Снова молчание окружило ее со всех сторон, не чужое, свое, собственное, когда не с кем и словом перемолвиться, обсудить любой пустяк - весенние цветы, прячущиеся под снегом до весны, яркость развешанных по веранде фонарей, каждый из них со своим рисунком, то, что здесь постоянно мерзнут руки, сколько не грей их, не держи над жаровней. Это не потому что холодно, хотя так было бы легче, но у Хосеки в комнате почти жарко - Зимний демон велел сделать все, чтобы гостья не мерзла в его доме, а из-за того что страшно, даже жутко. От вечного перешептывания, которое, кажется, раздается даже с потолка, а не только из-за стен. Оно давит, раздражает, заставляет по ночам зажимать уши руками, чтобы только не слышать того, что говорят здесь о ней.
Девушка ненавидела этот шепот.
И мерзкое сдавленное хихиканье Аю-доно, старухи-аякаси, которая глаз с Хосеки не спускала, крутилась вокруг нее подобно хищной птице уже увидевшей свою жертву. В жестах, заботе, услужливости не было ни грамма теплоты, только расчет и желание сделать все, чтобы ее господин, тот, кого она сама качала на коленях и кому пела свои колыбельные, остался доволен. Ради этого старуха Аю собственноручно белила лицо гостье, чтобы оно было прекрасным, как снег, рисовала алые, сравнимые разве что с только что пролитой кровью, лепестки губ, подводила глаза черным, чернее самой безлунной ночи, углем, укладывала непокорные волосы в скромный узел на затылке, украшая его шпильками и веточками сосны. С немыслимой для такого старого тела и рук силой утягивала груди и бедра, слишком пышные для японки, она же должна быть тоненькой, словно тростиночка на пруду, а не пышной, как рисовый колобок, набрасывала на плечи узорное кимоно, туго стягивая его под грудью поясом-оби...
Аю-доно делала все, чтобы соблюсти все каноны, чтобы украшения и цвета полностью соответствовали занимаемому гостьей положению, чтобы ничего не нарушало идеальный образ той, что должна была стать за правым плечом ее господина.
Зимний демон во всеуслышание назвал Хосеки своей невестой.
Конечно, все понимали, что эта девушка одна из десятков тех, что были до нее. Тех, что навеки замерзали в объятьях того, кого на земле называли Господином Зимы.
Человеку не вынести ледяных объятий зимних аякаси, которые сковывают как лед - реку, не вздохнуть вновь после поцелуев, пронизанных потусторонним холодом, не улыбнуться солнцу и не протянуть к нему тонких рук... Если не усмирит господин самого себя, свою сущность, но зачем ему это делать ради человека?
Пусть эта девушка-гостья ходит в богатых кимоно, насквозь промочив их рукава слезами, пусть услаждает слух Зимнего демона и его гостей стихами да песнями, пусть ходит по дому свободно, словно хозяйка - за ворота все равно не выйти ей! Так считали все, собравшиеся в доме, привыкшие к таким вот гостьям-невестам своего господина. Глупые люди сами на смерть посылали своих дочерей, мечтая для них о лучшей доле, нежели была у них. Или, наоборот, чтобы избавиться от неугодной или нежеланной, как в случае с новой гостьей.
Многие в доме ожидали того, что эта девушка, которую господин почему-то зовет Янмой-стрекозой, хотя даже самому глупому демону ясно, что это не ее имя, будет еще одной такой же, как все. Красивой, утонченно-изысканной, как росчерк кистью на листе рисовой бумаги, обладающей всеми мыслимыми и немыслимыми достоинствами - иначе, зачем Зимнему демону давать ей звание своей невесты и приводить ее в дом? Зачем проводить столько времени в ее обществе да стеречь ночами хрупкую человеческую душу, которая в мире демонов может покинуть свою обитель за три вздоха, если в комнату зайдет и склонится над аккуратной девичьей головкой какой-либо из духов-призраков?
