Вечер в городе Модена был выдан один и на всю жизнь. Что-то щелкало в воздухе в восемь двадцать девять. И, уставший от дневных дел, город снова запускал все ту же череду мыслей, слов и поступков. Ту-же, что и вчера. И позавчера. И годы назад. Все участники давно уже выучили свои имена и роли. И играли естественно и легко.
В восемь тридцать был ужин. Созданная специально для ужина программа телевизионных новостей TG 1 перетекала в американский фильм или в любимою массами телеигру, где - каждый раз новый - простой человек из народа стремился догадаться в какой именно коробке лежат пятьсот тысяч евро. Сделав это, он получал деньги. Впрочем, коробку с пятьюстами тысячами так никто никогда и не отгадал. Отгадывали местонахождение пяти, десяти, пятьдесяти тысяч. Счастливые, смеялись, уносили с собой выигранное, целовали ведущего. Отодвигаемая в будущее возможность приобщения к большой удаче дарила ощущение счастья, нескончаемости этого, чудесным образом, безграничного вечера. Извергаемая телевизионным глазом духовная пища ложилась на пищу физическую и лакировала действительность до появления гула в нижней части живота. Этот гул, шепот звучащий ниже порога осознанного восприятия, струйками истомы пробираясь по телу, достигал головы, втекал в мозг и дарил городу невероятный по деликатности, невоспринимаемый явно, и оттого еще более сладкий - оргазм. Город достигал оргазма между девятью и десятью часами вечера, хранил его до самого отхода ко сну и уносил с собой в царство Морфея. Накопленная таким образом изо дня в день сладость прорастала белыми сахарными кристалликами, останавливая процессы тления, консервируя это нескончаемое падение в теплой и влажной атмосфере моденезского вечера.
Вращение планеты уносило Модену в ночь. Сахарные кристаллики, покрывающие дома и души моденезских жителей мерцали в лунном сиянии. С треском лопались радужные оболочки и, обыкновенно незаметные, как след укола, зрачки обитателей города расползались в чечевичеобразную вертикальную щель. Невидимый невооруженным глазом нежный пушок на спинах светских львиц и их респектабельных супругов, мальчиков и девочек-подростков, пожилых синьор и синьоров колыхался, подчиняясь ритму электрических волн, несущихся по улицам города, бъющих в стены домов, текущих по поверхности тел.
Ужин подходил к концу. В разных концах города на кухнях и в столовых мужчины поднимались из-за стола и объявляли семье о своем желании пойти в кино. Семья, благосклонно кивая, отпускала их, оставаясь в плену нежно-дрожащего излучения телевизионных экранов. Несколько минут спустя, жены растворившихся в дверных проемах мужчин вспоминали, что подруга приглашала их в театр. Преображенные волнением от предвкушения изысканных удовольствий и наспех нацепленным роскошным декольтированным платьем исчезали и они.
Оставшись в одиночестве, второстепенные члены семьи - дети, зятья, невестки, бабушки, дедушки - где как -, убирали со стола, мыли посуду и, насладившись еще немного жизнерадостной струей телевизионного вещания, шли укладывать свои утомленные тела в саркофаги кроватей, начиненных каучуковыми матрасами и ортопедическими подушками. Последние призваны были облегчить процесс отделения тела сна от темницы физического тела. Полупрозрачные, отслаивались обитатели саркофагов и, пометавшись по комнате, выпархивали в окно чтобы блеклыми точками растаять среди звезд.
Заполночь возвращались отцы семейств, напевая ведущую мелодию очередного модного фильма. Чуть позже появлялись и их супруги в вечерних платьях и с театральными програмками в руках. Разговаривая вполголоса, осторожно снимая чашки с посудной полки дабы звоном не перебудить тех, кто отправился уже на каждо-нощную экскурсию в мир иной, пили камомиллу и с блеском в глазах пересказывали друг другу увиденное. И шли спать. Гасли окна. Летели бледные тени.