Шизо.
Журнал "Самиздат":
[Регистрация]
[Найти]
[Рейтинги]
[Обсуждения]
[Новинки]
[Обзоры]
[Помощь]
|
|
|
|
Аннотация:
Не верьте десятку первых абзацев!.. Мрачное произведение, написанное на одном дыхании, которого я и сам боюсь... Оно куда, глубже, чем кажется! Предупреждение: присутствует ряд достаточно жёстких и откровенных сцен (не порно).
|
Шизо.
"Текилу-бум" - ядрёный коктейль, вырубающий напрочь, необходимо выпить залпом, предварительно слизнув щепотку соли. Уж неизвестно почему, но это почти ритуальное действие по заверению кудрявого золотоволосого Коли обеспечивало тот сногсшибательный эффект, который требовался. Мексиканская водка, лайм, коим закусывали, и что-то едкое, похожее на выцветшую (о Боже!) мочу, - без соли не обеспечивало и толики того блаженного чудесного опьянения, которое вырубало новичка почти мгновенно. Подкашивало с ног... Говорили, иные падали на колени и даже не чувствовали этого!
Видимо, чтобы усилить головокружительный результат ещё больше, - под гогот и улюлюканье сопливых дружков-подружек двоюродной сестры, забивших самую большую комнату на первом этаже, - золотоволосый Коля снял футболку и насыпал соли на грудь...
Лена отпиралась не долго.
--
Слизывай! - скомандовал он.
- Ну, нет... - прошептала она зачем-то, уже почти коснувшись языком пахнущей ароматом дорогостоящего одеколона кожи парня.
Докатилась! - подумала Лена, но мысль не сверкала тревожно неоном среди темноты, - она ворочалась в общем, бессвязном потоке, в стае вспугнутых щукой мальков, иногда показывая лишь немного более блестящий хвост - говорящий: я мысль-предупреждение, и ничего общего с остальными развратными мыслями кишащими, подобно червям в банке в твоём мозгу, - не имею!
Она слизала. В руку тут же сунули стакан и в каком-то "полуотключенном" состоянии, в котором подсунь ей хоть не стакан, а вот бы даже утюг - она бы поднесла его ко рту и попыталась бы выпить, - Лена припала к краю и, зажмурившись, осушила до дна...
Внутри воспылал огонь, по телу разнеслось щекотливое тепло, про - закусить лаймом забыла, - тяжело дыша, она широко раскрыла глаза. И поплатилась за это...
- Ура-а-а! С Новым Годом! - заорали вокруг расплывчатые пёстрые юношеские фигуры, активно выделяющие ароматные феромоны. Лену повело, она схватилась за дверной косяк, под локоть тут же кто-то подцепил и повёл из комнаты прочь...
Сестра... Кто же... Света...
--
Чой-то мне нехорошо... - сказала Лена, держась за лоб.
--
Всё будет нормально. Отдохнёшь и выйдешь к нам...
В комнате рядом с верандой на удивление никого не оказывается. Если б они способны были чувствовать сухой воздух - оценили бы тепло. Лена не ложится - падает, в пищеводе горит. Начинает расстёгивать фланелевую рубашку и ремень висящий на лобке (штаны - а-ля жокей, а некоторые в институте на четвёртом курсе считают, что солдат Первой Мировой), но сапог не снимает...
--
А мальчик-то гламурненький... - себя не слыша, выдала Лена.
--
Ага... Я снаружи закрою. Сама потом отворишь...
И сестра - Светка, выбегает...
У неё красивое тело.
Отец армянин, но мать русская. Получается блондинка, как мать, а в лице черты явно отцовские. Кто-то подумает, что может быть в этом красивого и пусть сразу вспомнит, какие чудесные получаются дети, родившиеся в смешанном браке - папа, предположим негр, а мать допустим русская. Хотя здесь будет проще, но эффект - не хуже...
Похоже, приехали стриптизёрши. Ворота открыты, долдонит музыка, весь подъезд к дому забит машинами. Слышен задыхающийся смех, матерная речь, кривляния и пьяные крики, видны оранжевые огоньки сигарет, пар идущий из разгорячённых глоток, фигуры твёрдо и не очень стоящие на ногах. На брусчатке, которой выложен двор вокруг дома пивные подтёки, - подтёки шампанского, бутылки со сколотыми горлышками и масса хабариков. Кто-то рассыпал пачку "Бонд"... Света глядит на часы - 02:23, часть народа следует выпроводить, - вечеринка вливается в неконтролируемую фазу.