Они ведь приходили и подолгу стояли на пороге комнаты, где на стенах красовался запорошенный снегом бамбук, не решаясь переступить его, чтобы потревожить покой не невесты, но самого господина. Он сидел в изголовье крепко спящей девушки, опираясь на обнаженную катану, и его белые волосы стелились по татами замерзшими ручейками среди схваченной первым морозом травы. Незваные духи, пришедшие полакомиться чужой душой, уходили с рассветом, низко кланяясь Зимнему демону, и более не посягали на его добычу, но дело в том, что любопытных было слишком много.
Изящный иероглиф на листе бумаги, совершенство до последней линии - так передавали из уст в уста те, кто случался свидетелем этой сцены. Дивный сямисэн, который ждет прикосновения рук господина!
Меньшим господин не удовлетворился бы никогда, это знали все.
При близком знакомстве, Хосеки оказалась совсем даже не совершенной линией, созданной умелыми руками истинного мастера, а изломанным взмахом катаны, которую в первый раз дали подержать ребенку-недоучке. Прекрасная иллюзия развеялась клочьями тумана, не оставив даже маленького обрывка на чьем-то сердце, заставив всех удивляться и неодобрительно качать головой.
Какая неудачная невеста досталась Господину Зимы! Это же подумать надо! Стрекоза летнего луга, а разве есть для них, зимних аякаси, что-либо хуже лета?
Хосеки постоянно падала, цепляясь полами кимоно за все, что только можно, не пела и даже не танцевала, услаждая слух и глаза гостей господина - она вообще перед ними не показывалась, ни разу не притронулась к ткацкому станку или вышивке! Но весь ужас был не в этом...
Она... готовила! Целыми днями простаивала на кухне за готовкой вместе со служанками-аякаси из низших семей! Это было уму непостижимо, а господин смеялся и советовал оставить свою невесту в покое - пусть готовит, если ей так хочется этим заниматься, лишь бы только яду в еду не насыпала. Повар оскорблено бурчал на это, но не спорил - куда там спорить, если Зимний демон с удовольствием ел по вечерам стряпню своей невесты, предпочитая обычный рисовый колобок изысканным блюдам.
Хосеки не нравилась никому, она была слишком чуждой их миру, самому их сознанию. И от нее слишком сильно пахло человеком.
Аякаси смирились, но продолжили неодобрительно коситься на странную невесту господина. Поскорей бы ее съели уже, столько проблем бы исчезло!
Хосеки же просто занималась тем, чем привыкла. Она бы и с уборкой по дому помогать начала бы, но в этих проклятых кимоно с рукавами до пола и шлейфом в полметра за спиной это было решительно невозможно. От краски на лице чесалась кожа, в попытке успокоить зуд Хосеки, задумавшись, периодически проводила по нему рукой, превращая произведение искусства в самый настоящий ужас и заставляя недовольно скрипеть зубами Аю-доно. Вид у нее был после такого - мелкие демоны шарахались, а более сильные недовольно кривились.
Пусть. Ей-то до них - что? Не нравится на нее смотреть - не смотрите, так всегда поступала Казе-доно, отворачиваясь от вошедшей в комнату с чаем или обедом девушки, недовольно поджимая губы и прикрывая глаза. Ее примеру постепенно начали следовать все домочадцы - они разговаривали, шутили, играли, просто сидели, обращая внимания на Хосеки не больше, чем на пустое место. К этому можно было привыкнуть и девушка привыкла, так жилось легче и им, и ей.
А здесь смотрели украдкой, так, чтобы она ничего не заметила, но это было все равно, что воду в ступе толочь - бесполезно. Хосеки слишком привыкла замечать именно вот такие мелочи, на которые любой другой внимания-то бы и не обратил, а она... Может, поэтому она тогда купила тот гребень. Прекрасный в своем поломанном совершенстве.
По утрам она тоже видела в зеркале совершенство. Идеал. Ту, которой она могла бы стать, если бы с рождения воспитывалась в доме Казе-доно, той, которой была бы, будь ее отцом японец.
Куколка, изящная статуэтка, а не человек, отражалась в зеркале и улыбалась краешками алых губ. Изящная маленькая головка и высокая прическа, в темноте комнаты даже не видно, что волосы у Хосеки вовсе даже и не черные, а если повернуться боком, никогда не угадаешь, что она - разноглазая, тонкие запястья, спрятанные под рукавами очередного кимоно, мелкие шаги, словно сороконожка перебирает лапками...
