышла из уха. Врач раздраженно бросает шприц и заявляет, что таким инструментом работать не будет. Я его умоляю довести до конца работу в правом ухе и промыть левое. Приносят второй шприц, он набирает, но не выпускает. Врач нервничает и делает очень больно. Однако уши в итоге промыты, и я бегу в Институт переливания крови за донорской карточкой. Там в очереди и делаю эти записи.

К 10 ч я добралась до дома. Катя уже в постели. Мне масса писем. Но света нет, поэтому прочту их только утром - от М.Л.Лозинского, от Татьяны Борисовны целых 3, от О.М. есть, есть и с фронта. И ни одного от бывшего мужа - А.Ю. С 16 июля он молчит. Зачем мы расстались? Это всегда больно, а уж в наши-то годы...

10.VIII.1942 г.

Возвращаюсь в Пери с утренним поездом. На холме за сараями меня встречают коллеги Артюхина и Барская. Сразу понимаю, что что-то случилось в мое короткое отсутствие. Влекут в сарай. Он стараниями учеников превращен в прекрасный клуб. Портреты и плакаты украшают стены. Обе наперебой рассказывают о Гавриловой и Бакановской, которые показали себя здесь непроходимыми мещанками, в худшем смысле этого слова. Для меня вывод о них не сюрприз, я и сама того же мнения. Когда взрослые теряют интерес к детям и заботятся лишь о своем благополучии, тут на нравоучительные беседы рассчитывать трудно. Мало того, Бакановская самовольно ушла в отпуск. Просто взяла и уехала. Так в глазах школьников нивелируется авторитет педагога.

Огорчения мои этим не закончились. Директор хозяйства М.А.Валуев создал невозможный режим: отныне у детей нет времени ходить за грибами и ягодами, питание отпускается вместе с рабочими. Обещаю коллегам все наладить после обеда, всем займусь, кроме, разумеется, перевоспитания педагогов-бригадиров. Так и было сделано: тов. Валуев никогда еще меня такой разъяренной не видел. После жесткого разговора отошел подальше, пристыженный, и посматривал издали, молча обдумывая происшедшее.

Ночью вышла из сарая посмотреть на звездное небо. Сегодня ничто его не застит. По небу бегает луч прожектора, а у горизонта, низко над землей, три огненных звезды без лучей, как гигантские фары. Что это? Даже мальчики не знают. Кто-то из них вспомнил Герберта Уэллса и воскликнул: "А вдруг это марсиане за нами наблюдают? Думают, пусть люди воюют друг с другом, а потом мы на них нападем?" Вот какие у нас фантазии.

11.VIII.1942 г.

Утро начальника лагеря: встаю пораньше и в 5.30 помогаю дежурному поднять ребят. Для них это всегда мучительная минута. День ясный. Дети уходят на работу. Мы с М.И.Барской садимся редактировать и частично писать статьи для очередного номера стенгазеты. Затем иду завтракать. Сегодня я буду очень сыта: за время пребывания в городе накопила по рациону двойные обед, завтрак и ужин. В итоге мне выдают суп, рагу из не очень свежей солонины с гарниром из пшенной каши и тут же полную миску гороховой каши со сливочным маслом. Съедаю все это и становлюсь сыта, как удав. Только жажда мучит. В счет ужинов мне дополнительно выдают двойную порцию опять же гороховой каши, 2 яйца и литр соевого молока. Соевое молоко я люблю сырым, а многие кипятят его с содой, либо делают кислое или творог. Каждый отстаивает свой способ поглощения, как самый лучший. Однако немало тех, кто это молоко не переносит: тошнит, даже рвет, и делается понос. Дети подсчитали, что в лагере, помимо соевого молока, каждый из нас съедает за месяц 4 кило шрота (выжимка сои), так как на ужин чаще всего соевые сырники (2 штуки по 65 гр.).

Покончив с провизией, я собираюсь приступить к чистке грибов для общественного засола с тремя девочками. Но не тут-то было: зам. директора завода "Судомех" Беляев покушается занять наш сарай-клуб. Этот пришелец оказывается грубым и малокультурным. Язвит: "Мне нужно помещение для рабочих, а вы тут дворцы себе строите". Доказываю ему, что в этом клубе кормлю ребят завтраками в дождливую погоду. Кроме того, у моих детей должен быть свой клуб, просто потому, что это дети. Беляев из сказанного ничего не понял: "Можете продолжать кормить своих и при спящих рабочих". Протестую. Бегу за поддержкой к М.А.Валуеву и думаю, как не кстати с ним вчера конфликтовала. Однако Беляев и сам отказался от этого проекта. Только это кончено, как приезжает директор столовой и громит меня за то, что дети не дают грибов тресту. От него пахнет вином и он груб.

Вечером обнаруживается, что 12 мальчиков и 2 девочки таскали брюкву. Проводим собрание, толкуем, объясняем, чуть не плачем: "Ребята, нельзя же этого делать". А Артюхина фактически плачет. Мальчиков в конце концов проняло. Они ложатся спать, горячо обсуждая это событие, а девочки молчат, нахмурившись. Я тихо радуюсь, что дети все поняли.

15.VIII.1942 г.

Эти дни бесконечные распри со столовой. Чувствуем, что они обжуливают наших детей, но нам их не поймать и уже тем более не усовестить.

Ходили с девочками в лагерь Марти. Много хуже, чем у нас. Часть детей живут в палатках без настила, остальные в жилых домах очень обветшалого вида. Трудность их работы - ребята собраны сюда из разных лагерей. С бору по сосенке. Во главе - старший инспектор Ксения Яковлевна Анисимова.

24.VIII.1942 г.

Не могла продолжить дневник, столько было работы, особенно письменной. Наша школа, то есть лагерь, сейчас на II месте в городе (из 16 районов), а в своем районе мы - лучшие. На I месте по городу - 47-я школа Приморского района, которая трудится в совхозе "Красная заря", что в Новой деревне.

6.IX.1942 г.

Приняли 15 человек в комсомол. Это, несомненно, работа Анны Людвиговны Артюхиной. Очень интересна была обстановка приема, никакого формализма. Утром приехала товарищ Пластун. Сморит прозрачными, теплыми, как летняя прибрежная водица, глазами: "Ну, как вы тут?" - "А что с нами может случиться? Живем, трудимся".

15.X.1942 г.

Переехали в город три дня назад. Как сумасшедшие готовились к открытию школы. Сегодня занятия начались. Времени абсолютно нет. Встаю в 6 ч, в 8 ч уже в школе. Раньше, чем в 6-7 ч вечера дома не бываю. До ночи рубим капусту.

16.Х.1942 г.

Тети Лели нет дома. После долгого перерыва ужасающий обстрел. Вновь свистят снаряды, такой грохот разрывов, что долго не решаюсь выйти из темного коридора у тети Лелиной дворницкой, куда она переехала, лишившись комнаты. Такое впечатление, что немцы подвезли тяжелые орудия. Мне кажется, такого обстрела еще не бывало.

ВОСКРЕСНИК

Воскресенье. IV-X классы в 8 ч завтракают в школе. Я еду с четырьмя классами на "уборку дров". На проспекте Обуховской обороны ряд безжизненных домов отведен в ведение ГорОНО. Весь сентябрь учителя ломали эти деревянные жилища. Старшие с директором едут в Володарский район на оборонительные работы. После завтрака выстраиваемся по шесть человек в ряд и идем к Никольскому рынку. Там нас должны ждать заказные трамваи. Младшие продолжают собирать листья клена, дуба и липы для табачных фабрик. Будут подмешивать к табаку. Весь физкультурный зал ими завален, да и по всем коридорам лежат эти же листья.

Приходим к трамваю, опоздав на 15 минут. Зав. РОНО Ксения Анисимовна Алексеева нас встречает замечанием за это опоздание. На путях стоят 3 вагона, у путей школа Н.И.Высоковской. По внешним признакам видно, что дети давно здесь: бегают, борются. Педагоги непрерывно делают замечания. Через полчаса и наша школа приобретает такой же вид. Нет бугеля, и за ним послали. Кондукторша предлагает "для тепла" сесть в вагон. Садимся в полном порядке по бригадам. На всех мест не хватает. Дети чередуются. Вдруг видим, бегут к обычным рейсовым вагонам. Наш трамвай быстро пустеет. Мы устремляемся за детьми. Оказывается, зав. РОНО задержала маршрутный вагон. Он переполнен частной публикой. Втискиваюсь в последнюю минуту. Директор и часть ребят остаются. Тут уже спутаны не бригады, а школы. Часть ребят "смылась". У Октябрьского вокзала мы в 10 1/2 ч. По дороге директор Е.Т.Федорова спрашивает меня, где надлежит слезать старшим. Я не знаю. Решаем ехать до кольца, куда едут четвертые классы. Сходим там. Детей строим. Милиционер просит убрать их с улицы, так как здесь непрерывное движение автотранспорта. Куда? Распорядителей нет. Негодую на организацию и делюсь этим с М.Н.Чуркиной. Е.Т.Федорова останавливает: "Неудобно так говорить, ведь это общегородской воскресник, организованный горкомом комсомола". Тем хуже. Иду искать организатора и, найдя какого-то парня, требую скорее дать работу замерзшим детям. Один класс получает задание поднести кучу дров к трамвайным путям, другой от меня уводят. Дети работают великолепно. Таскают тяжеленные балки. Рядом товарищи Вишневский, директор 10-й школы, и Федоренко, инженер РОНО, - они принимаются ломать дом и требуют, чтобы дети отошли. Но куда? Наши бревна и доски лежат именно здесь. Брожу по участку и при виде разрухи невольно начинаю думать о непрочности человеческого бытия. Под ногами лежат разнородные предметы: лукошко, полное пуха (мне кажется, его собирала какая-то старушка), огромная икона (библейский сюжет Христова Воскресения), и рядом потертый багажник.

Кто-то растопил костер, в нем тлеет валик с дивана. Оборачиваюсь, иконы нет, будто и не было. Как поступить, если кому-то вдруг пришло бы в голову сжечь ее? Я не верующая в обыкновенном смысле слова, так сложилась жизнь моя и окружающих. Но каждый из нас понимает, что "там" что-то есть, недосягаемое: мир бесконечен и не может быть даже в малой части охвачен условностями нашего сознания. Помнится, еще недавно, в Пятилетку безбожия, школьников учили ломать и сжигать иконы и агитировать старшие поколения стать атеистами. Но ведь за этой методикой дикое варварство. Кто-то из детей спрятал икону. Сказалось семейное воспитание, и мне остается только не заострять на этом внимания. А ведь не забылось еще время, когда всерьез обсуждалась идея отнимать детей у родителей и отдавать государству для "правильного" воспитания.

Задание выполнено, дети устали, хотят есть. Нашедший нас распорядитель говорит: "До двух часов нельзя уезжать". Но я увожу своих на 15 минут раньше срока. По дороге в наш трамвай втискивается Юра Артюхин, от него узнаю, что старшеклассники работали всего 1 час. Когда пришли в штаб, то оказалось, что их ждали к 8 ч утра на рытье окопов, и теперь не знали, какое задание дать. Вывод ясен: нельзя устраивать воскресников. Вот такие антипедагогические мысли.

1.XI.1942 г.

Думали, воскресник будет отменен, так как в четверг М.И.Барская со старшеклассниками на том же проспекте Обуховской обороны попала под бомбежку. Укрыться абсолютно негде было. Барскую осыпало стеклами. Провода оборвались, и трамваи не шли. Вернулись домой, не приступая к работе. В пятницу воскресник был отменен и поступила телефонограмма, что в воскресенье едут учителя без детей. Но в субботу было дано другое распоряжение: чтобы ехали V-X классы. Увы, IX и Х классы от нас выведены в школу Л.И.Шкорбутовой. Мне трудно с этим примириться. Там мои "перийцы".

В 6 ч выходим из школы. Везти поручено мне. Идем строем до площади Труда, и там без всяких приключений садимся в трамвай N 7. Очень тесно, но маршрутный трамвай вернее заказного. На месте нас ждут инспектор Р.И.Клейнер и зав. РОНО К.А.Алексеева. Задание для нас готово: подносить к трамвайным путям доски. Расстояние примерно как от Мойки до улицы Плеханова, придется попотеть. Ношу вместе с ребятами. Это на них чудесно действует. Мне очень трудно, но Ксения Анисимовна и Л.И.Шкорбутова носят балки, а это еще тяжелее. В последнюю минуту, когда учителя и ученики, работавшие прекрасно, устали и радовались близкому отъезду, кто-то дал новое и явно не выполнимое задание. Энергия у ребят сразу упала. К счастью, решение было отменено и ребята отпущены раньше намеченного на 1 1/2 ч за хорошую работу. Мальчики проявили массу изобретательства: добыли две тележки и возили на них дрова. Я доплелась едва-едва до школы.

2.XI.1942 г.

Опять тревоги. Вчера вечером было целых две. Палят зенитки. Тяжело. Нервы устали. Страха нет. Первый обстрел, сильный, в районе Литейной, говорят, вызвал панику. Катя видела попадание снаряда в здание и испуг прохожих. Школьное бомбоубежище действует. Сейчас уже не видишь в городе прошлогодних картин: мамаши влекут ребят в бомбоубежища. Теперь там холодно и темно. Сейчас частая картина: прохожий тащит мешки с овощами или с досками-дровами. Интересны наши окраины: буквально деревянные Помпеи.

В 4 ч общегородская конференция учителей в лектории. Повестка неизвестна. Иду с Бабенко. По дороге в закрытом распределителе покупаем за 9 руб. 50 коп. лампу-коптилочку - это чернильница-непроливайка с держащейся на проволоке стеклянной трубкой.

1.I.1943 г.

Новый год отмечен лишь тем, что в школу иду к 11 ч. Весь день пишу отчет за 1/2 года. Ухожу в десятом часу вечера.

Тетрадь, в которой теперь веду записи, подарена еще летом в Пери Олегом Колобовым. Это тот самый, у которого мать убита фугасной бомбой и который спокойно чинил в нашем поезде у окна мою туфлю, когда немецкий аэроплан обстреливал нас. Сейчас Олег уже почти на фронте, изучает морское дело в Кронштадте и пишет мне открытки. Тетрадь была подарена специально для продолжения дневника - детям очень понравились отрывки, которые я им читала в трудовом лагере.

Каникулы в V-X классах с 1 по 7 число, у младших - до 11. Учителям будет не до отдыха: елки, педсоветы, указания РОНО.

2.I.1943 г.

Елка для III-IV классов. Подарки - 320 гр. сладостей: грецкие орехи, изюм, сухие яблоки, 2 1/2 печенья, 2 маленьких квадратика шоколада и 3 конфеты с американским орехом арахисом. Дети получают и парадный обед. Учителям официально ничего не дарится, нелегально выдается по пакету сластей за счет ушедших в ремесленные училища и на работу.

Самодеятельность плохо организована, Л.Н.Иванова капризничала и подготовила мало музыкальных номеров. Барская и пионервожатая "забыли" пригласить шефов. Ругаю их всех, Барскую в особенности.

МАРКС, ЭНГЕЛЬС И ВИЛЬГЕЛЬМ ТЕЛЛЬ

Зав. РОНО отменила наш педсовет и послала М.И.Барскую и меня на совет в 252-ю школу к Л.И.Шкорбутовой. Ее школу обследовали 22 человека - деятельная инициатива Исполкома. РОНО примкнуло и мобилизовало нас с Барской - меня на уроки истории и на обследование работы ученических организаций. Л.И. совсем замучена такими нашествиями. Стараюсь как можно меньше быть ей в тягость.

Урок в IV классе учительницы Павловой. Она говорит: "Маркс и Энгельс отдали свою жизнь за дело рабочего класса". Один из мальчиков в высшей степени заинтересовано спрашивает: "А как умер Маркс?" - "Умер в старости". - "Ну, и Энгельс сам умер?" - и слышится глубокое разочарование: вот так отдали жизни за дело рабочего класса.

В VII классе коверкают названия. Легенда о Вильгельме Телле изложена неточно. Учительница задает вопрос: "Что общего между Германией четырнадцатого века и Германией Гитлера?" - и утверждает, что немецкий народ никогда никакой культуры не имел. Иначе бы, дескать, они на нас не напали. Когда учитель говорит неправду, это всегда плохо. А уж если речь идет об истории, то это все равно как что-то украсть у своих детей.

Муж В.О.Резниковой, преподаватель истории в старших классах, произвел на меня самое тягостное впечатление. Форменный дистрофик. Похож на мертвеца. Толк от моего обследования уроков в итоге оказался большой: я подняла в РОНО такой шум по поводу его вида, что ему дали усиленное питание.

Выводы комиссии РОНО слушала с интересом, нашу школу ведь будут обследовать в январе. В 252-й школе та же картина, что у нас: учебно-трудовое соревнование хорошо поставлено среди учащихся и плохо среди учителей, трудовая дисциплина педагогов слаба: опоздания на уроки, неявки на дежурство, хождение в пальто и беретах (у нас так ходит даже директор, а я с недавних пор - в ватнике). Работает с полной отдачей узкая группа учителей, молодежь явно не на высоте. Директор все делает сам (у нас - мы с Бабенко) и превращен в какого-то вечного напоминателя.

ФОРМА И СОДЕРЖАНИЕ

3.I.1943 г. проводим елку для V-VII классов. Неожиданно много приходит восьмиклассников - они почувствовали себя обездоленными, потому что им полагается 6 января быть на общегородской елке. Даже IX и Х классы будут на школьной елке, хоть и не на нашей, а в 252-й школе. Мы пробовали на них получить подарки, но ничего не получилось.

Елка удачная, самодеятельность на высоте. На меня сильное впечатление произвел ученик VI класса Кузьмицкий, который читал стихи В.Невского "Сталину". Ксения Анисимовна говорит, что на нее содержание стихотворения произвело исключительно сильное впечатление. Катя фыркает, она эстет, и форма для нее - все. Вот эти стихи:

"От имени тех, кто не сдался, кто смерти глядел в лицо,

Кто жил и живет в Ленинграде, ломающем вражье кольцо;

Кого не сломили утраты и голод кого не сломил,

Кто имени "ленинградец" ни разу не посрамил;

Кто Родине отдал братьев, мужей, сыновей, отцов;

Кто строил вкруг города дзоты, сдержавшие натиск врагов;

Кто шел, как на фронт, - на работу, не зная, вернется ль домой,

С кем рядом рвались снаряды, терзавшие город родной;

Кто мерз в разбомбленном доме, кто цену хлеба узнал,

Сто двадцать пять грамм получая, - а завтра "восьмушку" ждал:

Кто в эту бескрайнюю зиму растил и сберег детей,

Кто выше смерти поднялся силой жизни своей;

От имени ленинградцев, не сломленных в этой борьбе,

Отец и товарищ Сталин, я говорю тебе:

Мы верим в тебя, как в победу, и в самый тяжелый час

Мы знали, что Родина с нами, что Сталин помнит о нас.

Достойные нашей славы, огнем закалив сердца,

Мы выстоим, ленинградцы, выстоим до конца".

М.И.Барская, терроризированная мною, привела из подшефного госпиталя гвардейца. Мальчик 1921 года рождения, воспитанник Красой Армии. Его шестимесячным ребенком бросили родители, как ему сказали. Культуры в нем мало, разговаривать с детьми не умеет, но его бесхитростная речь производит на ребят колоссальное впечатление. Его часть третьей по счету получила звание гвардейской - она прикрывала наше отступление из Белоруссии, сражалась под Красным Селом и Гатчиной, защищала ледяную трассу и участвовала в страшных Синявинских боях (немцы в них потеряли шестьдесят тысяч, мы - двадцать одну). Эти бои отвлекли часть вражеской артиллерии с юга и сорвали штурм Ленинграда. Вот в чем их значение, как объяснял лектор горкома. А мы склонны были воспринимать их как неудачу.

Молодой гвардеец трижды ранен был в ходе этих баталий. Последнее ранение тяжелое - задеты позвоночник и спинной мозг. Ему отвечают подученные мною спешно активистки VII класса Зина Оболенкина и Ара Шестакова. Они от имени учкома просят ту часть, которую он представляет, взять шефство над нашей школой.

Приехал секретарь райкома комсомола Кириллов, привез балтийцев-подводников. На груди у каждого три-четыре ордена. Замечательно одеты, культурны, прекрасно говорят. Держат себя очень просто. Пятиклассники их буквально облепляют. Девочки с восторгом танцуют с ними.

Наш бедный "подлинный шеф", из батальона связи, совсем померк на этом фоне. Но он удачно вышел из положения, говоря, что его часть не заслужила звания гвардейской, что роль ее много скромнее, чем героев-балтийцев, но тем не менее и они с честью носят имя ленинградцев-связистов.

4.I.1943 г.

Последняя и очень неудачная елка - для четвероклассников. Гостей нет, самодеятельность плохая. Наш краснокафтанный Дед Мороз по чьей-то шалости лишился бороды, кто-то обмочил стену в зале, разбросал всюду конфетти. Дети подымают его с полу, загребая ладошками, и эту грязь швыряют друг другу в лицо. Вспомнилось, как на празднике Октябрьской революции, 7 ноября минувшего года, мальчики IV класса при девочках наполнили мочой бутылки и поставили учительнице на стол. В этом принимал участие и хороший ученик Валерик Гурбанов. Учительница вечером сидела у меня и плакала. Хулиганство. Но где его корни? В детской ли безнадзорности города-фронта, где родители не всегда ночуют дома, или в нашей системе безнаказанности детей? Мы никак не можем перейти этот Рубикон. Какие последовали наказания? Фактически никаких. Но у детей была убежденность, что они могут быть.

5.I.1943 г.

Утром педсовет. Во время него телефонограмма: двоих лучших ребят выслать немедленно в райком для получения билетов на "елку лучших". Начнется она уже через час. Спешно посылаем уборщицу за Шестаковой и Оболенкиной. Обе дома, по счастью, и бегут на елку. Подарки, вкусное - до сих пор в нашей жизни главное.

Еще телефонограммы: завтра в 8 1/2 ч утра учащихся V-VII классов посадить в трамвай на площади Лассаля и вести на острова (зачем, не известно); воспитателям быть при классах. У математиков, историков и учителей русского языка предметные конференции, за неявку на которые обещан выговор. Где, в котором часу и с кормежкой ли общегородская елка для восьмых классов, до сих пор не известно, но сказано, что она будет завтра. РОНО сам ничего не знает. Звоним в ГорОНО, там тоже не в курсе. Советую восьмиклассникам прийти завтракать пораньше. После того, как они разошлись по домам, в шестом часу узнаем, что елка в 11 ч утра.

И такое все чаще. 31.XII.1942 г. проводили линейку и сообщили общегородские мероприятия: 1 января слет пионеров, затем спектакли "Эсмеральда", "Евгений Онегин" и т.д. В это время телефонограмма: завучам немедленно прибыть в РОНО. Бегу. Узнаю: все городские праздничные приготовления отменены. Почему? "Сами понимаете, Ксения Владимировна, летная погода, бомбежки, обстрелы". Это нам ясно, и ясно не сегодня, но почему решение так поздно доведено до школ? "Заодно" инспектор Р.И.Клейнер сообщает: нашей школе выделить 5 докладчиков к предметным конференциям, а мне выступать по проблемам преподавания в четвертых классах. 5.I.1943 г. все доклады в письменном виде представить зав. РОНО т. Алексеевой. Но когда писать, ведь все дни елки? Наконец, сложны и вопросы. Например, "Задачи военного содержания". Я буквально рычу на Клейнер: я в IV классе не преподаю и мне к 3 числу надо еще написать "том" отчетов. Смерив взглядом, меня лично освобождают. Решаю, поостыв на морозном воздухе, вместо себя выпустить Барскую. Знаменская и я поможем.

В итоге Барская не готова. Алексеева требует моего письменного поручительства о том, что доклад будет подготовлен на должном уровне.

СВОБОДНЫЙ ДЕНЬ

Наконец, выдался у меня свободный день. Не имела его три недели. Комната заросла грязью. Или я это придумываю? Весь день посвящу уборке. Как только решила это, еще не встав с постели, сразу опять уснула и проспала до 10 1/2 ч. А в 11 ч Барская читала мне свой доклад.

Около 7 ч вечера тревога, да какая. Длилась почти 2 ч. Стекла дрожали от боя зениток. Подумалось, не уйти ли в коридор, но вместо этого сажусь за дневник и вывожу эти строчки.

Я не писала, не смогла: некоторое время назад Евгения Ивановна Досычева попала в психиатрическую больницу, что на Удельной. Диагноз - дистрофия мозга. Возврат к умственной работе невозможен. Никогда. Это хуже смерти. Сперва она никого не узнавала, но на днях узнала К.Ф.Тюрину.

Т.Б.Лозинская выслала по телеграфу 300 руб. Лидии Николаевне Ивановой. Деньги ушли обратно, так как управхоз на переводе написал: "Эвакуировалась". Когда? Почему? Управхозы пустоголовы, неисправимы и делают, что придет в голову.

С 1 января ни единого письма, а говорят, озеро встало и трасса проложена.

Ночевала Ксения Анисимовна Алексеева. В РОНО решение - назначить меня директором школы. Я не могу согласиться - провалю дело, так как у директоров тьма хозяйственных дел: ремонт зданий, доставка дров. Всем директорам даны дополнительные карточки с 1 января на рацион без вырезки талонов. Но им трудно 3 раза в день ходить в столовую. Просто нет времени.

Когда стреляли зенитки, как я узнала позже, были ранены осколками ученица VI класса Иванова и мать ученика Крюкова.

9.I.1943 г.

Живем опять под грохот орудий, пальбу зениток. Во время одного залпа я вздрогнула и машинально говорю: "Что это?" Артюхина пожимает плечами: "Что за вопрос, точно Вы не знаете, в каком городе живете".

Сегодня скучнейшая лекция в райкоме: "Краткий курс истории ВКП(б) и вопросы Отечественной войны". Думала, Авакумов хороший лектор, а он кривит рот, речь медленная, точно глыбы ворочает. Смотрю на членов партии: Л.И.Шкробутова спит, Гуревич разговаривает. Очень символично.

12.I.1943 г.

Третьего дня поздно вечером вдруг заговорило радио. Прорвалась передача "В последний час". Это всегда волнительно. Сообщили сводку о ряде военных успехов на южном направлении. А в школе сегодня как раз лекция Цветкова - обзор событий на фронтах. Исключительно интересная по содержанию и простая по форме.

На мой вопрос, есть ли закономерность в наших зимних победах, следует ответ: "Несомненно. Германская армия сильна тем, что она изумительно механизирована. Снег и холод снижают возможность использования машин без перебоев. Снег гонит немцев на большие дороги, и мы зимой их там легче держим под своим наблюдением. Отряд лыжников в 15 человек может в этих условиях остановить танковую колонну. И, наконец, непривычка немцев и их союзников к нашим климатическим условиям. Интересно, что немецкое командование в процессе борьбы за Сталинград пришло к убеждению, что его не взять. Гитлер настаивал, поэтому последовали отставки старых специалистов".

В школе волнение. Директору велено подать списки кандидатов на оборонные медали. Пишу характеристики учителям. Знаю, что и меня вносят.

Ссорюсь с директором и военруком из-за Белова, ученика VIII класса. Дистрофик. У меня такое чувство, что он не выдержит зимы. Посылают на курсы военной подготовки, потому что "некого больше послать". В.В.Бабенко доказывает, что 17 января курсы кончатся и "подумаешь, если он раза два сходит". У Белова вид тупого отчаяния. Напоминаю, что в прошлом году хлебные очереди, длившиеся 2-3 дня, унесли массу жертв. Для некоторых ребят сейчас ходить на курсы - то же самое по сложности, что было тогда выстаивать за хлебом. В конце концов, нам вверена забота о детях, и никакая отчетность это не отменяла. Говоря это, я выхожу из себя. Директор уходит в райком комсомола по вопросу о медалях детям, а я своей властью освобождаю Белкова и даю направление на завтра к врачу.

Вчера на заседании в РОНО районный военный комиссар Петров отметил единственную школу с высокой посещаемостью курсов военной подготовки - нашу. Но вывод его был неожиданный: "Приписываю это тому, что в школе учится мой сын". Сын его ученик VI класса, мал для этого. Меня на заседании не было, удивляюсь, что директор и военрук оставили эту наглость без ответа.

Наконец починила радио. Оно не работало с весны. Катя, очевидно, к нему равнодушна. Я вызывала в редкие часы, когда сидела дома или удавалось упросить побыть Голушину. Монтеры не являлись или оставляли записки, сообщая, что они не могли достучаться.

Вдруг вижу монтера на лестнице в подъезде - чинит радио в 29-й квартире. Умоляю его зайти к нам. Категорический отказ: "Нет наряда". Предлагаю оплатить - он сердится: "Я не частник". Через четверть часа приходит и за мой дневной паек (500 гр. хлеба) чинит в течение 10 минут. Сама напросилась.

ВТ

Записываю это под грохот зениток и гул самолетов над головой. Третий час идет тревога. Сейчас они опять каждодневны, еженощны. У нас за Ленинград все же больше артбои, воздушных меньше. Немцы летают очень высоко и груз сбрасывают беспорядочно. Но до чего мы привыкли... Я лежала и дремала, сигнал воздушной тревоги (мы уже вывели пренебрежительную аббревиатуру - ВТ) ускорил подъем и... топку буржуйки. Грела кашу.

Вернулась Катя, щеголяя пропуском - ее благодаря ему не должны задерживать. Что же мы делали? Пили чай, читали газеты. И так все поступают. Иногда неприятен звук пальбы и особенно шум моторов в воздухе. Что ты каждую минуту можешь погибнуть, понимаешь умом, но только умом. Рассудочно, без тени волнения. Веры в свою гибель нет. Вероятно, так и у гибнущих.

Даже те, кто безумно боялся в прошлом году, например, М.П.Крыжановская, нашедшая себе даже угол в подвале и мешавшая во время ВТ спать хозяевам, абсолютно безразлична к воздушным тревогам сейчас.

18.I.1943 г.

Катя готовилась ко сну, а я еще сидела за столом и готовилась к урокам. Вдруг заговорило радио: блокада Ленинграда прорвана; войска Ленинградского фронта соединились с Волховскими; взят Шлиссельбург, Синявино и другие пункты. У нас выросли крылья.

Слухи о готовящемся наступлении на фашистов давно ходили, но я им из осторожности не хотела верить. Говорили, что и обстрелы Ленинграда, и налеты авиации связаны с передвижением наших войск.

Спали плохо. Мне хотелось не выключать радио, но Катя не сможет спать. Из комнаты Голушиных доносились дорогие звуки: всю ночь повторяли "В последний час", играла музыка.

Как же удачно я поймала того радиомонтера. Будто знала.

ПРАЗДНИК ПРОРЫВА БЛОКАДЫ

На следующее утро, в 8 ч, иду за водой. Всюду красные флаги. Повесили ночью. Затем отправляюсь в школу. Какая-то женщина недоумевает: "Что за праздник?" Кричу ей на ходу, что прорвана блокада. В ответ слышу рыдания и возгласы благодарности. В школьном вестибюле горит коптилка. В темноте мне трудно пробираться меж колонн. Детские голоса звучат радостно, возбужденно. Поздравляют меня и друг друга. То же самое происходит в учительской. Усенко бросается мне на шею. Решаем с директором немедленно после завтрака проводить школьный митинг, для младших же назначаем после первого урока. Телефонограмма РОНО, предписывающая то же самое, кажется лишней. Директор берет лампу "летучая мышь". Мы обходим классы и поздравляем учеников. В столовой страшно радостно. Экспансивная К.В.Васильева - комично выглядит в своей послевоенной форме, оставшейся от ее службы в армии. В безвкусной малиновой шляпе, с подвязанной белым платком щекой, забыв о классе, бросается на меня, целует, обнимает. Митинг ведет военрук, слово для сообщения предоставляется мне (говорю о великом факте снятия блокады - мы мечтали, мы верили, что этот день настанет) далее директор произносит волнительную речь. Мы обе с трудом находим связки слов, услышал бы нас кто-нибудь посторонний. Наши дети - сияют.

Митинг малышей проходит более беспорядочно. По окончании уроков обязана была читать учителям, VIII и VII классам лекцию о Ленине. Наш героический город носит его имя. Но по телефону всех их приглашают в другую школу на вечер-концерт по поводу прорыва блокады, и мы с директором решаем снять лекцию с повестки дня.

20.I.1943 г.

Со вчерашнего дня у меня ночует А.А.Леман. Радио у нее нет, и, выйдя на улицу праздничным утром, она не понимала, по какой причине флаги. И спросила об этом моряка. Когда он сказал, она воскликнула: "Я готова вас расцеловать за эту новость". Моряк с готовностью подставил щеку, но она не поцеловала... Я осудила.

Кате сказала уборщица: "Ну, что это, блокада снята, а рацион ничуть не изменился". Какие же мы нетерпеливые.

Ночью длительная тревога. Сброшены бомбы на Старом Невском, на Чернышевом переулке и еще где-то. У нас зенитки бьют сравнительно тихо.

ПОЛИТИЧЕСКИЙ АНЕКДОТ

В 1920-е годы на моих глазах был арестован мужичок, который на вокзале умудрился балагурить под балалайку:

Едет Ленин на машине,

Свесил руки до колес.

- Ты куда, кудрявый, едешь?

- Еду забирать овес.

Из среды юристов мне недавно принесли анекдот. Груб, но остроумен. Самый факт появления политического анекдота радостен. Мы их давно, давно не слышали.

"Красноармеец идет по Пушкину после его взятия немцами. Идет с немцем-конвоиром и вдруг заявляет, что ему необходимо по малой нужде. Конвоир возмущен: "Это недопустимо на улице города". Красноармеец, не обращая внимания, занялся этим делом. Немец удивляется: "До чего не организованы русские". "Что правда, то правда, - отвечает красноармеец. - Будь мы организованы, давно бы это делали в Берлине"".

События 21.I.1943 г. - иллюстрация к этому. После второго урока удается провести приуроченную ко Дню Ленина линейку старших и вручаем Красное знамя VII классу за I место в учебе. Но затем телефонограммы с распоряжениями: директору - в РОНО, пионервожатому - в райком ВЛКСМ. Тем самым сорваны линейка младших и прием в пионеры учеников IV и III классов, к которому они так усиленно готовились. Тревога срывает и доклад о Ленине в VI классе. Пионервожатая в трансе: 23.I.1943 г. надлежит провести три утренника для разных классов, а накануне требуется послать детей в лазарет - выздоравливающие бойцы в эти дни требуют артистов. И надо еще для школьного вечера организовать выступления участников боев под Ленинградом. Но и на нем без детской самодеятельности не обойтись. Но ведь она без подготовки невозможна. Райком посоветовал: "Используйте елочную". Но это - не знать психологии детей. А самое интересное: распоряжения на нас продолжают сыпаться, когда дети уже ушли по домам. Концерт в День Блокады (то есть снятия ее) показал по явке учащихся, что детям, особенно старшим, больше всего хочется сейчас быть дома. Столько всего пережито, и самое страшное, наверное, уже позади - осмысливается это, понимается нашими мальчишками и девчонками в силу детской природы большей частью не на мероприятиях, а укромно, дома, в родных стенах.

Своей грамоты Ленсовета никак не могу получить. РОНО отсылает в ГорОНО, там школьному сектору ничего не известно, но зав. школьным сектором дает телефон кого-то другого, а тот "дугой" - удивляется: откуда ему знать, если зав. сектором не знает... Думаю немного потерпеть головотяпство и написать в Ленсовет. То же с представлением к медали "За оборону Ленинграда": мы спешно составили списки, написали характеристики, все это продержали в РОНО 3 дня и вернули - нужны лишь краткие аннотации. Нет, тот анекдот, действительно, политический.

ЗАЖГЛОСЬ ЭЛЕКТРИЧЕСТВО

Это уже сказка. Этого не может быть. 21 января в квартире зажглось электричество... Сразу видно стало, как пусто в комнате, если не считать валяющихся книг. И неуютно, и счастье.

25.I.1943 г.