У входа в сауну валяются помятые, подозрительно мутные изнутри, презервативы... Уже слишком! Кто, суки, будет это убирать?!..
- Б*я! Говорила же, уроды, с собой забирайте! - кричит она парню, цедящему шампанское из горла, и укутанному в полотенце на римский манер.
--
Светочка, ну иди сюда... - зовёт парень, чьего имени она не запомнила.
Вообще интересная ситуация получается. Приглашённые начинают созывать, тех, кого не звали хозяева. "Мы в Зеленогорске! На пятой линии!.." - и принимаются объяснять по мобиле, как добраться. В итоге куча посторонних, с мутными взглядами, на ревущих авто с помятыми бамперами и боковыми дверьми без стёкол, но с обильно залепленными скотчем проёмами, а также странные умильные парочки, появляющиеся и исчезающие внезапно...
Парочки!
Она вспоминает, что было полчаса назад, но чему не придала значения. Пары алкоголя ещё цепко держали раздувшуюся голову в объятиях. Кругом плясали, визжали, сосались по углам, от громкой музыки дрожали стены, звенели бокалы на столе...
Максим, в роли Деда Мороза, парень из её класса, уже без бороды, в традиционном Морозовском пальто на голое тело, в прикольных трусах с сердечками на миг прервал идиллию громогласным басом (он это может!)
- Там такое!.. - развёл он руками, - Захожу... ноги в небо... А они мне - занято! Нет, ну вообще, блин...
Света похохотала со всеми. То ли смысла не поняла, то ли не расслышала, во всяком случае, продолжила вслушиваться в занимательный рассказ Дианы. Та в чёрном вечернем платье (опрометчиво, очень опрометчиво!), рассказывала в красках, почему во Франции, все французы уроды. У неё была разработана целая теория на этот счёт. Диана, действительно умная, но слишком критично относится к собственной внешности... Она не красавица, конечно, но симпатичная, определённо... Ей сегодня сделали уже комплимент, сказали, что напоминает лицом одну немецкую порнозвезду...
- Гурманство превратило их в уродов! Там прямо парад! Пройдись по улице - сплошное вырождение! Уж как это влияет... еда в смысле, но вот влияет же! Ни одного нормального не найдёшь, только кинозвёзды посимпатичнее... - и дальше в том же духе.
Потом кто-то ушлый принялся ощупывать Светину левую грудь, даже не поглядев, кто, - она ударила по руке. Рука оказалась ледяной и липкой и не суть важно чья. Парней тут много, они возвышаются позади, сидят с боков, душисто пахнут потом, делятся сексуальными похождениями. Диана продолжает заливать, выпучив большие, чёрные глаза, и тут Света понимает, что уже достаточно трезва, чтобы встать и пройтись по дому в поисках особо злостных нарушений порядка...
Встаёт... но её перехватывают в прихожей первого этажа и увлекают на веранду. В начале было сказано, чтобы ни одна сволочь туда не заходила - там разложены на длинном столе яблоки, но теперь поздно. Масса огрызков и просто раздавленных плодов усеивает пол... Вандалы! Ну да ладно...
Суют пиво. Света пить не собирается, но стоит, чтобы поддержать компанию - пять девушек, всех она знает, и три парня - тоже ей известны. Потом приходит Лена и начинается эта история с "Текилой-бум". Про обход спален Света ещё минут на пятнадцать забывает... А теперь вот её озаряет - пора заканчивать бардак, но сначала разрешить проблему здесь.
--
Кто в сауне?.. - спрашивает она.
- Пятеро или шестеро, - отвечает закутанный на римский манер, прищуривая нетрезвые глаза и глубоко затянувшись, стряхивает сожженные полсантиметра сигареты на землю. Ей кажется, зола ещё светится, падая... Света, размышляет, зайти внутрь или остаться снаружи, но если зайти надо быть готовой к тому, что увидишь.
