# Холодный Рассвет. Кровь цвета серебра. Глава 1

Наталья Сергеевна Корнева

Неожиданное Начало

ХОЛОДНЫЙ РАССВЕТ. КРОВЬ ЦВЕТА СЕРЕБРА.

Kapitel 1

НЕОЖИДАННОЕ НАЧАЛО


- Подъем, салажонок!!

Да, вот именно так, ни больше, ни меньше. Такими нежными, неизменно участливыми словами будили Моррика Дарта каждое чертовски раннее утро.

Что ж, по крайней мере, в чем-то в жизни можно было быть уверенным. А эта самая жизнь - жизнь соискателя почетного звания ученика королевского охотника - на поверку оказалась полна такой вот исключительно приятной специфики: вставать до рассвета, упражняться до полудня с луком, дни напролет замысловатыми маршрутами бродить по Птичьему Лесу, ставя ловушки и изучая "повадки суровой природы", как следовало из напутственного слова господина Орни, лакхорна самого сэра Криоста, Главного королевского ловчего. А уже после, поздним вечером, почти выбившись из последних заботливо сбереженных сил, дрессировать собак, Быстрого и Наглую, - до самого заката. Не спрашивайте про отдых, трапезу и прочие постыдные, совершенно не нужные ученикам излишества! Учась добывать мясо для самых изысканных блюд, сам живёшь кое-как: второпях и впроголодь. По крайней мере, пока не получишь заветный плащ охотника, а это не так-то и просто.

И ладно бы будил тебя теплый материн, на худой конец звонкий девичий голосок (о чем Моррик начал грезить совсем недавно), так нет же! Сиплый, будто золой присыпанный бас конюха Хоба (поселился-то Моррик как раз на конюшне) зычно гаркнул над самым плечом:

- Вставай, лежебока, вставай, кому говорят! Или не видать тебе этой королевской рогожки, как мне огрызка правого уха...

- Встаю, встаю...

Сонным ужом тело сползло с грубой лежанки на пол. Всего-то охапка подгнившей соломы, накрытая выцветшей и полинялой попоной, едва сохранившей остатки сияющей нити герба, но даже на таком скромном ложе в молодости спится сладко. А уж в ранний час и вовсе: будто кто-то выпрядает из соломы чистейшее золото, и та подло оборачивается королевскими пуховыми перинами, не желая отпускать на волю очарованного пленника сна. Моррику нравилось думать, что когда-то попона была ярко-зеленая, весеннего цвета молодой травы, но на самом деле тут оставались еще варианты. Много вариантов.

Примирившись с неизбежным, Моррик наконец встал. По-кошачьи мягко потянулся, протер заспанные серые глаза, самые обыкновенные глаза коренных жителей Эйла. Ростом он был невысок и худощав, как и все пареньки его возраста, зато жилист и ловок. Ах... Мышцы тоскливо зудели, напоминая о своем существовании и минувшем дне, отнюдь не отягощенным бездельем.

И день сегодняшний, белый апрельский день, также обещал не подвести.

- И как только ты, старый пьяница, умудряешься подниматься ни свет, ни заря и, самое чудесное, без похмелья... - Моррик торопливо прикусил язык, сообразив, что спросонья болтает всю эту шутливую чепуху вслух.

Поздно. Конюх уже отвернулся, обиженно ссутулив широкие плечи.

- Ну знаешь, малец... - неожиданно тихо и проникновенно протянул он, как выяснилось, отнюдь не жалуясь на слух. - Трудно поверить, конечно, но не всегда старина Хоб был уборщиком лошадиного навоза. А ты, сынок, слишком много гонора понахватал у здешних ряженых петухов. Послушай-ка меня: коли хочешь стать настоящим охотником, а тем паче ловчим, крепко надо подумать, кто ты и что у тебя вот здесь... - Конюх хлопнул себя по левой стороне груди и выдержал поистине театральную паузу. И кто бы мог ожидать эдакого пафоса от старика?