Дети ходили в госпиталь со своей самодеятельностью. Раненые очень довольны. Сегодня из РОНО принесли мне письмо Савранского. Ровно через год пишет: "Несколько слов о злополучной кампании по сбору продуктов для ленинградских учителей. По получении от Вас открытки был разослан призыв по всем областям о сборе продуктов. По Вологодской области собрано значительное количество яиц. В других областях собрано было много лука, сушеного картофеля, грибов и т.д. Но переслать все эти продукты не удалось. Не принимают ни по железной дороге, ни на почте. Яички были переданы в госпиталь, а остальные продукты до сих пор хранятся в обкомах учительских союзов. Никак не найдем путей для переправы их в Ленинград. Получился какой-то заколдованный круг. Кстати сказать: все учительство горячо отозвалось на наш призыв и охотно включилось в оказание помощи ленинградским учителям".

Читаю письмо вслух. Р.И.Клейнер возмущена "ненаходчивостью". Бабенко говорит: "Письмо, быть может, написано под влиянием снятия блокады, встреча становится реальной, и может быть неловко". Помнится, посылки от наших знакомых, высланные из Ташкента 15.VIII.1942 г., были в Ленинграде 17.IX.1942 г. Правда благодаря очередной путанице, не иначе, попали в другие организации.

26.I.1943 г.

Очень утомительные дни. Обстрелы и частые, мучительные тревоги, сменяющие друг друга с вечера до утра. Особенно тяжела была ночь на сегодня, длившаяся вечность. Вчера в 9 1/2 ч вечера вернулась с работы Катя и ушла сидевшая у меня Алла Гурбанова. Около 10 ч рванула нервы тревога. Палили зенитки, но недолго. "Тихая тревога". В 12 ч отбой. По радио передача "В последний час" - о взятии нашими Воронежа, и затем вновь тревога. Пальба пошла очень сильная. Стекла в окнах дрожат. Вот-вот они разлетятся вдребезги. И вдруг что-то из "бывалого", памятного по прошлому году: дом наш качается до основания, и подряд несколько глухих взрывов, и тут же близко, близко. Гаснет электричество. Вопреки всякой логике я скорее укладываюсь спать - тепло постели успокаивает, да и усталость берет свое. Тревога длится до 6 ч утра. В такие ночи даже если не можешь спать, ты все же проваливаешься несколько раз, как в ямы, в глубокий сон. Опять толчок и звон, и снова бодрствуешь в черных стенах.

Утром в полутьме иду за водой. В доме N 2 выбиты все стекла.

Иду в школу. Здесь тоже стекла выбиты. То же в квартире Бабенко. У нее, как и в классах, открылись внутренние рамы. Открылись во многих местах печные вьюшки. У учительниц Соколовой, Чуркиной, Кремковой выбиты все стекла. У 22 учеников только V-VIII классов выбиты стекла, у некоторых обвалились потолки, выскочили из проемов двери. Но никто не плачет. Оживленно сообщают друг другу и нам с директором. Чара Эльбергер даже оживлена: "Наверное, будем менять комнату". "А у тебя, Зина?" - спрашиваю Оболенкину. "А у меня нечему и выскакивать, давно все выскочило и забито одеялами". Отпускаем всех, кто стремится дома навести порядок. Отпускаем и маленьких. А в классах, где удалось забить окна, проводим занятия с оставшимися. Нам прислана в помощь бригада из двух женщин. Как выясняется, бомбы сброшены на площади Урицкого, На угол Невского и проспекта Рошаля, на улицу Глинки, на Фонарный и Максимилиановский переулки. Всюду требуется достаточно починки, а "рабсилы" мало.

У ученика Слободзинского брат убит в госпитале. Раненый на фронте, лежал там, и вот как довелось погибнуть.

По контрасту с 18.I.1943 г. все это воспринимается необычайно тяжело. Объятья смерти еще не ослабли, а мы уже начали надеяться. Фашисты пришли не просто воевать, они пришли убивать, много, пока достанет сил.

Сегодня вечером были уже две тревоги, но тихие. Днем прошел сильный обстрел. И удивительно, привычка ко всему: из РОНО требуют методических планов, приходит Р.И.Клейнер посмотреть повреждения и "заодно" (это ее любимое слово) заставляет написать план работы методобъединения.

Ребята наши увлекаются работой в госпитале. Мы там 22.I.1943 г. в приемном покое принимали в пионеры наших младших. Чудесный, солнечный выдался день, масса снега и сильный мороз. Шли от школы к "Англетер" с развернутым красным знаменем. Ухала артиллерия, наша или немецкая, не понятно. После приема в пионеры присутствующие командиры рассказали детям об эпизодах взятия Шлиссельбурга и Марьино. Все ранены там.

Днем они у нас в школе. Делятся своими воспоминаниями. Очень интересно. Началось наступление 12 января. Наша артиллерия в 15 раз превосходила силы противника. Тяжелые пушки подкатили на самый передний край. Авиация тоже прекрасно действовала, "и потому мы шли спокойно". Их выступления обрываются на первой траншее, ибо там и получили ранения. Говорят просто, хорошо. Утром на линейке было хуже. Там отчего-то проявилось неумение общаться с детьми, и когда замолк выступавший перед этой аудиторией "малявок" командир, говоривший об инициативе и т.д., встал мальчик и спросил: "Скажите, товарищ, куда именно вы были ранены?"

И еще бытовые черточки. VII класс ушел из школы, зная о предстоящей встрече с бойцами и командирами. После стало известно, что ушли в кино. VIII класс и активисты из VII класса искренне огорчились, до слез. Детей мало, и мне было очень неприятно. Когда я открывала собрание, я увидела в глазах наших гостей сочувствие. Какие же они молодцы, эти наши настоящие мужчины. Связисты, наши шефы, правду сказать, тоже подвели. Не прислали своей самодеятельности, как обещали. В итоге быстро устроили свою, легко и непринужденно. В общем, сошло неплохо.

2.II.1943 г.

Начала очередное дежурство в госпитале. В своем N 2010. Антонина Фесечко теперь старшая сестра госпиталя. Мы, трое учительниц, взяли шефство над палатами тяжело раненых. В одной бойцы, в другой комсостав. Среди последних наш бывший политрук Сереоров. У него шесть ранений, потеря глаза. Он, с ним Фесечко и доктор Татарова встретили хорошо. В работу вошла сразу. В тяжело раненых поражает терпеливость, кротость. Интересно, что и общее настроение много лучше, чем в прошлом. Всех окрыляют наши победы. Поражает сухое, бессердечное, формальное отношение медсестер.

Думала, что на работе будет трудно после бессонной ночи. Нет, ничего. Но когда приходишь домой и ложишься, то точно проваливаешься в темную бездонную пропасть.

ВОПРОСЫ ОБУЧЕНИЯ

10.II.1943 г. доклад Раскина в Институте усовершенствования учителей, директором которого он является. Он вернулся с большой земли. Доклад пришелся на время тревоги. Опаздываю, извиняюсь. Раскин побывал в школах Горьковской области и еще каких-то. Всюду перегиб с современностью и военизацией. Например, на уроке по римскому войску: "Вал вокруг лагеря делали саперы... А у нас что делают? Дзоты, доты, траншеи. Какая разница между этими укреплениями?" - и весь урок уходит на тонкости современных оборонных сооружений. Римское войско забыто. На уроках русского языка исключительно газетный материал. Описание природы расценивается как контрреволюция... В городе Горьком Институт усовершенствования учителей устроил конференцию и поставил 12 докладов на военную тематику. Рапорт в Горьком на всех уроках во всех классах. Вместо обычного "здравствуйте" там какое-то близкое по значению слово, удобное разве что для хорового ответа.

Беру слово. Говорю о требовании военрука говорить всем ученикам "Вы", начиная с V класса. Говорю о его пожелании, чтобы, входя в канцелярию, ученик обращался к старшему с просьбой разрешить обратиться к воспитателю или к кому другому. А так как старшие - директор или я, и мы вечно окружены, то я вынуждена следить, чтобы на ожидание моего разрешения не ушла вся перемена. Кроме того, говорю, что Н.Н.Брюллова, обследовавшая работу Жилиной, нашла урок безукоризненным, но одиозным было пользование методикой некоего Бархударова (обучение грамматике). Необходимо по таким вопросам достичь договоренности на методобъединении.

В ГОСТЯХ У ТОЛСТОЙ

В воскресенье ночевала у Н.В.Толстой. В квартире тепло: 16 градусов. Это работает центральное отопление. Электричество без лимитов. Она очень мила. Но как она может жить в такое время без дела?

"Я занята, пишу стихи и читаю", - поясняет она. В ее стихах, конечно, блокада Ленинграда. Есть неплохие. В сборнике "Женщины Ленинграда" очень милое стихотворение "Остроумовой-Лебедевой" - о трех встречах автора с художницей. В ее заметках меня коробит выражение "роман с природой". Вслушиваюсь: наряду с тем, что "образок Николы на груди, держится за него и черпает бодрость", вдруг непереносимое суеверие - "разбито зеркало Радловых" (и, конечно, умер Николай Радлов). Н.В.Толстая с большой болью и негодованием, со слов якобы актеров, передает неприглядное о Сергее Радлове: когда немцы приближались к Пятигорску, он собрал труппу и дал совет уезжать коммунистам и евреям, а про себя-де сказал, что не видит надобности в бегстве, так как советской власти все равно конец. На самом деле, как мне рассказывала живущая у меня Катя, Радлов, с частью труппы, не смог уехать, потому что немцы высадили воздушный десант.

ДЕЖУРСТВО В ГОСПИТАЛЕ

В госпитале ночью присесть удалось минут на 10, не больше. Гипсовые корсеты тяжелы, под ними у раненых кожа зудит. Изобрели средство: настругали палочек и просят пропихнуть под корсет и почесать. Когда проходит моя рука, полно удовлетворение. Многие не могут пользоваться даже подкладным, подсовываю клеенку. Трогает сердце, когда раненый стремится помочь себя перевернуть, оправить. Упирается головой, здоровой рукой. Даже оказавшись в таком тяжелом положении, заботятся, чтобы девушкам, женщинам было хоть чуточку легче.

Командиры менее терпеливы и более требовательны. Навсегда запомнится мальчик лет двадцати, из младшего комсостава, у него ампутирована нога и ранение в мошонку. Когда спит, так чудесно улыбается. Но спит мало. Грубит. Мне в особенности, так как на мне физический уход. Сестра ему за это сделала замечание: седая моя голова и добровольчество были пущены в ход. Негодует: "Вы жалуетесь на мою грубость?" - "Во-первых, я не жалуюсь, а во-вторых, мне понятна ваша раздражительность, и говорить об этом не стоит". Ночью: "У вас есть чистый платок? Вытрите мне глаза". Из глаз его льются крупные слезы. "В чем дело? Очень больно?" - "Нет, но я думаю об этом". "Это" - обычно своя инвалидность. Говорю о прекрасных протезах, о чудесах хирургии. "Нет, я не об этом. Сядьте, вам тоже будет страшно. Мы с отцом были в одном полку, всегда вместе, оберегали друг друга. Мы шли в атаку рядом. На моих глазах ему оторвало голову. Я все это видел и запомнил до мелочей". Что мне сказать? "Мать у вас есть?" - "Да, в Куйбышеве". - "Вы ей писали, что в госпитале, что ранены?" - "Нет, я не могу написать об отце". - "Об этом и не надо, о нем ничего не пишите, но о себе надо написать". Он всю ночь не спит. Подхожу к нему каждую свободную минуту. Под утро просит: "Поцелуйте меня в лоб и укутайте одеялом. Грубить я больше не буду".

ТЕАТР ВЕРНУЛСЯ

Угораздило слечь с гриппом. Артобстрел, здание качнуло, как при бомбежке. Окна звенят. С тоскою думаю: неужели стекла вылетят?

Катя делится новостью: приехали актеры - Яхонтов, Фредков, Грановская и другие. А сегодня обстрел, как никогда. Актеры удручены. Ленинград их поражает безлюдьем, разрушениями. "Страшно у вас, - говорят они, - особенно по вечерам". "Иду по улице, - рассказывала Кате одна артистка, - звуки обстрела. Иду, потому что вижу, что идут ленинградцы, но самой хотелось бы спрятаться в подвал". Итак, Большой драматический театр вернулся в значительной части своего состава. Это первое возвращение "эмигрантов". Событие не рядовое.

15.II.1943 г.

Вчерашний артобстрел был ужасен. То слышали противный тошнотный свист. Перелеты. То бухало, казалось, в переулке. Во всем городе погасло электричество.

Что делала я? Лежала больная. М.И.Барская, "боящаяся обстрела", вовремя принесла обед и сидела у меня. Радио тикало. А в промежутках диктор говорил: "Внимание, внимание. Говорит штаб МПВО. Артиллерийский обстрел района продолжается". Когда он возвестил о прекращении и М.И. ушла, начался невозможный обстрел. Почему-то штаб всегда оповещает с опозданием.

19.II.1943 г.

Вечером услышала по радио знакомое имя - Л.Л.Ракова, "одного из лучших лекторов Дома Красной Армии", как о нем сказали. Прислушалась. "Он мог уехать, но связал свою судьбу с городом-фронтом". Читал лекцию на переднем крае обороны. В это время воинская часть, в которой он находился, получила приказ наступать. Раков имел право уехать в тыл, но он пошел с частью. По выполнении задания его послали в штаб с донесением. Переходя Неву, попал в полынью, образовавшуюся от попадания снаряда. Выбрался, явился в штаб. Фраза: "обидно было бы потонуть в родной Неве" - на Л.Л. не похожа, это, скорее, от составителя сообщения.

УМЕР БЛИЗКИЙ ЧЕЛОВЕК

Пришло краткое известие от невестки М.Н.Ефремовой. "Поселок Гаево, 9/02/43 г. С сожалением должна Вам сообщить, что Мария Николаевна уже не получила Вашего письма - она скончалась 29/12/42 г. после вторичного припадка грудной жабы. (Первый случился 25/12/42 г. во время работы в школе.) Несмотря на наши просьбы отдохнуть еще, Мария Николаевна в конце ноября поступила работать в школу и стала уставать, тем более, что ходить ей по нашим холмистым местам было трудно. М.Н. очень тепло отзывалась о Вас, много рассказывала о Вашей совместной работе с ней в Ленинграде и очень ждала письма. Всего хорошего. Е.Ефремова".

ДЕНЬ РККА

Накануне почувствовала: несомненно, выздоравливаю. Были две тихие тревоги. Обстрел не очень сильный. Скопом пришли девочки VII и VIII классов. Будто тревоги их не касаются. Это - Оболенкина, Каретникова, Смирнова, Абрамова, Волкова, Петерсон. Устала к вечеру ужасно. Но как хорошо, что они у меня есть.

Сегодня иду с утра в школу. На улице красные флаги. 23 февраля. У детей замечательный завтрак: селедка астраханская, квашеная белая капуста и картошка в соусе. Кофе сладкое с молоком. Я получаю тарелочку картофеля и кофе. Сразу после завтрака военный парад V-VIII классов. Нам с директором велено сидеть в канцелярии, пока нам не доложат, что классы к параду готовы. Нас волнует это вынужденное бездействие. Строит детей в зале военрук В.Ф.Плепис - каждый класс в каре, по четыре ученика в ряд. Выносят знамя, и около него три ученика с винтовками.

Наконец, нам докладывают, что все готово. Идем. Бабенко впереди, я за ней, с книгой приказов. Военрук берет под козырек и оглушительно докладывает, что к приему парада все готово. Директор командует: "Смирно". И я читаю мною же составленный приказ N 10 по школе. Директор от волнения забывает поздравить, и дети огорчены - хотелось прокричать "ура". Плепис командует: "Направо кругом марш". На пианино играется марш, и под него проходят все классы, во главе со своими командирами, мимо директора и учителей. Порядок образцовый.

После первого урока парад маленьких. Тут больше шума, сбиваются с ноги, но зато "ура" звучит вовсю. На третьем уроке сперва объявлен артобстрел района, затем ВТ. Я сижу в канцелярии. Дети спускаются в бомбоубежище. Волнует, что военрук ушел с отрядом лыжников готовиться к кроссу. Но все тихо, и в конце пятого урока отбой.

На утреннике IV-V классов я не была - составляла расписание дежурств, писала приказы. Обед: замечательный бобовый суп на мясе, запеканка с мясом под соусом, бисквит и компот. Это и я получаю. У детей еще конфеты. Дети сияют. Какие-то малыши пришли благодарить за "вкусный обед". Тася Федорова с набитым ртом силится что-то сказать. Оказывается, ей необходимо сообщить, что она так сыта, как ни разу не была с начала войны. Суп - "как дома до войны".

Хлеб у детей белый. И нам буфетчица предлагает обменять наш черный на белый. Со вчерашнего дня норма увеличена на 100 гр. Иду за своими 1200 гр. на два дня, чтобы совершить предложенный обмен. Что происходит на улице, понять трудно. Над головой гудят аэропланы. Будто бы наши. Тяжело ухают и разрываются неизвестно где снаряды. Но ВТ не объявлена. Значит, обстрел не нашего района, а аэропланы наши.

Надя Преображенская, дочь Софьи Петровны, рассказывает, что недавно вернувшийся артист Большого драматического театра Фредков проклинает свой приезд сюда, а балерина Вечеслова спрашивала, по какой стороне улицы ходить ей во время бомбежки. Какой-то шутник ответил: "Обязательно ложиться посередине улицы, лучше между трамвайными путями". Надя уверяет, что Вечеслова приняла это за чистую монету. Нет ли в таких анекдотах гордости тех, кто все пережил в Ленинграде? Еще один штрих: бойницы в заложенных кирпичом амбразурах окон заделаны к Дню Красной Армии. Нас это радует как внешний знак того, что штурм города отныне невозможен.

Пишу во время ВТ. Завыла сирена около 9 ч. Сейчас 10. Отбоя нет, но абсолютно тихо. Очевидно, самолеты немцев появлялись где-нибудь на переднем крае обороны.

2.III.1943 г.

С утра не иду в школу. Еду на Лиговку, 288 - в кондитерский холодильник. Должна получить компенсацию за утерянные посылки от знакомых, обосновавшихся в Ташкенте.

Еду до Черниговской улицы на трамвае N 3. Ужасные разрушения в районе. В доме культуры имени Капранова зияет одно крыло. Схожу с трамвая. Яркое-яркое солнце. Мороз минус 5, все сверкает, чудный воздух. Никогда в жизни тут не бывала. Иду точно по новому для себя городу. Фронт здесь чувствуется больше, чем в центре. Во-первых, безлюдье. Редко покажется прохожий, и то военный. Огромные баррикады. Окраину Волкова кладбища охраняют военные в белых тулупах.

Наконец, добираюсь до хранилища. Пустое царство холодильников. Выдача продуктов на самом верхнем этаже. Все расфасовано. Несу в рюкзаке целое богатство: два кило риса, полкило ячневой, банку мясных консервов (американские, вроде колбасы), полкило изюма, полкило урюка, две с половиной пачки суррогата кофе и 250 гр. настоящего. Вдобавок к этому 35 головок чесноку и 2 1/2 кило совсем мокрого мороженого лука. Отправляюсь в обратный путь в самом радостном настроении: раз постепенно жизнь налаживается, значит, смерть от города отступает. Оставляю дома все это великолепие и бегу в школу.

ГНОЙНЫЙ ПЕРИТОНИТ

После поездки на Лиговку я в прекраснейшем настроении шла на работу. По дороге встретила А.А.Родионову, нашего завхоза. "Гурбанов Валерик умер", - сказала мне она. Валерик - веселый и очень озорной мальчик. Я дважды спасала его от исключения из школы, полагавшегося ему за проступки, совершенные из особого чувства юмора. Чего стоили одни только бутылки с мочой. Умер он от гнойного перитонита - это после того, как мать сумела его сберечь в прошлую ужасную зиму. Безумно жаль.

В канцелярии Вера Васильевна Бабенко сообщает, что звонила Лидия Михайловна, его мать, и просила меня прийти. Из школы не уйти, а в 5 1/2 ч должна быть в Институте усовершенствования учителей. Иду к Гурбановым к 8 ч. И Алла говорит то, что думаю я: "Сберегли в прошлую зиму, а умер так дико". Отец - полярник на Новой Земле. Мать рассказывает подробно. Есть вина и за школьным врачом. Мальчик жаловался на боль живота. Классная руководительница Усенко послала его в докторскую. Врач назвала симулянтом, не осмотрела и велела дома ставить грелки. От них стало хуже. Ночью он кричал от боли. Телефонов нет. Ночное хождение не разрешается. Мать с риском быть задержанной побежала на службу в Апраксин двор. В поликлинике ответили, что нет транспорта, и врач будет утром. А пока рекомендовали поставить клизму. Мать умоляла, настаивала, побежала домой и поставила эту роковую клизму. Когда она кончила, появился врач, определил аппендицит и велел немедленно везти в больницу. Его везли на салазках в темную ночь, без пропуска. Операцию сделали немедленно. Был гнойный перитонит и прободение кишки. Смерть пришла после трех мучительных дней.

Мать хочет, чтобы на похоронах было побольше народу. Беру оба четвертых класса с воспитателями, а из друзей Валериной сестры Аллы пошли комсомольский секретарь и предучкома - Юра Артюхин и Ара Шестакова. Они несут большой сноп отвратительных искусственных цветов от учащихся старших классов и учителей. Валентина Васильевна не хотела меня отпускать, но я не могла не быть. Знаю, что матери и Алле это нужно.

Еду на трамвае с Юрой и Арой. К больнице им. Куйбышева подходим со стороны Надеждинской улицы. Воет сирена. Долго ищем покойницкую. Укрытия нет. Я волнуюсь за классы, добирающиеся пешком. Зияют корпуса больницы - не понять, результат бомбежки или обстрела. Ни матери, ни Аллы нет нигде. Очевидно, задержались при переходе через Невский. Усенко догадалась вести в обход Невского, так как там только и задерживают во время тревог. Начинается томительное ожидание в неприятной обстановке. Приезжают дроги. Кучер ругается из-за заминки: "Тревога тревогой, а хоронить полагается по часам". Дети мерзнут. Обещаю кучеру оплату за задержку. Приходит, наконец, мать - сразу после отбоя. Так и есть, остановили на Невском. Нет все еще Аллы, она должна приехать из школы. Наконец, и она появляется с двумя подругами. Осталось дождаться тетку.

Матери хочется, чтобы мы простились с ее мальчиком. Ара бледнеет, она мучительно боится покойников. Я ее хорошо понимаю. Она замечательная девушка. Берет себя в руки и идет к телу. Я украдкой поддерживаю ее под локоть. В красном гробу лежит то, что было Валериком. Куда девались его веснушки, смешная рожица... Это лицо страдавшего взрослого человека. Вспоминаю рассказ матери. Непрерывные рвоты и позывы к ней, мучительная жажда и восклицание "сапожники" - по адресу медсестер, проделывающих неудачную манипуляцию с подкожным вливанием. Выносят гроб открытым. Когда закрывают крышку, дядя Валерика начинает плакать и кричать: "Тебе бы жить и жить, погубил тебя школьный врач". Ненавижу истерики вообще, а на похоронах особенно, тем более, в наше время. Матери ведь тяжелее, а она себе этого не позволяет. Кроме того, надо бы подумать о присутствующих школьниках. Вижу, что Лидия Михайловна волнуется и тщетно силится унять старика. Ей это настолько неприятно, что она подходит ко мне и извиняется. А мне тяжело и неприятно, что все это мешает ей в последние минуты сосредоточиться на том, что было ее сыном. Неприятно, что рассказ об этом дойдет до Веры Васильевны Бабенко. Она будет очень недовольна, и так не очень хотела пускать на похороны. Когда говорили с ней о предстоящих похоронах, нас с Барской глубоко покоробило то, что она, узнав о смерти Валерика, сказала: "Препротивный был мальчишка". В.В.Усенко с теми же опасениями, что и у меня, подходит и говорит: "Не будем рассказывать директору об этом эпизоде". Гроб закрыт. Наши и другие венки, несомненно, украшают его. Иллюзия живых. Процессия двигается. Дети доходят до первой остановки и отстают, я прохожу еще часть пути и сворачиваю: должна обязательно успеть в Институт переливания крови на врачебный осмотр.

Домой прихожу морально разбитая. Это нелепая смерть, дикая. Таковы условия обитания в нашем военном городе. Валерик был способный, живой мальчик, и ничего страшного в его озорстве не было. В нем присутствовала масса детского. Помню, с каким удовольствием он мне сообщил, что Алла, которую я ему всегда ставила в пример, получила отметку "посредственно". Вот, дескать, Вы ее хвалили, а она не на высоте. Или его сообщение о том, что Лидия Михайловна заставила его написать плакат: "Сегодня Валерик не получит сладкого" - и что плакат этот вывешивается в случае появления неприятных записей в дневнике, "всегда, когда есть дома сладкое". В последнее время он вел себя вполне нормально. Я собиралась вызвать его с классным руководителем к себе в кабинет и разыграть сцену: "Ну, как ведет себя Гурбанов?" - на это последовал бы доклад о полном благополучии.

Классная руководительница, Усенко, мучается: нет ли и ее вины в этой смерти? Ей кажется, что ей следовало самой отвести его к врачу. Я тоже вспоминаю, как в день его заболевания, отдавая ему в столовой письмо к Алле, я заметила, что он плохо выглядит. Но разве это вина? Говорю решительно - нет. А вот с врачом труднее решить. Одни уверены, что она виновата, другие утверждают, что именно с аппендицитом часты такие ошибки. Но ведь это даже не ошибка, раз она его не смотрела, а именно небрежность. Для меня такое отношение абсолютно неприемлемо.

Дома хочется после этого мучительного дня ласки, уюта. Но Катя не только не дает их, а возбуждает какой-то протест всего нутра. Есть моменты, когда фокусничество непереносимо. Я принесла от Гурбановых мандаринчик. В нашем городе это величайшая редкость. Мне потому и не хотелось его брать, но Лидия Михайловна настаивала. Это Валерин мандарин, и ей хотелось его мне дать. Такое желание было очень трогательно. Шла я домой в полной темноте, да еще палку забыла. На улице я так мучительно восприняла свое положение, что думала вернуться, дойти до Гурбановых и просить ночлега. На углу улицы Плеханова чуть не плакала от своей беспомощности. Пришла измученная, в испарине от напряжения. Кладу мандарин на стол. "Откуда он?" - радостно спрашивает Катя. "Это грустный мандарин. Это мандарин Валерика". Катя: "Ну, тогда я его не могу есть. Неужели Вы можете?" Что за фокусы, она мальчика не знала, всю историю услышала от меня и, конечно, не могла ее принять близко к сердцу. Я глубоко возмутилась. Взяла мандарин и съела.

7.III.1943 г.

В школе смотрю на таких противных, дегенеративных мальчишек, как Шугаев, и поймала себя на злой мысли: почему умер Валерик, а не подобный тупица? В кабинет входит Мирра Исаевна: "Аллу Гурбанову видели? Как они?" И затем: "Сколько отвратных мальчишек живут никому не на радость, а вот этот умер". Мы ведь не сговаривались. Но я сделала вид, что, будучи занятой, пропустила это высказывание мимо ушей. Все же мы не должны так высказываться. Это психоз.

26.III.1943 г.

Писать не было времени. В конце марта жуткие обстрелы. Город все больше превращается в развалины. Бушуют пожары в Московском районе. А налеты - без конца. Блокада прорвана, но ад продолжается. Ночи с воем сирен, грохотом зениток. Весь наш двор в осколках от их снарядов.

Вчера было Общегородское собрание учителей. Прослушали лекцию и посмотрели самодеятельность готовящихся к олимпиаде учеников. Да-да, они учатся и соревнуются, кто лучше усвоит содержание школьных предметов. По окончании мероприятий выходим с детьми. На небе что-то странное. Точно кометы с короткими хвостами. Вспыхнет такая крупная звезда и погаснет. Юра определяет: "Тревога в городе и воздушный бой". Идем. Немыслимо, но мне еще надо заглянуть в школу. Начинается неимоверный грохот зениток. Такого еще не бывало. На площади Воровского в меня вцепляется девица: "Пропуск? Нет? Ступайте в убежище "Астория"". Приходится подчиниться. Но благополучно проскальзываю мимо и - по улицам Гоголя, Плеханова - кружным путем домой. Палят зенитки так, что ко всему привычные ленинградцы бегут по улицам. Из подъезда нашего дома окликает меня А.А.Родионова, школьный завхоз. Ей стало страшно: погасло электричество, замолкло радио. Поэтому она спустилась. Подымаюсь к себе. Тревога длится чуть ли не всю ночь.

Сегодня Е.Д.Арсеньева мне рассказала о своем дежурстве в Исполкоме. Прямой провод со Смольным. Сообщения: "Самолеты противника у переднего края обороны"; "Самолеты над городом"; "Самолеты над районом". Страшно действует на нервы.

ВСТРЕЧА С ГЕРОЯМИ

На 3 ч 29 марта в школе N 249, что на улице Печатников, назначена встреча с героями Отечественной войны и труда. Беру с собой наших отличников учебы. Все приоделись, потому что я предупредила: обязательно понадобится снимать верхнюю одежду. В школе-то ребята и учителя в пальто или в ватниках. Даже в театрах так можно. А сегодняшнее мероприятие решено организовать вот так. Думаю, это правильное решение. Ребята, особенно девчонки, замечательно хорошо оделись. Действительно, ведь это пора юности. Нужно быть красивыми, хотя бы изредка. На Аре Шестаковой красное платье, прекрасно сшитое, но, дань времени, из-под него торчат "русские сапоги" - валенки. На эстраде это имеет очень смешной вид.

Торжественная часть: выступление кого-то от исполкома, далее - от райкома комсомола - речь М.И.Кириллова, потом слово предоставили командиру подводной лодки Осипову (дети разочарованы - он без погон, орденов; кому-то удалось его захватить в рабочей одежде и привезти на вечер), за ним выступил Пугин, в прошлом учитель этой школы, а сейчас командир подразделения снайперов. Отличники учебы получают подарки - книги и игры. Затем детская самодеятельность. Дети хорошо выступают. От нас - Юра Артюхин и Ара Шестакова. Наконец, всех приглашают "на чашку чая". Меня радует организованность моих ребят. Все 14 человек налицо, сидят рядышком, в столовой они также были озабочены, чтобы мы разместились все вместе, обязательно за одним столом.

Столы накрыты белыми скатертями и уставлены букетами зеленой хвои. Оригинально. У каждого прибора вилка, столовая и чайная ложки. Порядок образцовый. Никакой суеты, толкотни, и очень быстро подают. Сперва большую порцию очень вкусного винегрета, затем два тоже вкусно приготовленных биточка из шрота (отруби сои) с вареньем из брусники, мандарин и кружка сладкого сгущенного молока - очень умеренно разбавленного кипятком. Дети в восторге. Должна сказать, что и мне ужин очень понравился. Ребята уверяют, что они так накушались, что не могут танцевать. Правда, танцы долго не продлились - нет тока.

Домой шли во время ВТ, будто побывав в безмятежном прошлом. Я увлеченно рассматривала ярко вспыхивающие в небе разрывы от стрельбы крупных зениток. Пальба ужасная, но обстреливают не над нашим районом, так что можно пока идти без риска получить ранение от осколков снарядов наших зениток. Почти до дома провожаем Вову Ланцова. Затем А.Л.Артюхина забирает ребят, идущих в ее направлении, к улице Третьего июля. Я же веду тех, кому надо в район школы. Ара по дороге рассказывает, в какой ужас от бомбежки впадает ее мать, особенно по ночам. "А ты, Ара?" - "Я? Я не сплю и стараюсь не дремать, чтобы успокаивать маму". Хорошая девочка.

Собираюсь зайти в школу, но на площади Воровского попадаю буквально в объятия вежливой женщины-милиционера. Обычный вопрос: "Ваш пропуск?" Это для хождения во время ВТ. "Нет? Тогда идите в бомбоубежище". Приходится опять изображать благодарную покорность, а потом пробираться окольными путями. Отработанный маневр.

18.IV.1943 г.

Воскресенье. Иду обедать в школу. По дороге захожу в кооператив на углу улицы Герцена и Дзержинского. Выхожу и попадаю в ужасный обстрел. Я первый раз вижу столько панически бегущих ленинградцев - бегут все: военные, женщины и наши ребята. Такой картины я еще не видела в Ленинграде. Что делать? Мне стало страшно. Но куда бежать? В такие минуты неудержимо хочется домой или в школу. Бежать такое расстояние я не могу. Выстрелы следуют один за другим. Разрывы близко, и каждый раз такой грохот, точно рушится дом. Впечатления страшно ярки: поведение людей под обстрелом сходно с поведением во время грозы. Боятся удара грома, стараются укрыться, так и сейчас после разрыва прячутся за выступы домов. Иду к школе, углового дома до ее подъезда остается всего два шага. Но это самый трудный участок пути. Открытое пространство пугает.

В вестибюле полно ребят. Хлеборезалка нашей столовой Фаня почти в истерике. С ней это каждый раз во время обстрела. Это категория очень несчастных людей в наших условиях. Такова и М.П.Крыжановская. Это, конечно, нервы. Доводы не действуют. А какие можно привести? Для меня убедителен один: если гибнет молодежь на фронте, то почему мне дрожать за свою жизнь? Мне кажется, это просто и ясно. Но эта простая мысль многим не помогает.

"МИРНАЯ" ПРЕМЬЕРА

В конце апреля учителей Октябрьского района собрали на лекцию "Международное положение". Лекция бессистемная и неинтересная. Обещанный фильм "Сталинград" заменен лентой "В степях Украины". Всем нам хочется уйти в театре и кино от войны, с этой точки зрения - отдыхала на "Евгении Онегине" и "Пиковой даме". На премьеру последней попала по простоте нравов - Софья Петровна Преображенская, часто уезжающая на фронт, привезла билеты мне и директору на том основании, что школа "пасет" самую младшую из ее дочерей, дошкольницу, тем самым давая возможность средней дочери, Наде, не пропускать школу. Постановщик Вельтер характеризует свою работу как желание изжить "помпезность" спектакля Бенуа. Преображенская иронически заметила: "Где же Вельтер исправил Бенуа?" А меня покоробили антиисторичность постановки и какие-то отголоски мейерхольдовщины, под которой в свое время понималось вычурное сценическое экспериментаторство. Но как же хорошо было во все это окунуться. Внешне хорош получился Герман, но при полном отсутствии голоса. Уродлива Прилепа - Шестакова, ужасна Лиза - Болотина, прекрасна графиня - сама Преображенская. Вышли из театра под артобстрел. На другой день мы узнали, что после нашего ухода в залу попали три снаряда.

28.IV.1943 г.

Прихожу очень усталая из школы. Ложусь и моментально засыпаю. Сквозь сон слышу обстрел, и это столь привычно, что продолжаю спать. Но он становится сильнее и сильнее, и я слышу отвратительный свист "перелетов". Проснуться трудно: что это - сон или явь? Усилием воли просыпаюсь. Грохот и свист. Включаю радио - оно тикает. Значит, обстрел нашего района.

Длился он с 7 ч вечера до 10 ч. Катя пришла в 11 ч. Снаряд попал в радиокомитет и оттуда пролетел в кинотеатр "Колосс". Другой угодил в шведское посольство на углу Перовской и Невского. Но в здании уцелели зеркальные стекла, а в доме напротив все вылетело.

29.IV.1943 г.

Вчерашний обстрел, говорят, был самым сильным. В один только Куйбышевский район попали 220 снарядов.

И.Андреенко блестяще организовал выдачи. Отдел торговли объявляет по радио и в газетах очередную выдачу. Во всех магазинах одновременно начинают выдачу одних и тех же продуктов. Поэтому получение объявленного гарантировано. Эта система почти изжила очереди. Все продкарточки прикрепляются к магазинам, кроме хлебных. Последние действительны в любой булочной или хлебном отделе кооператива. Хлеб можно брать на день вперед. Существует термин "заедать" - для обозначения поглощения порции хлеба накануне. С 23.II.1943 г. 1-я категория получает 600 гр. Мне вполне хватает. Катя обращает наши излишки в овощи на рынке, а иногда платим ими за услуги.