- Слушай ты... - выцеживает она грубовато (на самом деле просто начинается похмелье и в голове шумит, и на любезности времени нет, да и незачем они).
- Рома... - называет парень своё имя, выпуская кольцами дым. Он явно старше остальных, а под полотенцем ниже пояса выделяется подозрительный бугор.
- Я хотела бы, чтобы ты, когда выйдут... эти... чтобы ты сказал им - пусть использованные гандоны уносят с собой!..
--
А что мне за это будет?..
--
Идиот...
--
Почему так грубо?..
Но она уже у крыльца и крики вслед игнорирует. Хочет проскочить, не делая остановок. Встречает брата. Тот где-то с кем-то пропадал, а теперь неожиданно возник с парой дружков. Дружки жгли в ведре спиртное, горящее слабым, синим пламенем. Зачем?!.. Пьяные дураки.
--
О! Света!..
--
Можно тебя на минуту?
Ведро и дружков она решила не замечать.
- А где Ле...
--
Она в спальне. Ей поплохело...
--
Неудивительно...
--
Давай отойдём.
Отошли в ванную комнату. В доме стало заметно тише, но со второго этажа доносился топот, визг и смешки. А в унитазе стояла протухшая моча, почти не отличимая от пива по цвету и запаху (может, и было пиво?). Сконфузившись, Света, нажала на кнопку спуска...
- Короче, надо сказать, что едут родители - пусть уматывает хотя бы часть со своими шлюхами-стриптизёршами, - заявляет она, - А, кстати, где они?
--
По-моему наверху...
--
Та-а-к... Хорошо, - Света упёрла руку в бедро.
- Диана сказала в родительской спальне парочка. Она попробовала заглянуть, так её выгнали...
- Я как раз туда направляюсь, - предвкушая расправу, дерзко проговорила Света, повернувшись к зеркалу и вздёрнув подбородок, - Идём со мной!..
Спальня буквально в нескольких шагах. Она влетает внутрь, даже не включив свет. Ничего, брат включит следом! В сумраке глаз различает два голых тела, лежащих едва прикрывшись одеялом. Пляшут мушки. Какая-то странность. Что-то на периферии сознания щекотит рассудок, как глиста в заднице. Вот они лежат и не реагируют. Значит, пьяны до невозможности или утомлены сексом, или всё вместе. Сквозь окно струится голубоватый свет, там, как обычно, зима без снега. От паровой батареи икры ног согревает тепло. Такое она не любит - слишком сухое, до тошноты, удушающее тепло. И есть запах - едва-едва, нечто с кислинкой. Наверное, блевотина... О Господи! Только не это!..
--
Встать! Пошли вон отсюда!.. - кричит она.
Силуэт брата в дверях, нащупывает выключатель. Большое, расплывчатое пятно чернеет на груди парня, лежащего по сему на спине. Голова на боку, руки раскинуты. Девушка на животе, и спина явно в подтёках...
Вспыхивает люстра, глаза режет до боли. Света зажмуривается, опускает взор в пол, прикрывается рукой. Видит, что правой кедой стоит в буром месиве, к тому же липком. Густом, очень густом месиве. Им же перепачканы простыни - беспорядочно смятые. Поднимает глаза...
Сначала видит брата. Он прижимается к стенке и смотрит в центр кровати, на лице, наверное, то, что назвали бы ужасом. Что это значит?!.. Нет, пожалуйста... Потом понимает...
Бледное тело, голова откинута назад, грудная клетка вскрыта, но не разодрана в клочья. Разрез вертикальный - почти от горла и до желудка. Кровь загустела, как варенье из чёрной смородины. Её не ручьи - реки, а там где солнечное сплетение набралось целое озеро. У девушки разрез на боку, от печени и выше...
Челюсти онемели, и нет сил, чтобы закричать, но очень хочется...
Он не помнил, как принял решение - поспать перед предстоявшей новогодней ночью. Разбудил его реалтон из "9 роты" (кстати, пора заменить - давно устарел уже), который буквально вгрызся в виски, охваченные болью, накатывающей удушающей волною, так что глазные яблоки пульсировали. В мозгу стоял образ - миксер, взбалтывающий разжиженное содержимое вскрытой черепной коробки, нос на миг уловил резкий запах палёной, отсыревшей деревяшки ушедший сразу, как только он попробовал втянуть поглубже...
