Аннотация: Очень важный для меня рассказ, который должен в скором времени увидеть свет..
Дочь.
История. Простая история о двух людях. Один - молодой человек, учитель. Второе лицо - 10-летний ребёнок, с задорной улыбкой, непослушными белокурыми кудрями и взрослыми глазами.
Молодого человека звали Виктор, он только год как окончил педагогический университет и теперь работал учителем истории в обыкновенной московской школе.
На дворе стоял июнь, знойный и какой-то задорный. То ли зелёная природа так действовала на настроение Вити, то ли ощущение любви, которое он испытывал к своей жене Лене, несмотря на 6-ой год их совместной жизни. И эта любовь периодически накатывала на него, даря вот такие, как сейчас, порывы радости.
Он весело шёл по улице, по аллее, укрытой тенью раскидистых старых тополей, он шёл пружинистой походкой, чуть ли не подпрыгивая на ходу от восторга. В юношеском порыве он подпрыгивал, стараясь рукой дотянуться до свисающих веток деревьев. Ему было удивительно легко на душе. В этом году выпускался его первый в учительской жизни класс. И пусть "его" он был всего лишь год, но и за этот год он успел понять, прочувствовать глубину этих слов - "мой класс".
Справа, в глубине аллеи, находилась детская площадка. Сейчас на площадке было пустынно, - в обед пустынно на всех детских площадках. Только одна девочка играла сама с собой в мяч. Она легонько пинала его ножкой и затем поспешно бежала, обгоняя его, чтобы отбить самой себе.
И совершенно не удивительно, что Виктор решил составить девочке компанию. Когда девочка пнула мяч в очередной раз, Витя подбежал и, залихватски замахнувшись, легонько толкнул мяч обратно к хозяйке.
-"Поиграем?" - с улыбкой предложил Витя.
-"Давайте..." - чуть смутившись, ответила девочка.
"Витя",- в очередной раз, отыгрывая мяч, представился Виктор.
Несмотря на работу в школе, он совершенно не привык представляться по имени-отчеству, а перед этим ребёнком представляться так почему-то не хотелось вдвойне.
"Надя" - так же, не отрываясь от игры, представилась девочка.
Витя ощущал себя сейчас радостным ребёнком, и ему очень не хотелось выходить из этого состояния. В поисках того, что могло бы продлить игру, он пошарил по карманам и, к своему удивлению, в оном из карманов жилетки нашёл длинный кусок белого мела.
-"Любишь рисовать?" - не задумываясь, спросил Витя. Он совершенно не стеснялся своей новой знакомой, и тем более не относился к ней как к несмышлёному ребёнку.
-"Да, а Вы?".
-"А я не умею, хотя и люблю".
-"Давайте вместе, я Вас научу..." - Надя взяла из его рук мел и пошла к асфальту; присев, она начала рисовать.
Её движения были отточены, и каждый штрих был на месте. Виктор только смотрел, даже не смотрел, а любовался - он только мечтал всегда иметь такой дар - рисовать. Надя заметила, что Витя лишь смотрит на нее и не учувствует в рисовании, быстрым движением руки сломала кусок мела и одну часть вручила Вите, приказав: "Рисуй!". В любой другой день он даже не стал бы пробовать, чтобы лишний раз не расстраиваться, но в этот день стал рисовать. Сначала неуверенно, но видя, что получается, он стал смелее водить мелом по асфальту, и вскоре его рука стала помогать осуществлять замысел Нади.
Через полчаса на асфальте красовалось белое дерево, огромное и необычайно красивое белое дерево, такое же как в сказочном Минас Тирите. Двое художников сидели на корточках, и любовались совместной работой.
-"Ты хорошо рисуешь, у тебя очень красивое дерево получилось".
-"У нас получилось действительно хорошее дерево",- делая ударение на словах "у нас", произнесла юная художница.