Заплатила 1 кило 200 гр. нашей школьной уборщице за генеральную уборку комнаты к 1 мая. Это из-за постановления Ленсовета. Мы на него ворчали, но оно мудрое: навели порядок и чистоту. Как бы ни было трудно, городу иначе нельзя.

В праздники и накануне их очереди скапливаются. Единственный свободный вечер у меня был сегодня. Стояла в очереди с 7 ч до 11 ч 15 мин. Получила все выдачи сразу. А вино по двум карточкам Родионовых. У нас какая-то "бутылочная вакханалия": за 0,5 литра надо сдать две полулитровых пустых бутылки. В донорском магазине тоже надо сдавать каждый раз бутылку. Откуда их взять? Молочных не принимают, так же и с емкостями из-под шампанского.

Итак, дома я оказалась в 11 1/2 ч вечера. Устала безумно. Катя ничего не приготовила, а я уже не в силах. Ем палочку шоколада, выпиваю три рюмочки вина, моментально пьянею, но ложусь в постель в чудесном настроении: тепло, уютно. Вот, очевидно, причина поисков пьяницами утешения в вине.

ДЕТСКАЯ ПРАВДА

На 30.IV.1943 г. назначен утренник VI-VIII классов. Тема: "Два года жизни школьников в городе-фронте". Идея подсказана Александровой, научным работником Института истории партии. Она просила собрать материалы, я решила это стимулировать устройством вечера. Вызвала к себе в кабинет секретаря комсомольской организации Юру Артюхина и председателя учкома Ару Шестакову. Оба воодушевились. Программу наметили вместе. В последнюю минуту пришла идея начать со стихотворения ученика IV класса Соркина "Первое мая". Самое тяжелое - "Странички из дневника" Вали Петерсон пустили уже сразу за Соркиным. Затем: "Учеба зимой 1941-1942 гг." - коллективная работа, "Елка старших классов" Артюхина, "Елка младших" Терехиной, "Моя биография за время войны" Булатова, "Как мы старались быть полезными городу-фронту" - коллективная работа, "Отъезд на огороды" - стихи Тихмяновой, "Работа на огородах" - коллективная работа, "Как нас принимали в комсомол" Шестаковой, "Отъезд с огородов" Васильева, "Военно-учебная работа в школе" Голубцова и Петрова, "Общеполезная работа школы" - коллективная работа, "Елка на военном корабле" Арсеньевой. Готовимся так: я читаю все работы. Кое-кому напоминаю забытые подробности. Стараюсь как можно меньше править, главные исправления - стилистического порядка. Таким образом, карандаш цензора лишь переделал заглавие комических воспоминаний об отъезде с огорода. Автор их назвал: "Самый интересный день на огородах". Волнуюсь неимоверно. Как сойдет все это дело? Дети страшно заинтересованы, но что скажет ГорОНО?

Мы любим все прикрашивать, и учим этому детей. В творчестве взрослых жизнь заменяется "социальной перспективой". Скольких непокорных писателей заставляли публично каяться, исключали из Союза писателей, отдавали под суд...

Особенно меня волнует жесткая правда дневника Вали. Она пришла ко мне с ним и сказала: "Я прочту только то, что могу. Все я не смогу прочитать". Я, конечно, не настаивала.

День вышел ужасный. Накануне мы вновь присудили переходящее Красное знамя VII классу, и группе комсомольцев этого же класса комитет комсомола присудил вымпел. Утром я сочинила приказ по школе и вдруг ко мне приходит директор с сообщением, что в VII классе лишь 9 человек - остальные, позавтракав, ушли за карточками или стоят в очередях. Директор считает, что надо класс лишить наград. Мне обидно. Возилась с этим классом два месяца... Принимаю экстренные меры: посылаю двух ребят в магазины и по квартирам вылавливать ушедших. Как могли они уйти без спроса? "Очень просто, Ксения Владимировна, Вы бы их ведь не пустили", - объясняют ребята. Они правы. И в этом противоречие "установок ГорОНО" и жизни. Каждый месяц повторяется одно и то же. Давно пора школьникам давать карточки через школу. Заведенный порядок должен быть таким, чтобы естественным было его соблюдение, а не наоборот. Иначе он не просто бесполезен, а вреден.

Кое-кто из беглецов в школу возвращается. Массовый уход невосполним только в VII классе. Собираю на перемене бюро комсомола, решаем с ребятами: знамя оставить, но приказ подредактировать, знамя и вымпел вручить на вечере.

Наконец, уроки закончились. Приступаем к намеченному мероприятию. Ребята страшно волнуются, выступая. Гостей масса - прибыли товарищи: зав. РОНО Алексеева, старший инспектор Клейнер, от Института истории партии - Лебедев, из райкома комсомола - Рольник, кроме того, пришли старший инспектор школ взрослых Ксения Яковлевна Анисимова и один представитель шефа-батальона.

РОНО верно себе. Алексеева быстро заскучала и стала торопить. Раппопорт, ведший вечер, так был этим смущен, что выбросил выступление Кати Арсеньевой. Мне было ее очень жаль, она так готовилась и так волновалась. Товарищ Лебедев мне сказал, что Валя Петерсон ему обещала дать весь дневник. Он как будто очень доволен вечером. Дети тоже. Нина Смирнова говорит: "Тут я решила обязательно ехать на огороды". Начальство ни слова не сказало, и его оценки вечера я не знаю. Валя даст дневник Лебедеву. Мне она говорит: "Там очень, очень тяжелые вещи".

1.V.1943 г.

Целый день обстрел. По 2-3 выстрела, и затем перерыв. Фашист бьет в центр. Снаряды угодили в три трамвая. На углу Невского и Садовой лужи крови, убитые. Осколком в голову ранен наш ученик V класса Прокофьев. Лишился сознания, а бывший с ним Шебашов испугался и убежал.

Утром приглашена на кофе с настоящим молоком к директору. Кофе, вино, масло, красная икра, сыр - это все выдачи. Окна звенят, пол ходит под ногами, а мы пиршествуем. Лишь иногда хочется уйти дальше от окон, будто это спасет, если обстрел перекинется прямо на нас. Однако нельзя думать, что это сойдет даром. Вечером навалится невероятная усталость.

ДНЕВНИК ВАЛИ ПЕТЕРСОН

Даю урок в VIII классе. Начинается обстрел, и ученики заметно нервничают. Это результат первомайских страхов. До этого ребята все спокойно переносили. И я ловлю себя на мысли, что возможность смерти стала реальнее. Враг все больше усердствует.

Валя Петерсон сует мне тетрадь: "Прочтите и решите, давать ли мне это?" Тоненькая грязноватая тетрадь. На обложке полуистертый эпиграф. Его разобрать не могу. Ниже привожу текст целиком.

"9 октября 41 года.

Итак, начинаю описание протекающей жизни и событий. Возможно, завтра начнутся занятия в школе. Я с нетерпением жду этого желанного дня, когда приступим к занятиям.

Скучно.

Одно развлечение - ирландский сеттер Сильва. Собираются в Клуб связи смотреть кино, но... напрасно, идти не могу, много там "народа", нежелательного мне пошиба.

15 октября 41 года.

За протекшее время я многое пережила. Сильву решили убить - и как. Александр Петрович Куклин решил покончить с ней так: сперва оглушить молотком, а потом зарезать, но получилось не то, что предполагали, а именно: Сильва сильно завизжала и во избежание сильного шума А.П. бить ее не стал.

Убить мы ее хотели, с одной стороны, ради мяса. А с другой, что кормить ее нечем. Когда мы ее убивали, я вся переволновалась. Сердце так сильно билось, будто желало выпрыгнуть. Потом мы уже придумали способ: решили убивать кошек и кормить ее их мясом.

А.П. одну убил, я содрала шкурку, выпотрошила ее и разрезала на куски. А другие кошки с таким удовольствием разрывали мясо своего сородича на куски, что было удивительно смотреть.

Я тоже решила попробовать вкус кошачьего мяса, поджарила с перцем и чесноком, а потом стала жевать... и что же, мясо оказалось довольно вкусным, что, пожалуй, не уступит и мясу говяжьему, а вкус такой, будто ешь курицу.

20 октября 41 года.

Я теперь отлично понимаю, что такое голод. Раньше я себе точно не представляла этого ощущения. Правда, меня немного тошнит, когда я ем мясо кошки, но так как я хочу есть, то и противное кажется вкусным. Да я ли одна так голодна? Кто же в этом виноват? Это проклятые германские изверги. Я никогда не была злой. Я всем старалась сделать что-нибудь хорошее. А теперь я ненавижу этих сволочей за то, что они исковеркали нашу жизнь, изуродовали город. Город пустеет. Все эвакуируются, а я уговариваю маму остаться. Она очень боится бомбежек, а я нисколько, и не потому, что смелая, а просто верю, что меня не могут убить. Сегодня осколками от бомб разорвало на куски мою подругу Аню М. Жаль ее, она так хотела увидеть конец войны. Мы с нею часто дежурили ночью в школе на чердаке. Хорошая была девочка. 15-го немцы заняли Мелитополь, открылось новое направление: Калининское. Я в Калининской области была недавно. Там много друзей. Сволочи немцы зверствуют везде, где они хозяева. Как-то в Турчинове - неужели не успели эвакуироваться? От них писем нет давно.

3 ноября 41 года.

Сегодня мы пошли учиться. Как я рада. Обещали кормить обедом и давать 50 гр. хлеба в день без карточек. Учителя все новые. По русскому языку, очевидно, хорошая, добрая. По алгебре строгая, но хорошо объясняет, по физике - то же самое, у нее какие-то странные губы, такие пухлые. А по истории - как кукла на ниточках, их дергают, и она дергается. Я все перезабыла. Но надо взять себя в руки и "учиться, учиться и учиться", как сказал Ленин.

Бедную мою Сильву хотят усыпить. Жалко.

Я поймала две кошки, а Кондратьич ругался и за нее, и за кошек. "Гадят". Я не знаю, что делать. Молчу, а есть хочется.

8 ноября 41 года.

Вчера был праздник. 24-я годовщина Октября. Немцы не бомбили, против ожидания.

Пока учусь. По геометрии получила оценку "хор.", а по русскому учительница все время нас ободряет. Она говорит, что к Новому году война кончится. А правда ли? Сейчас очень тяжело.

А.П.Куклин очень злится, что нечего есть. А при чем тут я и мама? Где же мы возьмем? Одна надежда, придется засолить Сильву. Ее надолго хватит. А мне ее жалко.

Что делать?

12 ноября 41 года.

Обед в школе давать прекратили. Все по карточкам. Положение тяжелое. Хлеба, наверное, завтра убавят, получим по 150 гр. У мамы тоже почти ничего не достанешь. Учителя советуют "подтянуть кушаки". Город в окружении. Засолили кошку. Сильва еще живет. Вероятно, скоро и ее засолим. От Алика совсем нет писем. Сейчас иду обедать к маме. Покормит или нет? Не знаю.

15 ноября 41 года.

Пока с учебой все благополучно. Имею две четверки и одну пятерку, а троек нет. С едой очень плохо. Сегодня не было во рту ни крошки до 3-х часов. А потом съела одну тарелку жидких кислых щей без хлеба и выпила две чашки чая с 1 конфеткой за 4 руб. 20 коп. килограмм. Голова кружится от недоедания. А что будет дальше?

Неужели так будет продолжаться долго? Ведь это ужасно. Хлеба дают по 150 гр. Пока сидишь в школе, о еде не думаешь. А как домой придешь, так сосет под ложечкой. Жутко. Жутко, что предвидится. Ну, а что же делать? Ведь, как говорится, "слезами горю не поможешь". Приходится терпеть. Ведь пока не такой уж ужасный голод. А ведь впереди предстоит что-то кошмарное.

Надо все-таки учиться как можно лучше, все это ведь зачтется на дороге предстоящей жизни. Надо мужаться. Быть выносливой и пока терпеть. Другого выхода нет.

13 декабря 41 года.

Наконец-то я выбрала свободное время, чтобы изложить свои мысли и желания.

Сколько перемен произошло за этот период времени. Сколько бед стряслось. Сколько перенесено тяжких минут.

Мою бедную Сильву украли и съели. О кошках сейчас говорят как о лакомстве (но, увы, их нет). Александр Петрович оказался гадким человеком: несознательным, вымогающим из всех все, заботящимся лишь о себе, лодырем, лицемером, подлипалой и сплетником (в общем, со всеми отрицательными качествами). Я его поняла, поняла его и мама. Но как от него избавиться? Он очень зол и может убить ни за что, ни про что (как говорят).

Мы собираемся бежать из города (не из боязни бомбежек, а от него, чтобы избавиться). Мама болеет, стала как тень. Она все старается для нас с отчимом, сама не съедает, иногда потихоньку плачет. Я знаю, она беспокоится об Алике, от него нет ни одного письма. Я стараюсь ее поддержать. Неужели она не выживет? Я боюсь об этом думать. Наша милая и дорогая соседка Пелагея Лукинична уехала. Я рада за нее и желаю ей от души счастья за ее доброту. Ведь это исключительный человек. Она обещала похлопотать и о нашем отъезде. Хочу бросить все. Уехать на юг и там зажить тихой и мирной жизнью, как отшельник.

18 декабря 41 года.

Недавно мне хотелось уехать из города. Уехать и жить, как отшельник. Ну, не глупо ли это? А как же учеба? Ведь полгода проучилась. Права ли я, ненавидя отчима? Не могу отдать себе отчета. Почему я забочусь о всех, а он только о себе? Это мне противно. А может быть, голод его сделал таким. Ведь до войны он был другим. Он хотел заменить мне отца. О, если бы я могла, то придумала бы Гитлеру жуткую смерть. Он вина всему. Он виновник войны, а война калечит людей.

25 декабря 41 года.

Сегодня исключительный день. Прибавили хлеба на 75 гр. Мне полагается теперь 200 гр. и так же маме 200 гр. Какое счастье. Все так рады, что от счастья чуть не плачут. Отчим сегодня нестерпим. Мне стыдно ему грубить, но я не могу больше. Он съел весь хлеб свой, а потом мамин и мой. Сегодняшняя прибавка для нас не существует.

Ненавижу его. И не понимаю, как можно так подло делать. И я хочу есть. Скоро кончится четверть. Боюсь за "Конституцию". Как бы не было за нее оценки "плохо". Я хожу в школу, а меня спрашивают: "Как ты еще можешь?" Да что я поделаю? Как дома, так и в школе - сидишь с коптилкой. В школе хоть суп дают. Сегодня и в коптилках керосину не было. Жгли лучины. Очень холодно, мерзнут чернила. Занимаемся по три, по два человека в классе. Мешают очереди за хлебом, приходится стоять и пропускать школу.

29 декабря 41 года.

Говорят, что счастье не всегда сопутствует человеку. Да, отчасти это верно, но сегодня для меня день счастья. Я так рада. А чему? Рада смерти моего отчима. "Куклина". Я так ждала этой минуты. Я его страшно ненавидела. Голод раскрыл его грязную душу, и я его узнала. О, это жуткий подлец, каких мало. И вот сегодня он умер. Умер он вечером, я была в другой комнате. Бабушка пришла и сказала: "Он умер". А я сперва не поверила, потом мое лицо исказилось в ужасной улыбке. Я была рада. Да. Рада его смерти, смерти мучителя и предателя. О, если бы кто видел выражение моего лица в эту минуту. То сказал бы, что я умею жестоко ненавидеть. Он умер, а я смеялась. Я готова была прыгать от счастья, но силы у меня были слабы. Голод сделал свое дело. Я не могла даже хорошо двигаться. Так вот, о чем я мечтала, чего хотела, то и сбылось.

6 января 42 года.

Сегодня была елка. И какая шикарная. Я даже не ожидала. Правда, холод был такой, что пока мы сидели и смотрели постановку "Овод", ноги совершенно окоченели и пальцев совершенно не чувствовалось. После постановки должен был быть обед. Мы почти не смотрели пьесы, а каждый думал о предстоящем обеде. Лица у всех одутловатые, под глазами белые, налитые водой мешки, глаза голодно поблескивают. Ноги стучат друг о друга от холода. Наконец, постановка окончена. Артисты, вероятно, сильно замерзли. Они играли в летних платьях, а мороз в театре - минус 20. Занавес опустился, и все хлынули к выходу, к столовой. Обед получили не сразу, пришлось долго ждать на лестнице. Там было еще холоднее от сильного сквозняка. Мы все стояли, тесно прижавшись друг к другу, и думали только об одном: скорее бы на обед. Стояли и мерзли долго. Наконец, двери открылись, и нас впустили. Столы накрыты белыми скатертями, везде чисто, но холодно. Обед был замечательный: мы получили тарелку супа лапши, 150 гр. пшенной каши с соусом, и 50 гр. хлеба, и соевого желе 50 гр. Мы забыли все: и стужу, и боль в ногах от долгого стояния. Все жадно поглощали пищу, усердно облизывая тарелки. Домой пришли в 6 часов. Настроение сразу упало. Дома холодно, дров нет, вода везде замерзла. Придется брать в проруби из Мойки. Брезговать не приходится. Мама лежит больная и, вероятно, хочет кушать. Я ей принесла 25 гр. хлеба и 25 гр. желе. Она очень рада. И я рада, а все равно голодная, как волк..."

На этом записи дневника обрываются.

ЛЕНИНГРАДСКИЕ НАСТРОЕНИЯ

В первомайском номере газеты "Литература и искусство" статья литератора Фадеева "Шестая симфония". Статья имеет подзаголовок: "Из ленинградского дневника". Фадеев чудесно уловил ленинградские настроения. В этой статье он приводит слова замечательной поэтессы Ольги Берггольц: "Главное было в том, чтобы заставить себя забыть о голоде и работать, работать; работать и поддерживать в твоем товарище этот постоянный огонь работы, который в наших условиях был главной жизненной силой. И все мы, кто мог работать, стали работать на началах полной взаимопомощи и взаимозаменяемости... Главное было в том, чтобы незаметно поддержать наиболее слабого".

Удивительная вещь, эти строки и стихи "Ленинградке" производят на меня такое впечатление: "Это хотела сказать я, но не сумела".

12.V.1943 г.

Абсолютно не было времени писать. Май был исключительно труден: тяжелейшие обстрелы, тревоги, бомбежки. 19.V.1943 г. было принято решение из-за этой обстановки отменить испытания во всех классах, кроме VII. Учащиеся шумно радовались, когда, придя 20.V на испытания, узнали на линейке об их отмене. Но после многие говорили об ощущении: "Год без конца". Сумбур в подготовке к лагерям. По просьбе товарища Охотилкова из райкома ВЛКСМ я на заседании райкома выступила с мотивировкой создания единого летнего лагеря. На этой точке зрения стоит и военный комиссар Октябрьского района подполковник Петров. Зав. РОНО Алексеева предложила этот вопрос не обсуждать на данном собрании и определиться по этому поводу РОНО с райкомом ВЛКСМ.

26.V.1943 г.

Еду с директором В.В.Бабенко в Ольгино и прихожу в полное отчаяние: дети будут размещены в шести дачах, причем в разных концах поселка - следовательно, образуются "микролагеря"; работать предстоит в семи подсобных хозяйствах; столовая же - аж на Конной Лахте, за 3 с лишним километра от наших дач. По соседству с нами учащиеся школы N 236. Поля начинаются у столовой, но тянутся на 3 км. Всюду военные. Горн и гонг запрещены. Подаю заявление об освобождении меня от должности начальника лагеря, но зав. РОНО К.А.Алексеева отвечает, что сие не от нее зависит, а от лагерной комиссии. Занимать собой лагерную комиссию в момент вывоза детей не считаю правильным. Я явно раздражена. Директор школы либо с недоверием отнеслась ко мне и поэтому тоже поехала в Ольгино, либо здесь проявилось ее властолюбие. В любом ведь случае все вопросы сейчас и в дальнейшем предстоит решать мне, а не ей за меня. В последнюю минуту выдерживаю борьбу за А.Л.Артюхину - на нее можно будет положиться в случае необходимости, и силком мне навязывают К.В.Васильеву.

А может, это у меня просто нервы, и никакой подоплеки на самом деле нет. Я никак не могу дать себе отчет, что вот-вот начнется лето.

4.VI.1943 г.

Идет дождь. Выезжаем сегодня. VII класс остается в городе ждать выпускного районного вечера. Ребята разбиты на 8 отрядов, мальчики отдельно от девочек. В двух старших выборный комсорг, в других утвержденный горкомом вожатый из наших ребят. Многих наших старшеклассников взяли пионервожатыми в оздоровительные лагеря.

Отъезд лучше организован, чем в прошлом году. Вещи прошли санитарную обработку, часть из них даже увезли на машине, выделенной телеграфистами. Но суеты все же много. Карточки "ШП" (школьное питание) в последний момент обмениваются на "рабочую категорию". А.Л.Артюхина вынуждена с ними возиться, когда трехвагонный заказанный трамвай стоит перед школой. Едем кружным путем: через Дворцовый мост, по 1-й Линии, Тучкову мосту, Введенской, Кронверкскому. Приезжаем за два часа. Боялись попасть в ВТ. Заказан железнодорожный вагон, но его оказалось мало. Размещаемся в двух, поэтому сидим хорошо, свободно.

ОЛЬГИНО

Выгружаемся благополучно, несмотря на короткую остановку. Бригады идут по своим дачам. Я в арьергарде с теми, кому трудно справиться со своими вещами. Мы еще по дороге решили, что в основном вещи снесем в наш лагерный штаб, где моя резиденция: ул. Рядовая, 43. Это помещение ближайшее к столовой, и все пути лежат мимо этой дачи. Дача принадлежит частнице. Она пришла в ужас, когда увидела лавину двигающихся к ее строению детей. Успокаиваем ее, строимся и с песнями идем к столовой мимо штаба Октябрьского района. Я довольна. Впечатление лагерь производит, несомненно, хорошее. Идем по пыльному шоссе, среди болот - два с половиной километра, по крайней мере. Кому пришла мысль устраивать столовую не в Ольгино? В дождь, когда не будет работы, придется таскаться сюда. Три раза в день ходить немыслимо, значит, ужин придется брать с собой. А это значит, что дети будут съедать до времени. Но выхода нет.

В столовой любезный прием. Там и представители штаба Октябрьского района М.И.Коркина и А.В.Малаховская. Сразу получаем завтрак, обед и ужин. Поэтому все сыты. Идем по дачам. Обегаю всех, смотрю, кто как устраивается. Это берет около полутора часов лишнего времени. Предприятия всюду плохо подготовились к приему детей. Не хватает даже таких существенных вещей, как кипятильники, кровати, матрацы или хотя бы материал для набивки сенников. Это все было добыто к 12.VI, и то не в полном объеме, хотя уполномоченная Октябрьского района М.И.Коркина созывала в штабе собрание директоров специально по этим вопросам 5.VI и обязала их все сделать в три дня. На том собрании были и все наши учителя-бригадиры. В это время началась ВТ. Самолеты немцев летали низко, зенитки тяжело ухали - по небу шли белые следы. Я просила разрешения отпустить бригадиров к детям. Не успели они выйти, как раздался страшный грохот, задрожали стекла веранды, на которой мы сидели, и К.В.Васильева с криком ворвалась к нам. М.И.Коркина, ведшая собрание, ядовито сказала: "И вы думаете, что такие учителя нужны для успокоения детей". Было очень неприятно.

Ночь выдалась тяжелая. Тревоги шли одна за одной. Дачи дрожали, но дети сладко спали. Лишь в тревогу около 6 ч утра мальчики с интересом и без всякого страха стали следить за немецкими самолетами, летевшими так низко, что была видна свастика. Я лично этого не видела, но все подтверждали.

Хуже было под утро следующей ночи. Я уже проснулась, когда началась пальба из тяжелого орудия, а в промежутках четко и совсем близко стреляли из винтовки. У нас утренняя гимнастика поводится у дачи, в которой живу я; первыми приходят комсомольские бригады. Подошедшие мальчики сообщили, что рядом с дачей девочек горит склад боеприпасов и взрываются снаряды, что вряд ли окна у девочек целы. Бегу к ним. Встречаю их по дороге. Пожар, оказывается, действительно, на соседнем с ними участке. Часовой охранял этот объект и, когда увидел пожар, стал стрелять из винтовки, надеясь, что на выстрелы кто-то придет. В случае ЧП так положено при несении караульной службы, когда нет средств связи. Но никто к солдату не шел, а мины стали взрываться. Вышибло окно в одной из спален. Девочки перепугались.

Следующим выдающимся событием стала поимка финского шпиона. Он спросил у женщин, как дойти до Ленинграда, минуя заставу. Так как был одет он в нашу форму и уверял, что забыл лишь удостоверение, женщины указали ему дорогу. Не знаю, каким образом это стало известно пограничникам, но они появились на полях с ищейками. Человек был отыскан спящим в канаве и арестован. После этого наши ребята в каждом незнакомом красноармейце усматривали шпиона и осаждали нас просьбами удостовериться в этом лично.

Больное место - столовая. Первые дни кормили отвратительно, мало, невкусно, используя недоброкачественные продукты. Бросила туда на налаживание А.Л.Артюхину. Сама уделяла этому внимание. Била тревогу в штабе. Невозможно выделять контролеров к закладке, потому что столовая далека, а ночное хождение запрещено. Ставим у весов учеников. Старшие, работая по 8 ч, ужин получают своевременно после ухода с полей. Но как быть с маленькими? Заставлять их дважды ходить в столовую немыслимо. Ужин даем в обед. Агитируем, чтобы он уносился домой. Но они его съедают задолго до отхода ко сну и вечером, конечно, хотят есть. Уговариваю бригадиров организовать чай на дачах. Но в некоторых дачах нет кипятильников.

На грани возможностей не только ребята, но и учителя-бригадиры. У М.Н.Чуркиной, Н.А.Митрофановой, З.А.Жуковой к вечеру распухают ноги: сердцу трудно на жаре в поле, прибавим сюда неблизкое хождение в полях и в столовую.

Дети пишут домой, жалуются на питание. Я очень хорошо знаю по прошлому году, как много зависит от решения вопроса питания. Если кормят хорошо - дети прекрасно работают, веселы. Хуже питание - спад во всем. Может начаться и утечка с огородов. А с мобилизацией и без того большая нечеткость. Прошлогоднее постановление Совнаркома о мобилизации школьников V-X классов никто не отменял, но в то же время было немало тех, кто "дезертировал" под всякими предлогами. РОНО каждый раз предписывало: "Уговорить, в крайности пошлите к нам". Идти к ним - никто не шел. Детей просто не пускали, даже если просились в трудовой лагерь. Какие причины? Во-первых, уважительные: болезнь членов семьи, наличие маленьких детей, элементарная боязнь разлуки в нашей обстановке и, конечно, нелепые слухи об опасности мест, куда едут дети (вряд ли тут опаснее, чем в Ленинграде). Во-вторых - культ "маменькиных деток". Прошлым летом родители ученицы VIII класса Тибановой предпочли послать ее работать в кладбищенскую контору, только бы иметь при себе нарядную, очень холеную дочку. В этом году профессор Линдберг отличался - он до сих пор умудрялся обеспечивать проводы в школу своих детей. Сверстники таких недолюбливают. Помнится, Нина Смирнова появилась в Пери, куда мы ездили год назад, ужаснулась обстановке сарая, напряженный труд ей тоже не понравился, и она "отбыла". Правда, прибыла в школу и все лето несла большую общественную нагрузку по работе с маленькими. После нашего вечера воспоминаний она мне сказала: "Очень интересно ребята говорили об огородах - я в этом году обязательно поеду". Сейчас она с нами и пока в прекрасном настроении. Конечно, кто бы спорил, детям нужно детство. Но что же делать, если у этого поколения его отняла война, если их маленький труд, а подчас он на уровне взрослых, тоже важен для Большой Победы. Мы обязательно победим, хоть сегодня воюет против нас такой сильный враг - Германия Гитлера и оккупированная им Европа, с ее людскими ресурсами, техникой, промышленностью, финансами.

Мы вообще считали, что раз трудовая мобилизация, то надо было продумать что-либо по линии выдачи продкарточек. Тут их можно было реализовывать. Наша главная агитсила - это наши "перийцы". Когда червь сомнения заползал в их души, они искали поддержки у товарищей и у меня: "Ведь от нас же самих зависит, будет ли нам хорошо".

Очень больной вопрос - производственный: нормы Наркомзема недействительны даже для взрослых, так как нереальны. Об этом говорится официально. Единых норм быть не может, поскольку играют роль и почва, и культуры. Однако директора хозяйств могут договориться о примерных нормах, но они этого не делают по причине занятости, халатности и т.п.

Мешает хаотичность распоряжений: мальчики всех классов, кроме VII, приехали на огороды, чтобы здесь быть до 12 июня, а затем отправиться на две недели в военный лагерь. Но двухнедельный срок превратился в месячный, да мальчиков вдруг вызвали на два дня раньше. Они уехали, едва начав копать гряды под индивидуальные огороды.

Наконец, отвлекает неимоверное количество обследователей. С 4 июня к нам наведываются сплошь ответственные работники, а именно следующие товарищи: Сизмин - из исполкома Октябрьского района, Гурьев - из горкома ВЛКСМ (детальное обследование условий проживания и работы), военный комиссар Октябрьского района Петров, военный инспектор Шепило, представитель пожарной охраны Кокоринов (дважды). Правда, товарищи Сизмин и Гурьев приструнили столовую. По их следам выехал парторг треста столовых и, как нам сообщили наши дежурные по столовой, "прочистил с песком". Кроме того, выхлопотали машину для подвоза продуктов. Отговорка "кормим тем, что в наличии" - теперь не пройдет.

А вот приезд товарища Шепило анекдотичен и неприятен. Его ко мне привела преподавательница Посадовская. Я в это время была на даче старших девочек. Он принялся осматривать их комнаты. Пошло шутил, лишенный напрочь такта и какого-либо понимания, куда приехал. Так он себя вел и при обходе других дач. Безупречен оказался только в одном случае: отчитал основательно мальчиков-дневальных, оставивших посты - Белкова, Соколовского и Харитонова.

На другой день застаю его в столовой. Держится, как полновластный хозяин. Сообщает мне: "Я договорился, учителя - десять человек - будут питаться отдельно, получать побольше и без вырезки талонов. Вы сами распределите эти обеды". Теперь понятно, почему местная работница встретила меня у столовой вопросом: "Вы согласились на отдельное питание?" Мне это же, но в замаскированной форме, предлагал директор столовой, и я решительно отказалась. Мне представляется очень важным в наше "время желудка", чтобы ребята видели, что мы в одинаковом положении. У нас ведь та же категория карточек. Я протестовала и против попытки отоваривать нам кондитерские талоны шоколадом в то время, когда дети не будут получать его целый месяц.

М.И.Коркина и А.В.Малаховская, что из штаба Октябрьского района, прекрасно поняли другую положительную сторону: сохранить полную свободу действий и критики по отношению к столовой возможно, лишь пока ты не пользуешься ничем незаконно. Говорю Шепило, что протестую и дойду вплоть до исполкома: эти 10 обособленных обедов - воровство из котла школьников. Шепило спорит: "Но ведь директора и завуча кормят в школах?" Верно, но там на 574 человека - только этих двоих, и детского питания они не получают, а всего лишь суп, кашу и компот. Это узаконено и идет в счет надбавки к выдаваемым продуктам, предназначенной для питания служащих столовой.

Поразило меня отношение наших учителей к этому предложению, когда я им рассказала. М.И.Барская и З.А.Жукова возмутились, врач и М.Н.Чуркина дипломатично молчали, И.А.Жукова (дочь З.А.Жуковой) и Н.А.Митрофанова доказывали, что это так и следует делать, как нам предложили, Л.Н.Иванова возмущалась, как и я. М.И.Элькинд даже принялась уговаривать меня согласиться... Всегда такую психологию объясняют состоянием "длительного голодания". Неверно. Я в корне не согласна. У Митрофановой донорский паек, И.А.Жукова имеет паек благодаря работе в ремесленном училище и потому поперек себя шире. "Протестанты": Барская - слабый и больной человек, ее могу понять, а Иванова только и говорит о еде, будучи достаточно здоровой и подвижной. Даю эти строки дневника почитать Барской - она меланхолически говорит: "Но все равно это уплывет от детей". Вот это и есть платформа слабых: "Раз все так, то и я". Но нам, учителям, надо стараться быть сильными. Иначе что значит наше воспитание, если мы рискуем опровергнуть его собственным обратным примером?

Шепило по-прежнему в центре внимания. Ведет нас зачем-то в поля - первая же встреча с ребятами показывает, что не для ознакомления с их работой. Мне почти ясно, что с Посадовской у него установились несколько более, чем товарищеские, отношения. Он красуется, невыносимо бахвалится своим воинским стажем. Можно подумать, что перед нами не инструктор по школам, а самый отважный из отважных, с передового рубежа. Вдруг видим, сидит ворона. Он вытаскивает из кобуры револьвер и говорит: "Я ее сейчас". "Ну, зачем, это ведь не тетерев?" - удивляюсь я. Бац - выстрел... Ворона простирает крылья и плавно улетает. Через некоторое время то же доказательство меткости глаза и твердости руки. Что же Шепило? Отдает мне приказ назначить моим заместителем по лагерю... Кого? Посадовскую, конечно. Почему? Посадовская - человек без опыта работы в лагере. Политическую работу неплохо вела зимой Барская, а также я подключалась. Обе мы в лагере. В конце концов, зав. РОНО К.А.Алексеева говорила о возможности поставить на этот участок М.Н.Чуркину. Посылаю запрос Алексеевой.

17.VI.1943 г.

Лежу в постели. Больна. Событий много: четыре предыдущих дня отпускаю детей партиями в город - помыться в бане, увидеться с родными. Налеты инспектуры идут своим ходом. Инспектор пожарного дела прибыл однажды под утро и разбудил: срочная проверка. 14 июня вечером бежит к моей даче вожатая Люся Ширкевич. Удивляюсь, почему она здесь, ведь она должна находиться в городе до следующего вечера. Протягивает мне письмо от директора школы.

"14 июня. Ленинград.

Дорогая Ксения Владимировна.

Завтра, т.е. 15 июня, в Ольгине в подсобных хозяйствах будут выдаваться медали "За оборону Ленинграда". Наша школа получает вместе с рабочими подсобных хозяйств.

Медали получают: Рубец К.В., Митрофанова Н.А., Васильева К.В., Барская М.И., Усенко В.В., Чуркина М.Н., Зоя Резепова, Иванова Л.Н., из учащихся - Васильева Д., Волгова, Капица Таня, Миронова, Оболенкина, Петерсон, Широкова.

Необходимо подготовить помещение, прибрать, украсить по возможности цветами. Самим иметь праздничный вид. Выдача будет производиться на месте работы подсобных хозяйств.

Если сумею сегодня оповестить ребят, приехавших в город, что они должны 15-го уехать не в 9 ч вечера, а с поездом в 2 ч. 30 мин., я тоже приезжаю ради такого торжества.

Договоритесь со столовой, чтобы был особенный обед.

Всего лучшего.

В.Бабенко

Завтра выезжают бригады поездом в 2 ч 30 мин, которые сегодня находятся в Ленинграде. Позаботьтесь, чтобы их завтра накормили".

15 июня с утра начинаем уборку, украшаем помещение хвоей и березовыми вениками, так как поблизости цветов нет. Кто именно получит медали, дети не знают. Пришлось сказать только Вале Петерсон, поскольку она собиралась уехать в город именно этим утром. Она буквально не помнит себя от восторга.

В 2 1/2 ч выехали из Ленинграда наши, и я иду их встречать. Вчера вернулись все. Очень важно добиваться этого сразу, но сегодня, как и следовало ожидать, более 40 человек недостает. Очень жаль. Педагоги замучены - в городе они бегали по квартирам, извещая учеников о досрочном возвращении в лагерь. Но никто не ворчит. Л.Н.Иванова не приехала со всей бригадой.

Я иду обедать, и вдруг меня прошибает озноб. Возвращаюсь домой и ложусь. В моем распоряжении час. Но спать нельзя. Надо подготовить выступление Ары Шестаковой. В 7 ч весь лагерь строем идет в помещение столовой. Садимся, и начинается томительное ожидание. Ждем полтора часа. Для облегчения ожидания играет патефон, поют дети, появляется даже военный оркестр и успевает расчехлить инструменты. В этот момент приезжает машина, из которой выходит товарищ Пашин - представитель исполкома Октябрьского района и одновременно горкома ВКП(б). Зав. РОНО Алексеевой с ним нет...

