Он устало сидел в пустой аудитории, перебирая глазами буквы, он старался уйти от мыслей в роман Моэма. Но он обманывал самого себя, цепляясь за чернила, ведь ему не хотелось читать. Полумрак царил на всем этаже старого здания, на конце города. Словно что-то цепляло в сложившейся атмосфере, каким-то теплом, но и в то же время как-то слишком уж, холодно, складывалась пыль под ногами. Он ждал. Терпения хватало. Он отвлекся от книги, взглянул на пластмассовые часы, на левой руке. Мигающие цифры. Он протер глаза. Потом снова взглянул на таймер. 21:25. За его спиной, за стеклом, уже давно стемнело, и эти огни наводили ещё больше усталости и напряженности на глаза. Как-то странно, словно от удушья, он стал набирать воздух, словно его перестало хватать.
"Чего-то не хватает..." - Сказал он шепотом, задыхаясь в слух. И на миг показалось, что его слова кто-то повторил, в конце коридора.
Парень снова уткнулся в выгоревшие от солнца листы. Бумага, цвета сепии. Старый, полу кожаный портфель в кресле рядом. Серые брюки, пиджак давили и тянули ко дну. Как в аквариуме. "Не хватает порой кислорода в легких" - Пронеслось холодом.
Полчаса прошло, как он сменил "бежавшие" состояние на "сидячие". Но вновь бежал ото сна, он не хотел тонуть, тер глаза, закрыл роман, захлопнул навсегда глаза.
Парень, смотрел в окно. Не долго думая он открыл его настежь, забыв о том, что это запрещено. Он мчался в поезде, но как оказалось внизу, в место рельс, вода. Представь, вокруг синий холодный океан. Вдыхая аромат.
" Как в дельфинарии".- Спокойный, счастливый голос по тенору.
Впервые не хотелось, не курить, не бежать за звездами. Не писать, выводя не ровным почерком слова, шариковой ручкой, на последней странице в старой тетради. И не просить о помощи, осознавая, что тебе её никто не окажет.
Вдали серые мосты, как в самом любимом городе, что живет на плакате. За все эти годы ты видишь впервые море. И ветер говорит с тобой на одном языке. Нет знаков препинания и многоточий в конце заученных предложений. Во всем поезде сохранилась тишина, во всех купе, за их дверьми пропали пассажиры. Остались лишь забытые вещи из прошлого.
Поезд бесследно несется куда-то в даль. По воде, что бы никто не отправился в след. Билеты, на этот экспресс не возьмешь за деньги, их просто, раздают гроздьями, но никому не нужны они, просто, даром.
Парень, вытащив голову, пытался увидеть очертание вокзала, пункта отправления, но его не было не где, не впереди, не позади пути. Воздух чистый. Мысли светлые. Весь груз пропал ещё позавчера. Его вынесла проводница, говорила по-французски с нежностью и таской. Он ей верил, где можно верить, комфорту уединению.
На миг он подумал, как бы здорово показать все увиденное маме, и что бы поезд мчался без остановок и антрактов.
Так тихо здесь. Вдруг перед глазами прыгнул дельфин. Вот ещё один. Смотри не упусти без тени все драгоценные мгновения. Тут не нужно полагаться на время, и верить что будет все хорошо, что все повториться. Не нужно! И задумываться о том, что счастлив ты, когда чувствуешь, что улыбка не сходит с твоего лица и больше ничего не надо. Лишь ощущение, что в твоих глазах родился океан из дождя. Капли. Твои щеки и волосы становятся мокрыми.
Мосты исчезли, появились острова, от далекого лунного света они синие, синие, а говорили, что такому не бывать.
Сказка и ты в неё веришь, как ребенок, на ощупь ищешь неизведанные открытия.
Парню захотелось написать обо всем увиденном, но бумаги и чернил не оказалось, тогда он стал писать на запотевшем стекле. Эти строки принадлежали ему, нельзя прочесть без его согласия, а поезд продолжает плыть, по нарисованному полотну.
Ветер поведал о том, что нужно закрыть окно. Парень послушался, и за запотевшим стеклом показались айсберги, иссиня серый туман, все это напоминало о каких-то не сказанных словах.
В небе стали кружиться чайки, они кричали, и летели за экспрессом. Парень рукавом стер стихи и увидел пушистый, белый снег, он сразу вспомнил март.
"Тогда помниться я опоздал, а потом читал "Театр", и замерзал от холода". И снова, какая-та резкая печаль в груди, почти до соли на губах.
Кто-то проходящий предлагал горячий чай, парень вежливо оказался, закрывая глаза, вспоминал потерянных друзей и их записанные номера телефонов в блокноте.
"Братик, не кашлей, я тебе верю, верю" - слова слетели с губ. -
"И расстояние, наверно, растягивается все шире, и дальше я забираю с собой тепло, дышу на пальцы, и ни о чем не хочу размышлять, до моей станции ещё далеко".
Он облокотился головой, стало чуть легче дышать. В кармане случайно наткнулся на жетон, пропуск под андеграунд (землю), открыв форточку, опустил, метал и его растворил, съел внешний мир.
В коммуналках по-прежнему тяжело и нет вдохновения на написание идей, чертежей, нот, написанных мелом, и нет шансов все это изменить уже который год идет.
Всей "сухости" здесь нет места, они не успевают на поезд, скрываются на серых платформах, но все равно вскрываются в головах прокаженных пассажиров.
Воспоминание, в место несбывшейся мечты.
Кто-то предложил сигарету, мужчина отказался.
Потом он взглянул в окно. Там то ли закат то ли рассвет, не понять сразу, да этого и не так важно. Половина пути пройдено. Половина жидкости выпита. А работа все та же и лица все те же, но тех, что по-прежнему важны, почему-то звонками на их местах не застать. Все сохранившееся начинает куда-то пропадать. Потеря памяти, как была у моего отца. Состояние типа "обреченности", превращало душу в потоки тяжелых волн. Ему надоело стоять на холодном полу, и мужчина решил вернуться в палату. Закрыл дверь.
Плотно сжимался воздух в пустоте. Старик посмотрел в окно. На решётках что-то типа инея, но это не главное ведь в черном небе зажглись звезды и это самое береженое, что осталось от усталости. Все та же тишина, как пятьдесят три года тому назад. "Кто-то заходил, стряхивал пепел, не обращая внимания на меня, говорил о ненужной соли в глазах, и что уже давно пора умирать. Ушли. И все вернулось на свои места. - Сказал он сам себе словно для поддержания разговора.
Его потрескавшееся от морщин лицо освещали огоньки, поезд стал постепенно исчезать, погружать ко дну.
Старик забыл об этом. Вода уже подступила к дверям, а потом через белые щели просочилась и вовнутрь.
А где-то, чьи-то руки, скованные белыми медицинскими перчатками щупали вены, искали пульс. Равнодушный голос фиксировал смерть, и звуки рвались, их рвали клочьями, а потом кто-то повесил трубку, молчание повисло на тех проводах.