Моррик мигом зарделся, то ли от стыда, то ли от обиды неприятной, не вполне заслуженной выволочки. Был он, в общем-то, не так уж и плох: не ленив, не зол и не груб, хоть и свободолюбив по натуре. А то, что резкие слова с языка слетели, так это дело молодое. Кто в юности не вел себя безобразно? В юности, когда вместо крови по венам бежит какая-то переспелая, забродившая отрава, тем более по весне?

Хоб немного смягчился, похоже, решив так же.

- Я вот смотрю и мыслю так: ошалел ты малость, Моррик Дарт, будто и не крестьянский сын вовсе, будто деревушка твоя из южного Сквершарда не похожа один в один на своих замызганных нищих соседок. Много увидел, вот глазёнки-то и разбежались. Это конечно, хорошо - пытаться стать "как они", - Хоб довольно невежливо хмыкнул, без стесненья обнажив щербатые, но вполне себе крепкие зубы. - Да только если подражать, то не сэру Криосту - этот и Лесов Неизбывных от рощи березовой не отличит. А ты, как вижу, как раз его за главный пример избрал. Негоже это. Вот если б... Фингл... эх...

Хоб осекся и только рукой махнул, не сказав более ни слова. Сердито засопев, взял прислоненные к стене массивные вилы. Занималось утро, утро нового трудового дня, и королевского конюха уже дожидалась уйма привычно тяжелой работы. Наскоро натянув видавшую виды одежду, Моррик открыл было рот задать напрашивающийся вопрос, но так и не решился проявить любопытство. Немного у рабочего люда времени пустые разговоры разговаривать. Вот и Хоб уже быстро вышел вон, оставив охотника-недоучку в одиночестве.

Острое, запоздалое чувство вины ножом резануло сердце, разом разъяв его на две половинки: с одной стороны, хотелось догнать старого конюха, попросить прощения, поступить честно, как полагается. Моррик ласточкой выпорхнул на улицу и замер: одна только мысль о том, чтобы попасться Хобу на глаза, оказалась невыносима. Что же делать?.. Лучше всего попросту провалиться сквозь землю и не терзать себя выбором. Если бы такие простые варианты были возможны, мы бы всегда убегали от проблем.

И ведь прав старина Хоб, ох как прав! Что-то совсем ты от рук отбился, друг Моррик. Хлебнул, что ли, пьяный воздух свободы, оторвался от мягкой, но опостылевшей мамкиной юбки? Позабыл главный закон Эйла: чти старшего, защищай младшего, будь достойным человеком. Нехорошо...

Невеселые мысли эти полностью поглотили Моррика Дарта, в нерешительности мнущегося у конюшни. Он не заметил даже, как золотой вспышкой зари окрасился размытый красками горизонт, похожий на палитру талантливого художника, как косо заскользили по земле солнечные лучи, прогоняя пугливые предрассветные тени. Нелюбимые дети ночи, длинные и узкие, те прилипали к ногам немногочисленных в ранний час горожан. Съеживаясь и бледнея, прятались от света в закоулки и тупики за недолгое время ставшего Моррику родным города Фрайбурга. Тщетно. Сбросив сонную робость, солнце ярко вызолотило глубокую воду, щедро напоив сиянием долину могучей полноводной реки Кери, по берегам которой и раскинулась столица могучего Эйла.

Огромный холм над самой рекой венчал королевский замок, который за редкий перламутрово-серый оттенок камня местные любовно окрестили Жемчужницей. Замок завораживал, хоть и выглядел не совсем дружелюбно. Гордо устремленные ввысь островерхие шпили башен бдительно поглядывали на все четыре стороны света, мощные зубчатые стены двойным кольцом опоясывали старую крепость и блистающий молочной белизной дворец, отстроенный совсем недавно. Опасные прорези бойниц, узкие щели стрельчатых окон, почти не пропускавших свет, сменились в нем загадочной и манящей глубиной арок, утопавших в ядовитой зелени плюща. Подле Жемчужницы нашлось место и длинным рядам казарм гвардии, и конюшням с выученной охотничьей псарней, и Храму Истинной Веры, и огромному замковому парку с цветастыми клумбами разной формы, и много чему еще... За две недели Моррик успел понять одно - каким бы огромным не казался со стороны утопающий в зелени холм, на самом деле он еще огромнее.