Звонил Тоша.
--
Андрей, мы уже у твоего дома! Давай выбегай!
--
Да...да...хорошо...
- Ты чё-там дрочишь что ли?!...Голос такой, будто кончишь прямо счас без пяти секунд!...
--
Я?...Нет...
- Б*я, мужик, ты там "спидами" раньше срока закидался?!...Кончай дурить - две минуты и внизу! Ждём!
Тоша дал отбой, а он сидел ещё целую минуту, не понимая, что же случилось?! Может, правда закидался и не черта не помнит поэтому?!...Нет, но ощущение такое, будто ударили по голове, выбив воспоминания последних часов, и оставшиеся пустоты заполнили звенящим шумом и тревогой схожей с той, когда на станции Обухово опаздываешь на электричку, бежишь по мосту к третьей платформе, а потом оказывается, что твоя уже стоит на пятой, - ты на неё едва успеваешь и тревога твоя встаёт комом в горле...
Он начинает надевать ботинки и вдруг замирает. А где родители?!...
Так-так...
Он усмехнулся. Странно, что вообще мысль о людях, которые давно ограничились поверхностным общением с сыном на уровне односложных предложений - привет, как успехи? вот деньги на расходы, - пришла именно сейчас, когда пальцы неуклюже работали над завязыванием шнурка на левом ботинке. Отупение и отсутствие всяких мыслей владело им обычно при затягивании узлов, застёгивании кнопок и молний, просовывании конечностей в рукава...а тут...
Папа и мама. Раздельный бизнес. Хе-хе. Турфирма и сеть магазинов одежды. Образ мамы - сидит перед зеркалом, на лице голубой крем - маска из водорослей, халат махровый и розовый, волосы стянуты полотенцем, жирно чавкают ладони - кремом для рук. Почему именно этот образ вспоминается?..
...Папа, - стоит в трусах, и как это называется - сорочке, роется в стенном шкафу в поисках нужного костюма - там десятка два, а галстуков в три раза больше. Большой, медведообразный мужчина, в гольфах до колен, волосатыми плечами и приличным отвисшим пузом...
На образы наслаивается что-то ещё - он не может рассмотреть. Это мелькает, как двадцать пятый кадр - разглядеть не разглядишь, но след в сознании оставляет. Очень неприятный след, ужаса исподволь, намного ближе, чем думаешь. Ощущение, похожее на тайну (ужасную?...) о значении которой знают многие, но тебе не говорят, и от этого тяжко...
Опять мобила. Орёт нетерпеливо, отвратительно. А-а, дрянь!... Даже барабанные перепонки пульсируют. Не буду отвечать!
Он смотрит в зеркало, показывает отражению язык - с шести лет вошло в привычку. Поправляет меховой воротник, натягивает на уши фиолетовую шапку, заставляет себя приосаниться - должно поднять настроение. Праздничное настроение, - добавляет он про себя. Всовывает ключ. Перед тем как провернуть, коснуться первой системой бороздок сложного механизма полного ухищрений - кидает взгляд на родительскую спальню...Ладонь на клавише выключателя. Входная дверь приоткрыта, с площадки струится в прихожую полоса дневного света. Щелчок. Голубая искра вспыхивает под пальцами, прихожая погружается в полутьму - и снова - образ...Он уже был...
...Звук миксера. Под рукой что-то липкое, холодное и округлое. Звук подстать. Он взбивает не сливочный крем - это точно, насадка проворачивается туго, ревёт, как мотор на морозе, а иногда вроде даже наскакивает на что-то ещё более твёрдое - и тогда рука содрогается до локтя. Перед глазами стена в брызгах тёмно-красного. Потом взгляд уходит книзу. Липкое под рукой - это кровь, холодное - кожа, округлое - голова. Миксер взбивает серо-жёлтое, густое и волокнистое... На левой ладони чёрная прядь волос - упрямо налипла и не соскакивает. Знакомые волосы. Крашеные, слипшиеся, в мозговом веществе. Он вспоминает, чьи они. Волосы матери...