Бабенко, подозревая неладное, подходит к нему, и тот сообщает: "Никаких медалей ни учителя, ни школьники сегодня получать не будут". И хотя бы кто-нибудь из наших руководителей и различных уполномоченных сказал слово детям, объяснил бы, что произошло. Вот вам и чуткость отношения к людям.

Увести детей неловко, оставаться - для них довольно бессмысленно. Не могу даже представить, какие они обо всем этом сделают выводы. Хотя, скорей всего, вида не покажут. Подхожу к М.И.Коркиной и спрашиваю, что делать. "Уводите". Мы уходим. Младшие открыто возмущаются, старшие молчат и даже не спрашивают, в чем дело. Валя Петерсон плачет. И хочу попросить ее успокоиться, и прекрасно понимаю. Разочарование всегда болезненно.

Ко мне подбегает Зоя Резепова, старшая пионервожатая. Ей явно хочется расплакаться: "Ксения Владимировна, разрешите мне завтра утром съездить в город, я вернусь с дневным". Мне ясна цель поездки: она дочь зав. РОНО Алексеевой, и ей хочется отвести душу домашней сценой. Конечно, я разрешения на поездку не даю, тем более, что она мне рассказала, что в городе одна сцена уже была: она упрекала мать в дальности столовой и кричала, что та не ценит детского труда. "Затем, - подвела итог Зоя, - я плакала, а мама кричала, что я злючка".

Решаем сказать детям, что не были готовы аттестаты.

25.VI.1943 г.

Писать регулярно невозможно, нет времени. В лагере много огорчений: негибкость бригадиров, неумение с их стороны мобилизовать ребят на преодоление трудностей в работе и в быту, отсутствие подлинного стремления сохранить, несмотря на все трудности, единство лагеря, порой и недостаточная забота о детях. Примеров всему этому масса.

Сегодня дождь. К 13 ч показывается солнце. Казалось бы, веди скорее отряды в столовую и узнай в подсобных хозяйствах, не вывести ли ребят в поля? Все "женские" отряды вышли в свое время к обеду и в поля ушли. В.В.Усенко и И.А.Жукова застряли на дачах. Первая - по неопытности, ну, а вторая?

Обед и последующие работы дают возможность накормить ужином после работы и этим обеспечить некоторую сытность вечером. Л.Н.Иванова только после двукратного и категорического приказа подчиняется этому. С ней вообще трудно - не ладит с отрядом девочек IV класса, вожатой Зиной Оболенкиной, держит ребят на "слишком короткой сворке", позволяет себе недопустимые вещи. Вот такой случай - Дементьева бурно требует горбушки, Зина, не считаясь с этим, дает просто кусок хлеба, на шум подбегает Л.Н.Иванова и говорит Дементьевой: "Ты хочешь горбушки? Я тебе ее сейчас дам" - и начинает трясти эту девочку. Я не видела сцены, но узнала от старшей пионервожатой, Зои Резеповой, а та - от ребят. Хорошо, что они восприняли это юмористически.

И при этом, подумать только, Л.Н. в восторге от того, что она в лагере, упивается своей педагогической работой (в Ленинграде она сидит второй год на делопроизводстве). Да, по-своему она печется о детях, но не способна понять своей неправоты. Я трачу бездну времени на нее и Зину Оболенкину, пытаясь убеждать.

Дети прозвали Л.Н. "старой крысой". Каботова сказала в столовой громко: "Девочки, вот старая крыса идет". Л.Н. не слышала, я посмотрела в упор на Каботову и спросила: "Где крыса?" Моментально воцарилось глубокое молчание, и в такой необычайной тишине прошел весь обед. Я молча поглощала еду и ни с кем не перекинулись ни словом. Только я пришла домой, как ко мне является Каботова: "Ксения Владимировна, простите, я больше не буду, я так назвала Л.Н.". Толкую о недопустимости этого и о том, что, по сути дела, Л.Н. о них заботится.

Я подумала, что ее послала ко мне Зина. Оказывается, нет. Каботова подошла после обеда к Зине и сказала: "Как ты думаешь, не пойти ли мне к К.В., а то я боюсь, что она обо мне поставит вопрос на совете лагеря".

Самое большое огорчение - Ара Шестакова. М.Н.Чуркина говорит о формализме Ары, о том, что она "работает с прохладцей". Я не вполне верю: М.Н. - нервный, взрывной человек и не всегда способна быть объективной. Чтобы посмотреть производственные показатели Ары, иду к Барской, а она меня буквально ошарашивает вопросом: "Не прибавить ли Аре показателей? Так выставлять работу Ары неловко".

Я враг всякого очковтирательства и, конечно, прибавлять не позволю. Но в чем дело? Норма только выполнена. Формально все в порядке. Но для меня Ара и казенное отношение делу - понятия несовместимые. Говорю с Арой. Мне всегда казалось, что наши старшие ученики способны на разговор "по-взрослому". После беседы с ней осадок: по-моему, до конца я ее не убедила. Факты подтверждают: показатели дают взлет. Но Ара "заразилась" от М.Н.Чуркиной - на все находит свое "но". В чем дело? Я все не могу забыть, что в "минуту жизни трудную", когда в мае я фактически была устранена от подготовки к лагерю и оказалась не в силах противостоять "микролагерному" попустительству К.А.Алексеевой и В.В.Бабенко, именно Ара мне сказала: "Ведь от нас же самих зависит, чтобы в лагере было хорошо". Меня тогда эти слова очень утешили и как-то укрепили в той надежде, что "перийцы" помогут, а вот теперь Ара нисколько не помогает. Меня это мучительно беспокоит, мне кажется, в этом есть что-то тревожное. Где-то не углядела перемену в девочке.

Сегодня оказалось, что я права. А.Л.Артюхина, единственный человек, который любит лагерь так, как я, и на которую я могу положиться, как на каменную гору, в столовой утром была страшно чем-то расстроенной. Я ей говорю: "Вам девочки рассказали об Аре?" Я имела ввиду вчерашнее поведение Ары на совете лагеря, где она выказала полное равнодушие ко всем вопросам повестки дня. А.Л. удивлена: "Как, Вы уже знаете? Как же Вы это расцениваете?" - "Что знаю? Что расцениваю?" - "Лагерем Ара тяготится... Мать ее через Дом ученых устраивает в отдохновительный лагерь". - "Час от часу не легче". - "Конечно, из этого ничего не выйдет, но это ей испортит репутацию надолго". - "Думаю, даже не столько в этом проблема. Неужели для Ары общественные нагрузки - чисто внешнее дело, неужели она не понимает недопустимость этого?" А.Л. поясняет, что Ара колеблется... Хорошенькое дело. Я так злюсь, что готова предложить отправить ее на торфоразработки. Разумеется, я так никогда не поступлю. А.Л. неудачно утешает: "Вы переоцениваете людей. Ну, значит, у нее нет привязанности к школе". Мы еще повздыхали, и А.Л. взяла с меня слово, что я буду молчать. А что другое мне делать, если Ара не нашла нужным даже со мной обо всем этом поговорить? В таком случае перехожу к официальным отношениям.

Надо пойти проведать больную ученицу Галкину, но она-то как раз в комнате Ары. Мне просто неприятно туда идти, но пересиливаю себя и иду. Ара спит или делает вид, что спит. Разговариваю с Галкиной и чувствую внутреннее раздражение: новый, очередной бюллетень совета лагеря на стену не повешен, заметка ответственному за стенгазету М.А.Валуеву не отдана. Сдерживаю себя и, когда Ара переворачивается, окликаю ее и начинаю по поводу этих упущений разговор. В процессе его Ара мне сообщает, что ее мать хочет ее отправить в оздоровительный лагерь, но она, "конечно, понимает, что это невозможно". Значит, полной искренности нет. Прямо-таки хитрый византиец. Но и то хорошо, что поняла недопустимость этого и рассказала.

Я долго еще буду переваривать эту историю. Это равносильно тому, как если бы дезертировал Юра Артюхин. Сомнения закрадываются насчет других столпов лагеря. Как трудно признаваться себе в таких педагогических поражениях. А не перегибаю ли я палку?

Нервы явно не в порядке. И физическое самочувствие плохое. Было бы сейчас мирное время, ушла бы на пенсию. Надо бы показаться врачу, но нет ни времени, ни, если честно, желания. Вероятно, от истощения сил появилась крайняя обидчивость. Вчера просила Аню Миронову принести горячей воды, а она забыла. Я всегда очень внимательна к нуждам ребят, и невнимание меня задевает. Аня не пошла на общее собрание и улеглась на постель. А тут еще новость: старшие девочки при благосклонном участии М.Н.Чуркиной демонстративно не ели супа из дрожжей. Уже не знаю, трудно им, трудно, моим хорошим, но не имею я права пустить все на самотек.

Мне очень, очень трудно стало в лагере. Что трудно физически - это пустяки, а вот что трудно морально - хуже. Меня больно задел вопрос об отпусках учителей. В.В.Бабенко в здешних условиях никогда не работала, и ей кажется, что здесь чуть ли не дачный режим, никаких педагогических сложностей. Она решила всем взрослым, начиная с меня, дать недельный отпуск. За себя я отказалась: здесь это невозможно, меня дергают целый день. Уехать в город - буду беспокоиться о лагере, буду думать, что без меня развалится то, что уже отлажено. Нина Андреевна Митрофанова уезжает с радостью. Не могу возражать, но как можно так легко бросить дело? Марина Николаевна Чуркина, Лидия Николаевна Иванова и даже Вера Владимировна Усенко рвутся в отпуск. Я спрашиваю Анну Людвиговну Артюхину: "Ну, а Вы бы уехали, если бы Ваши мальчики были здесь, а не в военном лагере?" Она ответила: "Конечно, нет".

Я лежу на кровати и слушаю, как "неземно" З.А.Жукова говорит с девочками. Вневременное ощущение, точно мне не 54, а 15 лет, и будто бы я в Смольном институте слышу классную даму. Вот и живет этот отряд сам по себе, а приставленный к нему бригадир - отдельной жизнью. И какая-нибудь легкомысленная девочка Аня Волкова мне, по сути дела, полезнее учительницы Жуковой, хоть Аня и не всегда задумывается о завтрашнем дне, и ничем особенным не отличилась. Другая такая девочка - Таня Капица. За нее сейчас беспокоюсь. К.В.Васильева, которую надо бы подальше держать от детей, слишком ее забрала под свое влияние.

Хоть одна хорошая новость: 26 июня получение медалей. Правда на следующий день распоряжением свыше зачем-то назначено... открытие нашего лагеря. Уму не постижимо, а где же мы все это время живем и чем тут занимаемся, если лагерь еще как бы не открыт? Опять кому-то понадобилось мероприятие для отчетности.

МЕДАЛЬ "ЗА ОБОРОНУ ЛЕНИНГРАДА"

В назначенный для торжеств день приехала В.В.Бабенко, и мы с ней разговаривали в столовой, когда появился заляпанный грязью автомобиль с председателем исполкома Платоновым и зав. РОНО Алексеевой. Платонов, излучавший неиссякаемую энергию, остался в Конной Лахте, а мы с Бабенко и Алексеевой отправились в Ольгино, поочередно неся увесистый ящик с медалями. Моим спутницам захотелось побыть в лагере. Мне же в любом случае нужно было пойти, чтобы переодеться, так как я расхаживала в старом платье, да еще в тапочках на босу ногу, а на голове была выцветшая под ольгинским солнцем косынка. Идти пришлось с предосторожностями - утром прошел дождь, и дорога раскисла.

Приодеться в полупоходных условиях довольно трудно: на выход у меня здесь только видавшее виды маркизетовое платье. День холодный, поэтому мой изысканный наряд дополнили плащ и белый платок. Возвращалась уже в строю, со всем лагерем.

Дети очень хорошо убрали столовую папоротником, маленькими елочками и ветками сосен. На стене, над устланным красной скатертью столом президиума - портрет Сталина, в неказистой раме. Его принесли подопечные Усенко со своей дачи. В президиум назначают: М.И.Коркину, А.В.Малаховскую как представительниц райкома партии и исполкома Октябрьского района; В.В.Бабенко - она уже с медалью, получила в городе; далее - Н.И.Высоковскую как начальника лагеря в Горской, откуда учителя и ученики приехали получать медали вместе с нами; начальницу лагеря 236-й школы О.П.Петрову и меня. Постановление о награждении медалью зачитывает К.А.Алексеева. Предисполкома Платонов берет красную коробочку с медалью из рук подающего ему ученика, и награждаемый принимает ее левой рукой, оставляя правую для рукопожатия. Платонов каждому долго жмет руку и говорит длительно, но ни мы в президиуме не слышим, ни зал из-за аплодисментов. Большинство публики - ребята нашей школы. Отсюда бурные аплодисменты при вручении медалей нашим учителям и ученикам, менее горячие хлопки знакомым из 236-й школы, и довольно прохладные - приезжим из Горской.

У нас были намечены выступления Ары Шестаковой от учеников и Веры Владимировны Усенко от учителей, но слово почему-то им никак не предоставляли. Мы не сразу сообразили, в чем задержка: обе эти фамилии в конце алфавита. Мне очень хотелось выступить, но было неудобно предлагаться. Однако, получая медаль, сказала несколько слов. Хотелось, чтобы дети знали: мне особенно приятно получать награду вместе с ними. Когда очередь дошла до Усенко, она так растерялась, что ничего сказать не смогла. Шестакова же очень хорошо повела речь о том, что великая честь получать награду, какую вручают героическим защитникам лишь четырех городов - ленинградцам, севастопольцам, одесситам и сталинградцам. Это налагает особые обязанности. Подытоживая, предисполкома Платонов говорил очень длинную речь.

Для нас в бочке меда оказалась большая ложка дегтя: на другой день учащиеся должны были ехать в город, но не тут-то было. Я обычно пускаю на два дня дважды в месяц. Дети обожают эти поездки. Они видят своих, бывают в кино и бане, стирают белье. Важна и смена впечатлений. Но этим нарушается общая установка сверху, согласно которой, действительно, полагаются четыре дня отдыха, но здесь, на огородах - "для укрепления здоровья". Законной тяги детей к городу понять управленцы не хотят. А тут еще намечаемый отъезд совпал с Постановлением Ленсовета и горкома партии об усиленном труде в подсобных хозяйствах. В результате я, защищая право детей на выходные дни в городе, выслушиваю от К.А.Алексеевой, что я в Ольгине оторвалась от общеполитических реалий и т.д. Делаю последнюю попытку отстоять интересы, на что следует категорический отказ. В результате Алексеева "приказывает": "1. Всем лагерем вообще не уезжать. 2. Ездить только на один день". С этим приказом я обращаюсь к товарищу Платонову. Он улыбается, а К.А.Алексеева резко говорит: "Я Вам удивляюсь, товарищ Рубец. Я привыкла видеть в Вас более дисциплинированного работника".

Детей мне очень жалко, но медаленосцы-педагоги меня возмущают. Одна чуть не плачет, другая именно пустила слезу, остальные ворчат, негодуют. Мне всегда непонятна такая негибкость и неумение подчиниться необходимости. М.Н.Чуркина отказывается это сообщить своему отряду. Иду я, объясняю, что таково распоряжение товарищей Платонова и Алексеевой, налегаю на то, что это вызвано необходимостью напрячь все силы в городе-фронте. О выходных днях на лоне природы избегаю говорить. Достигаю того, чего не достигла в учительской среде: ребята подчинились безропотно необходимости. Правда, на другой день мне рассказывали, что кое-кто поплакал в подушку.

27.VI.1943 г.

Сегодня официальное открытие лагеря. Конечно, не вовремя. Для нас он открыт 4 июня. Утром приехал секретарь райкома ВЛКСМ тов. Федоров. Бригады не работают. После завтрака строем идут на линейку. Линейка у дачи по адресу улица Рядовая, 43. Старшая пионервожатая Зоя Резепова с шестым отрядом разметила прямоугольник для построения. Дети все почистились, надели белые блузки, повязали галстуки. Выносим наше знамя. Шествуют и строятся очень хорошо - это достижение Зои. Товарищи Федоров, Коркина, я и с нами приглашенный на мероприятие представитель войск НКВД - все вместе становимся возле лагерного знамени. Немного дальше наши учителя. Учащиеся 236-й школы тоже на линейке. Почему-то Т.Н.Тумбальцева, их старшая пионервожатая, совсем устранилась. Вожатые рапортуют Зое Резеповой, та - Федорову.

Представитель НКВД передает вымпел лучшим труженикам - нашему отряду N 2. Звучат короткие вдохновляющие речи. Зоя командует, отряды маршируют мимо знамени. Тов. Федоров обращает внимание на неряшливый вид наших соседей - учащихся 236-й школы. Кроме того, среди них мало кто в галстуках. Нашими же он очень доволен и говорит, что нас можно посылать на всесоюзные соревнования.

После линейки начинаются физкультурные игры, но я увожу заинтересовавшегося было ими Федорова обследовать дачи. Мне хочется показать, в каких ненормальных условиях живет детский трудовой лагерь.

После обеда устраиваем самодеятельность в "клубе НКВД". Это обычная дача. В ней доживает свои дни старый, неимоверно расстроенный рояль "Шредер". Он лишился своей задней, третьей ноги, и теперь его "хвост" покоится прямо на эстраде. Наши ребята набивают зал до отказа. Духота неимоверная. Но зрители очень довольны и бурно аплодируют. Представитель НКВД поражен увиденным и просит концерт повторить в 9 ч вечера для его сослуживцев.

Вслед за самодеятельностью здесь же для ребят крутят фильм "Щорс". Все остаются смотреть в сотый раз, танцевать никто не идет. Сидящий на табурете посреди улицы баянист из воинской части выглядит нелепо - вокруг него вьются всего две-три пары. Но есть повод это прекратить: погода резко портится. Тучами обложено уже небо, в дачный поселок прорывается ветер, похолодало.

Устала я за день донельзя, но вечером я и старшая пионервожатая ведем участников самодеятельности в клуб. Публика довольно примитивная: очень хорошо и тонко прочитанный Арой Шестаковой стих не доходит, а рассказы Нади Помяловой в стиле а'ля Рина Зеленая - вызывают бурную овацию. Люся Ширкевич очень хорошо декламирует "Машеньку" замечательной поэтессы Ольги Берггольц. В ее прочтении до меня впервые доходят эти строки поэмы. Люся тоже пользуется большим успехом. Кое-кто из певцов расходится с аккомпанементом, но тем не менее им бурно аплодируют. Бойцы и командиры, как и утром работницы, смотря на юных актеров, вспоминают своих детей на "большой земле". Об этом они и переговариваются за моей спиной, а один офицер долго жмет мою руку и настаивает, чтобы я сейчас же прочитала письмо от его сынишки, который сейчас с матерью под Москвой у родных. "Вот так, - дышит мне в ухо этот военный, - кто-то из ленинградцев защитил первопрестольную, погнал фашиста, а мы здесь защищаем город на Неве. Понимаете? И мы тоже погоним". Я посмотрела в его глаза - в них русская веселая отвага.

29.VI.1943 г.

Вечером я и Р.И.Геллер, приехавшая к нам обследовать нашу политическую работу, шли из хлебной лавки, что за железнодорожными путями, и за разговором угодили под артобстрел. Она пыталась мне внушить, что политическая работа - это самое главное в нашем летнем трудовом лагере. Разве можно с ней спорить? Я и не спорила. С первым взрывом она смолкла. Осматриваюсь: укрыться негде. Геллер в тихой панике. На открытом месте свист снарядов очень неприятен. Идет старый красноармеец и ворчит: "Ишь, паразит, как шпарит". "Это немцы?" - почему-то спрашивает Геллер. "Не немец, а паразит", - отвечает красноармеец. "Что он этим хотел сказать? - потом допытывалась у меня Геллер. - Выражение ли это ненависти к немцам или обозначение финнов?"

В 24 1/2 ч такой выстрел, что я вскакиваю с постели. Геллер тоже: "И часто у вас это? Как вы тут работаете в таких условиях?" Мы с ней и А.Л.Артюхиной выбегаем на улицу и видим вспышку яркого света на горизонте. К.В.Васильева вывела детей - оставаться в наших хилых строениях сейчас опаснее.

30.VI.1943 г.

Этот выстрел положил грань в жизни лагеря. "До выстрела" - безмятежное настроение наших педагогов. "Безмятежное", насколько таковое вообще возможно в городе-фронте. Этот выстрел вверг, по крайней мере, меня в паническое состояние тревоги за лагерь.

Этот выстрел - попадание снаряда в усадьбу детского очага, не нашего, а Приморского района. К счастью, угодило не в дом, где дети, а в сарай. На даче, в которой живут прикомандированные служащие, вылетели все окна, то же на дачах по Рядовой, 16 и по Пролетарскому, 40. Исходя из этого, я хлопочу об организации столовой для ребят в Ольгине. Была по этому вопросу у зам. командира дивизии Бозжина. Кроме того, отдаю распоряжение бригадирам установить связь с военными на предмет организованного вывода ребят во время обстрела.

2.VII.1943 г.

Ночь была опять беспокойная. Утром стало известно, что снаряд упал на улице Садовой, недалеко от дачи, занятой отрядом В.В.Усенко. Взрывом повалены несколько берез. Один из осколков пробил стекла веранды, портрет Ворошилова, и окно, выходившее на веранду. На веранде стояли кровати Усенко и ученика Верховского, по счастью, накануне уехавшего в город.

Иду на эту дачу. Обычная картина: всюду стекла и стекла. Они вокруг дачи, на веранде и в комнатах. Мальчики заняты поисками головки снаряда. Мнения их разделяются: одни думают, что ее еще ночью унесли военные, другие высказывают предположение, что она глубоко ушла в землю. Страха ленинградские ребята не испытывают.

После обеда опять новость: зайдя вторично на дачу В.В.Усенко, я узнала, что к ней приходила К.В.Васильева и рассказала, что к ученице Шварцман пришел ее отец, командир Красной Армии. Отозвав в сторону К.В.Васильеву, он ей разъяснил, что место расположения ее дачи (Садовая, 24) и дач на всех прилегающих улицах крайне опасно, так как здесь маскированные тяжелые орудия и немцы усиленно обстреливают этот район. Он прямо говорил, что этот район "в зоне огня".

Этим же рассказом меня встречает М.И.Барская. Она очень труслива и в панике. Я злюсь на Васильеву за болтовню и не придаю значения словам Шварцмана. Мне кажется, что это непростительная оплошность командира. Вызываю к себе К.В.Васильеву и предлагаю ей весь разговор изложить письменно. Получив это изложение, я иду в политотдел. Оттуда меня отсылают к начальнику гарнизона тов. Кузьмину. Иду под уханье наших "катюш". У дачи стоит часовой, прошу его вызвать дежурного. Дежурный идет докладывать, и, вернувшись, говорит: "Начальник очень занят и принять не может". Я прошу доложить еще раз и передать записку. Он мне отвечает: "Я ведь не могу с ним разговаривать. Записку передам и все: "Разрешите идти?"". Все-таки записку передает, и Кузьмин выходит. Он не очень молод, вполне культурен. На груди - ордена. Он читает записку и резюмирует: "Тут и без Шварцмана ясно... Недалеко стоит наша тяжелая артиллерия. Ну, естественно, немцы ее нащупывают и палят вокруг. Я бы с удовольствием и своих отсюда убрал, да некуда. Вот там, на том конце Ольгина, - показывает в сторону, противоположную железной дороге, - много спокойнее". Говорю, что могу взять всех своих детей и положить вповалку на Рядовую, 43. Кузьмин не советует, так как это поднимет панику. "Но что же мне делать?" - "Почему вы обращаетесь ко мне, а не к гражданским властям?" - "Каким?" - "В сельсовет или к представителю вашего РОНО". Я ему улыбаюсь, говорю, что РОНО в Ольгине представлено только мною, а сельсовет мне ничего не даст. "Но что вы хотите от меня?" - спрашивает он. Я развожу руками: "Как себя вести во время обстрела? Вот чего я не знаю". Он задумывается: "Конечно, в таких случаях лучше всего блиндажи. Но не могут же дети жить в блиндажах... Только в дачах. Там страшно лишь прямое попадание. Лучше всего нижние этажи, подальше от окон. Выходить во время обстрела не следует - опасны осколки".

Я его благодарю, и он мне отвечает фразой, которую я уже где-то слышала недавно от военных: "Не стоит, дети - это наше общее дело". Что это? Правильная формула политустановки или глубокое чувство людей в условиях фронта? У многих собственные дети в эвакуации, но и этих жаль. И все же ухожу от Кузьмина с очень тяжелым чувством. Этот разговор не считаю нужным сообщать бригадирам. К.В.Васильевой даже говорю, что политотдел отнесся отрицательно и к болтовне Шварцмана, и к ее собственной. Под предлогом почти не прекращающегося обстрела отменяю педсовет и предписываю всем бригадирам не покидать своих ребят.

Тем не менее, И.А.Жукова сочла возможным оставить отряд и явиться к нам, точнее, к своей матери, З.А.Жуковой, - на Рядовую, 43. В это время начался очень сильный обстрел. Жуковы в один голос стали убеждать меня, что к детям сейчас вернуться нельзя, очень опасно идти. Действительно, поэтому идти мне, раз распоряжение невыполнимо. Иду по улице и понимаю, что мужества моего не хватит; неизгладимое впечатление производят свист снарядов и военные, прогоняющие ольгинскую молодежь, заигравшуюся в волейбол.

После обстрела проводим с Анной Людвиговной Артюхиной очень утомительное и неприятное собрание: все страшно раздражены. У одной из девочек второго отряда пропали урюк, соевый биточек и конфета. Дневалила Тамара Андреева. Одноклассники обвиняли ее в воровстве и раньше, и мне пришлось однажды предупредить ее, что при первой же пропаже отошлю в город. И вот сегодня снова все подозревают Тамару, поэтому она попросила провести собрание и разобраться. Все уверены в том, что украла именно она. Наконец, на мой призыв сказать правду она четко произносит: "Нет, не я, Ксения Владимировна". Мне кажется, ее слова доходят только до меня. Но неужели обманывает?

3.VII.1943 г.

Утро хорошее, но затем дождь. Все собираются в столовой. Читаю "Акт о зверствах немецких фашистов в Демянском и Лычковском районах". Девочки 236-й школы пришли сами просить разрешение послушать, а наши мальчики из отрядов Петровой и Посадовской мешают своим шумом. Удивляюсь бестактности и неумению воспитывать ребят.

После обеда вынуждена лечь отдохнуть. Только прилегла, без стука врывается историк М.И.Барская. Оказывается, приехали зав. РОНО Ксения Анисимовна Алексеева и исполкомовец Пашин, ждут меня на веранде. Быстро одеваюсь и выхожу. Здороваюсь с К.А.Алексеевой, а она наставительно: "А вы разве не знаете товарища Пашина?" Не могу же я ей сказать, что, по правилам вежливости, с ней как с женщиной надлежит здороваться раньше. Я говорю: "Узнала, но я ведь здороваюсь с вами". Она как будто понимает и произносит: "Ах, так".

Приехали они вследствие моей докладной записки - хотят посмотреть дачи, расположенные наиболее опасно. На улице стоит их машина, открытая, типа почтовых. К.А.Алексеева хочет идти пешком, и мы идем - до улицы Садовой. Пашин спрашивает: "Вы очень напуганы обстановкой?" - "Нет, я лично нисколько, но я ведь отвечаю за детей". - "Но ведь и в Ленинграде обстрелы". - "Все так, - соглашаюсь. - Только там они живут у родителей, а в школе бомбоубежище". Пашин держится очень просто, и говорить с ним легко. Он возмущается болтовней К.В.Васильевой и предлагает направить ее на лесозаготовки. Алексеева заступается, ссылаясь на молодость провинившейся. Тем временем начинается дождь, переходящий в ливень с градом. Я бодро шагаю в плаще и тапочках, в которых как без обуви, К.А.Алексеева - в галошах и под зонтиком, а Пашин в новой обувке и прекрасно одет.

Подходим к Садовой, 24. Нина Андреевна Митрофанова зачем-то докладывает, что Надя Преображенская, дочь С.П.Преображенской, очень боится. А Надя, поди, просто в эту ночь решила поохать. Пашин упрекает за эти страхи. Представляю гостям Юру Германа, ученика I класса, перевыполняющего нормы. Они здороваются с ним за руку и хвалят его. Идем на Садовую, 15. Смотрим разрушения. В.В.Усенко нет, но ее ребята наперебой рассказывают о событии, снова ищут осколок, показывают пробитый портрет Ворошилова и на вопрос, не страшно ли им, орут хором, что совсем не страшно. Появляется Усенко и извлекает из своего кармана осколок снаряда. Пашин, будто бы это окончательно убеждает его, говорит: "Положение ясное. Надо детей перевозить на Конную Лахту. Съездим туда, посмотрим".

Меня зовут в машину, я усаживаюсь на мокрую скамейку, и мы едем под дождем. Ветер ревет, автомобиль прыгает по ухабам, скользит по глине. Навстречу попадаются наши мокрые, но веселые ребята, возвращающиеся с полей. Нас они радостно приветствуют. На Конной Лахте направляемся к столовой, но директора по фамилии Визжачий там не застаем. Фамилию этого толстого, угрюмого мужчины, по виду, скорее, медведя, я скрываю от учащихся к его же благу. Пашин разговаривает с бухгалтером, но та, не зная, кто он, применяет свой обычный стиль: "Не суйтесь к нам". Пашин проявляет величайшую кротость, Алексеева нервничает: "Не стоит тратить время на разговоры". Я же вполне удовлетворена: "Вот так она со мной всегда общается".

Пашин оставляет для директора письменное предписание: 1) обеспечить посудой разноску ужина по дачам; 2) хранить карточки питающихся в столовой; 3) лучшие продукты питания отдавать в детскую столовую.

Я боялась, что мне попадет за голодный режим, выражающийся в том, что дети, хотя и уносили ужин домой, да только съедали его очень рано. Но Пашину, видимо, в лагере понравилось, и он лишь дает указание об организации ужинов по дачам без весов, так как их попросту нет.

Обратный путь ужасен. Пашин мне предложил место рядом с шофером, но мне жаль его костюма и неудобно занять это место, когда К.А.Алексеева сидит на дожде. Из столовой нам выдана тряпка, и мы ею вытираем скамейки в машине.

...Ветер рвет, машина прыгает по ухабам, скользит по глине.

4.VII.1943 г.

Ночь прошла абсолютно спокойно. Утром доктор сельскохозяйственных наук Тупинович читал ребятам в столовой лекцию о вредителях в сельском хозяйстве. После этого с мальчиками отряда Усенко беседа о сквернословии. Мальчики говорят друг другу "говно", заявляют: "А что в этом такого? Говорят же - навоз, это тоже действие человека". Признаются: "Я даже не помню, сказал ли я худое слово, эти слова сами срываются".

5.VII.1943 г.

Вечером была короткая артдуэль, и сегодняшний день выдался сравнительно спокойным. Палят наши "катюши" и более мощный "иван-долбан", а в ответ лишь изредка, с противным свистом, пролетают над головой немецкие снаряды.

6.VII.1943 г.

Когда в полдень мирно возвращались из столовой, мечтая о мертвом часе, встретили В.В.Бабенко. Она привезла распоряжение исполкома - к 9 июля всех переселить на Конную Лахту, в противном случае отвозить детей в город. Лагерь 236-й школы переводят в Колтуши.

Образую комиссию из врача Циро, военрука Аминина, по профессии он архитектор, и старшей пионервожатой. Ходим и осматриваем помещение на Конной Лахте. Под обоями обнаруживаем гроздья клопов. Другие помещения в основном чердачные. Присоединившаяся к нам уполномоченная Октябрьского района М.И.Коркина возражает против них. К вечеру у нас так и не появилось полной ясности, куда и когда мы переселяемся.

Вечером собираю девочек и читаю "Силу Ленинграда" Вишневского, "Два года" Эренбурга и "Гения предвидения" Тихонова.

ПЕРЕХОДЯЩЕЕ ЗНАМЯ

На следующий день еду в город с отчетом о лагере. Зав. РОНО Ксения Анисимовна Алексеева ведет меня к исполкомовскому, ответственному за нас, работнику Пашину. Он очень внимательно расспрашивает о нашей жизни, ходе переезда. Я рассказываю, что организация ужинов на дачах прекрасно наладилась, но надо было преодолеть для этого сопротивление бригадиров, которые уверяли, будто дети станут цепляться за каждый грамм и начнут их подозревать в несправедливой раздаче и т.д. Он, выслушав, остался доволен тем, что граммомания преодолена. Я уж не стала говорить, что у некоторых бригадиров были попытки общий обед подменить сепаратными кружками и что мне пришлось преодолевать их сопротивление где уговорами, просьбами, а где и категорическими приказами; что мне пришлось предоставить бригадирам право решать самим, отдавать ли свои ужины в общий котел или нет, и что я и старшая вожатая Зоя Резепова отдали свой ужин в общий котел для примера остальным; что пришлось приказывать вожатым включиться в общее питание. Исполкомовец Пашин поинтересовался, почему учителя не сразу мобилизовались? Отвечаю, что вообще дисциплины маловато, особенно среди молодых. Как пример привожу И.А.Жукову, которая стала говорить: "Может, переезда и не будет?" Пашин уточняет: "Это та самая, которая второго июля оставила свой отряд во время обстрела?" - "Нет, перед обстрелом. Ушла за инструкциями, но потом вернулась".

Пашин испытующе посмотрел на меня и заговорил о приказе перебазироваться лагерю, который остается в силе: "В субботу приеду проверить выполнение". - "Для пользы дела мне нужно ваше письменное распоряжение". - "Привезу, не сомневайтесь". Ксения Анисимовна потребовала, чтобы я или Бабенко выехали сегодня. Кроме того, надо позвонить в наш лагерь уполномоченной М.И.Коркиной, чтобы она выслала комсорга Ару Шестакову с переходящим знаменем. Я в ужасе от этого поручения и "случайно" допускаю обмолвку: "Повезем назад, если мы вновь его получим". "А почему вы думаете, что вы получите? С вашими-то упущениями в работе?" Иду звонить, а в голове крутится: "Никаких у нас особых упущений не было". На телефоне с трудом добиваюсь Лахты, но когда произношу, как нас учили, пароль "Белочка" и называю номер, телефонистка хохочет: "Какие еще там белочки?" Оказалось, что телефон военный, полевой, поставлен нашими шефами, батальоном связи, и звонить надо от них же. Иначе никак не получится, но сейчас это оказалось невозможным. В глубине души я осталась рада, что по такой ужасной погоде Ара не поедет со знаменем, и позвонила в школу, чтобы взамен приготовили другое.

В 19 ч в РОНО заслушивали мой доклад и доклад завуча 231-й школы. Так заведено - приглашают детально отчитаться педагогов, проваливших дело, и тех, кто претендует по итогам работы на переходящее знамя. Меня поразили две вещи: отсутствие кого-либо от комсомола (хотя секретарь райкома ВЛКСМ товарищ Федоров - председатель объединенного лагерного совета) и невнимательное, безучастное отношение собравшихся к докладам начальников двух лагерей. Вероятно, они все на точке зрения директора 232-й школы Торгашина, с добродушной грубостью предварившего мое выступление: "Послушаем, чего вы там будете врать". Я ответила ему резко, но было очевидно, что мой снаряд пошел мимо цели. Интерес проявили Л.И.Шкорбутова и Н.И.Высоковская. Последняя, я знаю, лагерной работы не любит, но всякое дело делает добросовестно.

Вместо сказавшейся больной завуча 231-й школы доклад сделала их учительница истории Павлова. Он оказался плохо написан, беспомощен. Слово взяла инспектор Р.Е.Клейнер. Он принялась неумеренно восхвалять наш лагерь и мучительно для слушающих разделывать лагерь 231-й школы. Я краем глаза заметила, что когда она перечисляла недочеты других лагерей, записывали только я и Высоковская.