Да и сам город поражал воображение размерами и бесконечным разнообразием. Чего только не было в стольном Фрайбурге! День и ночь, не покладая рук, трудились в ремесленных кварталах мастера с подмастерьями, а потом горожанин или изумленный заезжий купец, не скупясь и почти не торгуясь, выкладывали деньги за хищный кинжал, изысканное кольцо, добротный кувшин - или просто какую-нибудь приятную безделицу. Бойкие менялы покупали и продавали драгоценные камни, взвешивали металлы, обменивая медь на серебро, серебро на золото, золото на медь. Зазывалы приглашали в постоялые дворы самых разных посетителей: выбор был на любой вкус и кошелек. В торговых рядах продавалось и покупалось всё, кроме разве что рабов, торговля которыми считалась позорной. Отродясь не водилось в свободном Эйле рабства.

Через тихие воды Кери нитями паутинки было переброшено восемь причудливо изукрашенных мостов, расположенных на разной высоте и расстоянии друг от друга. Каждый соединял кварталы из разделенных частей столицы: кварталы ткачей и пекарей, аптекарей и ювелиров, гончаров и красильщиков. Самый первый мост из мореного дуба, построенный ещё при Хлуде Мракодушном, связывал меж собой кварталы плотников и кузнецов.

"Оно-то, конечно, может и не очень чтобы, но вроде даже ничего", - с благоговением записали в летописях торжественную фразу основателя Фрайбурга, первого правителя молодого, только-только выползшего из княжеских пеленок королевства.

У Моррика аж дух перехватило от гордости за великое и славное прошлое его страны. А уж какое беззаботное будущее ожидает их всех! Радоваться только оставалось, что принадлежишь к честному, работящему народу Эйла, что войны никакой уже лет сто как не было и не ожидается, что спокойное правление милостивого короля Йормунда будет длиться еще очень-очень долго, по крайней мере, на его, Моррика, век с избытком хватит. Как славно, что не придется жить в эпоху катаклизмов и перемен, в эпоху крови и боли, в эпоху нужды. Как славно, что жизнь будет течь радостно и неспешно, как щедрая золотая вода Кери...

Радужные мысли оборвались внезапно. Моррик обмер, в ужасе заметив, как высоко успел подняться предательский солнечный диск, похожий на полновесную золотую монету. Для пущего сходства не хватало на нем только мощного профиля короля, но тот и без того был четко запечатлен в памяти каждого подданного. Всемогущие боги! Опять замечтался! Опоздал!! Снова оставят картоху на королевской кухне до ночи чистить, а то и кастрюли с пригоревшими яствами скоблить...

Отчаянно всхлипнув, со всех ног понесся Моррик обогащаться заветными знаниями.

А занятия для соискателей тем временем благополучно начинались без него.


***


Внутренний дворик старого замка, отведенный под площадку для стрельбищ, был пуст и тих. Сиротливо висели круглые деревянные мишени, раскрашенные свеженькой, резко пахнущей краской. Каменные квадраты плит не отражали ничьих шагов, над ними сгустилась тяжелая тишина. Только ветер прогуливался тут, между поросшими мхом угрюмыми бурыми стенами, поскрипывал створками ворот, в которые успело уже войти утро. Ветер лениво шевелил установленные по периметру флажки, раскачивал высокие гибкие флагштоки. Ветер.

Сердце Моррика ушло в самые пятки. Остановившись и во все глаза таращась на обычно шумную площадку, сейчас безлюдную, он был столь ошеломлен, что в первый миг и не заметил толкущегося тут же, неподалеку, незнакомого паренька. Тот бестолково крутился возле центральной мишени, словно не имея какой-то определенной цели, неторопливо разглядывал дырочки от попаданий, каждая из которых, по всей видимости, была в своем роде уникальна.

Улыбнувшись, Моррик с облегчением перевел дух. Мысль о том, что он не одинок в своем несчастье, придавала уверенности и бесшабашной веселости.