И дикое, эйфорическое, невыносимое ощущение райского счастья охватывает его, когда, погрузив насадку ещё глубже, внутри что-то с хрустом ломается...
Да, это именно то, чего ты хотел!...
Яремная вена трепещет, содрогается - он видит, то, что хочет видеть... Высокое давление, сердечная недостаточность. Интересно сколько спиртного эти мясные куски выжрали сегодня до того, как примчались за тем, который сейчас на периферии мозга дремлет не ведая, что творит, тот - Другой?...
Приходу Другого, предшествовали ощущения-фантомы. Ввалившись на заднее сидение "бумера" Тоши, вдохнув испарений разгорячённых женских тел резвившихся в тесном салоне, - с пивом, к которому припадали красными, влажными губами каждые тридцать секунд, - уже без курток, в облегающих футболках-топиках, - он уловил запах горелой сырости. Так пахнут тлеющие угли и спалённая древесина, когда на неё падает дождь - дыма много, но огня уже нет.
- Что у вас горит?!... - обеспокоено спросил он.
- Горит?... - повторила за ним пьяным голосом девушка с пирсингом под нижней губой, - Андрюшечка, зайчик, ты что? Ничего не горит... Давай, я тебя поцелую...
И она целует. Он ожидает вкус пива, но странным образом чувствует вкус арбуза, проникающий вместе с языком девушки в рот. С чего бы?.. Он так свеж, что это не похоже на жевательную резинку. Да и жевать резинку, и пить пиво одновременно - надо быть просто долбанутым...
Внезапно левый висок пронзает боль.
- М-м... - стонет "Андрюшечка", и девушка, решив, что слышит звук, выражающий удовольствие, присасывается сильнее, проникает глубже, кусает страстнее, а рука её начинает проползать под цветастую, гавайскую рубаху и дёргать за пряжку ремня.
Ошибается...
Он зажмуривается на секунду, другую, а, открыв глаза - чернее, глубже, чем обычно, в сетке налившихся кровью капилляров, оказывается захваченным Другим...
И этот - Другой, - отлично знает, что находится за дверью в спальню. Знает, что там оставлено. Миг счастья... Невыразимый, яркий, основательный, который есть смысл существования и устремлений - Другого.
Куски мяса гогочут, испуская животный дух - смесь, которую ещё надо бы вычленить из запахов искусственного происхождения. Женские духи, мужские... пивной аромат, тональные крема. Тот кусок, который водитель - Тоша, трезвее всех, - он каждый раз отвлекается от дороги, чтобы засосаться с черноволосой жертвой солярия сидящей подле, и воняет он резче.
--
О-о, что-то ты напрягся!... - констатирует девушка, отпрянув от губ.
Сучка, похоже, почуяла изменения. Наверное, он похолодел, когда случилась "смена власти".
- Я бы порвал тебя... - отвечает Другой, и жаждет добавить: - сделал бы по разрезу между каждым ребром, чтобы стало похоже на жаберные щели... - но сдерживается, прежде чем сорваться. Мир его счастья не приемлет.
--
Андрей, ну ты как?... Пивка хочешь?...
Парень, по кличке Гламур в дурацком клетчатом берете а-ля француз недоделанный, до того активно занимавшийся расстёгиванием кнопок на джинсах подружки, пока не обломали, - похоже вспомнил о шестом члене общества, прихваченном на новогоднюю попойку по дороге.
--
Нет, пока не хочу.
Видно против воли в голосе прозвучала сталь. Гламур упрашивать не стал, хотя был к этому близок. Надо сейчас не выступать...
Больно смотреть на мелькание жёлтых фонарей вдоль дороги. Они режут глаза до слёз, заставляют щуриться, смахивать выступающую влагу...
- Ты плачешь?!... - спрашивает девушка и начинает ржать, так широко открывая рот, что видно пульсирующее горло.
--
Я предвкушаю...
"...как ты будешь первой, кого я вскрою... и сделаю так, чтобы это горло булькало в крови..."