"Надя!?!",- окрик сзади оборвал все мысли и сломал всю картину. Через дорогу по направлению к ним шла немолодая женщина, с "химией" на голове, и выражением лица, сразу выдававшим её профессию - учительница, либо врач. На лице женщины было беспокойство и озабоченность, по-видимуму - присутствием рядом с Надей взрослого незнакомого мужчины. Когда она подошла, то первым делом встала между Надей и Виктором, и серьёзным тоном спросила у Вити, кто он такой, и чем тут занимался с Надей. Витя сразу понял серьёзность ситуации, а главное кого в нём подозревают - какого-нибудь педофила-извращенца. И потому Виктор сразу прояснил ситуацию: "Здравствуйте, меня зовут Виктор, я учитель истории из 68 школы, шёл домой с работы и увидев Надю, решил составить ей компанию - не дело одному ребёнку находиться на пустынной улице". Такое объяснение вполне соответствовало учительскому этикету, и женщина заметно успокоилась, но контрольный вопрос должен был окончательно разъяснить ситуацию - "Как зовут директора школы?" - вопрос, ответ, на который может знать только кто-то из школьных работников. "Любовь Викторовна наша директор, а Любовь Прокофьевна наша завуч" - ответил Виктор. И действительно, лицо женщины сразу стало приветливым, а голос стал вполне себе приятным, даже дружественным -"А я Мария Эдуардовна, воспитательница Надюшина..."
-Надя постоянно убегает из... - воспитательница замешкалась, подбирая слова для более удобного названия своего учреждения; так и не найдя, она продолжила нейтральным словом "группы". - Надя не любит спать днём, и сбегает из группы на улицу. Ладно, Надя, иди назад, скоро ужин.
Надя посмотрела на Виктора грустными глазами, в которых читалось нежелание прощаться навсегда. "А ты придёшь ещё порисовать?",- детские глаза просили, а воспитательница как-то удивлённо посмотрела на Надю, как будто та впервые за год открыла рот.
-"Конечно приду! Сейчас вот как раз и узнаю у Марии Эдуардовны, когда лучше придти, а ты иди пока. Я тебе в следующий раз много мелков принесу, хочешь?"
Надя радостно мотнула головой в знак согласия и, не оборачиваясь, побежала к жёлтому дому через дорогу. У Виктора защемило сердце - этот дом был интернатом для детей-инвалидов.
Он стоял на месте и, не сводя глаз, смотрел вслед Наде, и на жёлтый дом, название которого было приговором. Женщина стояла рядом и, казалось, понимала мысли, которые пробегали в его голове.
-"Что с ней?" - надломленным голос спросил Виктор.
-"Рак" - воспитательница дала ответ, который не имела права давать, но Виктор был "своим" - педагогом.
-"Можно я буду приходить к ней?",- Виктор всё уже решил для себя.
-"Конечно, приходите в это же время, она хоть не одна будет гулять. Спать она всё равно не может... Только мы через неделю уезжаем, в дом отдыха - на море" .
Ухватившись за эту идею, Виктор, сам себя не очень понимая, спросил:
- "А вам не нужны туда воспитатели?" - и уже не важно было, что Виктор хотел отдохнуть с Леной этот месяц, и поехать вдвоём куда-нибудь в глушь, подальше от людей. Сейчас Виктор опасался только, что Лена может не понять его, но он объяснит, попытается по крайней мере.
-"На самом деле действительно нужны, только зарплата небольшая, сами понимаете, зато юг, море...",- ответ, который несказанно обрадовал Виктора; он даже сам не понимал пока, чему так радуется, что им руководит.
-"Я подумаю тогда и завтра вам скажу, хорошо?", он уже буквально готов был сорваться с места и бежать домой, к Лене, узнать её ответ.
-"Да, конечно",- ответила воспитательница, не совсем понимавшая смешанных чувств Виктора. Да и как было понять то, что только недавно зародилось, бурлило и само ещё не знало что оно.
Слова "до свидания" Виктор проговорил уже на лету, спешно оборачиваясь к удивлённой женщине. Теперь Виктору надо было объяснить своей жене нечто, ещё не имевшее формы, но уже горевшее в нём. Стремление и чувства, которые можно было видеть и показывать, но нельзя было понять.
Попытка понять.
Пока Виктор бежал домой он всё обдумывал - как Лена отнесётся к тому, что он хотел вывалить ей. Из него буквально хлестали эмоции, именно эмоции - чистые, незамутнённые, и он хотел ими поделиться с самым близким человеком... человеком, который может не понять. Эта мысль подрезала крылья его порыву, и он рассудил, что надо рассказать, а не "вываливать".
Дома был разговор - за чашкой чая, на кухне. Она рассказывала ему про работу, про новый заказ на перевод, а он слушал и ждал, ждал своей очереди.