- Эй, бедолага! - во всё горло заорал Дарт. - Что, тоже любитель бока на лежанке помять? Значит, вместе сегодня кухаркам воду таскаем...

Паренек вздрогнул и обернулся, как-то диковато косясь на Моррика. Похоже, они были одногодками, что и неудивительно - почти всем нынешним соискателям только-только сравнялось восемнадцать. Беспокойный возраст.

- Новенький, что ли? - подойдя, Дарт покровительственно похлопал товарища по плечу. - Ну-ну, что-то ты припозднился, приятель: подготовительные занятия уже две недели как идут. Из дальней деревни, что ли? Не повезло: можешь и не успеть науку хитрую осилить, и на состязаниях опростоволосишься. Вот это беда! Не возьмут тогда даже в ученики!

Моррик важно покачал головой, словно сам был уверен: уж он-то - не опозорится, покажет всё, на что только способен. Ни за что не признал бы парень, что боится грядущего состязания, как огня, в особенности учитывая, что со стороны дисциплины уже успел зарекомендовать себя не лучшим образом. И что тогда?! Возвращаться в родной, но беспросветно унылый Сквершард, распрощавшись с детской мечтой?

Под ложечкой тоскливо заныло. В большой деревенской семье, не отличавшейся особым достатком, Моррик был самым младшим. Кроме него у родителей имелось еще четверо сыновей и две ничем не примечательных дочки на выданье. Так что наследников кое-как нажитого скарба и лишних ртов и без него хватало.

- Сам-то кто? - опомнился Моррик, глядя на товарища по грядущим кухонным работам. - Я Моррик, сын Дарта.

Тот всё молчал, словно воды в рот набрал. А нет: поспешил Моррик, ошибся поначалу. Одет-то молчун слишком хорошо, платье чистенькое, новенькое совсем. Городской, наверное. Оно и видно: белокожий, худенький, ухоженный, тягот деревенской жизни не нюхал... Светло-русые волосы аккуратно подстрижены и едва доходят до плеч. Задумчивые голубые глаза с головой выдают мечтателя и тихоню. А лицо-то, лицо какое серьезное!

- Рад знакомству, - выдавил наконец голубоглазый, немного растерянно улыбнувшись в ответ. - Нравится тебе здесь?

- Конечно, - добродушно удивился Моррик чудачеству собеседника. - Да я всю жизнь о таком шансе мечтал! Эх, теперь бы не упустить... И вроде всё выходит - хвалят даже, бывает! А иногда - ну такой бестолковый, что аж зла на себя не хватает!

Моррик тяжело вздохнул, еще раз обводя глазами площадку, словно надеясь, что подлые товарищи с наставниками попрятались где-то за мишенями с единственной целью его разыграть и вот-вот с гиканьем и улюлюканьем выпрыгнут из укрытий. Если бы так! С какой радостью простил бы он розыгрыш!

- А вдруг не примут в ученики?

- В деревню не вернусь, - Моррик смешно нахмурил успевшие набело выгореть брови и упрямо мотнул головой, будто отгоняя неприятную мысль. - Не моё это, ну уж нет... здесь останусь. Я работы не боюсь, нигде не пропаду. Уж как-нибудь да продержусь, а на будущий год опять счастья попытаю.

- Они ушли в Птичий Лес, - вдруг выдал собрат по несчастью. - Сегодня Орни сам проводит занятие - будет учить соискателей находить и читать следы, и наоборот, скрывать их. Ты шустрый малый, если поторопишься, успеешь еще догнать.

- А ты что же? - Моррик озадаченно уставился на незнакомца, который так и не соблаговолил представиться. И, не дожидаясь ответа, протянул. - Нет, один не пойду: сегодня уж лучше вовсе не попадаться на глаза господину Орни. Он ведь ясно предупреждал: опоздаешь - на состязание можно и не являться. Среди охотников, а тем более ловчих, таким растяпам делать нечего.

- Ну, не робей, - чуть смущенно подбодрил новый знакомец. - Скажешь, это я тебя задержал. Уверен, Орни смягчится и даже присмотрится к тебе повнимательнее, - паренек прямо посмотрел в лицо Моррику, и тот отчего-то невольно ему поверил. Взгляд оказался непривычным: странный голубой лед радужек совсем не просвечивал на солнце. Мутноватый взгляд, мутноватый от цвета лед. - Не теряй времени. Ах да... Меня зовут Йолар. Йолар Хлудич.