И что же постановили в итоге? Знамя снова присудили нам. К.А.Алексеева не преминула в своем выступлении сообщить: "Двести тридцать девятая школа так была уверена в том, что знамя останется за ней, что увезла его в Ольгино. Представляете?" Тут обратили внимание на время и засуетились: до отправления нашего поезда осталось всего 25 минут. К.А.Алексеева пришла в ужас и обратилась ко мне: "Может быть, попытаетесь?" Я отказываюсь пытаться успеть на поезд при явной безнадежности попытки и жалости к своему последнему черному костюму и хорошим туфлям. Она бежит в исполком и требует машину, но тщетно.

МОЙ ШАХМАТНЫЙ ЭТЮД

Прихожу в школу и узнаю, что К.А.Алексеева с утра звонила и спрашивала, уехала ли я? (На чем, спрашивается?) Тревога вызвана тем, что товарищи Пашин, Сизмин и Гурьев выехали на машине в Конную Лахту. Меня это беспокоит, но сделать я ничего не могу.

Еду с поездом в 14.30. Меня встречают старшая вожатая Зоя Резепова с вожатой Люсей Ширкевич. К этому моменту наши гости уже уехали из лагеря. Говорили они с А.Л.Артюховой. Велели все лучшее отдать детям, а мне - сказать, чтобы я форсировала переезд. Но он уже в полном разгаре. Мимо меня мчится на верхушке грузовика, наполненного пожитками, К.В.Васильева. Ее одежда трепещет на ветру. Тут и там снуют школьники со своим нехитрым скарбом.

Наше новое помещение прекрасно, все здесь выбелено. Судомеханики своих перевозят на бричке и телеге. В бричке на положенной поперек доске восседают А.Л.Артюхина и М.Н.Чуркина. Бричка ныряет в ухаб, доска соскальзывает, и оба бригадира погружаются в жидкую грязь. Меткое попадание. Все обошлось благополучно, поскольку они хохочут до слез.

Дальше начинает разыгрываться сложный шахматный этюд, составленный мной без расчета на то, что на бумаге все всегда проще. Дети промкомбината, по моему предложению, должны выехать на Рядовую, дом 43, в помещение рабочих почтамта; эти рабочие едут на Садовую, 15; дети райпищеторга, переезжая на верхний этаж той же дачи на Рядовой, 43, где были рабочие телеграфа, оставляют им свое помещение - рокировка. Я употребила много времени и дипломатии, чтобы уговорить почтамт и телеграф согласиться на эту комбинацию.

Грузовик почтамта повез рабочих на Садовую, дорога ужасно плохая - посреди пути шофер сбросил пожитки и под предлогом необходимости увезти в город тело задавленной на лесозаготовках женщины, уехал куда подальше от этой нашей кутерьмы. Дети промкомбината сидят у своей дачи на узлах и ждут. Тем временем часть работниц с согласия директорши подсобного хозяйства почтамта заняла низ дачи на Рядовой, 43, вопреки моим протестам. Бегу к уполномоченной Октябрьского района М.И.Коркиной. Та со мной и инженером РОНО Федоренко идет на дачу - по дороге мы встречаем как раз директоршу подсобного хозяйства. Коркина ее посылает выселять работниц, а сама с Федоренко идет добывать у военных машину, одновременно вызвав и машину телеграфа. Последняя застревает-таки в грязи, а военная приходит к 23 ч. Мы все таскаем вещи работниц. Я удивилась, как безропотно они подчинились приказанию - многие были уже раздеты и лежали в постелях. По их отъезде начинается мучительное ожидание ребят. Ведь по Ольгино официально разрешено ходить до 22 ч. Подождали и выходим с риском встретить патруль. После 24 ч подъезжает грузовик с имуществом детей; на узлах сидят мальчики и вожатая. Наперебой рассказывают, что шофер устал, шофер не захотел ждать, и В.В.Усенко не поспела сесть. Шофер и сопровождающий его боец, действительно, выглядят очень уставшими и сбрасывают вещи прямо на дорогу. Заваленная тюками, она теперь имеет фантастический вид. Зоя командует водворением вещей в дом. Приходит дежурный из НКВД узнать, в чем дело, что за шум, почему лагерь в такой поздний час переезжает. Выслушав, предлагает помощь.

Я волнуюсь отсутствием В.В.Усенко. Наконец, приходит и она. К 1 ч ночи мы все улеглись в постели, дети спят среди невероятного хаоса. В.В.Усенко и Люся Ширкевич сдвинули свои кровати на маленькую веранду, но теперь дверь не открыть. Чтобы попасть к нам, им приходится с улицы обходить дом. А что сделаешь? И только наша комната с Зоей - "порядок во всеобщем беспорядке".

10.VII.1943 г.

Весь день продолжение переездов. Меня очень огорчают мои старшие девочки. К переселению они относились отрицательно. Им очень нравилось жить на хорошей даче, по отдельным комнатам. Вчерашняя эпопея была, несомненно, утомительной, и теперь свое брала избалованность, вылившаяся в нежелание преодолеть чувство раздражения против некоторых неудобств (главным образом, давит теснота чердачного помещения), поступиться своими интересами в интересах товарища. Усталости нашей, педагогов, они и подавно не склонны замечать. Я прихожу к ним, как мне кажется, в разгар воркотни. Морщат лобики, в их возрасте это еще можно делать. Руденко осталась без места, наверх (антресоль) никто не хочет идти. На чердаке стоит неимоверная духота. Когда я упрекаю девочек за ворчание, всегда берущая детей под защиту А.Л.Артюхина говорит: "Это что, Ксения Владимировна, вы уже застаете цветочки, ягодки были до вашего прихода". Идем обедать, и я говорю их бригадиру М.Н.Чуркиной, что не надо настаивать сегодня на уборке помещения, девочки так устали, что лучше уложить их спать.

Возвращаемся после обеда и - о удивление - кровати пусты, дома лишь четыре девочки. Где остальные? Ушли в лес. Это прямое нарушение лагерных порядков - уйти без разрешения, явочным порядком (они сообщили лишь дневальным). Как всегда бывает, обрушиваемся на оставшихся и за уход остальных, и за грязь и беспорядок в помещении. Девочки безропотно встают с постелей и приступают к уборке. Анна Людвиговна Артюхина, Марина Николаевна Чуркина и я устраиваемся за перегородкой. Тут так тесно, что нельзя поставить стол. Я совершенно разбита и ложусь. Спать не могу и от усталости, и от беспокойства за позднее возвращение девочек. От усталости нападает дрема, но ее прерывает М.Н.Чуркина: "Тамара Серебрякова ушла в лес с больной ногой". Когда Марина Николаевна обратила ее внимание на это, она при моряках Балтфлота и рабочих подсобного хозяйства нагрубила ей. Прошу М.Н. позвать Тамару и при мне поговорить с ней. У Тамары репутация ворчуньи и дерзкой девочки. На нее уже жаловались ее воспитатели И.Ташейт и М.И.Барская. Но я на эти стороны ее характера никогда не натыкалась, быть может, потому, что Тамара помнит меня как воспитательницу необыкновенно дружного "класса двенадцати" в зиму 1941/1942 учебного года, и тут Тамара молчит. После обещает не дерзить и не ворчать. Приехавшая ее мать подтверждает ворчливость Тамары и говорит, что Тамара рассказала об этом инциденте и плакала. Наконец, в 11 ч вечера являются остальные девочки. Ара Шестакова заявляет: "В прошлом году надо было спрашивать, а в этом, я думала, уже нет". Меня поражает этот ответ при уме Ары. Неужели ею утрачено элементарное чувство добросовестности?

НАЙТИ ЗОЛОТУЮ СЕРЕДИНУ

Проводим собрание учениц. На нем Ара Шестакова выступает с новой версией: в лес ей не хотелось идти, она устала и лежала, но ее как-то уговорили, она пошла, но даже на опушке леса говорила: "Девочки, как-то нехорошо вышло, что мы пошли, не сказав Марине Николаевне". Но как это сопоставить со вчерашним заявлением и с тем, что они вернулись после 22 ч? Я предлагаю откровенно сознаться, что дисциплина отряда плохая - Ара как комсорг предлагает формулировку "хорошая". Я говорю, что их поведение заставляет меня сомневаться в моей системе все доводить до их разума, а не воздействовать методом голых приказов. Метод этот Ара защищает, собрание затягивается и ни к чему не приводит. Слушаю и про себя отмечаю: уже научилась она публично отстаивать свою точку зрения, справляется с волнением, не теряет нить. Во взрослой жизни это ох как понадобится. Но что по сути она защищает сейчас? У меня чувство глубокого неудовлетворения. Вижу, у девочек тоже. "Но в том, что лагерь получит переходящее знамя, разве нет и нашей заслуги?" - "Кто вам сказал, что лагерь получит знамя?"

Идем ужинать, и в столовой Ара заявляет: "Я даже плачу, так обидно, что нет понимания друг друга". Особенно ее и других учениц задевает упрек в отсутствии стойкости и выдержки при преодолении трудностей. Начинаю сомневаться: по содержанию я, безусловно, права, а по форме? Ведь на самом деле, руку на сердце положить если, этим поколением нельзя не гордиться. Просто это никак не значит, что теперь вся педагогика отменяется. Любое поколение можно упустить... Говорю себе это с мыслью о золотой середине.

Объявляем построение. На линейке переходящее Красное знамя нам вручает представительница райкома ВЛКСМ. Однако это выходит куда менее торжественно, чем в прошлом году. Затем в столовой, убранной папоротником и хвоей, проходит прием в комсомол. Ответственная за это учительница истории М.И.Барская. К сожалению, она всегда мало продумывает мероприятия, ей лень подумать об их лучшем проведении, затратить на них энергию. Она не сочла нужным пригласить бригадиров и меня. Прием идет сухо и формально. Но ведь его можно было бы использовать в педагогических целях.

А не слишком ли я много требую от учителей? Так ли уж у самой все замечательно? На линейке рапорты принимала вожатая Валя Петерсон, знамя вручали мне, и я его передала комсоргу Аре Шестаковой, сказав при этом краткую речь. Основная моя мысль: необходимо учесть недостатки, чтобы удержать знамя. Есть в этом заскорузлость. Однако попробовала бы я сказать иначе. Шестакова тоже произнесла небольшую, но живую речь. М.Н.Чуркина прочла приказ по лагерю.

"Объявляю благодарность всему составу учителей и учащихся лагеря за высокие производственные показатели и отличную дисциплину, в силу чего лагерь занял первое место по Октябрьскому району и удержал переходящее Красное знамя, полученное на огородах нашей школой летом 1942 года.

Особую благодарность объявляю старшей пионервожатой Зое Резеповой за проведение линейки и самодеятельности в день торжественного открытия лагеря и за проведение пионерработы в трудных условиях разбросанности лагеря; бригадирам третьего отряда мальчиков И.А.Жуковой (подсобное хозяйство "Телеграф") и пятого отряда мальчиков В.В.Усенко ("Промкомбинат"), а также вожатым этих отрядов Люсе Ширкевич и Регине Зелень за привитие культурных навыков мальчикам и работу по поднятию и укреплению дисциплины в их отрядах; отрядам - N 2 (завод N 196) комсомолок-девушек, в отряде которых 1/3 учащихся выполняют нормы на 150%, N 8 ("Райпищеторг") за перевыполнение норм на 145%, N 4 (завод Ворошилова) за перевыполнение норм на 135% и отряду N 5 ("Промкомбинат") за перевыполнение норм на 130% (но, к сожалению, ряд дней без норм снижают качественные и количественные показатели этого отряда, а следовательно, и лагеря в целом). Отряд N 7 (фабрика Володарского) за последние дни в целом перевыполняет нормы на 160%, но, к сожалению, в отряде не изжита еще вредная уравниловка, когда всеобщая выработка делится на всех учащихся отряда и выработка бригадира включается в общую выработку отряда.

Отмечаю большую и активную работу вожатых В.Петерсон, А.Волковой, Т.Капица.

Предлагаю всем бригадам, вожатым и членам совета лагеря сегодня в 19 ч явиться на общий совет лагеря с конкретными предложениями по изжитию имеющихся в лагере недостатков, критикой и самокритикой, чтобы на основе ее поднять работу на большую высоту и не только удержать Красное знамя района, но и завоевать общегородское Красное знамя, доказав тем на деле, что мы выполняем приказ нашего вождя товарища Сталина и мобилизуем все силы на помощь фронту для быстрейшего разгрома врага.

Начальник лагеря К.Ползикова-Рубец".

Представителям ВЛКСМ в лагере все очень понравилось, лишь отметили шум в столовой.

12.VII.1943 г.

Ночью страшно сильно ухают тяжелые орудия. Дом дрожит. Впечатление, что это наши "катюши", а то и "иван-долбаны", но где-то далеко, быть может, у фортов Кронштадта.

Райпищеторг отказался от ребят под предлогом отсутствия помещения. Вывод на будущее: не закреплять ребят за мелкими хозяйствами.

КОГДА ВЗРОСЛЫЕ УЧАТ ЛГАТЬ

Издали, с большой земли, все ленинградцы кажутся героями, тем более те, что носят медали "За оборону Ленинграда". Вблизи это не совсем так, смотря что вкладывать в понятие героического. Клавдия Васильевна Васильева, 27 лет, групповод, устроившая 2 июля панику своей болтовней о вероятности обстрела немцами дач, в которых мы расположились. Ее отряд - девочки IV класса и очень славная, но безвольная пионервожатая Таня Капица. Наступает день их отъезда в город. Погода дождливая, резкий холодный ветер. По расписанию, поезд уходит в 14 ч 10 мин. В 11 ч Клавдия Васильевна уже делает попытку накормить своих ребят обедом. В 13 ч ей это удается, и затем она с отрядом уходит на станцию Ольгино. Я очень беспокоюсь - об их уходе я не знала, дети явно промерзнут на станции, рискуют попасть под обстрел.

На другой день мне кто-то говорит, что больная девочка из другого отряда хотела, чтобы Клавдия Васильевна взяла ее с собою в город, но та ей сказала, чтобы она ехала самостоятельно, так как они "пойдут пешком или поедут на машине". Это явное отклонение от правил распорядка жизни лагеря, на это надо было получить мое разрешение, а я бы его не дала из-за погоды, из-за возраста ребят, из-за того, что боюсь рисковать жизнями ребят, которым угрожают обстрелы. Разумеется, ехать на незнакомой машине с неизвестным шофером тоже риск. Иду мимо дома, где живет отряд К.В. На крылечке дневальная. Спрашиваю: "Вы очень замерзли в ожидании поезда?" Отвечает: "Нет, мы почти не были на станции, мы шли пешком". Иду к К.В.: "Скажите, вы в город пошли пешком?" Она возмущена: "Ксения Владимировна, спросите у ребят, они все скажут, что мы ехали поездом". Тут же сидит вожатая Таня Капица, абсолютно зажатая девочка. К.В. так искренне возмущена, я так взволнована, что, не обдумав могущих быть последствий, влетаю в комнату девочек: "Ребята, дневальная мне сказала, что вы в город шли пешком. Это правда?" К.В. настаивает: "Ну, говорите, ребята". Гробовое молчание, многие сконфужены, в глаза не смотрят. "Значит, дневальная соврала?" Молчание. Обращаюсь к девочке, имеющей самый смущенный вид, и она произносит подавленно: "Шли пешком". К.В. с тяжелым вздохом уходит из комнаты, и тут все заговорили: "Да, шли пешком". Говорю им, что в этом нет преступления, но плохо желание скрыть, обмануть.

Что делать? Объявлять выговор нет смысла. К.В. имела выговоры и здесь, и в школе. Дуется, плачет, возмущается и никогда не признает своей вины. Но так оставлять нельзя. Созываю педсовет и предлагаю учителям высказать свое мнение. Все единодушно пытаются ее убедить, что учить лгать нельзя. Она сидит и молчит, странно кивает, а в глазах как будто уверенность, намек, что и коллеги нередко учат тому же, в иных ситуациях, только либо не отдают себе в том отчета, либо предпочитают не распространяться. Все происходящее сейчас для нее - спектакль. Мысленно рассуждаю: если бы допустить, что она в чем-то права, то разве ее поведение оправдано этим? В заключение предлагаю ей обдумать свой поступок и завтра поговорить со мной, так как я должна написать докладную записку директору школы. Тем временем комитет комсомола выносит Тане Капица выговор, и ее переводят вожатой в другой отряд.

К.В. на другой день пытается мне доказать, что ее "возмутило поведение детей", которые сами просили ее мне об этом не говорить, а затем выдали ее. Какой же вывод она сделала? "Значит, у меня, насколько я понимаю, ошибка чисто педагогическая. И, может быть, мне лучше переменить специальность?"

Вере Васильевне Бабенко послана докладная записка, но она по обыкновению поступает, как чиновник: из лагеря К.В.Васильева отозвана, но негласно. И направлена... вожатой в пионерлагерь санаторного типа.

26.VII.1943 г.

Все эти дни дети очень нервничают. До нас доходят слухи о тяжелых обстрелах города. Газет нет. Железнодорожное сообщение только до Новой Деревни, иногда до Ланской. Вечером ребята выходят на дорогу, останавливают командира и от него узнают, что железнодорожное сообщение остановлено.

Не пускать детей в отпуск в город невозможно. Они беспокоятся за своих, да нужно сходить в баню, постирать белье. Из города они всегда возвращаются бодрыми, работоспособными. Когда я говорю, что, возможно, поездки придется отменить, я чувствую, как мрачное настроение охватывает всех ребят. Решаю пускать, минуя Финляндский вокзал, так как главным образом обстреливается Выборгская сторона, с тем чтобы добираться через Новую Деревню и на трамвае N 3.

Наш бывший бухгалтер Екатерина Дмитриевна Арсеньева попала под обстрел на Финляндском вокзале. Милиция замечательно работала, стараясь убедить публику строиться цепочками, достигая этим правильного выхода в двери и отсутствия на перроне "густых людских куч". Но когда громыхнул первый выстрел и попадание было рядом с вокзалом, публика ринулась в панике к выходам. Половина каждой двери закрыта, так как это облегчает проверку документов при выходе и входе, но тут это привело к невероятной давке. Учительнице Энгель вывихнули руку, были и другие несчастные случаи. Сама Е.Д.Арсеньева прижалась к стенке у касс и пропускала мимо себя несущуюся толпу. Снаряды ухали и разрывались на вокзальной территории и даже совсем близко со зданием. У только что поданного поезда вдребезги разбились все окна. Екатерина Дмитриевна увидела панику и над своей головой - совсем низко в страшном испуге метались ласточки, сталкивались друг с другом и при этом издавали жалобные крики.

Когда вся толпа исчезла с вокзала, к Е.Д. подошел милиционер и потребовал, чтобы она шла в бомбоубежище. Бомбоубежище очень большое, прекрасно оборудованное. Е.Д. осталась у входа, здесь же стояли несколько человек военных. Снаряды продолжали рваться вблизи, и военные предложили Е.Д. все же пройти дальше: "Летят осколки, и вы рискуете остаться без ног". Поезд вместо 9 ч 10 мин. пошел в 1 ч ночи.

29.VII.1943 г.

Вечером с А.Л.Артюхиной ходили в Ольгино за молоком. На обратном пути я увидела вдали над дорогой необычайный предмет. Посовещавшись, мы сперва приняли его за крону дерева, было похоже на крону пинии. Однако мы же знаем, что деревьев вдоль дороги нет. По еле уловимому движению этой "кроны" поняли, что это аэростат. Но движется он странно: то взлетает на высоту дерева, то опускается на дорогу. Подходим ближе. На грузовой машине отряд девушек-бойцов тянет на короткой привязи серебристый, слабо надутый аэростат. Он весь в морщинах, а с боку у него точно гигантские плавники. Девушки, видимо, боятся, что он запутается в телеграфных проводах, а он тянет к небу. В тот момент, когда мы с ним поравнялись, этот гигант, напоминающий живого уродливого аксолотля, в очередной раз был подтянут к земле и начал садиться на дорогу. Нам показалось, что вот-вот, сейчас он нас придавит плавниками, и мы, не очень-то боящиеся снарядов, в ужасе побежали прочь. В продолжение этого ночь выдалась необычайно зрелищная.

ЕЛКИ-ЛЮСТРЫ

Ложусь спать около 23 ч 30 мин. Из окна моего чердака, обращенного в сторону Ленинграда, я обычно в этот час вижу совсем близко от нас разрывающиеся красивой звездой белого или красного цвета ракеты, скользящие по небу бледные лучи прожекторов, порою скрещивающиеся друг с другом. Вижу и наши сторожевые аэропланы с двумя светящимися глазками. Но в этот раз в стороне Ленинграда происходит что-то удивительное: на небе появляются один, потом другой огни красного цвета. Это не ракеты - те гаснут скоро, а эти стоят в воздухе. Правда, потом мы убедились, что они не неподвижны, а медленно опускаются. Их появляется все больше и больше. Некоторые располагаются очень высоко над горизонтом, но все - будто в определенном порядке, и создается такое впечатление, что на горизонте стоят три гигантских, при том разных размеров, елки. Сами-то елки невидимы, но угадываются по пышным огням: шире внизу и уже вверху. А чей-то девичий голосок пропищал: "Точно люстры". И то верно. Сразу мне вспомнились люстры Тронного зала Петергофского Большого дворца, с аметистового цвета подвесками.

Зрелище это продолжалось около часа. Страшного в этой картине ничего не было, наоборот, выглядело очень красиво. Страх и тревога привносились лишь нашим сознанием: что же это на самом деле? Военрук В.Ф.Плепис уверял, что это спускаемые на парашютах осветительные огни. Значит, немцы?

Ложусь спать, но через два часа просыпаюсь от гудения самолетов. Гудят они очень высоко в небе, и по звуку слышно, что их много. Чьи они? Мы привыкли к тому, что наши самолеты летают над нами совсем низко. Немцы? Лежу, и вдруг противоположная окну стена освещается ярким светом. Вскакиваю. Весь горизонт объят ярким пламенем: то становится густо красным, то желтеет. Пламя ни на секунду не гаснет, всполохами бушуя сильнее. Ясно, что так получается из-за вспышек артиллерийских орудий или крупных зениток. И на фоне этого пламени опять "елки-люстры". Огней на них теперь меньше, но сами они теперь крупнее и больше похожи стали на шары. По временам трассирующие пули вырываются из этого огненного поля и бороздят темное ночное небо. Лучи прожекторов скрещиваются с ними и разбегаются в разные стороны. И вдруг слышится омерзительный свист сбрасываемой бомбы, затем второй. Но грохота разрывов нет.

Очень страшно и до жути красиво. Что это? Неужели горит Ленинград? Неужели немцы спустили десант? Посмотрела на часы - 1 ч 30 мин. Примерно через час все погасло.

Как мы на все это реагируем? В первую минуту я подумала: не вывезти ли детей? Разбудила бригадиров и военрука. Сообща решили, что нет надобности. Многие сами проснулись. Некоторые взрослые стали одеваться и выходить во двор. Там стало ясно, что непосредственно нам никакая опасность не угрожает. В этом лишь не хотела увериться Наташа, молодая и культурная работница подсобного хозяйства "Судомех": "Боюсь за наши здания, а вдруг пожар?" Во дворе, кроме нас, находились несколько рабочих и моряков Балтфлота. Они были убеждены в огромной опасности для Ленинграда. Возможно, наступает кульминационный момент.

Позже мы узнали, что в городе была жуткая ночь. Он был так освещен, что можно было читать. Освещали его немцы. (К.А.Алексеевой позвонили из исполкома: "Немедленно одеться и быть готовой срочно эвакуироваться на большую землю".)

31.VII.1943 г.

В полях масса боевых патронов. Днем и ночью вокруг нас проходят учения, строчат пулеметы, хлопают винтовочные выстрелы. На болоте устроены траншеи, блиндажи, окопы. Конечно, нашим мальчикам все это очень интересно, и у нас возникают "боевые эпизоды".

Три мальчика по-пластунски подлезли к складу боевых припасов, благо нормы на ползание сданы на отлично. Часовой выстрелил и поднял тревогу. Выскочившие бойцы подняли отчаянную стрельбу. К счастью, М.И.Коркина все это прекратила.

Другой случай: найденный боевой патрон кинули в костер "посмотреть, что будет". Раздавшийся взрыв откинул деревяшки, пуля ударила в окно, разбила стекло, прошла над головой сидевшей в комнате женщины и застряла в потолке.

Герои первого "подвига" не обнаружены, и мы даже подозреваем, что это ольгинские ребята, во втором случае - ученики V класса Светлов и Чирьев. Совет лагеря лишил их отпуска в город в течение месяца. Мамаша первого нашла, что этого наказания недостаточно, и требовала высылки сына в город, "чтобы отодрать его ремнем".

Еще в июне инспектор Шепило читал ребятам лекцию об опасностях фронтовой полосы - нельзя трогать плавучие мины, подбирать в лесу разные предметы и т.д. (Случаи: на Лисьем Носу местные школьники подорвались на мине; в одном из лагерей мальчик поднял карандаш, последовал взрыв, от которого он потерял оба глаза.) Наш ученик III класса Гурьев (сын актрисы Софьи Петровны Преображенской, мечтал о свободном и уютном лете в обществе слабохарактерного отца, а С.П. его прислала к нам в лагерь под надзор его старшей сестры Нади) решил впечатлить маму и в основу летописи своей жизни положил рассказ Шепило: "Знаешь, мама, мы шли к реке, видим, лежит снаряд, подымаем, а он взрывается... А однажды я купаюсь, и вдруг рядом плывет точно голова водолаза, но с двумя рожками. Я-то знаю, что это мина. Ну, я скорее из воды".

Наши дети помогли погранохране задержать двух шпионов. Для этой цели ребят сняли с полей. Они носились взад и вперед, пешком и на машинах. В итоге поймали двоих подозрительных, которые и оказались настоящими, а никакими не киношными, врагами. Вариантов этого подвига было столько, что я потеряла нить истины в этом богатом фольклоре. Знаю достоверно одно, что ребят благодарили и записали номер школы и что ребята желали обязательно знать злодеяния этих шпионов и были очень огорчены, когда в этом им отказали.

Положение педагогов в наших условиях более чем ответственное. Начальницу одного из пионерлагерей посадили на несколько дней, после того как в ее отсутствие утонул мальчик, и сменили весь педперсонал. В тот момент рассматривалось мое предложение упростить управление лагерем - оставить только начальника, заместителя, старшего пионервожатого и отрядных вожатых. Секретарь райкома ВЛКСМ Федоров возразил: "Только не во время войны. С ученика нельзя ничего спросить, а педагог за все отвечает".

1.VIII.1943 г.

Мы слышим непрерывный гул выстрелов и разрывы. Идет обстрел станции, Конной Лахты. Десяток попаданий, и дачи горят, как спички. Горит торф у железной дороги от Лахты до Ольгина, поезда не ходят. День жаркий, сильный ветер. На горизонте все черно от дыма. Я сижу в своей комнате (громкое название, на самом деле это на чердаке отгороженная досками клетушка, в ней моя и М.Н.Чуркиной кровати, стол, стул и маленький шкафчик). Здесь у нас и Красный уголок заодно - на стене портрет И.В.Сталина, под ним соцобязательства учеников и педагогов. Когда сюда приходят ученики, то вносится скамейка, и тогда к кроватям уже подойти нельзя. Тонкие стены позволяют мне, лежа в постели, разговаривать с детьми. В жаркий день здесь невыносимо душно, в холодный - в щели и дырки дует ветер. Выходящее на юг большое, сравнительно с размерами комнаты, окно не раскрывается, можно открыть только форточку. Из окна виден кусок деревенской улицы, огороды и дом ребят, работающих в хозяйстве фабрики Володарского.

На нашем чердаке живут еще и девочки-комсомолки, и рядом с ними, за перегородкой, мальчики; напротив моей клетушки такая же занята А.Л.Артюхиной с сыном и еще одним учеником. Лестница на чердак такова, что живущие внизу краснофлотцы прозвали ее трапом. Над нашими клетушками антресоли, там на полу постелили пятерым девочкам. Им стоит чуточку пошевелиться, чтобы на нас сыпались мох, песок, опилки. Но живем мы здесь дружным сообществом, и очень весело бывает по вечерам.

Через окно я вдруг слышу крики о пожаре. По улице бегут наши краснофлотцы и директор нашего хозяйства М.А.Валуев. Я вижу толпу девочек с фабрики Володарского. Не у них ли пожар? Выбегаю к ним - нет, не у них. Загорелась крыша над столовой рабочих. Дети стоят цепочкой и передают ведра с водой. Пожар быстро гасят. Один из снарядов попал в дачу архитектора Шишко. Я видела обуглившиеся развалины этой большой барской дачи на окраине Ольгина, близ вокзала. Видела и жену архитектора Шишко в милиции. Она там рассказывала своей знакомой о гибели мужа. Оба они глубокие старики, жили с невесткой и внучкой. Первый снаряд попал в их дачу. Когда она вбежала в комнату, то горела вся мебель и ее муж был объят пламенем. Она выбежала в сад звать на помощь. В это время второй снаряд попал в сад и повалил сосны. Внучка убежала. Невестка была на службе. Прибежали военные, но весь дом уже погибал в огне. До архитектора так и не добрались. Когда она рассказывала, тяжело было слушать. Главное у нее мешалось с мелочами: "Ведь я с ним сорок лет прожила. Человека, человека-то жаль. И вот все грядки потоптали. Неужели Совет овощей не даст? Господи, что я об овощах, ведь человека-то нет. И ничего-то у меня теперь нет, в чем была, в том и осталась".

2.VIII.1943 г.

Второй день у нас Госсанинспекция. Поражает подход к общежитию и людям. Слишком тесно, недостаточно чисто (я же считаю, что у нас чисто, особенно принимая во внимание, что у нас все делают сами дети и нет ни одной уборщицы). Штрафуют лучших директоров подсобных хозяйств, которые больше всего заботятся о детях: Главного телеграфа - за то, что нет отдельной чистой уборной для детей, Ленпочтамта - за плохое состояние уборной. Я прошу за них, и тогда мне говорят: "Ну, оштрафуем вас. Выбирайте, кого штрафовать". Заявляю: "Я не обязана ни помогать, ни советовать вам. Я лишь констатирую недопустимые факты".

ПОХОД К МОРЮ

Зоя, Чара Эльбергер и я решаем сегодня идти в Горскую, чтобы познакомиться с работой лагеря 237-й школы. У нас пропуск только до Ольгина, и потому с утра идем в милицию Лахты получить пропуска, а оттуда прямо двигаемся к станции Ольгино, переходим рельсы и выходим на Ленинградское шоссе. У шлагбаума застава и проверка документов. Благополучно следуем дальше. Дорога неинтересная: по бокам типичный лес ленинградских окрестностей ("по мшистым топким берегам"), утомляет ходьба по крупным булыжникам шоссе, а по обочинам дороги - глубокий песок. Всюду следы войны: то блиндажи, то заграждения из колючей проволоки, иногда просто груды пустых банок из-под консервов. И так мы шагаем 14 км, отсчитывая по верстовым столбам. Приходим в Лисий Нос. Здесь уже не болото, а сыпучие пески и чудные сосны. Дачи, некогда белые, выкрашены в черный цвет и выглядят исключительно мрачно. Много разбитых обстрелами стекол. Всюду военные, очень много моряков. На станции стоит бронепоезд. Наконец, местность становится более открытой и уже хорошо виден Кронштадт с его фортами. Ищу глазами Петергоф, Ораниенбаум. Я не могу их не узнать. Но над морем стоит мгла. Проходим к Горской, на дороге новая проверка документов. Тропинка от шоссе, мимо кладбища, круто подымается в гору. В землю, наподобие придорожной тумбы, но только большего размера, вбит огромный снаряд. Нам рассказали, что он здесь еще с прошлогоднего обстрела - не разорвался и был разряжен.

Лагерь на нас особенного впечатления не произвел: дома запущенные, мрачные. В комнатах, после нашей тесноты, нам кажется необычайно просторно. Но грязновато, много пищи. Безобразно идет мертвый час. Не чувствуется ни ребячьего, ни педагогического коллектива.

Что у них изумительно - это местность. Дом высоко-высоко над морем. Вокруг стоят чудные, но, к сожалению, высохшие дубы. Величественна панорама Кронштадта. Ну, а виден ли Петергоф? Начальник лагеря Н.И.Высоковская не знает. Я бы много дала, чтобы посидеть здесь час в ясный день. Трудно себе представить эти наши места в руках фашистов.

8.VIII.1943 г.

У нас на Конной Лахте совсем тихо. Вернувшиеся из города рассказывают об ужасающем обстреле Ленинграда. Начался он после 12 ч и кончился к 6 ч. Два попадания в трамвайные остановки - на углу Проспекта 25 Октября и Садовой. По панелям в этом месте столько кирпича, битого стекла, штукатурки и крови, что пожарные брандспойтами смывали все это. Попадания всюду, в старинном здании караульного помещения на Сенной зияет огромная дыра. Особенно досталось улице Некрасова. В Дзержинском районе убиты зав. райздравотделом и его помощник при выходе с места работы на улицу.

Получила письмо от зав. РОНО. Не сплю всю ночь и еду в город.

"Здравствуйте, Ксения Владимировна.

1. Прошу Вас зайти ко мне, если будете в Ленинграде. Специально не хочу Вас звать, так как Вы ждете комиссию из горкома ВЛКСМ, по отбытии которой прошу Вас приехать ко мне. Нам с Вами необходимо разрешить ряд вопросов об укомплектовании Вашей школы (223-й). Ремонт в школе производится. Хочу знать Вашу кандидатуру на должность завуча в 223-й школе. Если будет возможно, сообщите запиской в ближайшие дни. Назовите фамилии учителей, особенно групповодов, кого бы вы хотели бы иметь в Вашей школе в качестве работников школы.

2. Товарища В.Ф.Плеписа я в понедельник отзываю в Ленинград для проведения работы по оборудованию военного кабинета в 252-й школе.

3. Если не будете возражать, отпустите ученика Артюхина, он поможет товарищу Плепису в работе.

Берегите свое здоровье, журите Зою, если она плохо кушает.

Желаю успеха.

С приветом, Алексеева".

5.VIII.1943 г.

Зав. РОНО уехала в Пери. Остаюсь в городе. Полученное письмо от Алексеевой - это в продолжение одной из наших бесед. Буду говорить, что, конечно, не пугает и должность директора мужской школы, куда меня сватают, и завуча, но хотела бы перевестись в методисты.

АРТОБСТРЕЛ, ЮРОДИВЫЙ И ЛЕВ ТОЛСТОЙ

Сижу дома, начинается обстрел города. Каждые десять минут по радио раздается: "Внимание, внимание. Артиллерийский обстрел города продолжается". Трамваи не ходят, когда сильные обстрелы. Это характерно для нашей обстановки. Пешее хождение, особенно по главным магистралям, тоже запрещается. Милиционеры загоняют в бомбоубежища, штрафуют. Мосты через Неву совсем недоступны. В последнее время столько жертв, что и не очень хочется куда-то идти. Приходит Малкина Катя с сообщением, что стреляют шрапнелью. Это уже много легче. Выхожу из дома и держусь нечетной стороны Демидова переулка. Очевидно, вражеская батарея, обстреливающая Ленинград, так расположена, что до сих пор все попадания были в дома с четными номерами или в фасады домов противоположной стороны улицы, обращенные во дворы. Но впереди Сенная площадь - отлично пристрелянное место. Приближаюсь к ней и вижу, что трамваи ходят. Это очень хороший признак, и я сажусь в N 3. Но не тут-то было. В это время раздается сирена - воздушная тревога. Начинается обычная картина: одни бегут, не смотря ни на что, к своему месту работы, другие, напротив, идут спокойно, третьи укрываются в подворотне, решая здесь переждать. Мы же, пассажиры трамвая, нехотя, после ряда требований вагоновожатого, вылезаем из трамвая и идем в подворотню большого дома. Оттуда ретивая активистка, с противогазом через плечо, гонит нас вглубь двора, и в результате мы проводим воздушную тревогу под открытым небом, сидя на бревнах. Мне жаль, что нет книги или газеты. Многие из кармана достают вязание. Частые тревоги и обстрелы приучили не терять времени. Через открытую форточку ближайшего окна слышится столь ненавистное нам тиканье метронома по радио: значит, передачи все прекращены - тревога.