-"Ты знаешь... я весь вечер хотел тебе рассказать, нечто, очень важное, для меня важное, рассказать, поделиться... а сейчас вот слов нет, перегорел что ли..." - в руках Виктора была чашка чая, и он пытался согреться о неё - ему было холодно, холодно от разочарования.
-"А ты не рассказывай, ты показывай. Говори отдельные слова, просто, что в голову придёт..." - Лена почувствовала, что оказалась случайно виновата, что не заметила вовремя его глаз, и теперь пыталась исправить ошибку, пыталась вытащить то, что подсознательно уже спряталось.
Пять минут молчания, и нехотя, с Витиных губ сходит, неуверенное и тихое слово, одно-единственное члово - "дочь".
А потом ещё пять минут тишины, и ещё... Любая другая женщина подумала бы, что разговор окончен и окончен обидой и полным провалом, но Лена не была "любой другой", она была "единственной и самой", и потому она ждала.
-"Понимаешь... это ребёнок. Она просто играла, и я решил составить ей компанию, а потом мы рисовали, вдвоём, понимаешь, я рисовал, я рисовал..."
Ещё тишина, но он уже оттаивал, выходил из себя, и вываливал, как у психотерапевта на приёме, а Лена, как заправский психотерапевт, слушала.
-"Она... она из детдома. Они уезжают скоро на юг, в пансионат, мне предложили поехать туда воспитателем. Поедем?",- Витя смотрел ей в глаза. Можно было конечно возразить ему, что у неё новый перспективный заказ, что это неожиданно, спонтанно и вообще глупо.
Но на дворе жаркое лето, и даже если вся эта затея не стоит такого ажиотажа, то они просто съездят на море, а заказ можно выполнить и там...
Рассудив так, Лена без лишних слов ответила "поехали". И глаза Вити снова загорелись, а Лена была заключена в объятия.
Дальше были быстрые сборы и оформление всех нужных бумаг, учительский отпуск и работа "по-совместительству, на летний сезон" в детдоме для инвалидов детства. Название, способное испугать каждого, но пролетавшее мимо сознания Виктора.
Надя сначала не поверила известию о новом воспитателе, а потом её лицо преобразилось счастливой улыбкой - улыбкой, которая держалась на её лице почти все следующие дни.
Как-то раз Мария Эдуардовна отвела Виктора в сторону, и с удивлением глядя в сторону Нади сказала: "Что с Надей произошло? Все удивлены, как изменилось её поведение..."
-"А что, собственно, изменилось?".
-"Ну, она, например стала разговаривать со всеми, стала играть, и вообще бегает весёлая",- лицо воспитательницы выражало искреннее удивление, которое несколько смутило Виктора.
-"Я не знаю, что произошло, но может ей просто не хватало тепла человеческого?"- уже выговорив, Виктор понял, что сказал бестактную вещь, ведь Мария Эдуардовна тоже искренне любила детей и давала им всё, что могла дать.
Но повидимуму выражение лица сразу выдало его замешательство сказанным, и она не стала обижаться, или произносить то, что он и сам уже себе сказал. "Мне кажется, что вы просто даёте ей больше, чем могу дать я. Я хочу вам сказать, по-дружбе, она во сне, произнесла слово, которое до этого никогда не говорила - "папа", и мне кажется именно в этом слове ответ", - Виктор остался стоять на месте, не ошарашенный, но в некотором ступоре, а Мария Эдуардовна пошла по своим делам - разговор был окончен.
Лето проходило замечательно. Виктор отдыхал вместе с детьми, водил их купаться, играл с Надей, гулял по вечерам с Леной, и лишь специально гнал от себя мысли. Гнал чувство обречённой прекрасности момента. Лена с Надей познакомились очень приветливо, но поначалу Лена воспринимала её как подопечную Виктора. И лишь под конец лета она смогла понять, а потом и принять чувства Вити к Надежде.
Одним вечером Лена пошла на пляж вместе с Надей, та хотела пособирать ракушки, а Виктор был на совещании в администрации.
Они пришли на пляж и, насобирав необходимое количество разнообразных ракушек, сели на песок - смотреть на закат. Лена знала Надю уже разговорчивой, и потому не удивилась, когда та с ней заговорила.
-"А Вы его любите?" - Надя не уточняла, кого именно, но и так всё было понятно. Лена не удивилась вопросу и совершенно откровенно ответила.
-"Да, конечно".