Моррик только попятился, оторопело вытаращив глаза. Развернулся и, что было сил, не сказав ни единого слова, перепуганным зайцем припустил в сторону Птичьего Леса. В голове одуряюще звенела пустота - никаких мыслей, никаких. Никаких чувств в сердце, только пойманным в силок стрижом колотился испуг - отголосок извечного страха маленьких людей перед сильными мира сего.

Глядя ему вслед, единственный сын Йормунда, короля великого Эйла, улыбался беззлобно и чуточку грустно.

Наполовину человек, наполовину... о, а как раз об этом не рекомендовалось вспоминать, а тем паче - произносить вслух.

Но уж как о таком позабыть?..


***


Белый снег, который не сходит с земли по шесть-семь месяцев в году. Блеклое аквамариновое небо, высокое, тусклое, холодное. Простые дома из жемчужно-серого строительного камня. Платья женщин из грубого, плохо выбеленного льна. Такова Норрида. Норрида... просто край невест какой-то.

Со смешанными чувствами, в которых всё же преобладало уныние, принц Йолар брел в тронный зал по длинному, торжественно украшенному коридору. Он был одет в золотое и алое, фамильные цвета своего рода. Официальней и не придумаешь, но всё-таки это прием в честь приезда его нареченной.

...Итак, Кэндис Клэрийская, княжна крохотного государства на дальнем Севере. К сожалению, пока это вся информация. Йолар вздохнул. Странная, нежеланная помолвка.

Оттуда же родом и нынешняя, вторая супруга короля - Изабелла. Первую королеву, свою мать, Йолар совсем не помнил: бедняжка скончалась при родах, и уже вскоре после рождения сына Йормунд женился на сестре князя Норриды. Говорили, звали покойную Флерэт - необычное для Эйла имя. Больше, собственно, про неё не говорили ничего, по крайней мере, в присутствии принце. В ответ на робкие расспросы отмалчивались и как-то странно косились на мальчишку, а потому приходилось довольствоваться неизвестностью. С другой стороны, мечтательная меланхоличная натура находила в неизвестности свои преимущества: фантазии о таинственной матери были излюбленным занятием в детстве и юности. Йолар представлял её то строгой благородной дамой из некого древнего рода Эйла, то высокомерной иностранкой, не знающей и не желающей учить языка, то простодушной, но обладающей пытливым живым умом пастушкой. Ну и конечно же, история их с отцом великой роковой любви, сжигающей, сметающей все препятствия и преграды, ломающей все общественные запреты и догмы, всегда была более чем впечатляюща. Флерэт пробыла королевой совсем уж недолго, не успели даже написать портрет, так что и в вопросах внешности так же оставался ничем не ограниченный простор для воображения. По мере развития эстетических вкусов принца, Флерэт становилась то маленькой миловидной блондинкой, то жгучей брюнеткой, то огненно-рыжей фурией, то чопорно-сдержанной шатенкой, но глаза всегда оставались голубыми.

Иначе откуда бы у него самого взялись эти удивительные, эти чужие глаза?

Йолар нахмурился. В отличие от почти фантомной идеальной матери, Изабелла была реальной, совершенно плотской женщиной и, несмотря на эти очевидные недостатки, оказалась сносной королевой и вполне себе терпимой мачехой. В государственные дела не лезла, исподволь внушить мужу какое-то мнение не пыталась, пасынка не притесняла, но и не любила - иногда даже казалось, искренне забывала о его существовании. Желающие повлиять на короля через обворожительную вторую половину давно забросили сию безнадежную затею: Изабелла ничего не смыслила в политике, равно как и в хитроумных дворцовых интригах - по её части были скорее интрижки. Ей нравились поклонение, роскошь и прочие прелести царствования, но не более того. По природе своей Изабелла была взбалмошной, истеричной русалкой, кои, если верить древним легендам, водились где-то в северных лесах и могли очаровать и подчинить любого мужчину, лишая воли одним только прикосновением.