Красавица. Такой можно и вослед обернуться, не пожалеешь, что потратил несколько минут своего бесценно времени на подобное чудо.
Которое к вечеру превращалось в чудовище, если подумать - трудовой день никогда благосклонно не влиял ни на гладкость кожи рук, ни на безупречность прически, ни на целостность одеяния. Рукава, длинные, такие, что по полу волочатся, приходилось связывать узлом на спине, чтобы иметь возможность мыть посуду или резать овощи. Все-таки, жалко будет испортить подобную красоту и не беда, что свадебного ей было совсем не жалко. То - свадебное, тут разговор иной.
Но никто и слова не говорил ей поперек, не одергивал, призывая остаться на полке и радовать глаза тех, кто пришел посмотреть на нее. Ее не трогали, Хосеки думала, что так приказал Зимний демон.
Она видела его, мельком, через приоткрытые створки сёдзи - и у нее кровь замерзла в жилах. Вечная зима, вечный холод и стужа - вот что ждало Хосеки рядом с этим аякаси, который вымораживал все там, где он проходил, оставляя за собой ледяную корку да колючие снежинки. Так и поверишь в сказки, в мифы, в истории, которые рассказывают глубокой ночью девушки на кухне, пугаясь и хихикая. Поверишь в то, что от поцелуя Господина Зимы девушки падали замертво, их жизнь обрывалась быстро и резко, как будто, струна у нежноголосого сямисэна лопалась.
Сейчас она, Хосеки, стала таким сямисэном. Который умелые руки завернули в шелк златотканый... Но вот суждено ли ему играть?
Невеста аякаси, да?
Может, и правы были в чем-то дражайшие родичи, что в глаза и за них так обидно и зло называли ее! А теперь так называют Хосеки сами демоны - их голоса повсюду, их глаза обжигают спину, руки, горло, стоит только выйти из комнаты - за ней вечно следует охрана, приставленная добрым женихом. Чаще других ее сопровождает тот добрый господин, которого она встретила в лесу, и который до этого все звал ее красавицей, а теперь Янмой-стрекозой. Ее многие так стали называть - госпожа Янма.
Вот ведь, следовало один раз мысли вслух сказать на границе жизни и смерти, так сразу новое имя привязалось. Как бы свое, настоящие не потерять, приняв навязанное имя-прозвище. Которо было и не то, чтобы навязанным - просто странно оно звучало на губах у спасшего ее господина, словно он и ласкал его, и одновременно хотел смять, подчинить себе. Чтобы никто больше не смел звать ее так, кроме него, но, к его огромному сожалению это было невозможно. Информация в этом доме распространялась с просто огромной скоростью, - а всего-то потребовалось назвать ее Янмой при Аю-доно.
Мигом все подхватили, повторять начали. На кухне, в коридорах, в переплетении которых она походила на молчаливое привидение - не скажи, что живая, настолько отстраненно выглядела Хосеки, когда уходила с головой в невеселые мысли, ведь не может ее ждать ничего хорошего здесь, не так ли?
Она живой человек, горячая плоть и кровь, яркий огонь, за которым охотятся все аякаси! Все думали, что Хосеки не слышит, как служанки-прислужницы делят ее кости в шуме кухни, как перешептываются в коридоре охранники, надеясь получить хоть по чарочке крови, как прячут за веерами улыбки девушки-кошки точно зная, что им-то по кусочку всегда достанется.
И как старуха Аю, бурча себе под нос, рассчитывает то, с какими травами лучше подать ее печень и сердце к столу Господина.
И уйти - никак, в первый же день, как вышла из комнаты, Хосеки сбегала к воротам - заперто, да не на замок или засов крепкий, а чарами какими-то, они гулко вибрировали, когда она прикасалась рукой к двери и вспыхивали белыми иероглифами "Защиты" и "Замка". Ее не выпустят отсюда.
От этого было немного горько и как-то... тоскливо. Поменять одну клетку на другую? Смысл? Свобода-то оставалась там, за высокими стенами.