Всеобщее внимание привлекает длинноволосый человек в рубище, увитый проводами и колючей проволокой, на нем болтаются пара-тройка навесных замков. Кто это? Юродивый? Откуда он здесь? Разве не перевелись еще в прошлом, а то и позапрошлом веке блаженные? "Это кара ниспослана", - без натуги, но очень громко, будто совсем рядом, басом говорит он, явный обладатель уникальных голосовых данных. Где-то, не так далеко, грохает взрыв, рикошетами по крышам и стенам долетают осколки кирпичей, падает сверху и снова уносится облаком черный дым, а юродивый, пошатнувшись от прошедшей над ним воздушной волны, идет дальше, в клубах пыли, как ни в чем не бывало. Люди провожают его изумленными взглядами.

Минут через пять раздается радостный звук отбоя. Тревога была "тихая", зенитки не палили. Бежим к трамваю. Вожатый, прогуливаясь, осматривает путь, откидывает что-то в сторону. Кондукторша сидит себе и спокойно вяжет. Поблизости нет громкоговорителя, и она отбоя не слыхала. Сходу убеждаем ее, и наш вагон двигается. Я всегда жду с нетерпением переезда через мост - когда он окажется позади, появится надежда добраться до вокзала. После Невского тревожное известие: вагон идет по маршруту N 12. В чем дело? Случайность это или что-то произошло на Кировском проспекте? Ответа получить нельзя. Ни вожатый, ни кондуктор не знают, в чем дело.

На углу проспекта Максима Горького нас выгружают. На Кировском картина ясна: оборванные провода, битое стекло, штукатурка. Такая картина по пути к площади Льва Толстого, там, где белая стена бывшего садоводства Эйлерс. Это многострадальная стена, она вся пробита и исцарапана осколками, сейчас в ней большая брешь. Дальше опять спутанные провода. Разбиты стекла у дома Промкооперации. Еще дальше лежат запутанные в проводах огромные ветви деревьев. Ясно, что усиленный обстрел был вдоль всего проспекта. Такая катастрофа на главной магистрали наполнила всегда малолюдные улицы двойными потоками: одни движутся к Новой Деревне, а другие - с огородов в город. Рассматриваю людей, которые идут с огородными ношами, у некоторых большие пуки чудесных овощей.

И я иду до вокзала Новой Деревни, мне нужно в поликлинику. В таких случаях, когда путь твой по Ленинграду долог, никогда не приходит мысль, а может быть, я не дойду. Это не храбрость, а привычка. Лев Толстой неправ, когда говорит: "Прежде Ростов, идя в дело, боялся, теперь он не испытывал ни малейшего чувства страха. Не оттого он не боялся, что он привык к огню (к опасности нельзя привыкнуть), но оттого, что он выучился управлять своей душой перед опасностью" (Война и мир". Ч. III. Гл. XIV). Мы именно ПРИВЫКЛИ. Мы ложимся спать под звуки сирены, под вой зениток, под рокот обстрелов, и мы засыпаем без усилия, от физической усталости, при привычке засыпать в эти часы, и будит нас только сила звука. Разумом мы знаем, что опасность нам угрожает, но чувство молчит. Я слышала рассказ Зои Резеповой о ее тетке, буквально разорванной на части снарядом при обстреле Балтзавода. Шел обстрел, ее удерживали в помещении, но она озорно, со словами: "Меня никакая пуля не берет" - выбежала и сразу попала под снаряд.

Когда долгий обстрел, это утомляет. А когда радио верещит, что он кончен, или об этом говорит наступившая тишина, ты радуешься, что остался цел, не погиб, разрываемый на куски, не в этот раз.

Меня раздражает Катя Малкина со своей позировкой: "Разве был обстрел? Я их не замечаю". Это ложь. И какое право ты имеешь не замечать того, что уносит человеческие жизни? Или: "Как хорошо, что вы за городом, вам здесь было бы невыносимо от обстрелов, вы их так боитесь". Я молчу.

Есть, конечно, категория очень несчастных ленинградцев. Звук сигнала тревоги, первый выстрел их повергают в невероятное нервное состояние. Их никак нельзя назвать трусами - это нервная система не выдерживает. И это не зависит ни от возраста, ни от культуры. Ара Шестакова, ученица VIII класса, успокаивает мать, а Ира Аглиш, ее одноклассница, ночью залезает в постель к матери: "Обстрел?" - "Обстрел". - "Тебе страшно?" - "Нет". - "Дай руку". И девочка засыпает, прижавшись к матери.

Ленинградцы и сейчас спрашивают друг друга: чего вы больше боитесь - бомбежек или обстрелов? Я могу по совести сказать - обстрелов.

15.VIII.1943 г.

"Сытый голодного не разумеет" - это эпиграф к деятельности наших столовых. С 9 августа весь наш лагерь переведен на санаторное питание. Мы все лето были очень голодны - кормили очень плохо, невкусно, мало. Сейчас мы сыты. Меню: утром овощи с мясной котлетой и каша, кофе с сахаром; обед - суп с зеленью, колбаса с овощным гарниром и компот, вечером кусочек холодного омлета, запеканка из серой лапши с соусом из разбавленного сладкого молока, огурец и кружка такого же молока. Иногда котлеты делают из мясных консервов. Мы наслаждаемся. День стоит 12 руб.

Сегодня получила письмо А.Ю., укрывшегося в столице, но "душой оставшегося здесь, в родном городе". Он написал о свежей рыбе и мясе в Доме ученых в Москве, об обеде, "как в старое время", и его стоимости в 18 руб. Завидно ли мне? Нисколько. То же впечатление, как при недавнем чтении о том, какой обед устроил Багратиону И.А.Ростов. Не мечтала же я до войны владеть яхтой? Обед, писанный А.Ю., та же яхта. Я мечтаю о более доступном: чтобы мне удалось за накопленные 800 гр. хлеба достать литр коровьего молока. Вообще, я не ощущаю такого острого интереса к пище, как большинство. Меня раздражают всеми ведомые разговоры о качестве рациона, выражения "граммы - это жизнь". Но возмущает и другое: когда люди не едят или не доедают вполне качественную пищу. Я не могу есть только темного шрота, меня от него тошнит, и без радости глотаю дрожжевой суп. К счастью, их на только что установленном для нас санаторном пайке нет. Но за граммы для детей борюсь. Борьба трудная и, я бы сказала, неравная. Мне даже инспектор треста столовых Ампилозова сказала, что опытного вора и ей трудно поймать. Организовали рабочий контроль: 1 учитель и 1 ученик выходят в 5 ч на закладку пищи. По графику проверяют, сколько круп надо заложить, сколько воды влить. От котлов не отходят.

В дежурство Нины Андреевны Митрофановой пекутся так называемые пирожки. Тесто без дрожжей, твердое. Нина Андреевна видит, что остался после лепки пирожков еще кусок теста. Кухарка уверяет, что оно никуда не годное, и прячет его в ларь, стоящий в помещении за кухней. Нина Андреевна вызывает руководящую. Та ее поддерживает, и раздраженная кухарка несет тесто в холодный цех. Н.А.Митрофанова бежит за ней. От теста осталась половина. Кухарка божится, что это обман зрения. Однако Нина Андреевна находит недостающий кусок теста запрятанным в бочке. Из украденного теста было выпечено 69 пирожков.

Меня зовут в кухню. Все завтраки отпущены, а в котле масса густой хорошей манной каши. Взвешиваем этот остаток: 2 1/2 кило. Пишем акт. Служащие столовой пробуют нас убедить: "На весь лагерь мало". Но мы находим выход: все наши ребята, выполняющие по 2 нормы, получают на ужин еще по 250 гр. этой каши.

18.VIII.1943 г.

В 6 ч утра проснулась под гул канонады. Гудит земля. Дом трясется. Я ощущаю качку, лежа в кровати. Совершенно точно: это наши - либо Кронштадт, либо корабли.

Еду в Ленинград. Сегодня нет обстрела и в городе изумительно тихо. Пройдет трамвай, проедет машина, и опять тишина. Тишина идет нашему городу-красавцу, она подчеркивает его величие. Иногда она покоряет и пленяет, но часто тревожит, точно за ней притаилась какая-то опасность.

Всюду пробивается зелень среди булыжников мостовой, в щелях между каменными плитами панелей. Я это вижу вторично в нашем городе, но тогда, в первый раз, в 1919 г., паслись козы. Сейчас нет ни птиц, ни животных. Редкая собака или кошка обращают на себя внимание.

Вернувшиеся вчера из города рассказывали о жутком обстреле. Удивительно, как быстро чинят провода, заделывают воронки в асфальте. Только эти свежие заплаты и говорят нам, что было накануне.

ЖЕНСКОЕ

Случайно встретилась в городе с Еленой Ивановой. Она поведала мне о дочери своей знакомой - об очаровательной девушке 18 лет. На днях она договорилась с сестрой Елены, что та возьмет ее рацион, но забыла дать ей карточку и пошла сама. Попала под обстрел. Снарядом ей раздробило обе ноги - одну в бедре. Наложили гипс, но общее состояние такое тяжелое, что гипс сняли. Поддерживают только шампанским. Начальник "Электротока" дал бутылку, из пайка в 500 руб. и хранимую ко дню заключения мира. Доктора отчаиваются, что у пациентки нет воли к жизни. Она все говорит: "Кому я теперь буду нужна? Хочу умереть".

У тети Лели в комнате букеты из ромашки, иван-чая, львиного зева, мышиного горошка. "Собираю на улицах, между камнями. В прошлом году на Пряжке были васильки, но теперь там распахали огород, и их нет. Я даже в школу Раисе Иосифовне Геллер носила цветы. Раз между булыжниками выкопала гвоздику и, посадив в горшок, принесла ей в кабинет".

В ее комнате-коробочке, куда она поселилась после гибели своей комнаты, бывшей дворницкой, мне необычайно уютно. Тетя Леля показывает книгу с надписью автора, инженера Архипова, и говорит: "Он фактически был моим мужем". Да, так в жизни бывает, счастье у каждого свое. Эта книга - подарок на Новый 1942 год. На титульном листе, в чернильных строчках, автор говорит о том, как зима 1941 г. изменила многих, но тетя Леля при этом сохранила все свои душевные качества, и сколь многим он ей обязан, и следующий его труд будет посвящен ей... Красиво. И это, действительно, от чистого сердца. Но я знаю, труд этот никогда не будет написан - Архипов не решился бросить в Ленинграде свою бывшую жену; уезжая, забрал с собой, а тетя Леля отказалась ехать "лишней". В моей жизни точно то же, но в обратном порядке, и вот мы обе плачем. Чисто по-женски. Душой. Трагедия у тети Лели в том, что он в дороге умер. И таких женщин наш город-фронт знает много.

Я невольно вспоминаю В.А.Краснова - Татьяна Борисовна Лозинская так хотела, чтобы он женился на тете Леле. И я говорю: "А вот если бы Краснов женился на вас, он бы не умер". Тетя Леля отвечает уверенно: "Ну, конечно же, нет. Умереть в числе первых, имея столько ценных вещей, нелепо". Самое ценное в тете Леле - необычайная простота. Последняя ее получка - 17 руб. Так не выжить. Я даю ей 150 и ужасно боюсь разговора об этом, но тетя Леля просто благодарит: "Большое спасибо, а то я у многих уже в долг беру". А потом размышляет совершенно о другом: "Знаете, я, наверное, получу медаль. В школе взрослых меня спросили, работала ли я в первую блокадную зиму, была ли потом на огородах, а ведь я все это делала. Меня послали за удостоверением работницы техникума, и, конечно, директор удостоверение дал". Ну, хоть так. Их директор представил к медали себя и свою возлюбленную, проработавшую в его учреждении всего ничего, а про остальных не сразу вспомнил.

Искренне хочу, чтобы тетя Леля получила медаль. Мне кажется, о ней писал Лев Толстой, как о многих из нас: "В те времена, как Россия была до половины завоевана и жители Москвы бежали в дальние губернии, и ополчение за ополчением поднималось на защиту Отечества, невольно представляется нам, не жившим в то время, что все русские люди, от мала до велика, были заняты тем, чтобы жертвовать собою, спасать Отечество или плакать над его погибелью. Рассказы, описания того времени все без исключения говорят только о самопожертвовании, любви к Отечеству, отчаянии, горе и геройстве русских. В действительности же это так не было. Нам кажется это только так потому, что мы видим из прошедшего один общий исторический интерес того времени, и не видим всех тех личных, человеческих интересов, которые были у людей. А между тем, в действительности те личные интересы настоящего в такой степени значительнее общих интересов, что из-за них никогда не чувствуется (вовсе не заметен даже) интерес общий. Большая часть людей того времени не обращали никакого внимания на общий ход дела, а руководствовались только личными интересами настоящего. И эти-то люди были самыми полезными деятелями того времени" ("Война и мир". Ч. IV. Гл. I-IV).

Столько лет корежат язык. Слово "личное" получило отрицательный смысл. Но почему под ним нельзя понимать "безотказное и честное выполнение своего повседневного дела"? Эта мысль очень ярка в произведениях Ольги Берггольц, посвященных Ленинграду. Отрывок из романа Льва Николаевича Толстого напомнил впечатление юности, когда у Я.Л.Барскова изучала историю Французской революции 1789 г., во время которой люди не жили, люди испытывали все время страх гильотины. С этим ощущением я учила историю таких периодов и на Высших курсах. И, когда читала Анатоля Франса "Боги жаждут", была потрясена противоположным воззрением.

ПРОГУЛКА С ПРОПУСКОМ

19 августа возвращаюсь из города пешком. Еду на N 3 до Новой Деревни, присаживаюсь на пригородный трамвайчик и доезжаю до Старой Деревни. В сущности, обеих деревень нет. По крайней мере, в старом смысле: все деревянные дома снесены. Редко где высится деревянная постройка - это или новый дом, или, напротив, очень старая, чудом уцелевшая, в стиле, близком ампиру. Лишенные своих соседей, каменные дома одиноко торчат. Обычно так, где был дом, разрушенный уже войной, груда кирпичей и монументально высится печь. Чаще всего в этих кирпичных грудах бурьян и лопух только пробиваются. Но там, где они пышно разрослись, имея на то годы, печь издали похожа на могильный памятник прежней поры.

У шлагбаума застава с проверкой документов. Немного поодаль группа путников, ловящих машины. Я иду пешком. Мне интересно познакомиться с этим путем. Шоссе, мощеное крупными булыжниками, с песчаными обочинами, почти все время тянется вдоль железнодорожного пути, местами близко подходит к заливу. Мне открываются болотистая равнина, первые деревья, и вот я уже оказываюсь у Лахты. Вдоль дороги дзоты и доты, и в них красноармейцы. Иногда эти военные сооружения высятся у самой дороги, как естественные холмы, иногда, как норы, уходят под землю - с шоссе видны колодезеобразные ходы. Все они обжиты, через небольшие стекла оконцев видны белые занавески из марли, или даже кисейные.

Вспоминаю рассказ Н.Д.Флиттнер о полученном письме с фронта от некой работницы Эрмитажа, совсем юной девушки - она в этом послании описывала свою землянку с занавесками и цветами. Похоже, и здесь есть девушки-бойцы. У многих таких земляных жилищ сидят пехотинцы, играют на гармонике или баяне, читают, что-то пишут. Белье, натянутое на веревки, сохнет на солнце. У одного, очень большого укрепления, человек 10 сидят за грубо сделанным столом и на таких же лавках, обедают. Прохожие их не интересуют, здесь ежедневно много кто ходит и никакого беспокойства не внушает. Застава позади, а местность не такова, чтобы путник мог укрыться, сойдя с дороги. Солдаты настолько игнорируют путников, что в заливе ловят неводом рыбу в чем мать родила и в таком же виде вылезают на берег, направляются к своим земляным жилищам. Общий характер картины - мирная жизнь тыла. И вдруг все это меняется, потому что высоко в небе появляются самолеты. Под их гул из всех сооружений выскакивают в металлических шлемах бойцы и командиры. Все взоры - в сторону моря, офицеры вскидывают бинокли, и даже рыбаки, оставив невод, смотрят туда. В чем дело? Это не налет, иначе бы люди уходили под землю. Начинается пальба, и в море одна за другой подымаются три водных гигантских пирамиды. Блеск моря, серый дым от взрывов не позволяют мне рассмотреть их. Я не понимаю, что происходит, для меня это случай не бывалый. Лишь придя в Ольгино, узнала, это был наш налет на Петергоф.

Прохожу мимо плотно уставленных противотанковых сооружений, и мне открывается вид на окруженный рощами дом графов Стенбок-Фермор. За ним окраина Лахты, где дачи сплошь заняты военными. Графское здание мне хорошо знакомо, в мирное время там была детская экскурсионная станция, работу которой я курировала в качестве заведующей центральной станции. До мельчайших подробностей помню всю усадьбу и самый дом.

За Лахтой очень скоро Ольгино. Что мне дала эта прогулка? Массу впечатлений. И теперь я буду лучше ориентироваться в наших "ночных эффектах". Налет немцев на Ленинград отличу от наших налетов на побережье Финского залива. Отныне смогу различить, откуда и кто пускает ракеты. Ночные загадочные картины перестанут быть таковыми.

21.VIII.1943 г.

Лагерь живет своей жизнью. Обычная картина мудрого руководства РОНО и ГорОНО: в мае-июне лагеря в моде, в июле спад интереса, а в августе полное переключение интересов на школу. Отсюда у меня отзывают четырех учителей. Трое работают в начальной школе, это понятно, но четвертой, В.В.Усенко, надлежит работать в V-VII классах мужской школы, зачем же ее сейчас забирать? Не ясно. К тому же ее отряд единственный, живущий в Ольгине, и как мне его оставить без педагога? Самой мне или Зое с Конной Лахты переезжать в Ольгино невозможно - это бы значило оторваться от лагеря. Остается просить ни в коем случае не трогать в дальнейшем Анну Людвиговну Артюхину. Ей доверю этот отряд, здесь она незаменима, а в школе на месяц найдут временную подмену. Пишу об этом заведующей РОНО, а Усенко посылаю в город.

23.VIII.1943 г.

Приехали товарищ Сизмин, из исполкома Октябрьского района, и Гурьев, из горкома ВЛКСМ, с намерением прочитать доклад в связи с рейдом "Ленинградской правды" по подсобным хозяйствам, о котором говорилось в этой газете 18 июля текущего года. Решили мероприятие провести в столовой. Два отряда девочек украсили ее. Во время чтения доклада ударяет проливень. Я подставляю под бьющие с потолка струйки воды вазы из-под цветов, миски, кружки, выливаю из них по мере наполнения. Дети в восторге: "Теперь-то нам крышу починят".

Цифры Сизмин приводит ужасающие: наш район обеспечил себя овощами только на 2 1/2 месяца. Необходимо завезти 150 тыс. тонн, и об этом нужно просить Правительство, так как по плану Ленинград должен сам себя обеспечивать овощами, но не справился. Объективные причины: дождливое лето и плохая земля. Но вряд ли это может служить оправданием.

Беседуем с докладчиками о плохом снабжении овощами нашей столовой - это вина директора подсобным хозяйством фабрики имени Володарского Лапута. В 7-м отряде Н.Агафонова, М.Кубашевская, Г.Романова, З.Чепулянец сочинили стихи "Пример берите с "Судомеха"", с посвящением как раз Лапуту:

Пример берите с "Судомеха",

Давайте деткам овощей.

Какая в том у вас помеха?

Мы захотели свежих щей.

У вас ведь есть уже морковка,

Капусты тоже кочешки,

Салат, турнепсик и редиска,

А также есть и кабачки.

Но почему товарищ Лапут

Не может дать нам овощей?

Не можем мы понять причины

В его отказе овощей.

Работу нашу Лапут хвалит,

Но овощей нам не дает,

Он благодарность нам выносит,

Но дальше дело не идет.

24.VIII.1943 г.

Сегодня ночь необычайная. Гул сотен самолетов в воздухе, но очень высоко. На горизонте, там, где Петергоф, при вспышках от выстрелов орудий, а затем и на фоне огромного красного зарева от пожаров, темные облака дыма и такие же дымовые, причудливо извивающиеся, как бы исходящие из этого облака серо-беловатые змеи, у которых вместо голов ярко-желтые, с красноватым оттенком, шары. Так как эти змеи группируются наподобие гнезд, получается, будто на небе много сказочных, страшных, многоголовых гидр. Вместо угасающих возникают новые. Сильнейший гул канонады.

Дети спят непробудным сном. Во двор со мной спускаются Марина Николаевна Чуркина и проснувшаяся Вера Смирнова. Там уже высыпали моряки. Они нам говорят, что так уже вторую ночь. Это наши массированные налеты на побережье. Летчики сбрасывают с самолетов на парашютах целые пакеты ракет.

За ночь это явление повторилось трижды.

25.VIII.1943 г.

Утром приехала Голик из райкома комсомола. Она подробно знакомится с лагерем, и мне нравится, что бумажная отчетность ее мало интересует. Она успела побывать и на утренних гимнастических упражнениях отряда подсобного хозяйства "Телеграф", и на завтраке в столовой, ходила на поля смотреть работу учащихся, обошла все наши общежития на Конной Лахте. Мне было с ней легко. Лагерем она очень довольна, говорила, что мы в числе 7 лагерей выступаем на городском соревновании. Она даже думает о союзном.

В 14.30 собираем торжественную линейку, так как она привезла 5 грамот за прошлогоднюю огородную работу - от обкома и горкома ВЛКСМ, от ГорОНО. Дети недоумевают, из какого принципа исходили, решая кого наградить: грамоты получили не все наши медалисты и далеко не все лучшие люди прошлогоднего лагеря. Вот такие вещи всегда очень неприятны. Возникают справедливые обиды. Мне пришлось об этом вечером говорить с ребятами: "Ребята, вот как формализм вредит делу, свежий пример, почувствовали на себе. Такое отношение к людям недопустимо, запомните на всю жизнь".

В 20.00 было открытое собрание комсомола. Доклад делал Вилков, политрук местной части НКВД. Речь его была посвящена роли комсомола в Отечественной войне. Направленность доклада в целом неплохая, но политрук, как большинство докладчиков, плохо владеет литературным русским языком, а все больше транспарантным, загромождает речь ненужными, по здравому рассуждению, фактами и большими натяжками. Главное в выступлениях таких людей показать себя простым, от сохи или станка, ни на что не претендующим, но всецело верящим в идеалы. Чтобы не приняли тебя за "гнилую интеллигенцию", не заподозрили критический склад ума. Страх гильотины? Остальное - второстепенно. Так, например, вещий Олег попал у докладчика в национальные герои... "Командовавший русской армией, - сказал про него политрук, но тут же спохватился. - Впрочем, не армией, а как-то иначе она называлась". И очень обрадовался моей подсказке: "Дружина". Такие ораторы ведь и на самом деле плохо образованные люди. Далее он рассказал, без малейшего оттенка фольклора, какую-то легенду о чудо-богатырях Древней Руси. Но когда говорил о комсомольцах - участниках войны, стал конкретнее, трогательнее и обрисовал хорошо подобранные эпизоды. И опять фраза, от которой сжимаются сердца ленинградцев: "Гитлер не оставил своих планов взять Ленинград штурмом или задушить блокадой... Недавно были подброшены новые дивизии. Мы их размололи. Мы сами начинаем активно действовать - отсюда световые эффекты двух последних ночей".

Затем Юра Артюхин говорил о нашей комсомольской организации на сегодня, а я - об ее истории. Слушали очень хорошо, и я записала свое выступление. Но, конечно, запись много шире того, что я говорила.

ЗАПИСЬ ВЫСТУПЛЕНИЯ

Зима 1941-1942 годов. В школе нет пионерской организации. Нет, потому что нет и младших классов. Нет и комсомольской организации. О ней забыли и мы, педагоги, и РОНО, и райком. И вот, когда наступила весна, когда мы все ожили, стали мы выяснять, сколько у нас комсомольцев. Оказалось, одна Вера Иванова. Вот с этой единственной комсомолкой мы и выехали в лагерь, а оттуда она исчезла под предлогом, или, вернее, по причине действительно задуманной, но не состоявшейся по каким-то обстоятельствам эвакуации. В школу эта ученица VIII класса больше не вернулась.

В лагере Мирра Исаевна Барская и я начали агитацию за вступление в комсомол. Анна Людвиговна Артюхина проводила в этом направлении большую работу среди мальчиков. Иначе вышестоящие устроят нам форменный разгром. Первым у Мирры Исаевны взял анкету Юра Артюхин. И это все... Мы начинаем не на шутку беспокоиться, невольно приходит в голову такая мысль: быть может, тяжелая обстановка у нас на фронтах, сдача Севастополя, тяжелые бои под Сталинградом так действуют на наших ребят, что их страшит комсомольский билет, они боятся вступать в организацию при данной обстановке.

И вот я решаюсь еще раз об этом поговорить с девочками. Как сейчас помню этот разговор. В нашем большом сарае почти темно. Мы собираемся ложиться спать. Я сижу на нарах, где лежат девочки, и говорю. Лиц их я не вижу и потому не знаю, доходят ли до них мои слова. Я говорю, что мне кажется, что их пугает именно данный момент, а вместе с тем именно в такой тяжелый час для нашей Родины лучшая молодежь и должна идти в комсомол. Привожу доводы. Девочки молчат, и лишь при моем обвинении их в трусости раздался голос из темноты: "Ну, что вы..." Я замолкаю, молчат и девочки. Желаю им спокойной ночи. Мне абсолютно неясно, какой будет иметь результат этот разговор. Утром стою у сарая, когда они уходят на работу. Все обычно, никаких разговоров. То же и за чаем. К обеду иду их звать в поле и стою на дороге. Девочки подымаются и движутся гуськом по меже. Первой ступает Чара Эльбергер, самая молчаливая из наших девочек. Поравнявшись со мной, она подымает глаза, улыбается и говорит: "Ксения Владимировна, мы все решили вступить в комсомол". И они вступали все, такие разные и хорошие по-своему: и тихая, очень сдержанная и замкнутая Чара Эльбергер; и избалованная и очень талантливая, душевно тонкая Ара Шестакова; и очень невыдержанная, но честная, яркая Алла Гурбанова; и Аня Миронова, которую никогда нельзя понять - резкая неожиданно, способная нагрубить, но умная, и чем-то для меня очень привлекательная девушка; и Валя Петерсон, которую я тогда еще мало знала и которую трудно было узнать по ее скромности; и многие другие. Я случайно услышала их разговор. "А у Ксении Владимировны, я знаю, сын не был комсомольцем". - "Ну и что? Он выучился на офицера, а тут началась война. Его отправили на фронт". - "Не надо об этом, девочки. Ведь он погиб". Я не стала встревать в разговор, это невыносимая для меня тема.

День приема был памятным для наших девчат, не забуду его и я. Вступили тогда несколько человек. Это были по-настоящему лучшие люди нашего лагеря. В дальнейшем организация росла численно и неплохо работала зимой. Явка на все воскресники была у нас очень высокая. Юра Артюхин оказался очень дельным, способным секретарем. Но Мирра Исаевна Барская относилась к организации, как относится ко всему - вполне равнодушно. Меня очень беспокоила погоня за цифрами. Стали принимать не только не лучших наших ребят, но просто сомнительных, как, например, Надю Помялову, Петрова. Не спрашивали характеристики ни у меня, завуча школы, ни у воспитателей. Я пробовала говорить с Юрой, Миррой Исаевной, но безрезультатно. Очевидно, это в райкоме гнались за цифрами. Такой подход распространен повсеместно. Не знаю, зачем это нужно.

Наступило лето, и мы опять приехали в лагерь. Мирра Исаевна на веранде дачи проводит прием в комсомольцы, теперь идут буквально дети, ни в чем не разбирающиеся. Или такие фигуры, как Надя Преображенская, дочь актрисы Софьи Петровны. Газет она никогда не читает, ее объяснение: "И никто у нас в семье их не читает. Политикой вы меня никогда не заставите интересоваться". Девочка она неплохая, но живет абсолютно вне времени, замыкаясь в интересы семьи и хозяйства и в сплетни артистического мира. Старшая пионервожатая Зоя Резепова и я протестуем, но, ссылаясь на рекомендацию крупного члена партии Волковой, ее принимают. Красноречивый пример.

Юра летом ослабил свою работу, трудясь по 8 ч на огородах, уставая. И кроме того, перспектива его перевода в мужскую школу ослабила рвение. И вот этот наш очередной набор далеко не на высоте самого первого. Юра Васильев, став комсомольцем, этим летом хуже работает, чем прошлым. Петров, которого за ряд грубостей вызывали в райком ВЛКСМ, недавно нахамил Анне Людвиговне Артюховой, всегда так чутко относившейся к детям. Комсомольский билет в военное время обязывает ко многому, а наши комсомольцы не всегда это осознают.

28.VIII.1943 г.

В городе проводится конференция учителей. До нее успела повидаться с секретарем Горкома ВЛКСМ М.И.Кирилловым. Он сообщил: "А ведь ваш лагерь занял первое место по городу. Да, первое... Но знамя мы вам не дадим, если до пятого сентября не проведете как следует военных занятий. Это обсуждению не подлежит..."

По дороге встретилась с Юрой Артюхиным, и он рассказал мне со слов отца, что после очередного артобстрела Ленинграда наши сбросили на фашистов листовки с предупреждением, что если они не прекратят обстрел города, то мы примем самые решительные меры. Они их не прекратили, и мы ответили 1500 самолетовылетами. Байка, в которой есть что-то от правды? Очевидно, одну из таких ночей мы и наблюдали 24 августа. Но факт, что с тех пор обстрелов нет.

На конференции все учителя взволновались и возмутились выступлением председателя Ленсовета тов. Папкова. Он пафосно говорил о том, что педагог должен быть во всем примером для учеников - и в одежде тоже. Обратившись к тов. Раскину, директору Института усовершенствования учителей, изрек: "Вот вам бы - следовало одеться лучше". По залу прошел гул возмущения: чтобы лучше одеться, надо иметь ордера, а их почти не дают. Я тоже без приглядной обуви - у меня есть модельные туфли и нет каждодневных. Одна из молоденьких учительниц нашла уместным поддержать тов. Папкова и иллюстрировала свою мысль тем, что женщина в рваной обуви... во время тревоги движется хуже, а с этим мириться нельзя. Зал снова стал шуметь, но крики теперь больше были в адрес зав. ГорОНО Петра Дорофеевича Никитина. Ему пришлось встать и сухо объявить, что ордера будут, их как раз вскоре собирались раздать, не надо беспокоиться. Но тут же вопрос: "А будут ли они отоварены? Мы для лагеря получили ордера на пятьдесят пар обуви и на хлопчатобумажное мужское и женское платье для ста двадцати шести человек. Почти все ордера были возвращены в школу за отсутствием вещей". П.Д.Никитин собрал платком пот на лбу и, хмурясь, заверил: "Будут ордера, и все отоварим, товарищи".

Меж тем, мои мысли - о просьбе А.Ю. (получила от него письмо из Москвы), по окончании конференции спешу домой. Некий московский ученый Толстов, прибывший в командировку, вскоре вылетает обратно, и через него надо передать книгу "Золотая Орда" и аттестат на орден, врученный А.Ю. за работу в Иране. Передам, а заодно и свою статью о ленинградских учащихся для журнала "Советская педагогика". Неужели напечатают?

СВЯЗУЮЩАЯ НИТЬ

Толстов ждет в Этнографическом музее, как будто не мог прийти ко мне. Впрочем, мало ли что, а мне ведь не сложно, даже напротив. Именно сейчас надеваю модельные туфли, хорошие чулки и тщательно вычищенный светлый костюм. Как же я по всему этому соскучилась. Прикалываю медаль и надеваю свою большую белую шляпу. Выгляжу достаточно элегантно. Мы, петербуржские женщины, не любим показываться на глаза "чужим" в недостаточно красивом виде. Толстов меня лицезрел всего раз в жизни, а потому не заметит, как я постарела. Терпеть не могу констатации этого факта.

До моста дорога знакомая - почти ежедневно ходила ею в свой родной Эрмитаж. Здесь разрушений не так много, и путь через мост с видом на Неву всегда доставляет огромное удовольствие.

Но где сейчас вход в музей? В мирное время был с переулка, а меня А.Ю. сориентировал идти до Университетской набережной, дом 3. Первый подъезд от моста заперт, но у двери подозрительно новая кнопка звонка-вертушки, и я долго и безуспешно звоню. Бегу ко второму подъезду. В дверях немолодой вооруженный часовой, восточной национальности. По-русски говорит с сильным акцентом. Из сказанного им я понимаю, что без пропуска нельзя. На шум разговора появляются из подвала очень пожилая техническая служащая и молодая женщина, сотрудница музея. Они объясняют, что пропуск надо получить в здании Академии Наук, на Университетской набережной, 5. Проскакиваю мимо частокола из высоких бревен и проволоки, преграждающего вход в переулок, добегаю до угла. Вдоль набережной какие-то доты или дзоты, проволочные заграждения, зенитки, ходят часовые.

Не обнаружив бюро пропусков, иду обратно. От прохожих узнаю, что мне нужно проникнуть в переулок по диагонали по направлению к тому подъезду музея, которым пользовались до войны. Переулок зарос травой, он абсолютно безлюден, только в конце его, у госпиталя, бродят раненые в серых больничных халатах. Появляется военный с учебником физиологии в руке, обращается ко мне: "Вам тоже нужен пропуск, как и мне?" Киваю, и мы ждем вместе. Начинаю беспокоиться, что Толстов не дождется меня и уедет. Наконец, приходит служащий из бюро пропусков. Он еще сохранил тон, свойственный в прошлом академическим учреждениям, он извиняется за задержку. Пропуск пишет долго и обстоятельно. И вот с этой желтой бумажкой я опять оказываюсь у неприступного подъезда. А на часах уже половина четвертого. Здесь ли еще Толстов?

Часовой пропускает внутрь здания, но куда идти? "Второй этаж, направо, там кабинет директора, что тут не понятно?" - отчего-то сердится на меня старенькая техническая служащая. Я подымаюсь и иду через анфиладу пустых зал. Стоят пустые музейные шкафы, в некоторых залах груды новеньких ящиков, приготовленных, видимо, для эвакуации еще в июне 1941 года. Они хорошо сделаны, на них надписи черной краской: "Ленинград. Этнографический музей Академии Наук". На шкафах надписи экзотических стран, наших областей и республик, иногда в шкафу восковая фигура в остатках этнографических одеяний (например, малаец в широкополой соломенной шляпе). На паркете кучи песка для тушения пожаров. Большинство окон разбиты, но заделаны фанерой и картоном. Дохожу до толстого слоя пыли на перилах и ступенях и понимаю, что я на неверном пути. Возвращаюсь обратно и перехожу в другую половину здания. Здесь на пути старые знакомые по экскурсиям: картина охоты на мамонта, питекантроп, бричка из Петровской галереи. Обнаруживаю стрелку, нарисованную на белой бумаге чернилами, еще одну, руководствуюсь ими... и попадаю на чердак. Возвращаюсь обратно и теряю дорогу.

Теперь сама себе могу признаться, почему мне так важно увидеться с Толстовым. Мой А.Ю., уехавший от меня в Москву, написал мне в последнем письме, что мечтает вновь оказаться в нашей квартире, что он сварил бы чай или кофе, и как бы мы его пили за круглым столом, а потом он пошел бы к себе в кабинет работать... Когда читала письмо, то мысленно возражала ему, что сейчас совсем другая жизнь: электроприборы включать нельзя, буржуйку топить совсем нечем (к тому же она прогорела и коптит), а его кабинет заставлен разными вещами... Так я объясняла на самом деле не ему, а себе, почему вернуть прошлое невозможно, боялась назвать настоящую причину. И все же я должна найти этого Толстова. Он наша связующая ниточка. Ему суждено через небольшой интервал во времени увидеть и А.Ю., и меня, и в его сознании мы с А.Ю. окажемся вместе.

Нам немного осталось жить на этом свете. Зачем А.Ю. решил расстаться? Глупо. Больно.