Несмотря на острое отсутствие материнской заботы, подсознательно Йолар никогда не желал от мачехи ласки. Эта ласка была слишком чувственна, она не предназначалась для детей, как и вся Изабелла, вызывающе не рожающая, созданная словно для одной-единственной цели - любить. Злые языки болтали - шлюха, но это было слишком жестокое слово для в общем-то не злой женщины, женщины до мозга костей. Не было ее вины, что Изабелла была хороша собой, невозможно хороша, чтобы это игнорировать. Длинные светлые волосы были тяжелы, прозрачные глаза зримо напоминали ледяное небо Нориды и её ледяные озера, на самом дне которых таилась какая-то влажная, многообещающая полутьма. На днях Изабелле исполнилось тридцать пять лет, восемнадцать из которых она была королевой, но она осталась легкомысленна и весела, как девчонка. Буйство её красоты не только не увядало, но и пышно разрасталось с каждым новым годом, набирало сок, настаивалось, как хорошее вино, к которому королева также питала слабость. Потому и не проходило с момента их с Йормундом шумной свадьбы и недели без гуляний и хмельных пиров.

И сегодняшняя ночь не стала исключением.

Юная Кэндис была дочерью князя Аркмора и племянницей Изабеллы. По этой причине завидное место супруги Йолара было застолблено еще много лет назад. Всё ждали его совершеннолетия, чтобы помолвку справить. Ну и вот. Дождались, наконец...

Просить руки Кэндис он ездил сам, решив хоть разок увидеть невесту до свадьбы, раз уж решать ничего не приходилось. Пообщаться, однако, не удалось. Невеста оказалась недурна, в общем-то. На мачеху очень похожа. Последнее обстоятельство почему-то не вызывало у принца особой радости. Понятно, договор есть договор, но всё-таки... одной Изабеллы уже было более, чем достаточно Фрайбургу, на его взгляд.

Как бы ни был длинен коридор, он, как и всё на свете, имел обыкновение заканчиваться. Йолар вздохнул и вошел в шумный зал, слыша как герольд, с трудом перекрикивая вакханалию пира, громогласно объявляет высочайшее имя и титул.

Кто-то склонился перед ним в поклоне, кто-то лишь слегка наклонил голову - принц Эйла давно перестал обращать внимание на подобные мелочи. Принц Эйла привык к неспокойному морю придворного общества, в котором бессмысленно пытаться достигнуть твердого берега, обрести надежную опору под ногами. Он был вне этого придворного мира.

Музыка лилась отовсюду, громкая и разудалая. Лихо отплясывающие кадриль фигуры терялись в сером полумраке. Разогнать его не могло даже пламя свечей, старательно втиснутых слугами в старинные серебряные канделябры. Однако пламя всё-таки изрядно разбавляло тьму, делая её черно-багровой, лоснящейся и жутковатой.

Необычайно острые для человека глаза принца различали в этой почти живой тьме фигуры ключевых персон, особо влиятельных в Эйле. Разумеется, все они почтили своим присутствием помолвку наследника. Вот тяжелый пурпур одежд кардинала Ансельма и подле него - чернильная ряса магистра Ордена, преданного кардиналу, как пес. Наверняка ведут степенную беседу о канонах Истинной Веры и осуждают дрянные современные нравы. Неподалеку от них, в живописной парадной форме упивается лестью приближенных сэр Криост, Главный ловчий. Отливают сталью и серебром мундиры шумных гвардейцев, но в их окружении почему-то не видно любимого баловня судьбы - капитана д"Агрена.

Йолар лишь мельком глянул на возвышение трона. Как и всегда, отец его выглядел суровым, даже устрашающим, но Йолар знал, что прежде всего это очень закрытый, замкнутый человек, от которого за восемнадцать лет он так и не сумел дождаться проявления эмоций, да хотя бы единственного теплого слова. Одежды короля были шиты золотом и алой нитью, а в начинавших седеть волосах горели тем-ные рубины древней короны Эйла.