- Андрюша, я уверяю тебя, - это вечная проблема психоаналитиков...Любой человек, пусть очень редко, пусть даже запрещая себе думать об этом, ужасаясь противоестественного кощунства своих мыслей - да, не мыслей даже, а картин в мозгу, в воображении - представляет, как он убивает своих родных...Этого не следует бояться, это факт, Андрюша. Я говорю тебе, как взрослому человеку, - какие теории не строй, как структуру подсознания и его мотивации не объясняй, а вот возникают в человеке такие ощущения, совсем, мягко говоря, - не приятные...Разница только в одержимости этими мыслями, Андрюша. Если это бывает с тобой иногда, с частотой...ну не знаю даже...пусть мимолётно не более раза в сутки при случайном виде кухонного ножа, когда эта мысль разок вклинивается - и уходит, успевая, впрочем, побеспокоить после своего ухода - то это ничего страшного. А вот если мысли об убийстве совершенно без оснований - то есть убийстве, ради убийства, занимают всё твоё время, ты думаешь, размышляешь, об этом, планируешь, мучаешься, а может быть случаются даже провалы в памяти...и после них, ты обнаруживаешь себя вдруг стоящим с кухонном ножом, с готовностью вонзить его в чью-то спину - обойдёмся без конкретики, - тогда это повод бить тревогу...Впрочем, это я и хочу выяснить, Андрей. Не случалось ли с тобой чего подобного?...
Николай Васильевич - семейный психоаналитик говорил спокойно, вкрадчиво и глядел прямо в глаза. Казался обманчиво простым.
Родители часто его посещали, особенно мать. Климакс, депрессия, целлюлит - ей требовался слушатель объективный, и способный дать реальный совет. С неделю или около того после визита к Николаю Васильевичу - она позволяла себе вечера без крепкого виски и получасовых бдений у зеркала, за которым обычно занималась поиском новых морщин, и если находила тогда начинала строить планы об очередной липосакции...
Что ответить?!...
Сказать, как есть...Простота таких, как Николай Васильевич - это их рабочая стратегия. Когда он говорил о "...мыслях об убийстве совершенно без оснований...", - помнишь эту паузу, едва заметный переход?...Тогда он чуть-чуть подался вперёд, тронул свою бородёнку - привет дядюшке Фрейду - моргнул, словно ему совсем неинтересно, что скажет посетитель, щёлкнул зачем-то "пробел" на клаве и задал вопрос заметно проникновеннее, чем произносил до того тираду о вечной проблеме психоаналитиков - нажал на сознание, протянул паутинку...
"Не случалось ли с тобой чего подобного?..." - спросил он.
Так что же ответить?!...
Ты думаешь, об убийстве постоянно; ты чувствуешь, что близок к свершению; ты размышляешь о том, как просто обрубить пальцы отцу. Ты не долее, как вчера, искал в ванной комнате подходящий таз для отрезанной головы; сегодня - воображал, как это будет, если голову вышвырнуть из окна, будет ли она размазанная по асфальту похожа на расколотый арбуз?...Ты вдруг ощутил, что сознание уходит из-под контроля, а правая рука елозит в кухонном ящике выбирая нож потяжелее...
Тот, - Другой на это злорадно потом похихикал. Что там за дверью в спальню?!...Бордовой, высокой, запертой, до сих пор пахнущей свежесрубленной древесиной...Осуществлённая мечта, счастливый момент - почему бы и нет?...Все хотят быть счастливыми, только далеко не все понимают, что для них может составить подлинное счастье!...Слишком односторонни тут мысли о нём!...
Видеть голову, отмокающую в тазу. Видеть нож, торчащий в лысине, как из капустного кочана. И другую - вскрытую, там же, на столике для парфюма, тонущую в крови, с разжиженным содержимым в черепной коробке!...Вот - счастье!...И Другой наслаждался в полную силу, когда обрёл власть!
- Я просто пугаюсь этим мыслям...- начал, было, Андрей, и тут вдруг понял, как себя вести. Как сделать так чтобы этот поц Николай Васильевич не слишком давил на психику, ведь он давит, подозревает. Просто, как все высокооплачиваемые семейные доктора, имеющие собственную клинику, он обязан быть обходительным и коммуникабельным. Но он не дурак!
Жалеть теперь о посещении клиники поздно, а о словах сказанных сгоряча - тем более. "Я представляю себе, как убиваю собственных родителей!" - надо же было начать с этого профилактическое посещение! Что только дёрнуло, подстегнуло?!...
