Мы в Ульяновске, на дедушкиной даче - второй этаж пустая пахнущая краской комната с голой солдатской кроватью. Сквозь заляпанные окна пробивается молочно-мутный свет.
Я и папешник, сидим на кровати и, периодически отталкиваясь ногами от пола, прислушиваемся к скрипу натянутых поперек кровати пружин.
Папа оглядывается по сторонам и заговорщицки говорит мне, я по-кошачьи пытаюсь прижать уши к голове, дабы уловить все оттенки его доверительных полутонов...
- А вот на таком вот чердаке, наверное... - папа поворачивается ко мне - какой-нибудь маньяк-людоед разделывал свои жертвы...
Хочется сглотнуть... это будет слишком громко, слишком. Я напряженно перевожу дыхание.
Ладони папешника расходятся над кроватью, показывая мне воображаемое тело жертвы.
- Так вот лежал труп, спиной кверху - почти шепчет папешник - со срезанной кожей, и-и-и... (папа показывает мне размеры ножа) Он резал ножом кусочки такие, три на три сантиметра.
Филигранно сведя указательный и большой пальцы, он показывает размер кусочка - я знаю, я верю - там ровно три сантиметра, ни микроном в сторону...
- Натыкал их нож - выдыхает папа, опомнившись, он снова оглядывается на окна - А погода паршивая стоит - уточняет он. - Осень, холодно...
Папа протягивает мне нож с кусочком мяса, запах которого я уже начинаю ощущать физически.
- Поднимал нож к глазам и-и утром, на холоде, от мяса шел мааааленький такой парок... - папа слегка дергает рукой, я слежу за флюидами кровавого пара - Он смотрел на него немножко, а потом так... - папа открывает рот... Не выдержав я оглушительно сглатываю.
Папа медленно отправляет кусочек невидимого мяса в рот и начинает медленно жевать...
Сижу, задохнувшись от тошнотворно-сильных переживаний, а папа, продолжая жевать, ехидно разглядывает испуганного первенца.
Воспоминание второе.
Где-то связанное с моим алкоголизмом :
Воскресенск. Папаша в процессе развода со второй женой, параллельно отказывается жениться на причине развода... от выяснения отношений папешник срулил в Воскресенск, где у него всегда под каждым под кустом, накрыто всё и всем.
Я получил четыре двойки за четверть - своего рода рекорд.
По русскому языку, математике, геометрии и чуть-ли не литературе... папа приезжает в депрессии, а тут еще и сынок-дебил... не дай Бог никому.
И папа, экс-муж моей мамы, отец моего родного брата, кандидат био-физических наук, начал тянуть меня за уши по математике...
Как он не поседел?! За три недели был восполнен пробел года в три обучения, стандартной школьной программы.
А в школе я не появлялся неделями и месяцами, соответственно проявляя настолько вопиющие незнания что... папа возмущенно задохнувшись замирал на несколько секунд, потом говорил
- Та-а-а-ак... отлично. Объясняю...
Я решал, а папаша сидел с пузатой лампочкой "Слынчев бряга" (тогда они только появились на российских просторах), и помешивая в стакано-рюмке светло-коричневое содержимое пытался уследить за полетами моей математической фантазии...
Папа отпивает и неожиданно протягивает рюмку мне, я отшатываюсь.
Понюхай - говорит папа - Фруктами пахнет.
Осторожно нюхаю - мрачно пахнет спиртягой.
Фууух... - только и могу сказать.
Сейчас, оглядываясь назад, когда запах спирта уже не ест глаза и не вызывает легкого головокружения, понимаю что пахло и правда фруктами...
Воспоминание третье :
Рассказывающее о зарождении во мне богоборчества.
У папы есть родная сестра, с детства звал её, по папиному примеру, Оксанкой.
До относительно недавнего времени так и была Оксанкой - веснушчатой девушкой в очках, общающейся со мной на панибратском уровне двоюродной сестры.
Потом Оксанка вышла замуж за пухлого и веселого (тоже кандидата наук) чувака, которого мы с папой по-свойски звали Толь-Толич, что мне малому, доставляло определенное удовольствие собственной взрослости.
Оксанка автоматом перекочевала в состояние "тети Оксаны"... и у меня появились племяши - Кирюша и Антоша.