Тороплюсь, нервничаю, на повороте почти налетаю на человека - это восковая фигура таджика. Он из прошлой жизни. А живых людей никого. Уж не заблудилась ли я? Быть может, именно сейчас Толстов смотрит на часы, встает и уходит: "Странно, Ксения Владимировна должна была прийти, но проигнорировала, вероятно".

Спускаюсь вниз к часовому. Его познания в русском за прошедшее время не расширились чудесным образом, и мы по-прежнему не понимаем друг друга. Но он показывает на дверь в подвале. Я скорее туда, стучу и попадаю в характерное для "законсервированных" учреждений помещение. Это, судя по обстановке, комната технической служащей - у входа стол, ничем не покрытый, рядом стул, на стене ящик с многочисленными ключами. Сидящая у стола женщина поворачивается ко мне и убеждает меня снова подняться наверх. На мое счастье, какая-то служащая сжалилась надо мной, повела меня на второй этаж, направо по узкому коридорчику, а затем налево, и я оказалась в комнате, заставленной какой-то разрозненной мебелью.

За драпировкой в соседней комнате идет заседание - я обнаружила это, приподняв занавеску. Входить неудобно. Явно, Толстов делает доклад о работах живых и умерших во время войны этнографов, говорит о вполне реальных возможностях эти работы печатать. Вот он замолкает и предлагает присутствующим задавать ему вопросы. Пауза - вопросов нет. Какой-то женский голосок послышался. Путаясь в терминах (народность, нация, национальность, групповые объединения народностей), не зная, какой из них лучше употребить, женщина начинает говорить об интересе ленинградских лингвистов к финнам и славянам. Я слушаю и, закрыв глаза, представляю себя перенесенной в одно из научных заседаний довоенного времени. Как это все сейчас далеко от меня.

Дослушать мне не пришлось. Из-за драпировки появилась женщина, увидев меня, изумилась. Узнаю, что Толстов, действительно, докладчик, но как быть со мной? Пишу записочку, предлагаю Толстову подождать окончания заседания. Женщина ныряет под драпировку и возвращается с ответом: отдать все ей. Я это исполняю и ухожу с немного неприятным чувством. Ведь нам всегда так интересно увидеть человека, как мы говорим, "с большой земли", особенно если он видел близких нам людей и встретится с ними после свидания с нами.

30.VIII.1943 г.

Сдаю кровь в 26-й раз с начала войны. За мной нет ни одного пропуска с самого начала войны, сдавала ежемесячно. Количество доноров стало много меньше. С 1 августа паек очень сильно сокращен. Дают полкило сахарного песку или шоколад, по полкило масла, крупы, мяса. Это все. Обед не огорчил. Зеленые щи из белой капусты очень вкусные. Вкусна и рисовая запеканка с прослойкой из мясного фарша, но она без масла. Невкусно кислое солодовое молоко, но хорош компот. Из 400 гр. хлеба половину дали белого.

Слышны разговоры: "Будем мы за такой паек давать свою кровь, как же". - "Будем, товарищи, будем, ведь нам нужна карточка первой категории".

Зачем они так? Тяжело и неприятно слушать.

21.IX.1943 г.

Долгое время писать не могла. Замучили отчеты и подготовка к докладу на конференции. Чудесные, сказочно чудесные известия поступали с фронта. Меж тем наше трудовое лето подошло к концу, на днях возвращаемся в город.

Подвожу итоги летней работы. Производственные показатели отличные. Средний процент перевыполнения норм по лагерю: июнь - 117,5; первая половина июля - 123, вторая половина - 163; первая половина августа - 181, вторая половина - 196; первая половина сентября - 213.

Были ли очень крупные нарушения дисциплины? Самый тяжелый, с большим огорчением пережитый мною, был в первом и втором отряде, которые, кстати, перевыполняли нормы порой до 253 и 238 процентов соответственно. Эти отряды мне особенно близки. Я и два педагога, Анна Людвиговна Артюхина и Марина Николаевна Чуркина, ютимся с ними в одних чердачных помещениях.

"ВЫ СЛИШКОМ ЛЮБИТЕ ДЕТЕЙ..."

Началось со следующего. Первый отряд был в городе. У Милы Каретниковой в шкафчике оставалась присланная из дома буханка хлеба, и туда же она положила двухдневную выдачу хлеба - 1200 гр. В день, когда с вечерним поездом возвратился из города первый отряд, дневным поездом уехал в город второй отряд. В этот промежуток времени дневальной оставалась ученица второго отряда Корсунова. Первый отряд прибыл и расположился уже затемно, а в 6 ч утра убыла в отпуск дневальная. После этого обнаружилась пропажа хлеба, подозрение пало на Корсунову. Еще в Ольгине эта девушка украла курагу, несколько конфет, две шротовые лепешки и... спокойно предоставила товарищам обвинить в этом Тамару Андрееву, за которой в прошлом было несколько мелких краж. Мне тогда абсолютно некогда было заняться этой историей, совпавшей с днями тяжелых обстрелов Ольгина, из-за чего ставился вопрос о переезде в 3-ю Конную Лахту. Собрание тогда проводила Анна Людвиговна Артюхова. Ара Шестакова, рассказывая об этом мероприятии, сравнивала его с "психической атакой", нервы у всех были напряжены до крайности. "У меня было такое чувство, что я больше не могу", - говорила Ара.

Анна Людвиговна обещала за признание полное прощение, сохранение товарищеского отношения к виновной - "в целях облегчения ей стать на хорошую дорогу". После этого Корсунова созналась. Девочки сдержали свои слова, Ара формулировала это так: "В душе мы относимся к ней отрицательно, но вида не подаем". Во время той истории всплыло много отрицательного в биографии Корсуновой: пропажа 175 руб. у Ефремовой; присваивание части денег, выданных ей на покупку книг; анонимное письмо к Юре Булатову, написанное с неблаговидной целью. Мать Корсуновой - актриса, но из второразрядных. Сама девочка имеет малокультурный вид, любит дешевые украшения (например, в виде бархатки с фальшивыми бриллиантами). У нее бегающие черные глаза и какая-то распущенная походка вразвалку.

И вот теперь на нее вновь падает подозрение. Она спокойно отрицает свою вину. Мне кажется очень подозрительным, что она не только отрицает свою вину, но и как бы невзначай подводит под подозрение других: Тамару Серебрякову, якобы укравшую зимой у подруги, Иры Терехиной, какой-то воротник. Никто из учившихся в VII классе этого не помнит. Я все же говорю и с Тамарой - она плачет, смотрит на меня своими большими серыми глазами, абсолютно не помнит истории с воротником и просит меня, чтобы я съездила в город, повидала Иру Терехину и мать Серебряковой, которые подтвердят, что хлеба Тамара в город не привозила. Я выношу убеждение в ее полной невиновности. Тогда Корсунова выдвигает другую кандидатуру - Шуру Семенцову. Но этому уж абсолютно никто не верит.

На следующий день называет новое имя: Ира Аглиш. На этот раз умно придумано: Аглиш у нас училась в зиму 1941-1942 гг. очень короткое время, выехала с нами на огороды и быстро уехала из лагеря - собиралась эвакуироваться. Эвакуация не состоялась, но в школу Ира не вернулась. Поступила на работу и тяжело заболела. Я сохраняла о ней очень хорошее воспоминание и очень жалела, что не побывала у ее матери и не уговорила продолжить обучение. Тут сыграл свою роль перевод ее класса из нашей школы в 252-ю, где наши девочки чувствовали себя не хорошо. Главное же в том, что, со слов Аллы Гурбановой, мать Иры сказала, что у них нет средств на продолжение учения.

Весной Ира пришла в школу: я так поразилась ее видом дистрофика, что не сумела этого скрыть. Поняла свою ошибку по расстроенному лицу Иры. Ее мучил злейший фурункулез. Ослабший организм никак не мог справиться с этим недугом. Я дала ей письмо к очень хорошему врачу, отцу Юры Булатова, и он ей помог. Я посоветовала ей не пытаться сдавать испытания осенью за IX класс, а ехать с нами на огороды, окрепнуть и обучиться повторно в IX классе. И вот теперь эту девочку обвиняла Корсунова. Умно придумано, так как Иру не знает здесь никто, кроме меня и Анны Людвиговны, уехавшей в город. Мне это обвинение кажется невероятным, ведь Ира очень чуткий, отзывчивый человек. М.Н.Чуркина выдвигает предположение о "моральной дистрофии", частой спутнице физической дистрофии. Случайно я от матери Аглиш знаю, что в данном случае это как раз не так: Ире и в больнице было тяжело, так как ее возмущали творимые санитарками хищения, в частности, обвешивания маленьких детей. Нет, не может девочка, пошедшая на конфликт с вороватыми взрослыми, вдруг уподобиться таким людям.

Поговорить с Ирой необходимо. Беру это на себя, так как Марина Николаевна Чуркина может сделать это незаслуженно больно. Зову Иру в пустую столовую под предлогом просмотра альбома вырезок талонов. Начать неимоверно трудно. Прошу ее рассказать все, что она знает об этой истории. Она спокойно рассказывает.

"Ира, но ведь подозревают тебя". - "Меня, Ксения Владимировна?" Она так удивлена, что в первую минуту не чувствует обиды. "Говорят, ты с полей приносишь овощи?" - "Овощи? Да, приношу. Мне противно их есть немытыми на грядках, а сейчас у меня дома немного картофеля".

Только этого еще не хватало. Меня успокаивает объяснение, что это при рыхлении цапками выскакивают мелкие картошки. Но зачем, зачем их брать? Есть полная возможность сдать их бригадиру. "Не одна я брала". - "Кто же еще?" - "Другие девочки". - "Какие другие - Ара, например?" - "Нет, не Ара, а Рая Афанасьева". Час от часу не легче. Рая - прекрасная, выдержанная девочка, ее отчим - комиссар Октябрьского района, а мать работает в библиотеке Дома Красной Армии. Нужды в семье не может быть никакой. Идем смотреть принесенную картошку. Раю Афанасьеву вызываю к лестнице, ведущей на наш чердак, спрашиваю - она не отрицает. Подымаемся в спальню. Рая выкладывает картошку. Меня берет ужас: принесено порядочно, и есть такая крупная, какую на цапке не вытащить. Рая плачет. Здесь не только ее картошка, но и ее брата Жореса. Я не верю своим ушам и своим глазам. "Другие тоже берут". - "Кто другие?" - "Чара". Чара Эльбергер на меня всегда производила впечатление исключительной правдивости, честности, добропорядочности.

"Чара, ты брала картошку?" Маленькая пауза. Чара смотрит мне в глаза и говорит: "Нет". Как же я обрадовалась, даже улыбнулась, обезоруженная. Но что же с Раиным обвинением? Неужели она клевещет? "Значит, Рая клевещет?" Пауза более длинная. "Нет, Ксения Владимировна, Рая не клевещет. Картошку я брала". Для меня тут самое ужасное - первая ложь, ложь девочки, которой я так верила. Будто мелом нарисованная, стирается улыбка с моего лица. Кому же теперь можно верить? Брала ли картошку Ара? К счастью, нет, если не считать трех маленьких, выскочивших на цапку еще при ранних работах на полях.

Провожу мучительные часы до вечернего общего собрания комсомольцев лагеря. Для меня хищение картошки хуже пропажи хлеба, где виноват один и явно негодяй, а здесь замешаны многие, и лучшие скатывались на путь воровства совсем легко. В чем тут дело? Неужели надо меньше верить детям, неужели права старший инспектор Ксения Яковлевна Анисимова, обыскивавшая детей, ехавших в город? У меня такое чувство, будто рухнула вся система моего воспитания. Вспоминаются слова Веры Васильевны Бабенко: "Ваша ошибка в том, что вы слишком любите детей, они этого не ценят". Анна Людвиговна тоже однажды сказала: "Напрасно вы вкладываете столько души в ваших девочек". Только что грустила Марина Николаевна над своим бессилием выявить виновника, сегодня переживаю я. Опытным людям тяжело признаваться в своей вдруг обнаружившейся беспомощности.

Вечером Зоя проводит собрание. Оказывается, крали почти все. Я это все слушаю и не верю в происходящее. Это все не про нас. Я знаю, надо, чтобы дети поняли, что они совершают кражу (я надеюсь, что они этого не понимают, что все это по недоразумению). Но у самой мысли: откуда эта моральная атрофия? Несчастная первая блокадная зима, когда голод делал людей преступниками, когда в квартирах обкрадывали умирающих, а не только уехавших, когда исчезало все, что плохо лежало. Делалось это почти открыто, и, конечно, наши дети были тому свидетелями. Будь может, у кого-то и близкие занимались такими вещами. Но чтобы детей в этом убедить, нужны душевные силы, а их у меня уже нет. Зачем себя обманывать. Плохо и то, что я собой не владею, мне очень трудно стало говорить. Такое чувство, что действительно верить никому нельзя, а жить со своими учениками и не верить им тоже не могу. Мне ясно, что поняли эту историю Аня Миронова, Вова Ланцов. Про других не знаю. Я очень оценила слова Ани: "Даю вам честное слово, что не только не буду делать этого сама, но буду останавливать других".

Лежу в постели, когда из города возвращается ученик Гуля Виленчик. "Это верно, что ты возил картошку в город?" - "Да". - "Откуда у тебя картошка?" - "С огорода". На этом короткий диалог в темноте заканчивается, а я не сплю почти всю ночь. Гулю знаю с V класса. Хорошо знала его мать, умершую в прошлом году. Мать с сыном были очень близки. Отец его производил исключительно хорошее впечатление. Сейчас отец в городе Фрунзе, в итоге Виленчик предоставлен сам себе. Бабушка и дедушка у мальчика авторитетом не пользуются, как я имела возможность убедиться несколько раз. Я была очевидицей тому, как дедушка, хотя он зам. зав. РОНО по хозчасти, пытался получить по детской карточке внука пиво. Стало быть, вряд ли он был бы по-настоящему возмущен историей с картошкой. Дочь одной моей знакомой, окончив десятилетку, сытости ради пошла работать в хлебный магазин. Она при матери рассказывала мне, что на американских весах удобнее обвешивать, чем на двухчашных. "Как обвешивать?" - изумилась я. "Ну, на самый пустяк, на два-три грамма. Все так делают. А вы как думали?" Мать при этом разговоре молчала.

Как всему этому противопоставить свое влияние? Как сделать так, чтобы они поняли, что воровство есть воровство, независимо от количества и рода краденого?

Разговор на другой день с Борей Кузьмицким и Гулей Виленчиком убеждает, что они тверды в том, что вещей и денег красть нельзя, а овощи... "Мы не додумали тогда про картошку, теперь понимаем".

Зоя затеяла, с моей точки зрения, вредную вещь - комсомольскую линейку с принесением честного комсомольского слова: "Я хлеба не крал". Случилось то, чего я боялась - слово дали все. И отношение к этой мучительной процедуре было недостаточно серьезное у многих, включая... саму Зою.

М.Н.Чуркина поехала в город и побывала у родителей "подозреваемых". В последнюю минуту было названо и еще одно имя - Васильевой. Я почти уверилась в виновности Корсуновой: слишком она легко поставляет кандидатов на роль укравшего и картинно рыдает на антресолях над моей головой: "Ну, кто бы, кто бы мог это сделать? Как мне узнать?" Приезд А.Л.Артюхиной ничего не дал, она и ей не призналась, но и у Анны Людвиговны сложилось впечатление, что это ее рук дело. И вдруг М.Н.Чуркина сообщает, что Корсунова ей сказала, что она "берет вину на себя", но просит ей предоставить право самой сказать матери и ничего не сообщать в новую школу. Лишь немногие поверили в такое самопожертвование. Мы ее открепили от питания и отправили в город.

О буханке хлеба и картофеле мы больше не говорим. Я сама предложила кончить разговоры. Они шли каждый вечер, нового ничего не дали и трепали всем нервы.

Было ли все это "много шуму из ничего"? Думаю, нет. Лучшие поняли, что это не "ничего". Совсем недавно четверо мальчиков из V класса украли сообща десяток картофелин. Несли ее в карманах. Это обнаружил директор подсобного хозяйства тов. Федоров: "Так-так, а я-то уж подумал, что в здешних отрядах ничего такого нет..." Представительница исполкома Октябрьского района А.В.Малаховская после сказала ему, почти слово в слово повторив за мной: "Сварили бы им раза два по котелку картошки, у вас бы и красть не стали". Он отвечал: "Поверьте, не то что кому-то дать, я и сам не ел". А Малаховская ему: "Кто вам в этом поверит?"

Провинившихся мальчиков вызвали на заседание штаба дружины, отчитали, наложили взыскание: вычистить и посыпать песком площадку, где проводятся линейки. Я их отвела к Федорову просить прощения, а он, после разговоров со мной и А.В.Малаховской, оказался неожиданно милостив.

Кстати, давала А.В.Малаховской читать мой дневник (правда, "официальный"). Он ей очень понравился: "Важное дело, Ксения Владимировна. Кто знает, может, для истории пригодится".

М.А.Валуев, директор хозяйства, в котором работали старшеклассники, сказал, что подумает о наказании для воровавших картошку ребят. Через некоторое время он предложил мне отправить их в Ленинград. Я была против: почему этих троих делать козлами отпущения? В городе девочки очень переживали бы изгнание из лагеря. В итоге решено было виновных лишить отпуска в город. Но вскоре, в связи с присуждением нашему лагерю городского Знамени за трудовые успехи, все наказания были смягчены: выговор в личные дела не заносился, а отпуск всего лишь сократили до одного дня.

А ребята уже все чаще говорят: "Скорее бы начать учебу. Так хочется учиться". А мне сказали: "Раньше вы были другая, прошлым летом. Было так уютно с вами". Вот так. Они, наверное, правы, мои школьники. Не стану же я ссылаться на всевозможные причины. Дети говорят то, что чувствуют.

9.Х.1943 г.

Абсолютно нет времени писать. Из лагеря уехали еще 25 сентября.

Мне приносят телефонограммы. Читаю одну: сегодня в 17 ч быть у зав. РОНО П.Д.Никитина. Анна Людвиговна Артюхина обращает внимание на другую: через два дня быть в 15.30 в Смольном у Папкова, председателя Ленсовета, пропуск в главном подъезде. В чем дело? Обе телефонограммы, возможно, связаны. Звоню в РОНО. Заведующая РОНО Алексеева, вероятно, не знает. Изрекает: "Ну, вам придется быть". В этом я не сомневаюсь. Алексеева тут же предлагает просить Никитина принять меня в другое время, так как в 17 ч ждет меня на собрании завучей. Принуждена звонить секретарю Никитина, хотя чувствую неудобство этого. Секретарь соединяет с Петром Дорофеевичем Никитиным. Его ответ: "Нет, Ксения Владимировна, Вы мне очень нужны, и я прошу приехать ко мне. Скажите зав. РОНО, что я настоял на этом".

В РОНО звонить не стала, обедать не успела. Бегу. По дороге чищу, уплатив 2 руб., ботинки на улице и выслушиваю ворчание по поводу качества гуталина.

В школе коллеги, меня провожая, сулили орден и требовали поставить им водки. Я никак не могла представить себе причину вызова - действительно, не вручение ли грамоты Ленсовета? Пришла. Секретарь попросила подождать. Ориентируюсь в обстановке: вызвали в этот час не меня одну. Нас пятеро, при этом мужчина всего один - директор единственной мужской десятилетки города, по фамилии Стадницкий. Рядом неизвестные мне учительница и директор школы. С директором мужской семилетки Петроградского района поздоровались, как добрые знакомые.

В 17 ч дверь кабинета отворяется, и П.Д.Никитин любезно предлагает войти. Стиль у него прямо наркомовского уровня: выучил все имена и отчества. Петр Дорофеевич сообщает, что Папков желает на предстоящем совещании услышать от учителей, как идут дела в школах, что мешает работе, чем может помочь Ленсовет. Я задаю вопрос: "А почему об этом не говорится в телефонограмме? Мы бы подготовились". П.Д.Никитин парирует, что было бы хуже, если бы нас стали спрашивать прямо на совещании у Папкова.

Начинаем рассказывать, и все мы солидарны в одном пункте: невозможен режим в школах - трехразовое питание всех тяготит, прежде всего детей. Говорим и о необходимости внешкольного надзора за детьми, особенно за мальчиками. Пришедший с опозданием директор Института усовершенствования учителей Раскин имеет вид усталый и хранит молчание. Я задаю вопрос о том, не договориться ли нам, кто о чем скажет в своем выступлении. Никитин это отклоняет и подытоживает нашу беседу назначением, кому выступать: Стадницкому и мне. Дадут нам минут по пятнадцать. Расходимся в восьмом часу.

Как мне быть с моим директором? Вера Васильевна весьма честолюбива, и мои "успехи" перестали ей нравиться. А сейчас мое положение, действительно, необъяснимо исключительно - от Октябрьского района я единственный представитель. Решаюсь прибегнуть ко лжи: говорю, что два завуча - начальники премированных лагерей - привлечены к совещанию. Не я ли учила наших ребят, что врать не годится ни при каких обстоятельствах?

10.Х.1943 г.

Обдумывала предстоящее выступление. Надо использовать этот момент, чтобы сказать правду, но при этом только самое существенное. Что же? Поведение мальчиков в мужской школе - вот о чем нужно сказать прежде всего. На лестнице ребята сквернословят, курят. Ученик Рукавцев так ударил другого ученика на улице, что сломал ему переносицу. Ученик Михельсон выбросил из окна двадцать чернильниц, а за ними и парту. Та попала на балкон и чуть не убила уборщицу. Это то, что мы знаем, а сколько еще нам не известно. Военрук В.Ф.Плепис в той школе за голову хватается и приходит в отчаяние, а в общей школе перед ним трепетали не только девочки, но и мальчики. К.А.Петрову нашу бывшую учительницу ученики буквально оплевали. И.А.Залкинд, замечательная учительница, говорила мне, что совершенно не справляется с поддержанием дисциплины.

СМОЛЬНЫЙ

В Смольный еду за полтора часа до начала совещания. В нем когда-то, в дореволюционной молодости, училась, потом были Бестужевские курсы, Сорбонна... Но сейчас не до ностальгии.

С каждодневными обстрелами всегда рискуешь опоздать. Так как приезжаю к остановке на углу Советской очень рано, то иду не торопясь. Мы, ленинградцы, попадая в квартал, в котором давно не были, всегда выискиваем с болезненным интересом перемены в нем. Но эта часть Советского проспекта очень мало повреждена. Но что же с чудесным Расстрелиевским собором? Сердце даже упало от страха, но с ним все благополучно, его лишь до неузнаваемости изменила темно-зеленая, какого-то жабьего цвета окраска. Ярко-желтые пятна еще больше внушают это сходство. Окраска сделала его приземистым, он потерял стройность. Но где пропилеи? Их нет, они замаскированы деревянными клетками с натянутым холстом; за ними точно попадаешь в декорацию виноградника - над головой натянуты гигантские полотнища, они направо и налево, уже сильно потрепанные, обветшавшие. Впечатление такое, будто оказываешься здесь за кулисами грандиозного театра. И среди этого стоят деревья в своей нарядной осенней расцветке. День чудесный.

У входа очень тщательная проверка паспорта. В окошечке бюро пропусков фамилия уже известна: "У вас - двойная". Человек в форме НКВД в коридоре на вопрос, как пройти к Папкову, предлагает показать пропуск, после этого направляет в гардеробную раздеться, с тем чтобы после подняться на второй этаж.

Чистота и порядок образцовые, яркое электрическое освещение, от которого мы отвыкли. Большая приемная с двумя окнами в сад. У окон круглый стол красного дерева и удобные стулья николаевского времени. Сажусь к столу и просматриваю запись выступления - все ли выстроено надлежащим образом. Подумалось, что учителя запаздывают, но к 16.00 все в сборе. Никитин и Раскин тоже подошли. В кабинет проходит Е.Т.Федорова. Она болезненно располнела. Нас просят войти. Председатель Ленсовета Папков в темно-синем костюме восседает за большими, покрытыми зеленым сукном столами, опять же красного дерева, поставленными буквой "Т". На столе возле Папкова дорогой чернильный прибор. При нашем входе хозяин кабинета встает, просит рассаживаться. В одно из двух глубоких кожаных кресел рядом с Папковым грузно усаживается Е.Т.Федорова.

Папков говорит, что ему хотелось бы встречи с учителями, дабы узнать, как работает школа и что мешает ее работе. В ответ молчание. Начать всегда трудно. Федорова шутливо говорит директору мужской десятилетки Стадницкому, что за ним долг, так как на конференции учителей он не выступал. Это было то мероприятие, на котором Папков так бестактно рассуждал о том, что учитель должен быть хорошо одет.

Стадницкий берет слово, речь его, нельзя не заметить, поставлена хорошо. Но сейчас он более сглаживает углы, чем на позавчерашнем совещании у П.Д.Никитина. Говорит и о недостатке дисциплины, и о беспризорниках, и о тонкостях школьного режима. За ним выступаю я.

Говорю, что меня вопросы школьной реформы очень интересуют. Я подхожу к ним с опытом работы как в мужской, так и в женской школе. Совещание рассматриваю как очень важное событие, так как впервые состоялась специально подготовленная встреча с руководством Ленсовета в такой обстановке. Да, есть проблемы. Например, дети сейчас не соблюдают те правила поведения, которые установлены. В чем тут дело? Пример взрослых, работников школы или учреждений, связанных с ней. Надо, чтобы взрослые подавали детям пример. Наша опора - те, кто трудился в летних лагерях. Не там дисциплина расшатывалась, а здесь, в городе. Там ребята трудились самым добросовестным образом, а без дисциплины это невозможно. Самый трудный сейчас вопрос с воспитателями. Без совмещения, без того, чтобы вести 25-30 недельных уроков, никто не хочет идти в воспитатели. Но с такой нагрузкой трудно всюду поспеть.

19.Х.1943 г.

Осень стоит чудесная. В полном смысле "золотая". Наслаждаюсь по утрам, когда иду в школу. Серое полотно, которым обтянут шпиль Адмиралтейства, разошлось, и теперь через прореху сверкает золото. Мешки, которыми был обложен Медный всадник, подгнили и лопнули, и началось "самоосвобождение" фигуры. Но сейчас им плотно занялись - заключили в целый дом, и песок подымают лебедками в ведрах. Реальность не отпускает: с некоторых пор на улицах появились на голубом фоне белыми буквами надписи: "Граждане, эта сторона улицы наиболее опасна при артобстреле". Зажгли на некоторых домах синие лампочки, осветились лестницы.

В Доме пионеров раздавали медали моим огородникам. Правда, в малоторжественной обстановке - шумели мальчишки, проникшие на чествование из разных кружков. И все же я очень рада событию.

Т.Б.Лозинская пишет из Москвы в последнем письме: "Сегодня разговор в трамвае. Говорит инвалид, услышавший ссору старух, которые не хотели уступить другому инвалиду место: "В Ленинграде этого не могло бы быть, там золотые люди". Почувствовала гордость за своих земляков".

Приятная идеализация.

3.XII.1943 г.

В полдень иду на трамвайную остановку, чтобы ехать на угол Литейной за перелицованным мне пальто. Иду по Дзержинской, только что получив 400 гр. свежих яблок - их нам выдали впервые с начала войны. Поглощаю с восторгом. Выхожу на Невский... В чем дело? Все трамваи стоят, публика из них удалена. Оказывается, артобстрел, а я ничего не слыхала. Это часто в последнее время. Стреляет какое-то мощное орудие, и разрушения очень сильны. Решаю вернуться в школу. Через некоторое время обстрел усиливается, стоит сплошной грохот. С третьего этажа I-IV классы сводим в столовую, а старших - в коридор у канцелярии. Обстановка напоминает 1942 г., но увы, наше бомбоубежище сейчас переоборудуется в газоубежище и туда не сойти.

Обстрел кончен. Но тут как раз пора кормить детей обедом. После этого с ученицей Люсей Ширкевич заходим в мой кабинет набросать план ее выступления в связи с новыми задачами, стоящими перед школьниками. Вдруг бухает выстрел, и со звоном на нас летят оконные стекла. Тут же выскакиваем в коридор. Прибежавших старшеклассниц быстро выстраиваю между капитальными стенами, на случай попадания снаряда в здание школы, а после организованно идем вниз. Повсюду стекла разбиты. Встречаю Иру Аглиш, она страшно взволнована. От ее мамы знаю, что она безумно боится обстрелов. Беру под руку, стараюсь шутить. Ира удивляется: "Неужели вы не боитесь? Какая вы храбрая, вот и мама такая, а я не могу". Другую мою руку стискивает ученица Осипенко: "Ксения Владимировна, я однажды во время артобстрела такое видела... такое..." Говорю обеим: "Бросьте, девочки, не надо об этом думать".

В вестибюле темно, холодно. Много уличных прохожих понабилось. Увожу девочек в светлый коридор. Свет и тепло успокаивают всегда. Прибегает Нина Андреевна Митрофанова: "Ксения Владимировна, что делать?" По лицу вижу, что-то очень ужасное произошло. Сбивчиво рассказывает, что везла с ребятами на саночках причитающиеся школе за летние работы овощи с завода имени Ворошилова. Голый камень мостовой утомил ребят, и Нина Андреевна оставила их во главе с Валей Петерсон, а сама пошла в школу за новой группой ребят. Уже в дверях ее оглушили взрывы. Что делать? Мы обе очень волнуемся. Детей на подмогу вести нельзя, а как там дети, оставшиеся одни? Особенно страшно за Валю Петерсон, потому что люблю ее - я уже стольких потеряла любимых девчонок и мальчишек, я больше не вынесу этого. Гибнут, действительно, лучшие. Решаем, что Н.А.Митрофанова в сопровождении молодой уборщицы вернется за детьми. В это время сообщение: "Снаряд попал в уборную Александровского сада". А наши-то шли по площади. "В худшем случае они контужены", - заключают обступившие меня школьники. Бегу наверх смотреть на площадь. Там все благополучно, как будто. Спускаюсь в вестибюль. О радость, появились Нина Андреевна и уставшие, взмокшие от пота дети. И овощи притащили-таки, не оставили. О каких еще недоработках в воспитании я так переживала в летнем лагере?

Мобилизую старшеклассников на перетаскивание привезенных мешков с овощами. Их складывают в канцелярии. Наш школьный завхоз А.А.Родионова подымает шум, что, дескать, канцелярия - не складочное место. Стараюсь ее убедить, что это временно, и спешно ухожу с А.Л.Артюхиной считать разбитые стекла. Резкий холод наполнил все помещения, а мы только порадовались, что у нас в школе тепло. В столовой собрался весь технический персонал, чуть не плачут. Они везли на грузовике дрова и на повороте трамвайных путей у Адмиралтейства видели ужасную картину - разбитый трамвай и массу жертв.

ПЕРЕДНИЙ КРАЙ ГОРОДА-ФРОНТА

В День Конституции, 5.XII.1943 г., решили навестить нашего шефа - боевую дивизию. Предварительно дали шефам телеграмму - на станцию Песочную Финляндской железной дороги. Школьники сами решили, кого из учащихся направить в качестве делегатов в сопровождении взрослых: Лору Рудакову, Люсю Ширкевич, Нюру Шац, Клару Кудрецову, Ару Шестакову, Валю Петерсон, Раю Ефремову, Галю Игнаеву. Девочки давно мечтали об этой поездке. Они уже три раза собирались ехать на передовую города-фронта, и трижды дивизия отменяла приезд из-за боевых операций.

К 8 ч утра собираемся в школе. На улицах еще темно, а в канцелярии бивуак: Анна Ивановна Белова спит на диване, а Анна Матвеевна Матвеева - на столе. Это наши бездомные учительницы. У той и другой есть свой дом, но они запустили свои комнаты, лето не использовали для подготовки их к зиме. Да и вошло у них уже в привычку жить вне всех наших бытовых забот, на всем готовом. Школу это устраивает: они бессменные ночные дежурные. Но в этом и что-то жалкое: эти двое спят, неприкаянные, а тетя Саша, грубая семидесятилетняя уборщица школы, не поддающаяся городской цивилизации, зажгла люстру и метет канцелярию, шумно передвигая вещи. На мой шепот отвечает нарочито громко. Мне не хочется пускать в эту обстановку детей, и я сама выношу в коридор связки книг, собранных ребятами для шефов. Книг более восьмидесяти. Подбирали получше, поинтереснее.

В 8 ч приходит директор школы Вера Васильевна Бабенко. Мы вдвоем везем нашу делегацию. Третья - работница Октябрьского райкома Э.В.Л-ич - едет прямо из дома. Она - "принудительный ассортимент". Дивизию она нам сосватала в шефы, уверяя, что там ее муж. При ближайшем обследовании сочувствующие убедились, что есть всего-навсего "мечта о муже". Злые языки уверяли, что она исполняет обязанности "ппж" (так сейчас стали острить: "полевая походная жена"). Мне такого рода циничные пересуды никогда не нравились.

В 8.15 ч идем на площадь Лассаля, не дождавшись Люси и Раи. Пропуск в порядке, и мы проникаем беспрепятственно на Финляндский вокзал. Взяв билеты, я возвращаюсь на площадь за девочками, а все остальные идут в поезд. Припозднившихся наших девочек я благополучно встречаю.

Вагон полон народу. Окна забиты фанерой. Время проходит незаметно: девочки болтают, поют хором. Прекрасный у них возраст. На них, улыбаясь, смотрит весь вагон - и старые женщины с узлами на руках, и томная гражданка с портфелем, и особенно бойцы и командиры. Молодость всегда привлекательна, а наши девочки, безусловно, хороши собой, каждая в своем роде.

Сходим с поезда на станции Песочной. Чудный зимний день. Легкий мороз. Все бело от снега, которого в городе нет. Нас встречает капитан Полонский. Мы его знаем, он не раз бывал у нас в школе. Он бывший учитель. Тут же знакомит нас с капитаном Олегом Владимировичем Розенбергом и поясняет: "Он будет все время с вами".

Идем в политотдел. Тесная дачка. Нас очень приветливо принимают и спрашивают, на какой срок мы приехали и с чем мы хотели бы ознакомиться. "Передовой край", - дружно отвечаем мы. "В таком случае, надо ночевать", - заявляет приставленный к нам О.В.Розенберг. Мы говорим, что это невозможно. Тогда он объявляет, что мы поедем в полк, который "почти на передовой", там в клубе прослушаем его доклад, а дальше "видно будет". Девочки мрачнеют. Я их понимаю. Хочется увидеть боевую обстановку, а не слушать доклад. Мы называем свой Ленинград городом-фронтом, мы постоянно под прицелом, под бомбежками и артобстрелами, мы привыкли жить в условиях военных невзгод, находиться по соседству с нашими врагами, но нам не доводилось близко видеть их позиции. А мне, например, почему-то очень хотелось бы.

Подают грузовик. В.В.Бабенко садится около шофера. Мы лезем в кузов. Едем. Местность прекрасная: хвойный лес, холмы, широкие дали. И всюду признаки войны: противотанковые рвы, башни, уловители звуков, маскированные землянки и траншеи. На доты и дзоты внимания не обращаем, они нам известны по Пери и Ольгино.

Вдруг машина остановилась. Шофер в отчаянии: "Что-то с газом". Мы пока знакомимся с Олегом Владимировичем. "Просто Олег", - поправляет он меня всякий раз, как я его называю по отчеству. Он киевлянин, с высшим образованием, преподаватель литературы. Брат его сражается под Черкассами, а мать и пятнадцатилетний младший брат сейчас под немцами. Капитан О.В.Розенберг очень симпатичен, культурен. "Газа нет", - жалуется шофер, и мы вылезаем из машины. Розенберг поторапливает: "Чтобы не опоздать на доклад, надо идти пешком". Последнее оказалось не страшно, и через четверть часа мы были уже у цели - это "хлебозавод" полка. Мы идем через пекарню, пахнет свежим ржаным хлебом. Все, включая пекарей, которым мы немного помешали, очень приветливы. Нас усаживают в теплой комнате. Здесь, как и в политотделе, канцелярию обслуживают женщины-бойцы. Нам ясно, что идут какие-то приготовления, чтобы накормить нас. Мы совсем не прочь, потому что на часах уже 13.00.