В мире людей есть скоростные поезда, от скорости которых закладывает уши и ком встает в горле, есть Интернет, сотовая связь, телевизоры и еще масса всевозможных развлечений, там на улицах горят разноцветными глазами светофоры, указывая путь машинам, заменившим лошадей, там дети ходят в детские сады и школы, а потом поступают в университеты, там можно остановить мгновения жизни, запечатлев их на фотоаппарат, а часы - на видеокамеру. Много всего осталось за этими воротами. Первая любовь, когда сердце колотиться где-то в районе горла, а ты и глаз поднять не можешь на того, кто держит тебя за руку. Прогулки под дождем и одним зонтом, ярким-ярким, как радуга, или совсем без него, это тоже весело, когда ловишь холодные капли губами и кажется, что кто-то тебя целует. Ошибки и сомнения, когда не знаешь что одеть или взять с собой на отдых к теплому и такому огромному морю и когда несешься вверх по лестнице на свой этаж, понимая, что опаздываешь на работу, но ты же забыла выключить утюг! Экзамены, шпаргалки, посиделки вечерние и поездки на горячие источники, расставания и встречи, разбитое в первый раз сердце и не съеденные сладости!
Там, за стенами осталась обычная человеческая жизнь. Ту, которую она не видела и в мире людей, а здесь и не увидит - словно в прошлый век попала!
В тот день, стоя у ворот, ее ожег злой взгляд, как ударил кто, обернулась - никого, только показалось ей, что среди деревьев сада голубое кимоно мелькнуло. Привиделось верно, откуда бы тут было взяться ее спасителю, от которого она и слова дурного не слышала ни разу?
Ей так стыдно было за свою тогдашнюю истерику... Нашла кого укорять да над кем смеяться! Он ее спас, а она кучу упреков, что горсть риса, ему в лицо высыпала. Может, для него она действительно была красавицей? Или еще больше - все женщины таковыми были?
Хосеки извинилась потом, комкая в руках тонкий, что паутина, платок, но до сих пор не чувствовала успокоения. Не чувствовала она, что добрый господин ее простил, не верила в это. Иначе зачем бы он смотрел вдаль, в небо, когда она приносила ему свои извинения да еще и хмурился чуть заметно?
Странным он был, этот аякаси... Все к нему обращались не иначе, как "господин", кланялись уважительно, спорить - не спорили, стоило только взгляд бросить на виновника недовольный. Хосеки бы грешным делом посчитала бы его Зимним демоном, но... Они же совсем разные, как ночные и дневные цветы, как весна и осень!
Зиммий демон словно изо льда высеченным казался, впитавшим в себя всю суровость зимней стужи, бескрайних снегов, вытравивших из него все краски, кроме белого и голубого. Даже глаза у него, что лед прозрачный были! Такие увидишь раз - ни в жизнь не забудешь, настолько страшно сделается.
Хосеки видела. Ей достался такой взгляд - холодно-оценивающий, чуточку отстраненный. Господин Зимы уже давно решил ее судьбу и распределил ее между своими со-клановцами, которые за него были идти куда угодно, казалось, скажет - "Умри во имя мое!" без раздумий сделает так тот, к кому обратились с подобной просьбой-приказом.
Зимнего Демона здесь любили. Все от мала до велика, что низшие демоны-аякаси, начиная с самого последнего башмака Дзори, что высшие, приближенные и входящие в его свиту верные соратники, почти братья. О нем говорили тихо, в половину шепота и девушки-кошки, гибкие и опасные, с длинными распущенными волосами, в которых прятались маленькие пушистые треугольники ушей, и китсуне, с тонкими губами и пушистыми хвостами, выглядывающими из-под многослойных кимоно, а уж как задирали нос те, кто входил в свиту госпожи Юкки-Онны! Им-то не требовалось разрешения, чтобы придти вечером к сыну своей госпожи на праздник, остальным-то приглашения надо получить... Они все постоянно смеялись и гадали, кто удостоится милости провести с господином ночь, какая станет счастливицей?
Хосеки много бы отдала, лишь бы никогда ее не удостоится. Однако ей скорее всех она оказана будет - один раз и до конца, до самого предела.