Хмурый взгляд Йормунда скользил по восточным шелкам и парче, батисту и бархату, блестящему атласу и каким-то другим баснословно дорогим тканям, которыми по случаю торжества украсили себя придворные щеголи. Раскрасневшиеся от пляски лица юных прелестниц, не осознавших еще свою власть над мужчинами, и тонкая, расчетливая красота светских дам, казавшихся не более чем ожившими статуэтками из бледного фарфора, - ничто не ускользало от проницательного взора Йормунда, и ничто, казалось, не занимало его.

Мгновение, не больше смотрел Йолар на безмолвствующего отца. Меньший трон Изабеллы дразнил вызывающей пустотой, только свисает почти до земли капризно оброненная горностаевая мантия. Фрейлины, которые всегда должны сопровождать свою ветреную госпожу, о чем-то шепчутся и без стесненья хихикают... Какой позор! Йолар густо покраснел и отвернулся. Только слепому простительно не видеть то очередное бесстыдство, о коем битый месяц судачит весь двор. Если не весь Фрайбург...

Так, и чем там ему не нравилась похожесть Кэндис на свою прекрасную, но распутную тетушку?..

Словно под стать его мыслям, трепещущее пламя свечей выхватило из мрака еще не ставшую привычной гибкую фигурку. Редко удавалось принцу почувствовать волнение, но сегодня был особенный, единственный в своем роде день. Оттого тем более странно, что волнение не обнаружило себя и сейчас, как и какие-нибудь другие чувства. Может, рано ему жениться? Может, он вовсе не создан для скучной семейной жизни с ее тихими, простыми радостями? Что может быть ужасней скуки.

И так она терзает его день за днем.

- Йолар? - чуть слышно окликнул незнакомый женский голосок, вырывая из сутолоки мрачных мыслей.

Внутренне погружаясь в пучину отчаяния, Йолар вежливо улыбнулся невесте:

- Кэндис?

Однако северянка ответила не сразу, словно бы привлекая внимание собеседника. И принц обомлел, впервые решившись заглянуть в ее глаза, так отличавшиеся от однообразной серости взглядов сородичей. Будто сама невинность стояла перед ним, робко улыбаясь и протягивая кубок горького травяного вина. По правде говоря, Йолар не был ценителем вин, но послушно протянул руки вперед, принимая дар, на миг коснувшись чутких пальцев, подрагивающих, как крылья бабочки. В горле пересохло. Стараясь прогнать передавшееся вдруг беспокойство и нахлынувшую следом волну эмоций, принц тряхнул головой и сделал первый глоток. Жидкость оказалась теплой, но на удивление свежей, вкус не забивала привычная виноградная сладость.

Сладость была не в травах... о... сладость была в ней. Вся сладость мира.

Что же это делается... он погиб! Тоненькая, беззащитная, незнакомая княжна из Клэра была так близка, что принц ощущал аромат её дивных волос, волной спускающихся до поясницы, аромат её кожи, благоухающей зимним утром. Новые, почти шокирующие, почти болезненные ощущения. Юное тело показалось непорочно-бесплотным, сотканным из синего звездного света, а в глазах, взирающих на мир сквозь белую тень густых ресниц, словно в водах горного озера, плескалась совершенная чистота.

- Я рада, что вы пришли, - проворковала наконец невеста, убедившись в произведенном впечатлении. - Мне так одиноко здесь, вдали от дома... так одиноко без вас.

В глазах принца отразились неясные чувства. Память не сохранила, что он ответил ей, и что сказала ему она, рассыпав свой ангельский смех белым речным жемчугом. Всё затянула липкая, туманная пелена эйфории и сломанных сердечных ритмов.

В эту ночь он отчетливо понял, что обручен с девой нежной, словно пена морских волн, и волнующей, как майский рассвет. С девой кроткой и чистой, как ребенок, и прекрасной, как отражение звезд в темной воде. С девой, в которую он безнадежно влюблён. Которая вошла в его жизнь, в его дом, без сомнений и приглашений, потому что имела право. И сладкой стала на губах его горечь вина, горечь клятв и признаний, горечь первой отроческой любви.