-"Он хороший... только грустный почему-то. Как будто ему не хватает чего-то", - Надя говорила совершенно серьёзным тоном, и теперь только Лена удивилась их разговору. А тем временем Надя продолжала.
-"А Вы любите рисовать?".
-"Люблю, но не умею, к сожалению..."- Лена говорила с ней на равных, и уже с искренним интересом.
-"А хотите, я нарисую то, что вам обязательно понравится?"-не дожидаясь ответа, Надя взялась за карандаши, лежавшие в кармане её шорт, и достала из рюкзачка белый лист бумаги.
-"Ну нарисуй!"- Лена была почти уверена, что девочка нарисует её портрет, и уже приготовилась позировать.
Но маленькая художница, не глядя на нее, приступила к рисунку и быстрыми сосредоточенными движениями стала творить картину.
Через десять минут всё было готово, и не говоря ничего она просто передала лист Лене.
Выражение лица Лены говорило о многом, об удивлении, о восхищении. Даже о некотором испуге, но главное отражалось в её глазах - ей действительно понравилось, понравилось настолько, что она стала иначе относиться к Наде, она стала по-другому принимать её.
На рисунке вздымался чёрный замок; гордый, он упирался в звёздное небо, и лес стоял перед ним, как стена. Этот замок был сокровенным для Лены, местом мечты. И она была уверенна, что это не Виктор рассказал Наде о нём, а она сама угадала, поняла.
И не продолжая больше разговора, они пошли к пансионату, но не так, как шли к морю. Назад они шли, взявшись за руки. И только возле самого корпуса Лена нарушила молчаливый разговор: "Спасибо..." - "И Вам тоже" - слова, теперь понятные только для них.
"...Дочка" - продолжила в мыслях фразу Лена. Лена пошла к своему домику, - для персонала выделяли отдельные домики, и только дежурные по пансионату ночевали непосредственно в корпусе с детьми.
Виктор был уже там, он был в задумчивом настроении, и явно хотел поговорить с Леной, которая, впрочем, тоже была в таком же состоянии, да и тема для разговора, похоже, у них была общая.
Вскоре решение было принято, и не вызывало никаких споров, главной проблемой были чисто "технические" моменты, ну и мнение самой Надежды. Надежда - имя, достаточно символичное, для такого человечка как Надя...
Надежда.
На следующий день Виктор с Леной взяли Надю во время послеобеденного сна на прогулку. Они гуляли по лесу, в котором росли причудливые деревья, - таких не встретишь в Подмосковье. Шли втроём по тропинке, и никто не решался заговорить первым. Наконец, Виктор выпалил быстро и сбивчиво: "Надя, ты хочешь стать нашей дочкой? То-есть... мы бы тебя хотели удочерить, что скажешь?"
Повисло молчание, которое каплями стучало по нервам двух родителей.
-"Хорошо",- легко сказала Надя после минутного раздумья, и взяв обоих, "маму" и "папу", за руки весело побежала вперёд по тропике.
А потом было совещание администрации детского дома, разговор директора с Надей, и оформление документов. Но всё это началось только в Москве, а пока оставалось несколько дней отпуска, лета и какого-то беззаботного счастья.
Внешне, глядя на Надю, и подумать нельзя было, что она тяжело больна. Она в эти дни бегала и играла, сама была похоже на солнышко, которому так радовалась, и которому радовались молодые родители.
Пансионат собирался медленно и нехотя, Виктор с Леной собирали свои вещи и убирались в домике, отданном им для проживания. В последние несколько ночей Надя спала уже там.
Но, пусть и нехотя, но вещи были собраны, уложены в автобусы, и пансионат двинулся в обратный путь. Лена сидела возле окна, и положив голову на стекло, невидящим взглядом смотрела на проносящиеся кипарисы и виды моря. Для неё уезжало лето, уезжала радость, было грустно и почему-то тошно. Надя тоже не хотела уезжать, но, в отличие от Лены, не грустила, бессмысленно глядя в окно, а рисовала, зарисовывала виды, пыталась сохранить их на бумаге для своей памяти. А Виктор смотрел на них обеих, и всё глубже погружался в свои размышления о будущем, о первостепенных планах. И совершенно незаметно эта дорога переросла в повседневную городскую жизнь. Лето ещё формально властвовало на улице, но дела уже не давали времени удостовериться в его царствии, началась бумажная волокита связанная с удочерением. В "идеале" такие процедуры длятся годами, но у них не было этих лет, и всё надо было сделать как можно скорее, потому что Надя снова жила в Детдоме, но теперь её состояние стало ухудшаться, она грустила без родителей, и это сильно сказывалось на её самочувствии. Директор и вся администрация пошли Виктору навстречу, и тоже стали хлопотать за ускорение процесса, Витя всем нравился, а Надя была вообще всеобщей любимицей, даже другие дети искренне радовали за Надю, которая всё ещё жила с ними, но уже имела родителей.