Но думалось почему-то совсем не о том, кто станет ее мужем, а о совсем другом демоне, чьего имени она даже и не знала еще. Впрочем, своего она тоже не называла никому, молчала, словно воды в рот набрала, откликаясь на чужое Янма.
Ей постоянно чудилось его присутствие сквозь сон, но стоило открыть глаза, как оказывалось, что рядом никого нет, и она одна в своей комнате. Тогда Хосеки долго глядела в потолок, пока не засыпала. И тогда все повторялось снова.
- А что это ты, красавица, грустная такая? Неужели обидел кто? - недовольный взгляд в сторону охраны и ту как сквозняком сдувает. У господина, спасшего Хосеки, сегодня было на редкость отвратительно настроение - никто не хотел попадаться ему под горячую руку во избежание лишних неприятностей. - Или снова, я - виноват?
За улыбкой скрывалась злость и какое-то непонятное разочарование, Хосеки видела это так же ясно, как луну на безоблачном небе. И она не понимала причин - что не так? Ведь не друзья же они, не возлюбленные, а то что сердце при его появлении у нее бьется так, что кажется слышно за милю всем, так это никому неизвестно, кроме нее!
- Никто не обидел, господин. Да и посмел бы кто? - качая головой, комната сразу наполнилась мелодичным звоном - зазвенели бубенчики в прическе, прицепленные к стеклянным шпилькам. Эти шпильки, изукрашенные цветами, бабочками и птицами, даже в руки брать было страшно, настолько хрупкими они казались, но на деле, сломать их было не так-то просто.
Еще один подарок, присланный Зимним демоном, своей невесте.
Которая коротала свой досуг в обществе того, кто принес ее ему.
Этот мужчина всегда странно смотрел на нее - так, словно бы четко знал, как она выглядит без одежды, какие на вкус ее собственное счастье и самая сокровенная тайна, и почему она больше любит осень, чем весну. От этого взгляда к щекам приливала краска, а если говорить по чести и совести, то пылали у Хосеки не только щеки, но и шея, и уши, и даже, кажется, переносица. Тут, вопреки своей нелюбви к традиционному макияжу, девушка его благословляла - под слоем белил, вряд ли, можно было различить даже намек на яркий пурпур.
- Действительно, как же это я не подумал? Кто же решится обидеть невесту нашего господина? - Стража, сидящая на веранде, душила смех и тщетно старалась не растягивать губы в улыбке. - Нажалуетесь еще ему, а виноваты мы будем, не правда ли, Ину, Тану?
Охранники после этих слов, уже не стесняясь, рассмеялись. Как же, послушает их господин свою невесту! Они-то здесь уже не одну сотню лет служат, а девушка и двух недель не прожила в доме. Их слово главнее, только не в этом дело.
Потому что в этой шутке веселая часть небольшая будет, ведь действительно, если не уследят или обидят - плохо им станет. Не от того, что невеста - главнее, а потому что господин ее бережет для себя самого. Тут уж, гляди в оба глаза, держи уши на макушке, да смеясь, не забывай, что за службу несешь, и каков приказ тебе отдан.
Глупцы не задерживались подле Господина Зимы, почти мгновенно превращаясь в очередную ледяную скульптуру в саду.
- Смеетесь... - сказала и замолчала, не заметив, как сузились и побледнели, став почти прозрачными, голубые глаза собеседника. Не увидела она и побелевших кончиков черных волос, свободно рассыпавшихся по широким плечам, но не осталось это незамеченным охраной - Ину и Тану - которые мгновенно сделали вид, что они лишь тени, украшение для комнаты, безликое и ненужное, и даже старались дышать через раз.
Господин гневаться изволит.
- А если и смеюсь, то что, красавица? - глухим голосом, глядя строго из-под челки. Хосеки вздрогнула и сжалась, сейчас этот мужчина более всего напоминал ей Зимнего демона. - Заплачешь? Укоришь меня за непозволительное поведение? Господину... пожалуешься?
Хосеки замотала головой, зажмурившись так, что перед глазами заплясали разноцветные звездочки. Никому и ничего она не расскажет, потому что никто ее не послушает. Не защитит.
Так было, так есть и так будет всегда.
