О потерянном мире.
Журнал "Самиздат":
[Регистрация]
[Найти]
[Рейтинги]
[Обсуждения]
[Новинки]
[Обзоры]
[Помощь]
|
|
|
|
Аннотация:
Я встретил его однажды..
|
Однажды, в отдаленном конце московского лесопарка, прогуливаясь по пустым дорожкам, я встретил странного старца. Странного во всех отношениях, он шел босиком, хотя был еще только июнь и земля еще не прогрелась как обычно бывает в июле, одежда на нем походила на наряд древнерусского аскета, и длинная седая борода и волосы подтверждали эту же ассоциацию.
Образ опровергала только его речь - он заговорил со мной не на церковно-славянском, без всяких старых слов, на обычном современном русском языке. Он попросил попить, я протянул ему бутылку минералки, которую тот проворно открыл и осушил залпом ровно на половину. Поблагодарив меня он просто начал рассказывать, с первыми его словами мы пошли, вдвоем по тропинке, а через несколько минут для меня стало не важно уже, куда идти и что меняется вокруг - незнакомец рассказывал мне о своем мире...
Сейчас он не мог уже понять, бы ли его мир реальностью, или плодом больного воображения, но он точно помнил, что вода из ручья, подле высокой сосны приятно холодила руки и отлично утоляла жажду, и ни разу, кстати, после этой воды он не болел ангиной. Трава на большом лугу хоть и колола шею и ступни, когда он лежал, раскинув руки, но никогда не пачкала порток и вообще не доставляла неприятных ощущений.
Мы шли с ним и он продолжал рассказывать, и его слова мазками ложились на общую картину в моей голове. Несколько слов о дальней кривой березе и я уже вижу её, мельком брошенная фраза о валуне возле реки, с которого так удобно стирать вещи и я уже кажется вспоминаю, как сам впервые ложился на этот холодный черный камень.
В его мире всегда было лето... и осень, и зима и весна, я, будь я там, мог бы с утра прогуляться в зимний лес, покидаться снежками в высокие лапы-ветки елей, а после, промокнув и замерзнув, выйти на летний луг, высохнуть под ярким летним и солнцем и сбегать в осенний сад, за парой ярко-красных яблок. Это все отняло бы у меня целый день, но разве это много - отдать день, что бы побывать в лете, весне, зиме и осени. Нет, если бы я был в том мире, я бы не пожалел одного дня. И следующего тоже не пожалел бы!
Но я был здесь, в Москве, в одном нашем лете, и шел по тропинке, хитро выныривающей из лесопарка на огромное поле, которое волнами уходило к другой стороне леса. Незнакомец прервался как раз когда мы вышли с ним на яркое солнце, он замолчал, повернулся ко мне и спросил, смотря прямо мне в глаза:
-а тут есть река?
-есть конечно, маленькая правда. Серебрянка, вон она, за тем холмом! - я показал рукой на пригорок, за которым журчала неглубокая и маленькая речушка, которая помнила еще Ивана Грозного, но сейчас едва ли сохранила былую красоту, за которую получила свое название - Серебрянка.
Он пошел к реке ничего не говоря мне, даже не пошел, побежал. Поднялся на пригорок, и замер, глядя в сторону ручья - спускаться не стал, я подошел к нему и встал рядом, тоже посмотрел на речушку - какая была, такая и осталась, обычная речушка. Я пытался понять, что он хотел увидеть, и чему разочаровался. Перебирал в голове картину нарисованную им и наконец понял. Он все еще стоял и смотрел в её сторону, кажется мои слова не сразу долетели до его уха - "Это обыкновенная речка-ручеек, это не твоя река, хотя она наверное и хотела бы ею оказаться"...Он не ответил, пошел к реке, опустил руки в её прозрачные быстрые воды и зачерпнув её пригоршню, омыл ею лицо. Холодная вода Серебрянки смыла с его лица тоску и молчание, глаза весело посмотрели на меня:
-Я понял, это твоя река?
-Не знаю, наверное. Только время у меня тут идет иначе, я прихожу сюда зимой, весной, летом и осенью, но всегда сюда. А что случилось с твоим миром? - мой вопрос был неуместным, нельзя спрашивать радостного человека о чем-то печальном, пусть и радость его была минутной, все равно не надо так делать. Но я часто делаю то, что не нужно, и спрашиваю то, о чем не надо спрашивать. Он мог обидеться и не отвечать, того, что он уже нарисовал мне, хватило бы для воспоминаний и щемящий тоски еще на долгие годы, но мне нужна была целая картина, хотя уже тогда я понимал, что целая картина этого мира, это пустое полотно.
Но он продолжил рассказ.