Пришёл сентябрь, Виктор вышел на основную работу, и с Надей теперь мог видеться только после работы, но уроков истории было не так много, и уже к обеду он освобождался. Ну, а Лена с головой погрузилась в свои переводы, которые правда с трудом переводились - Лена постоянно беспокоилась за Надю и чувствовала себя неуютно вдалеке от неё. Сама же Надя становилась всё более замкнутой, и дошло до того, что психолог, обследовавший ребёнка, по просьбе Вити, решительно вынес вердикт: "Либо в течении месяца вы забираете ребёнка домой, либо она просто "завянет" так...". Это было сказано при Марии Эдуардовне, которая тоже очень переживала за Надюшу, и вдвоём с Виктором они пошли к директору - Сергею Прокофьевичу. Разговор был коротким, директор самовольно передал Надюшу на попечительство Виктора, вопреки всем законам.
Виктор тут же забрал Надю домой, но она не сразу поняла, что она пришла к ним навсегда. И только поняв, через неделю, ребёнок взялся за карандаш, и стал рисовать, рисовать не окружая себя рисунками, а даря их. Надя снова улыбалась. Но здоровье всё равно уже было подорвано.
Срочно была проведена мед комиссия, при участии органов опеки, и решение было вынесено - "Елена и Виктор - родители Нади". Теперь, можно было успокоиться, и перевести дыхание, но ход жизни уже был нарушен, нервы потрачены, и главное - Надя себя очень плохо чувствовала. Почти сразу после выдачи всех документов Надю госпитализировали...
Тут надломилось что-то и в Лене, она задала вопрос, который висел между ею и Виктором, но который никто не произносил. Ответа не было ни у кого. Но нервы сдали, и приговором прозвучал вопрос: "А если она умрёт? Что тогда?".
И тишина, что может быть ответом кроме неё. "Не знаю", - теперь было сказано всё, и это разрубило всё совместное.
Не было ни ссор, ни разделов микроволновки. Виктор уехал к матери, и приезжал к Наде в больницу в то время, когда там не было Лены.
Поздняя осень, привычный сквер и картина, которая всегда так вдохновляла суицидальных поэтов - ворохи жёлтых листьев под дождём, чёрные деревья.
Виктор шёл по привычной дороге, но мимо "своего" дома, шёл к матери. Не смотрел он по сторонам, не творил в уме скорбных стихов, просто шёл, серый и безликий. Но её он заметил сразу, Лена сидела под дождём на мокрой скамейке, без всякого зонта, и ждала. По взгляду было ясно, кого она ждала. - "Давай поговорим", - голос Лены так же был серый, в тон дождю. Виктор сел на мокрую скамейку рядом, и упёрся взглядом в лужу под ногами.
Первой заговорила Лена.
-"Я говорила с врачом"
-"И что?"
-"Ничего хорошего, и Надя тоже всё понимает. Она поговорила со мной... совсем как взрослая",- Лена выжидала, как будто ждала возмущения или комментария Виктора, а не дождавшись, продолжила.
-"Она просила нас помириться, ведь нам не из-за чего было ссориться... Если ты всё ещё любишь меня... пошли домой", - Лена смотрела на Виктора, ожидая его реакции. Наверное, хорошо, что был дождь, если она и плакала, то это было не заметно.
В голове Виктора должны были роиться мысли, приниматься решения, но этого не было. Он и так знал, что без Лены ему плохо, и что всё, что происходит между ними, это лишь нервы, ссора без повода. Он не стал ничего отвечать, он снял кожаную куртку, накинул её на плечи Лене и взяв её за руку пошёл домой, в их дом. Дома ждал чай и два старых кресла, стоящих рядом.
На следующий день Виктор с Леной пошли в больницу, и переговорив с Надей, пошли сразу к главврачу.
Рисуй!