Существовала всегда только она и... остальные, к которым никогда не побежишь за помощью, потому, что никто не подаст руки, не подставит плечо. А уж здесь... Среди тех, кто уже поделил ее на косточки?
- Молчишь? Ты всегда молчишь... - по языку расползается горечь. Чтобы он не делал, она молчала и не улыбалась, оставаясь отстраненно-безучастной, только иногда ночами плакала во сне. Сколько бы подарков он ей не слал, все оказывалось впустую. Хосеки не радовали ни богатые кимоно и оби, специально заказанные им у подчиненного ему рода Кумо, демонов пауков, ни резные украшения, выкованные из самого чистого льда, ни нежные сладости, которые почти всегда оставались не тронутыми. Легкая улыбка касалась нежных губ, только когда девушка работала на кухне ,но это был лишь отблеск того, что он жаждал видеть.
Здесь так холодно... И ни одна из всех его невест так и не согрела этот дом своим теплом, не стала Госпожой.
Они не выносили его объятий, шарахаясь и забиваясь в угол, смотря на него полными ужаса глазами, моля отпустить их домой, к родным, близким, любимым, размазывая по щекам горячие слезы. Некоторые готовы были на все ради золота и драгоценностей, но их души были гнилыми и таких он сразу отдавал на растерзание своим демонам.
Каждый раз он надеялся, что хоть одна из них выдержит, согреет его лед, уравновесит его разрушающую сущность, как мать уравновесил отец.
Но каждый раз его ожидало жестокое разочарование - ни в одной из них не оказывалось достаточно тепла, чтобы засиять зимним солнцем.
- Завернутый в шелк, молчит сямисэн... Знаешь, ты мне до боли напоминаешь именно его, прекрасный, волшебный сямисэн, которого не касались ничьи руки, чьи струны молчат, не желающие петь ни для кого...
Ину и Тану тихонечко прикрыли за своей спиной сёдзи - они ничего не видят и не слышат. А то, что в комнате происходит, их совсем не касается, то воля господина. А если уж гостья кричать будет... что ж в этом удивительного? Не она первая, не она последняя, которую охраняют по счету за сотни лет и не вспомнить уже.
Господин сделанное оценил, улыбнувшись - в темноте сверкнули немного заостренные зубы. Девочка-Стрекоза, ты еще не забыла, что имеешь дело с демоном-аякаси, говорила эта нечеловеческая улыбка.
Хосеки сглотнула. Она забыла. И пропустила тот момент, когда единым слитным движением этот господин ухватился за ее цветной пояс оби и дернул так, что она с силой, больно стукнувшись носом, уткнулась ему в грудь, завалившись немного на бок так, что одной рукой упираешься в пол, а другой - в колени сидящего мужчины. Хосеки поторопилась выпрямиться, но ее резко прижали к груди, заставив запрокинуть голову и смотреть глаза в глаза, как тогда, в лесу. Сейчас ей казалось, что на дне бледных, словно бы выцветших озер танцует вьюга...
Странно это, разве эти глаза не должны быть голубыми, как высокое зимнее небо? Она точно помнила, что должны, но сейчас...
Может, ей все просто кажется? Или свет так играет?
- И будет он молчать, пока не сгниет в труху, не обратиться в пыль... - проводя пальцами по выкрашенным алой краской губам - они сразу же заледенели. - В чем тогда смысл его существования, Стрекоза? Ответь мне. Или снова будешь молчать?
Сердце у нее билось так, что еще немного и треснет грудная клетка, как казалось девушке, и Хосеки сильно удивилась, если бы этот господин сказал ей, что не слышит его.
Разве это возможно?
А вот его сердце билось ровно и спокойно, как будто кто-то ударял в барабан.
- Значит, снова...
А Хосеки не знала, что сказать ему, потому что не знала для чего пришла в этот мир. Уже не знала или просто забыла, как нечто незначительное и не имеющее ценности. Зачем к чему-то стремиться, если все равно не достигнешь той самой далекой звезды-желания, не пройдешь по туманному пути?
Или это не правильно и стремиться надо? Сбивать в кровь ноги, продираясь через колючую жизнь, надеясь достигнуть... чего-то. Пустышки? Или самой большой ценности?
Пальцев от ее губ он так и не отнял.