Тот гриб, который он увидел издалека, спрятался за тремя стройными березками, но его большую темно-коричневую шляпку нельзя было спрятать за этими стройными деревцами. "Белый!" - воскликнул мой друг, и радостно побежал к добыче. Добыча не убегала и, кажется, даже не против была очутиться в его корзине. Привычное движение маленьким ножом и вот уже гриб в руках гордого охотника. Он разгибается и встает в полный рост, взгляд влево, вправо, привычно скользит по лесу, но, уже прощупав каждое знакомое дерево, возвращается. Меж деревьев виден просвет, которого не было вчера, ни позавчера, ни тем более месяц назад.
Тут надо сделать отступление. Дело в том, что в лесу есть создания, способные самостоятельно и естественным путем проредить деревья, это, например, медведи, кабаны, бобры - если по лесу протекает река. В его лесу все эти звери водились, но никто до этого не устраивал просветов. Надо было обязательно выяснить причину этого просвета, а для этого понадобилось самому оказаться на тот самом освободившемся месте, которое теперь неприятно зияло в общей картине. Шаг, другой, прыжок и вот он на месте. А на том месте обычная болотная кочка, и ничего. Встал на неё, посмотрел по сторонам, слева лес, справа лес, а впереди ничего. Совсем ничего. Ни леса, ни земли, вообще ничего. Пустота, щемяще белая, как чистый лист бумаги.
Мы шли с ним по утоптанной дорожке возле самого леса, в его величественной тени и он на протяжении кажется получаса пытался передать мне, что почувствовал в тот самый момент. Он рисовал свои испуганные глаза в моем сознании, и нарисовал таки - я испугался сам, прямо там, под ярким солнцем, но в тени леса.
Но он тогда испугался все равно сильнее.
Впервые трава стегала по ногам, крапива жалила руки, а земля так и липла к ногам, впервые он ощущал что-то неприятное в своем мире. Пол часа бега, и он уже в осеннем лесу. Листья неприятно мокрые и противные, ветки под ногами царапают кожу, лес как будто напуган сам и потому причиняет боль хозяину. Запыхавшись, он осматривается вокруг, везде все как обычно. Тягучие минуты пристального взгляда - ничего, уже сделан глубоких вдох, что бы произвести торжественный выход облегчения, но вот качнулась дальняя осина и показала пустоты где-то вдалеке. Белую зияющую пустоту - воздух застрял в легких и он закашлялся.
Там, где обитала зима и весна было тоже самое. Его мир ополовинило, он сузился и стал ниже, как стеклянный шарик висящий на елке для украшения. Каждый последующий день мир уменьшался в размере, каждое утро он не досчитывался одного деревца, или куста. Вместе с лесом исчезали и звери, птицы, даже жучки и даже гусеницы стали дефицитом.
Понять, он пытался понять, что происходит. Исследовал пустоту, даже дотронулся до неё ногой разок, она была никакой, просто никакой, он не ощутил её, только ногу после неприятно кололо и её пришлось долго разминать, что бы почувствовать, что это все еще его нога.
Мир продолжал неминуемо сжиматься, и вот настало утро, когда утром ничего кроме луга и небольшого куска реки он не увидел. Река текла из ниоткуда и в никуда, огромный теплый валун на берегу теперь был виден в разрезе, а луг оказалось возможным пощупать снизу...
Я шел с ним рядом и пытался нащупать пачку сигарет в нагрудном кармане рубашки - её там не было, что бы найти таки сигареты я подошел к фонарю, и только тогда понял, что уже настала ночь, и мы стоим с босоногим незнакомцем посреди главной аллеи парка, под ярким фонарем. Ни в одном кармане моей одежды не оказалось сигарет, и это было верно, ибо я не курил еще тогда. Он присел на скамейку, перед которой вся земля была покрыта толстым слоем бычков и пивных пробок, он так смотрел на это "покрывало", что я готов был уже оттаскивать его, когда он бросится поднимать весь этот мусор и выбрасывать в помойку. Хотя я, наверное, не стал бы оттаскивать - сам бы помогал, но он не стал этого делать, а сам достал пачку сигарет, и, достав одну, закурил. Предложил мне - я отказался.
Мы сидели с ним одни, под ярким фонарем, посреди ночного леса.
Я рассказал ему все о себе, с самого детства и до последней ссоры с женой. Он понимающе кивал и иногда вставлял что-то уместное. Мы встретили с ним рассвет, и у него как раз кончились сигареты, и он пошел в сторону Серебрянки, по пустой асфальтовой дороге, под светом фонарей, а я побрел в противоположную сторону, домой.
Спать. Что бы увидеть во сне свой собственный мир, сотканный из кусков той реки, того валуна и того белого гриба, увидеть, и обязательно убедится, что пока еще нет просветов, ни летом, ни зимой, ни весной ни осенью...
ДЕМОН.
28.03.2006