Пришел лейтенант, которого нам рекомендовали как "хлебного короля". Он пригласил нас к себе, и мы гуськом пошли за ним по заснеженной тропке к землянке. Это оказался целый домик, только опущенный под землю: прихожая, большая комната, где спали девушки-бойцы, и комната лейтенанта, где разместились широкая кровать с белоснежными взбитыми подушками, два кресла, очевидно, для нас накрытый белой клеенкой длинный стол с массивными стульями. Выслушав с довольной улыбкой наши восторги от увиденного, лейтенант исчез. Капитан Розенберг не преминул занять разговором наших учениц. Расспрашивал, кто их родители. Наши девчата не промах и закидали вопросами его самого. Интересно было услышать, как он представляет себе мир после войны: Германия лишается права держать армию, а 16 миллиардов марок в год, которые она тратила на содержание войск, идут на возмещение убытков, причиненных ими; восстановительные работы ведутся руками немцев, которые содержатся за счет Германии. Видно, что это не его догадки, а материал какого-то доклада. Неожиданно переходит к оценке немцев русскими писателями, называет рассказ Лескова, мне не известный.

Девушки-бойцы ставят на стол тарелки с толстыми ломтями хлеба. Тут ни о каких граммах и речи нет. Кладут на стол ложки и два ножа. Суп подают в эмалированных зеленых мисках. Суп густой, жирный, с картошкой и крупой. На второе - большой кусок американской колбасы с вареной картошкой и кислой шинкованной капустой. Порции такие, что три наши девочки их не могут одолеть. Усиленно предлагают еще, поскольку беспокоятся, что обед хуже школьного.

В землянке тепло. Мы сидим в одних платьях. Маленькое окошко пропускает мало света, и над столом непривычно ярко для нас горят две электрические лампы.

После обеда мы одеваемся. Наша грузовая машина исправлена, мы садимся и едем по Выборгскому шоссе километров восемь. Пейзаж тот же. Поражает безлюдье. Лишь изредка попадаются бойцы на лыжах или на дровнях. Вокруг лес, лес... и чудный хвойный воздух. Как же природа не вяжется с войной.

В лесу машина останавливается. Нас ведут к майору Шальману. Этот офицер относительно молод, но седина уже сбивается у висков. В его землянке с телефоном у входа, кроме него и вестового украинца с длинными усами, живет крохотный семицветный котенок Муська. Предположение, что у Муськи могут быть блохи, сделанное Валей Петерсон, глубоко возмущает майора и вестового. Но мое примеряющее замечание, что девушки всегда аккуратнее мужчин, вызывает живые отклики с обеих сторон. Меж тем Муська, побывав во всех руках, принялась неспешно расчесывать шерстку щеточкой миниатюрного язычка. Умница такая.

"У нас мало времени, - говорит майор, - а хотите вы увидеть передний край. Так надо установить программу. Доклада слушать мы не станем". Тут наши девочки просияли. "Докладов наслушаетесь в городе. А идем мы к передовым позициям... Не к самым передовым, а... к довольно передовым". И вот мы снова пешим ходом идем, теперь уже за майором. Он в ватнике защитного цвета, без перчаток. Сначала путь наш пролегает по снежным тропам мимо грозных часовых с автоматами. Вот бы хоть одного из них сфотографировать на память, для истории. Затем мы снова оказываемся на Выборгском шоссе и переходим в прикрытую ельником траншею. Майор объясняет, что она ведет до самых позиций финнов. Из его рассказа становится ясно, что "дерутся они все же хуже немцев", но что они "твердо убеждены, что защищают Родину"; а "одеты и обуты финны на удивление плоховато". По дороге Шальман задерживает дровни, и мы все садимся на них. Едем так весело, будто мы не на боевом участке. Через некоторое время нас ссаживают. Наш путь на артбатарею снова пролегает по шоссе, прямо, а дровни сворачивают в лес.

Поодаль, в стороне, видим орудие, прикрытое ельником. Вот мы, кажется, и пришли. Рядом с орудием прекрасная землянка с нарами, где живут бойцы. Принимает нас тов. Смирнов, комиссар полка. Это очень маленького роста человек с необычайно кроткими голубыми глазами. От всего его облика веет мягкостью и вдумчивостью, и с этим обликом так не вяжется шинель и автомат за плечом.

"Взять языка, - говорит комиссар Смирнов, - это очень трудно. Бывает, при такой попытке мы теряем своих людей. Последнего когда брали, он понял, что для него все закончено, и, поскольку не успели заткнуть кляпом рот, начал кричать. А финны тут и давай по крику вести обстрел". Обступившие нас бойцы кивают в знак согласия и вставляют в рассказ реплики: "перед нами-то финны, а за ними немцы", "наши языки в большинстве эрзац-вояки, а не настоящие", "а вот бывает, хорошего кабана притащить удается, в чинах и званиях - этого бережем пуще самих себя".

Нас приглашают к орудию. Объясняют его устройство и тут же дают два выстрела по финнам. Звук оглушительный. Сержант у орудия производит впечатление исключительно симпатичного и культурного человека, а он, как поведал, окончил всего четыре класса. "Его таким сделала война", - объясняет майор Шальман. Дальше идем к минометчикам. Майор огорчается, что мы не захватили простыней или белых халатов. Это место финны держат под обстрелом, и он боится, что мы, с нашими темными одеждами, послужим им мишенью. Майор требует, чтобы мы разбились на две группы. Одну возглавил он, другую - Смирнов. Идем очень быстро. Шум и крики запрещены. Тем временем где-то вдали начинается артиллерийская стрельба.

Минометчиками командует мальчик-лейтенант. Ему двадцать лет, но выглядит очень юно и напоминает мне наших мальчишек. Минометчики показывают мины - шестоперы и десятиперы, чьи головки сделаны из яркого, как золото, блестящего металла. При нас пускают одну мину в сторону противника. Я не могу себе представить, как действуют эти сложные орудия в обстановке атаки, но бойцы заверяют: "Очень даже просто".

Майор предлагает четверым из нас пойти с ним на "самый передний край". Мне очень хочется, но я, конечно, предлагаю это Вере Васильевне Бабенко, и она, к моему огорчению, соглашается. Я комбинирую так, чтобы Ара Шестакова попала в эту партию. Они уходят, а нас минометчик-лейтенант ведет к пулеметчикам. Он указывает нам на холм, поросший лесом: "Видите? Здесь Петр встретился с Карлом XII и заключил мир". Когда? Скорей всего, это не так. Я сомневаюсь, но спорить мне совершенно не хочется.

У пулеметчиков огромная землянка с нарами. Бойцы все немолодые, лишь мальчик у входа оказывается знакомым Клары Кудрецовой. Они радостно друг друга приветствуют. Мальчик-боец толстый, краснощекий, а Клара говорит, что он был в полном смысле слова дистрофиком, едва ходил, и его выводили греться на солнце, ставили ему стул. Как глубоко приятно видеть наших бойцов всем обеспеченными. Нет, это уже не мрачный сорок первый год. Один пулеметчик заворачивает несколько банок консервов в тряпку и просит нас отвезти их его семье в Ленинград. Другой заворачивает конфеты, протягивает, но смотрит с недоверием: "Это я прикопил своим детишкам". Впрочем, в последнюю минуту он часть конфет всучил нашим девочкам: "И не отказывайтесь. Не волнуйтесь, лишнего не предложу". Вот и такая доброта бывает, внешне грубоватая.

Все с тревогой нас расспрашивают об обстрелах Ленинграда. Они здесь переживают о горожанах так же, как горожане о них. По принципу: мы-то здесь выдюжим как-нибудь, лишь бы они там справились, а иначе всем гибель. Я рассказываю о школе, какой она была в первую блокадную зиму. Слушают молча. Вздуваются желваки. Потом посылают за гармоникой - а как же иначе, это были бы не русские люди, у которых горечь и радость очень близко. Наверное, чтобы горчило меньше. Посланные за гармоникой возвращаются ни с чем: "Хозяева сказали, мол, пусть делегаты придут к нам, мы им сами и сыграем". Один из солдат, все еще под впечатлением от моего рассказа, говорит мне: "Потерпите немного, еще месяца полтора. Грянут морозы, и мы их погоним". Кто-то ему возражает: "Ленинграду будет трудно. Бои будут такие, как в Сталинграде и Мелитополе".

Тут возвращается группа Веры Васильевны. Ара Шестакова хвастается: "Ксения Владимировна, как чудно... Ноги промочила, мы прыгали в траншею, нас обстреляли". Майор уверяет: "У меня прибавилось десять седых волос. Я боялся, что может что-либо случиться с вашими, боялся, что директор ваш не сможет бежать". Ноги мокры у них у всех, так как обстреляли их финны минами, и майор скомандовал прыгать в траншею. А там была вода.

Двигаемся в обратный путь группами. С нами идут комиссар, майор, мальчик-лейтенант и еще какой-то командир. На шоссе майор потребовал ускорить шаг. Я иду в его группе. Он явно не закрыт для разговора по душам. Спрашиваю его: "Вы - кадровый?" Отвечает: "Да, теперь уже почти что кадровый, с самого начала войны я в армии, а по профессии инженер-механик". - "Из каких мест?" - "Москвич. Там сынишка в третьем классе учится, жена вуз кончает. Трудно им. Главное, с дровами трудно. Сыну послал посылку, а он написал - первый раз был сыт. Они были эвакуированы из Москвы, в эвакуации все потеряли, ну, теперь и трудно". - "Вы ездили к ним в отпуск?" - "Что вы, какой там отпуск, разве я могу уехать от полка? А жена не верит, обижается".

Подходим к его землянке. Он предлагает разделиться на две части. Одни пойдут к нему, другие - в соседнюю командирскую землянку, куда я и попадаю. Здесь те же радушие и необычайно культурный стиль разговора. Здесь три командира в двух комнатах. Погас свет, сумерки быстро надвигаются.

Очень сложен в этом мужском обществе, с многочисленными часовыми, вопрос об уборной. Кто-то помогает девочкам открыть шалаш из еловых ветвей, приспособленный для этой цели.

Все командиры буквально умоляют нас ночевать. Им явно хочется потанцевать вечером. Наши девочки тоже молят нас о том, чтобы остаться. Майор более сдержан, чем другие. Зато вновь появившийся Розенберг просит не уезжать с удвоенной энергией. Мне не хочется. День был так хорош, так насыщен впечатлениями, что страшно не поставить точки вовремя. В.В.Бабенко тоже против. Тогда нас решают кормить перед дорогой. Вестовой разносит тарелки с неимоверно толстыми ломтями хлеба и лежащими на них ломтями колбасы.

Подают машину. Командиры едут провожать нас, я в темноте не могу уже разобрать, кто именно из тех, кто принимал нас. Не доезжая до станции Песочной, майор и часть командиров слезают.

Розенберг все продолжает молить. Он стал другой - это, несомненно, действие водки. Он не пьян, нет, а в таком виде, как бывали мы все после обедов с вином.

Нас привозят в политотдел. Там просьбы и уговоры продолжаются. По телефону ведутся разговоры о сенниках. Девочки смотрят на нас с Верой Васильевной умоляющим глазами, но мы не сдаемся. Наконец, все идут провожать нас на станцию. Чудная ночь, легкий мороз. На станции полная темнота, темно и в вагонах. Мы с нашими девочками садимся все вместе, прощаемся с командирами и уезжаем.

Девочки быстро утешаются, и мы весело болтаем, перебирая впечатления дня. Эту поездку не забыть никогда.

Приехав в город, узнаем, что целый день был очень тяжелый обстрел. Два снаряда попали в Исаакиевский собор. В школе выскочили все стекла.

7.XII.1943 г.

Вчера опять был тяжелый обстрел. Мы весь день держали детей в коридорах. Устаем очень. Вечером шла домой в темноту, по всему городу раздавался стук молотков, характерный звук - это вернувшиеся с работы ленинградцы заделывали окна. На Демидовом переулке в этот раз стекло под ногами не хрустело, и я как-то не думала о своей квартире. Отворила дверь, и меня возгласом встретила соседка по квартире, Игнатьева: "А у меня все стекла разбиты, и свет у нас не горит". Она с лампой в руках прошла в мою комнату. Там тепло, шторы спущены, и к занавесам плотно приставлена фанера. При свете электрического фонарика я убедилась, что разбито только одно наружное стекло и все осколки легли между рамами.

А сегодня снова яростный обстрел, и мы в школьных коридорах. Но теперь скамейки поставлены друг против друга, и учителя проводят уроки. Я смотрю на эту картину с чувством гордости.

В сводке Информбюро говорится о варварском обстреле Ленинграда. Жертв очень много. Как там наши знакомцы на передовой?

22.XII.1943 г.

Быть может, для будущего интересна запись сегодняшнего дня: утром иду в школу с намерением в 10 ч ускользнуть на часок в Публичную библиотеку за посылкой от Т.Б.Лозинской. Только дети разошлись по классам, по радио объявлен артобстрел, но стрельбы почти не слышно. После первого урока объявлено о прекращении обстрела. Выхожу из школы, стоит N 24. Влезаю. Кондукторы узнают о конце обстрела по подаче тока, но его нет, и трамвай продолжает стоять. Ухают выстрелы, и под их громкий звук иду по Невскому. Получаю посылку, захожу в трикотажную мастерскую сдать в надвязку чулки, ибо скоро буду без них, и возвращаюсь трамваем в школу. Поспеваю к своему уроку в VIII класс. Но опять объявлен обстрел. Снаряды рвутся так близко, что я вздрагиваю. Звонок. Обсуждаем вопрос, выводить ли учащихся. Решаем не выводить, так как вновь стало тихо.

В половине шестого прихожу домой. Хочется лечь на часок до лекции в Доме учителя. Опять ухают выстрелы, выключаю радио с мыслью о том, что перед выходом включу и проверю раньше, чем двинуться в путь, не объявлен ли обстрел. Однако все же забываю это сделать. Иду с самодельным электрическим фонарем. Темень страшная. Но очень хочется прослушать лекцию майора Марона, прекрасного лектора, о международном положении.

По дороге вновь выстрелы, и разрывы совсем близко. Быть ли тебе убитым - дело случая. Горизонт полыхает зеленоватым, фосфорическим светом. Такое впечатление, что я иду навстречу выстрелам. Неприятно. Я не люблю быть на улице во время обстрела, а в темноте особенно.

Зал Дома учителя переполнен. Но из нашей школы, кроме меня, только двое. Сажусь во втором ряду. Во время лекции окна звенят от выстрелов. Вдруг подряд три таких сильных разрыва, что присутствующих охватывает волнение. Слышатся голоса, и лектор Марон успокаивает: "Без паники, товарищи. Враг посердится и перестанет". Со мной Т.Н.Дориомедова, делопроизводитель одной из школ. Она отвечает: "Чего там, привыкли". Большинство в зале, действительно, никак не реагирует. Я продолжаю записывать лекцию.

На концерт не остаюсь. Ухожу с незнакомой попутчицей. Она берет меня под руку, включаем мой фонарь.

Дома топлю буржуйку. На ужин варю капусту. В 22.00 объявили обстрел, но до этого все содрогалось от двух залпов. Ужинаю, пишу письмо Т.Б.Лозинской, раздеваюсь и ложусь, взяв в руки дневник, чтобы написать эти строки с удобством. Как это далеко от тревоги первых обстрелов, когда мы бежали в убежища.

ЖЕРТВ ОЧЕНЬ МНОГО

Все время тяжелые обстрелы. Безостановочно длятся они уже больше месяца. Жертв очень много. В один из первых дней января 1944 года знакомые мне девушки Тоя и Рая, и с ними одна из их подружек, вышли из техникума на Фонтанке. Повернув на Невский, дошли до угла Литейного. Тоня впрыгнула в трамвай N 7, две другие девушки перешли Невский. Вдруг два снаряда подряд. Один из них исковеркал трамвай. Тоня тут же была убита, ей оторвало ноги и руку. Была ранена Рая, с осколками в ребрах ее увезли в больницу. Третью только оглушило, у нее нервный шок, она все плачет.

Мне рассказали, в Книжной лавке писателя осколком снаряда ранило мальчика в голову. Он в испуге выбежал из магазина, вернулся за забытой шапкой и тут же упал мертвым. Все произошло в несколько мгновений.

Уличные надписи "Граждане, эта сторона улицы наиболее опасна при артобстреле" сейчас мало помогают. Немцы и финны стреляют со всех сторон, и почему-то чаще всего в темноте.

14.I.1944 г.

Вчера новая зав. ГорОНО, Белицкая, вызвала к себе к 6 ч вечера. Прием чрезвычайно любезный. Она культурна. Подробно расспрашивает о воспитательной работе в школе. Просит дать ей материалы для поездки в Москву и обязательно сделать доклад на очередном собрании директоров. Писала его до 3 ч ночи, что сейчас уже мне почти не по силам.

Иду на собрание под обстрелом. Но вот оглашается повестка - моего доклада нет. Выступает Белицкая и даже не упоминает нашу школу. Не нашла нужным даже извиниться. Подходит П.Д.Никитин: "Ксения Владимировна, мы ждем вашего выступления". Недоумеваю: "О чем, Петр Дорофеевич? Я готовилась к докладу совсем в другом плане, о школе нашей ни словом не обмолвились. Неужели блокада не научила иначе относиться к людям?" Выступить мне все же дали. Удивительны все наши РОНО и ГорОНО.

В шестом часу вечера иду из школы. На площади у "Астории" оглушительный выстрел, за ним еще один, другой, и все это переходит в гул. Исаакий - на фоне вспышек зеленоватого цвета. "Что это, обстрел?" - спрашиваю у идущего навстречу морского офицера. "Да что вы, смотрите, где вспышки, - радостно ответил он. - Это же наши корабли".

15.I.1944 г.

Ночью спала крепко и ничего не слышала. Рано утром иду в школу, и тут началось... Наша, именно наша артиллерия палила так, что становилось светло, как днем. Вспышки ослепляли, следовали непрерывно друг за другом. Подхожу к школе и слышу звон стекла. От сотрясения тут и там выскакивают стекла. В здании школы, особенно на втором этаже, не только лопаются уцелевшие стекла, но и ходуном ходят и открываются створки.

Всем нам ясно, началось наступление. Как долго мы его ждали, верили и не верили. Началось. В нашей школе малышка сжала кулачки и с каменным лицом произнесла тяжелые, взрослые слова: "Чтобы их всех с земли стерло".

Не могу найти себе места от беспокойства. Хожу по своему кабинету из угла в угол, спускаюсь в канцелярию, к людям. Нервы напряжены. Рисую себе сцены атак... Чувствую, что теряю власть над собой.

Весь день сплошной гул.

Вечером заседание в исполкоме. Туда идет В.В.Бабенко. Вечером узнаю от нее - прямо на заседании собравшимся объявили, что в 9.30 утра мы овладели городом Пушкиным. Наступление продолжается.

19.I.1944 г.

После небольшого затишья жестокий обстрел города. Нескончаемо палит и наша артиллерия. В реве канонады не разобрать, кто стреляет. Это не отвлекает от мрачных мыслей об отсутствии известий. Неужели наше наступление захлебнулось? Десятиклассница Тууль по секрету сообщила: "Ксения Владимировна, Пушкина мы не взяли, я это знаю из Смольного". Что это значит? Вероятно, переходит из рук в руки. Вот и нет известий.

Все же от Артюхина с фронта поступает бодрящая записка жене: "Давим мы их, теперь - задавим".

На заседание в Аничкин дворец иду под ужасным обстрелом. Наша артиллерия палит оглушительно. Вспышки и звуки залпов чередуются беспрерывно. Окна звенят, стекла летят. Девочки наши пытались вносить ясность, с какого корабля в какой момент бьют: это - "Киров", это - "Адмирал Дрозд". Спорили, а по-моему, сейчас разобрать невозможно.

В 21 ч, наконец, радио заговорило. Приказ за именем командующего Ленинградским фронтом генерала Л.А.Говорова. Взяты Красное село, Ропша.

20.I.1944 г.

Проводим в школе митинг. Открывает директор В.В.Бабенко, дальше говорю я. Звонкий детский голос: "Значит, не будет больше обстрелов?" Я хочу объяснить, что обстрелы еще, конечно, будут, но все реже и тише, а скоро и вовсе прекратятся, но меня, к моему ужасу, опережает Вера Васильевна: "Да".

Старшеклассники пишут письмо блистательному генералу Л.А.Говорову. Предоставляю им пережить длительные (но такие сейчас приятные) муки творчества и прихожу на помощь лишь в последний момент. Валя Петерсон отправляет заказным: "Ленинградский фронт. Генералу Армии Говорову".

26.I.1944 г.

Наша уборщица Клава сообщает: "Вам звонил майор". Спрашиваю: "Какой майор?" - "Раков, просил передать, чтобы вы ждали его звонка в канцелярии". Спускаюсь, жду. Вот молодец, дослужился до майора Л.Л.Раков, в прошлом один из лучших лекторов Дома Красной Армии. Но какие события заставили его вспомнить обо мне? Звонок, голос Ракова, и телефон звучит, как из "былого".

Оказывается, он организует выставку "Героическое прошлое Ленинграда", и я должна быть его помощницей. Отказываюсь категорически: мое место в школе. Уверяет, что выставка важнее и что мне станет жаль, когда все будет сделано помимо меня. Кончаем разговор, полушутя-полусерьезно сердясь друг на друга. Я очень обеспокоена, я пыталась намекнуть: "Для официального уровня есть более подготовленные люди". Он понял меня и, вероятно, принял сказанное на свой счет, чего бы я не хотела.

Не знаю, доживут ли мои дневники до будущего, прочтут ли их. Не знаю, как посмотрят на нас и наше время. Но уверена, связующей нас с потомками нитью может быть только правда. Иначе в этом нет абсолютно никакого смысла.

САЛЮТ В ЛЕНИНГРАДЕ 27 ЯНВАРЯ

Уже несколько дней в Ленинграде носились слухи о предстоящем салюте. Говорили, что на Марсовом поле устанавливают пушки... Верилось и нет. Сегодня днем стало ясно, что салют будет. Из РОНО пришла телефонограмма, чтобы вечером слушали радио, а утром провели митинг.

Пришла домой в 6 ч и легла, не выключая радио. В 8 ч два раза передали приказ по войскам Ленинградского фронта за подписями Говорова, Жукова, Кузнецова, Соловьева, Гусева. Там уже прямо говорилось, что будут даны двадцать четыре залпа из 324 орудий. Я выключила радио, гремели пушки. Открыла штору - на улице светло, как днем. Над крышами развеваются ракеты - зеленые, белые, красные звезды.

По коридору мечется старуха Игнатьева: "Господи, что случилось-то?" Накидываю пальто и бегу на улицу по парадной лестнице. На Мойке масса народу. Сверкает так, что узнаем знакомых. В белых фронтовых полушубках бойцы, охраняющие порядок. Но беспорядка нет. По небу бегают сильные лучи прожекторов. Слышен гул наших истребителей, наверное, заранее поднятых в небо над окраинами города на случай, если понадобится отразить атаку фашистских бомбардировщиков.

"Дожили, - чаще всего слышится в толпе. - Дожили". Эти минуты в жизни города незабываемые.

Горожане от мала до велика, солдаты, моряки, летчики, все вместе мы - выстояли. Это наша ПОБЕДА.

ЭПИЛОГ

28 декабря 1945 г. в Эрмитажном театре читаю для учащихся IX классов различных школ лекцию "Растрелли и его школа". О ней извещали по радио, и собралось достаточно много слушателей, в том числе и взрослых. По ее окончании спрашиваю аудиторию, нет ли вопросов. Антонина Сергеевна, показывающая диапозитивы у фонаря, установленного в оркестровом отделении, протягивает мне записку - сложенный квадратиком листок бумаги. Разворачиваю. Странно, написана она чернилами - значит, кто-то приготовил ее заранее?

"Уважаемая Ксения Владимировна, среди Ваших слушателей находится Ваш бывший ученик, который очень хочет с Вами встретиться, но не знает, как это сделать.

Если Вас это не затруднит, скажите ему, что он должен сделать.

Уважающий Вас..."

И дальше невозможная закорючка, которая не поддается расшифровке.

Смотрю на освещенный зал в надежде открыть автора записки. Нет, не вижу ни одного знакомого лица. Поэтому говорю, улыбаясь: "Записка носит частный характер. Ее автор мой бывший ученик, который желал бы со мною поговорить. Прошу его подождать меня у входных дверей".

Кто бы это мог быть? Школьник, учившийся у меня когда-нибудь и переведенный в другую школу; студент ли вуза, пришедший, как это часто бывает, на лекцию в Эрмитаж?

У дверей никого нет, пусто и в фойе. Но на темной площадке лестницы стоит юноша в военной форме. Это, должно быть, автор записки. Узнаю ли я его?

Протягиваю ему руку, и память оживает: Лазарев, окончивший нашу школу в 1941 г. Он учился не в том классе, где я была воспитательницей, а в параллельном. Я его узнала прежде всего по мелким, вьющимся каштановым волосам. Он очень мало изменился за эти годы, но возмужал, конечно, стал шире в плечах.

Я его хорошо, очень хорошо помню по школе. Ах, да, с ним приключилась эта странная история... У меня он всегда старательно занимался и был мне симпатичен. И вдруг Лазарев исчез из класса. Проходит неделя, другая, - нет Лазарева. Жил он где-то далеко от школы, в Кировском районе. Воспитательница не сразу собралась съездить к нему домой. И вдруг мы узнаем: Лазарев прогуливает. Каждый день он уходил из дома с книгами и возвращался к 16 ч. Родители были убеждены, что он ходит в школу.

В чем дело? Мне захотелось с ним поговорить, узнать правду.

Класс. Никого из учащихся уже нет, я вхожу туда с Лазаревым.

- Мне бы хотелось узнать причину твоих прогулов, настоящую причину. Ведь ты любил мои уроки и вообще учился хорошо, что же случилось?

- Уверяю вас, ничего. Нет причины. Мне просто стало лень готовить уроки. Пропустил один день, второй. Потом испугался, что надо много нагонять, ну так и пошло.

- Но ведь ты обманывал родителей?

- Нет, я просто ничего не говорил.

- А портфель тогда для чего брал с собой?

Молчит. Ищу нужные слова для того, чтобы он понял меня, понял, что лгал, лгал по-настоящему, и говорю, что это у него может стать привычкой, и он в таком случае сделается одним из тех наглых лжецов, от которых просто с души воротит у всякого порядочного человека.

...Если у мальчика слезы на глазах, значит, как в школе говорят, "дошло".

- Ну, а теперь что будет?

- Догоню. Честное слово, догоню.

- Трудно тебе будет. Не только в смысле учебы, но и в смысле отношения к тебе товарищей и учителей. Мы все время будем следить за тобой, да и мама будет держать с нами крепкую связь.

- Знаю.

И тут мне становится его очень жалко. Запутался мальчик. И я говорю о том, что все можно исправить последующим поведением и что я сейчас готова ему верить, если он скажет мне "по-настоящему", что не будет выдавать за правду ложь, и даст слово не лгать.

- Даю, - отвечает он.

Лазарев слово сдержал и благополучно окончил школу. И вот сейчас он стоит передо мной. Это уже не мальчик, это мужчина, прошедший с честью сквозь огонь войны.

- Вы сейчас домой собрались идти, Ксения Владимировна. Можно мне вас проводить?

Мы идем по набережной, он берет из моих рук портфель. Я спохватываюсь:

- Но вы же военный, вам неудобно идти с занятой рукой.

- Во-первых, я не военный, а демобилизованный, а во-вторых, зачем вы мне говорите "вы"? Это страшно неприятно.

- Это дань стольким годам разлуки, но я очень охотно буду говорить тебе "ты". Прежде всего, расскажи, чем ты занят сейчас и как складывалась твоя жизнь в эти годы?

- Сейчас я вольнослушатель, предстоит экстерн в Университете, на историческом отделении. Я приехал сюда в сентябре, уже вступительные экзамены кончились... Знаете, я иногда вспоминал о вас, особенно когда были за границей. Моя часть никогда не вступала в крупные города, мы всегда останавливались где-нибудь рядом. И вот, когда мы были в Чехии, я вспомнил, как вы нам рассказывали про Прагу, показывали открытки. И я придумал, как туда попасть, и попал. Прежде всего нашел тот самый мост, где башня над воротами. Так странно было видеть все это...

8 марта 1946 г. в приказе по школе я была отмечена как лучшая учительница и в этом же приказе было сказано, что школа возбуждает ходатайство о присвоении мне звания заслуженной учительницы.

Затем началась страшная спешка. Писала автобиографию, заполняла анкеты, с разрешения директора Эрмитажа снималась в его фотолаборатории во всех регалиях, так как пять дней срока в обычной городской было долго ждать. Директор школы Вера Васильевна Бабенко торопила:

- Новый зав. РОНО Аникиевич упрекает, что мы, директора, недостаточно смело выдвигаем лучших учителей. Поэтому надо все сделать спешно.

Большая возня была с характеристикой. В.В. не мастер их писать. Она взяла за основу ту характеристику, которая была дана мне в 1939 г., когда меня представляли на звание научного корреспондента Института школ Наркомпроса. Сюда была добавлена вся моя работа в дни блокады города.

Наступила осень. О судьбе представления ничего не слышно. К.Я.Анисимова, заведующая общим отделом исполкома, поинтересовалась о результатах моего выдвижения, и П.С.Аникиевич ей сказал, что школа ничего не представила.

Тогда я обратилась к школьной администрации и месткому, и выяснилось, что все бумаги потеряны. И не только мои, но и учительниц нашей школы Е.М.Жилкиной и Л.К.Щетинской, а так же депутата райсовета тов. Кореняк. Невозможно было понять, где они затерялись - в РОНО или в ГорОНО.

В.В.Бабенко подняла об этом вопрос, но дело как-то плохо двигалось.

6 января 1947 г. было совещание учителей нашего района. Председательствовал П.С.Аникиевич. Я выступала по вопросу о перегрузке учащихся контрольными работами. Почему мы, обучая, каждый раз наступаем на одни и те же грабли, мне трудно понять. Будто бы речь не о наших детях.

Утром следующего дня я задержалась дома. В первом часу зазвенел телефон: тов. Басюк, председатель Райсоюза учителей, просила меня от имени П.С.Аникиевича придти к нему, так как мне поручается выступить от учителей - в 15 ч в консерватории на Окружном собрании избирателей Октябрьского района с поддержкой кандидатуры тов. Белоуса, выдвигаемого в депутаты Верховного Совета РСФСР. Я сказала, что не имею никаких данных для характеристики Белоуса.

- Товарищ Рубец, вам их даст товарищ Аникиевич, - заверила Басюк.

Я быстро собралась и отправилась к зав. РОНО. Вероятно, мое появление заставило его вспомнить о моем представлении. Пришлось объяснять, что если бы меня в звании не утвердило правительство, то я была бы огорчена, но считала бы, что, значит, есть более достойные кандидаты, но когда мне говорят, что бумаги затеряны РОНО или ГорОНО, то я чувствую себя оскорбленной. Он стал уверять, что бумаги есть, он сам их видел, но безобразно написана характеристика:

- В ней только сказано, что вы хорошо преподаете, но этого же мало сказать.

Идем с ним в райком. Там незнакомый товарищ встречает меня вопросом:

- Вы заслуженная учительница нашего района?

- Нет.

Райкомовец с недоумением смотрит на Аникиевича. Мне же страшно неловко. Для меня теперь очевидно, что выступление намечалось поручить именно "заслуженной". Аникиевич акцентирует:

- Она представлена в заслуженные.

Товарищ из райкома улыбается на это, да и мне становится весело - нельзя же в самом деле объявить: "Слово имеет будущий заслуженный учитель". Решаем, что обо мне сообщат лишь, что я отличник Министерства народного просвещения. Я спрашиваю:

- А где мне получить материалы для выступления? Я совсем не знаю биографии...

Вижу, что лицо товарища из райкома выражает крайнее удивление, почти растерянность:

- А вы чью кандидатуру будете поддерживать?

- Товарища Белоуса, мне сказали.

- Да нет же, нет... Вам определили товарища Шверника.

Тут мне стало страшно. Что могу я сказать о Швернике? Я его не знаю.

- Вы член партии?

- Нет.

- Вот и хорошо, - решает товарищ из райкома. - Для данного случая. У нас много выступлений партийцев. Пожалуйста, говорите просто, конкретно и без записок. Ровно без четверти три будьте в консерватории, в кабинете директора. А билет у вас есть?

- Нет.

- Товарищ Аникиевич, товарищу Рубец приготовлен билет?

- Нет, но не придет заместитель Кирсанова, и я товарищу вручу этот билет.

- Как, с чужим именем?

- Да не проверяют ведь.

- Да вы что, а вдруг проверят? Достаньте билет и пропуск. Товарища Рубец введем в президиум.

Мне больше всего хочется использовать оставшееся время, чтобы продумать свое выступление, прочитать биографию товарища Шверника. А зав. РОНО по дороге пытается меня убедить, что он сейчас вплотную занят моим делом. Направляемся в его кабинет. Он вызывает секретаря. Та уверяет, что дела Ползиковой-Рубец нет. Зав. РОНО настаивает, что он сам его видел. Приносят папку на букву "Р", и, конечно, там моих бумаг нет. Я прошу искать на букву "П", и, конечно же, там все находится, а сверху всех бумаг лежит характеристика.

- Ну вот, значит, Бабенко ее все-таки дала, - невозмутимо подытоживает Аникиевич, но тут же находит и дело Жилиной, хотя он меня уверял, что ее бумаги уже в Москве.

В это время тов. Басюк приносит мне билет и пропуск, и Аникиевич предлагает ей довести мое дело до конца и не откладывать с выдвижением других учителей.

Бегу в парткабинет. Читаю биографию Шверника. Я органически не могу торопиться. Мысли скачут. Нервничаю. Предупреди меня вчера об этом поручении, я, наверное, сумела бы составить хорошее выступление.

Раздается телефонный звонок. Служащая берет трубку и вежливым тоном просит меня подойти к телефону. Оказывается, меня разыскивают. В трубке раздается голос зав. РОНО:

- Ксения Владимировна, Вы справитесь. Учителя Октябрьского района возложили на Вас почетную и трудную задачу - поддерживать кандидатуру товарища Сталина. Вы, конечно, понимаете, насколько это ответственно?

Я в полном замешательстве. Что говорить об Иосифе Виссарионовиче Сталине?

---

Комментарии: 233, последний от 09/05/2012. © Copyright Аорист Размещен: 30/04/2010, изменен: 30/04/2010. 492k. Статистика. Повесть: Проза, Мемуары

Оценка: 9.57*31  Ваша оценка: шедевр замечательно очень хорошо хорошо нормально Не читал терпимо посредственно плохо очень плохо не читать

---

Связаться с программистом сайта.

Новые книги авторов СИ, вышедшие из печати: С.Гатаулин "Вирусапиенс" Е.Звездная "Хелл.Обучение наемницы" Е.Малиновская "Демон-хранитель. Сделка" А.Флим "Я - лорд звездной империи" А.Кувайкова "Друзей не выбирают. Эпизод 1" А.Вербицкий "Испытания на прочность" И.Сафина "Принц для роскошной женщины" А.Илларионова "Оборотни Его Величества" М.Князев "Полный набор-5. Бог Дракон" А.Баренберг "Вторым делом самолеты. Выйти из тени Сталина!" В.Гвор "Прорыв выживших. Враждебные земли" Ю.Скуркис "Роковое наследие" А.Радов "Изгой: Начало пути" В.Горъ "Граф-3. Клинок его Величества" В.Хватов "Ядерная осень" А.Валерьев "Объект Родина" В.Коротин "Броненосцы победы" Я.Денисенко "Закон сильного" О.Виноградова "Непристойное предложение" М.Михеев "Путь домой" Е.Никольская "Мой огненный и снежный зверь" О.Шовкуненко "Оружейник-2. Бой без правил" В.Поляков "Чернокнижник" О.Говда "Рыцарь" Ю.Иванович "Лиходеи Апокалипсиса" Н.Кузьмина "Летящая против ветра" В.Поселягин "Я - истребитель" Как попасть в этoт список Сайт - "Художники" Доска об'явлений "Книги"