Уже через неделю Надя была дома, к ней каждый день приходила медсестра, а когда родители были на работе, с ней сидела бабушка. Как раз бабушка-то и пристрастила Надю к вечернему чтению книг. В результате в скором времени ребёнок поставил ультиматум: "Чтение книги на ночь, обязательно совместно, и баста!". Родители с улыбкой согласились, тем более что читали они ей сначала "Хоббита", а потом начали потихоньку читать и "Властелина колец", всё того же Толкиена. А потом, постепенно, Надя стала вставать и даже занялась глобальным художественным проектом - нарисовать целый эпизод из любимой книги, но... на одной из стен квартиры. Впрочем, родители были отнюдь не против такого "произвола", ибо получалось очень красиво, гораздо красивей любых обоев.
И так со временем на стене вырастала картина "Хранителей", сначала в карандаше, потом постепенно она начала приобретать цвет - Надя осваивала краски. Виктор с Леной не прекращали радоваться, глядя на Надю, она рисовала и жила этим, она даже стала понемногу ходить гулять и изредка заглядывала во двор старого детского дома.
Шло время, и пока всё было хорошо, все тягостные мысли забивались в самые дальние уголки сознания, и проникали в жизнь лишь под утро, в виде кошмаров, всегда на одну и ту же тему. Тогда Лена или Виктор шли в комнату к Наде и, проходя мимо её рисунка на стене коридора, успокаивались, а зайдя к ней в комнату, брали её за руку, аккуратно, что бы не разбудить спящую эльфийку...
Близился новый год, кончался первый том трилогии. Надя стала заниматься на дому с учителями из обыкновенной школы, ведь жить надо, жить хочется как все.
А ещё, тайком, по вечерам, Надя сама давала уроки рисования, учила рисовать своего папу. Иногда, она буквально брала его за руку и не ясно было, кто рисует, но главное, что Виктор перестал бояться карандаша, и иногда рисовал совместно с Надей небольшие рисунки. Надюша предлагала ему рисовать вместе с ней картину на стене, но Виктор отказывался, боялся испортить. Но и Лена имела свой секретик с дочкой, она учила Надю языкам, в частности учила писать на эльфийском, который был очень близок к староанглийскому, так и проходило надомное обучение, все чему-то учились, и жили одним днём, не заглядывая вперёд, не желая видеть, то, что может случиться в любой момент. Они хотели жить, каждый день, каждую минуту.
Как-то быстро подошёл Новый Год, праздник, который любят все, без разбора. И были положенные апельсины, и ёлка с подарками, и фейерверки с петардами. Была праздничная зимняя ночь, и три человека, закидывающих друг друга снежками. Вы помните восторг от валяния на искрящемся ночном снеге в новогоднюю ночь? Тогда этот восторг вспоминают даже взрослые и, не боясь показаться странными, с удовольствием катаются с ледяных горок, кидаются снежками и валяют в снегу самых близких и любимых. Царство детства на одну ночь, и так и подмывает произнести заклинание, погубившее Фауста - "остановись, мгновенье, ты прекрасно!". Но ночь подходит к концу, и люди укладываются спать, надеясь с утра получить подарки.
Надя дождалась, пока Витя с Леной лягут спать, а сама пошла готовить им подарок. И подарок был готов вовремя, он пах красками и завораживал масштабом - Настина гравюра на стене была закончена.
-"Нравится? Это вам, нам всем! Ну, как, пап, мам??",- Надюшка волновалась и теребила родителей, которые всё никак не могли оторваться от картины.
-"Здорово!" - только и произнесли одаренные. Произнесли тихо и с нескрываемым восторгом. Виктор различал чешуйки дракона, разрисованные им, и пламя костра, разрисованное им вместе с Надей. Подарок был действительно общий. Подарок, который будет общим навсегда. Подарок для троих, сделанный ими тремя одновременно.
Эта картина будет всегда жить, и пусть со временем выцветут краски, они останутся в памяти и сердце. А пока есть день, пока впереди есть ещё день. И будет весна и будет осень.
Сколько бы ни было дней и ночей, это время их троих - Вити, Лены и Нади.
Пусть у них будет ещё много времени, я не буду его у них отнимать.
ДЕМОН. Июнь-июль 2004г.
P.S.
Конец предполагался другим, но у каждой жизни конец и так заранее известен, а я не хочу описывать этот финал, пусть он останется как бы неизвестен, пусть он останется у тех людей.
Этот рассказ я посвящаю Виктору, его памяти. А так же человеку, умеющему рисовать.