- Интересно, какие на вкус твои губы, красавица? Такие же они горячие, как румянец на твоих щеках, который видно даже через белила? - Насмехаясь, заставляя еще больше покраснеть, попытаться вырваться из чужих объятий, даже понимая умом, что это - бесполезно. - Проверим?
Губы обожгло холодом, пробравшим до самых костей, глубоко-глубоко, но как-то странно, через несколько секунд Хосеки этого уже не замечала, ей было жарко, нестерпимо жарко так, что голова закружилась. А может, это закружилась в странном хороводе комната, заплясав странный дикий танец в обнимку с бамбуком и фонариком?
Хосеки охнула и словно бы провалилась куда-то, где навсегда остановилось время, обнявшись с вечностью и не желая его покидать, оно свернулось пушистым клубочком. Она робко шевельнула губами, отвечая на поцелуй, краем уха, услышав стон, впоследствии, оказавшийся ее собственным.
Шершавые, все в мозолях от занятий с мечом ладони гладили ее по лицу, зарывались в распущенные волосы - прозрачные, словно бы сделанные из стекла шпильки, поломанными сосульками валялись на полу, - сжимали так крепко, что не вздохнут, не пошевелиться.
И это было правильно.
А потом через несколько вечностей вернулся разум, и Хосеки забилась, пытаясь вырваться, прервать этот поцелуй-безумие, пока...
Ее отпустили почти сразу же - она кое-как отползла, и судорожно сжимая ворот кимоно, подняла ошарашенные глаза на сидящего мужчину - тот смотрел на нее потемневшими глазами, в которых на самом дне плескался шок напополам с чем-то жутким и вызывающим предательскую дрожь в коленках.
- Н... н....нет.... не.... не надо.... Пожалуйста....
Дышать тяжело и больно, каждый вздох почти разрывает грудь, и дико ноет левое плечо - Хосеки ничуть не удивится, если через пару часов обнаружит там синяк, но это не важно, совсем не важно. Потому что....
Боги! Как она могла! Совсем голову потеряла, глупая, от одного поцелуя все забыла! А она же... она...
От потянувшейся к ней руки Хосеки шарахнулась, как аякаси от уничтожающего заклятья онмёдзи, замотала головой, все еще пытаясь протолкнуть в легкие как можно больше воздуха, но вздохи получались какие-то маленькие и рваные.
- Нет... Нельзя... Я не ваша....
В горле застряло слово "невеста", не его, не этого мужчины, чьи поцелуи горькие как полынь и обжигающие словно лед. По щекам текли злые, больные слезы, от которых щиплет глаза и кажется, что под веки, словно песку насыпали.
В комнате повисло молчание, нарушаемое лишь тяжелым дыханием девушки. Она силилась не плакать, кусая губы, и совершенно не замечая, что по подбородку у нее течет тоненькая струйка крови.
- Да. Не моя.
Мужчина поднялся с колен, хмурый и чем-то глубоко озабоченный, и в три шага вышел из комнаты, стукнул кулаком по перилам веранды так, что по дереву пошли трещины, а в комнате еще сильнее сжалась Хосеки.
- Не моя... - глухим стоном, почти рычанием, зажмурившись и сведя на переносице брови. - Моя...
Резко развернувшись, он ушел от комнаты с замерзшим бамбуком на двери быстрым, широким шагом, глубоко задумавшись и не замечая шарахающих от него слуг и вжимающихся в стены стражников.
Удивленно глядели Ину и Тану вслед своему господину, не понимая смысла оброненных им слов.
Из комнаты слышались судорожные всхлипы той, которую еще несколько секунд назад так самозабвенно целовал Зимний демон, желая заморозить.
* * *
Девушка лежала на футоне, смотря, как блестят в свете ярко-рыжего фонаря ледяные шпильки, и думала о том, что они достаточно остры, чтобы проколоть человеческую кожу. Если правильно рассчитать, то одним ударом можно будет поразить сердце - и оно больше не будет так сильно болеть. Она протянула было руку к ним, но потом вздрогнула и остановилась.
Из-под ресниц, покрытых белым инеем, текли соленые слезы, которые девушка уже давно не смахивала.