Кирюша - ряшистый как папа, и рыжий как мама, а Антошка в тот момент был в том безликом состоянии мерзкого орущего младенца, который только и может, что находить неизвестно где самые острые предметы в доме, доводя тем самым бабушку, дедушку и маму до предынфарктного состояния.
Но пришло время крещения. Папа сразу отказался поскольку не переносил на дух любые справления религиозных культов, да еще и в общественных местах...
Я тогда (как давно это было?) был довольно верующим мальчиком, но от церкви меня тошнило физиологически - три часа простоять в гадком ладанном тумане, среди пахнущих пылью и скорой смертью старух, слушая непонятные песнопения, целуя все что под руку попадется, пацану который больше пяти минут на одном месте спокойно простоять не может...
Я тут же вцепился в папу, который взял на себя процесс приготовления праздничного
пост-крещенского шашлыка.
Крестником стал мой брат Мишка, а мы с папой отправились на базар выбирать хороший кусок мяса.
Поглощение шашлыка производилось на открытом воздухе, близь главной ульяновской речки - Свияги, в составе : бабушки, дедушки, Толь-Толича, Оксанки, папы, Мишки (гордым своим "кумовским" званием), Кирюхе с Антошкой и примкнувшим к ним... мной.
Мы с папой насаживаем мясо на шампуры.
- Погода сегодня хорошая какая... - благостно басит бабушка. - Прямо солнце радуется.
- Это господь радуется. - растроганно вторит дед, за которым я никогда не замечал даже подобия религиозности. - Потому что подарили ему нового христианина.
Продолжая насаживать очередной кусок мяса с колечком лука, папа невозмутимо принимает участие в разговоре родителей : "Подарили бы мусульманина, он бы вам устроил."
Я смеялся минут пять, благо у меня успели перехватить шампур. Помню как где-то на разумном уровне, совесть укоризненно загундела - "Нельзя же смеяться, над такими вещами. Бог все-таки."
Но смешно ведь...
Воспоминание четвертое.
Поясняет треугольник у меня на плече и вообще страсть к саморазрушению.
Воскресенск. Папа едет в Брянск, собирает вещи, все собранно вдруг вопль - Где мой аппендицит?!
- Какой аппендицит?
Выясняется, что папешник называет так подобие органайзера с документами, билетами, и прочими важными бумагами.
Папаша на измене, все кидаются искать... в тот знаменательный момент, когда коллективная истерия уже протянула свою костлявую руку к общей корневской семейной шее, папа находит "аппендицит" у себя в сумке, жадно хватает его, прижимает к груди и с разбегу бьется лбом об стену...
Я широко моргаю, отслеживая происходящее, а папа видимо решив, что ударился недостаточно сильно, бьется еще раз.
Так и стоит счастливо хныкая, одной рукой потирая шишку на лбу, а второй прижимая органайзер к груди.
Воспоминание пятое. Для ровного счета.
На этот раз про моего сына. Ничего не объясняющее.
А случилось это недели две назад. Варю мясо. Собираюсь вечером нажраться с корефанами.
Сто лет не ел вареных ребрышек, соскучился. Жду когда вода закипит, кидаю порепанные куски телячьей плоти в кастрюлю... и вдруг как в "Твин Пиксе", происходящее вокруг меня меркнет, я оборачиваюсь и вижу своего сына - мальчишку лет семи, хлопающими глазами следящего за полетом ножа зажатого в моей правой руке...
Я же резал мясо, и теперь говорю жестикулируя холодным оружием, покрытым розоватой пленкой.
- Боря - говорю я ему - если ты хочешь приготовить вареное мясо, его нужно кидать сразу в кипяток, чтобы оно сразу схватилось и не выпускало в воду всякие питательные вкусные штуки, а если ты хочешь делать бульон, наоборот клади мясо в холодную воду и как можно медленнее доводи до кипения...
Боря, видимо пытается запомнить отцовскую мудрость, и напряженно кивнув, хочет меня о чем-то спросить, но услышать сыновьего голоса мне так и не удается...
Возвращаюсь к действительности и снимаю шумовкой поднявшуюся пену...
![[]](/img/k/kornew_j/papa/idaddy.jpg)