Он - судорожно, липкими, холодными пальцами извлекает из-под футболки золотой крест на цепочке. Крест - подарок бабушки. Правда неосвящённый, - он носит его по привычке, давно бы снял, но смотрится на груди не плохо. Сексуально даже...
- Я православный, Николай Васильевич...Я не могу, не в силах принять такие мысли...Какой бы там, как вы сказали, структура подсознания, не была...
Николай Васильевич почему-то улыбается. Посматривает сквозь узкую оправу очков на крест. Оценивает. Дороговизну?...
- Ох, дорогой мой...- говорит он, покрякивая, вращающееся кресло скрипит в такт звукам из утробы, - Ты знаешь, что я тебе скажу, Андрюша...Я ведь и сам в какой-то мере верующий. И для тебя, в настоящий момент, самой лучшей психотерапией станет поход в церковь. Мысли Он тебе точно простит...Всякие. Будь спокоен...
Долго искали место куда припарковать "бумер". Подъезд к даче - приличному по размерам дому, освящённому до последнего окна, - с островерхой, классической крышей, - с дёргающимися за стёклами силуэтами нетрезвых, но довольных гостей, - был забит автомобилями. Встали на краю канавы, затянутой ломким льдом, у чьего-то сарая с дровами. Тоша прозвонил, чтобы отворили ворота...
Отворившей оказалась девчушка маленького роста, но со зрелыми, даже весьма, сформировавшимися формами. Было даже что-то комичное в том, какой она носила лифчик. Прослойка поролона в каждой чашечке несомненна... В любом случае девчушка была прекрасна. Невинность и разврат в одном флаконе. Почему-то такое сочетание вызывало невыносимое желание доставить себе миг счастья - немедленно.
"Насколько ты красна внутри? - подумал Другой, - Ты внутри, как роза. Я почти уверен..."
Он старался держаться уверенно. Андрей узнал бы их, а он - Другой, занявший его место, только догадывался, кто здесь, кто.
Девчушка - похоже, одна из хозяев дома. Тоша назвал её Светой и поцеловал в щёку. Парень, подошедший к ним - невысокий такой широкоплечий - кто он?... Неплохо бы вскрыть архивы памяти Андрея, чтобы узнать, как зовут каждого из этих мясных кусков. Но разве он позволит?!...
- Ты что это сегодня прямо сам не свой, Андрей?!... - игриво сказала Света и ткнула локтём в бок. Он и не заметил, как она подрулила, - Праздник ведь. Чего не пьёшь?!.. Не празднуешь?!...
--
Завязываю... - сипло проговорил он первое, что пришло на ум.
Девчушка захохотала. Наверное - такой смех и называют заливистым. Её даже согнуло пополам.
- Ты - завязываешь?!... Да ладно!?.. Нашёл время! Ни за что не поверю!... Андрей Терентьев решил сегодня бросить пить! Все слышали?!...
Последнее Света проорала уже вбежав в дом. Внутри даже вырубили "колбасню". И правильно - барабанные перепонки начали болеть ещё метров за двадцать от крыльца - в них словно тыкали иголкой, раздирали, пытаясь прорвать.
Когда за ней следом вошёл он, ему немедленно всучили стакан с зеленоватой жидкостью. В нос ударил резкий запах спирта. А вместе с ним чарующие испарения потных тел, вперемежку с запахами - лосьонов, духов, кремов; - на них наслаивались ароматы сопревшей еды; - салатов, бутербродов, рыбы; - а сквозь, прорывалось нечто едва уловимое, но пьянящее и очень человеческое. Ага, семенная жидкость...
--
Пей! - проорали ему.
Громче прочих орала грудастая миловидная "пышка", протискиваясь сквозь ряды парней с мутными взглядами. Позади них стол ломился от пустых, - едва начатых, но забытых; - полных открытых, и полных неоткрытых лежащих, на боку - бутылок. Шестирожковая, слишком яркая для Другого, люстра освещала "поле боя". Тут был и Дед Мороз только без бороды и с раскрасневшимся лицом, в правой руке он сжимал бутылку шампанского, левой же прижимал к себе худенькую, хрупкую девушку в чёрном платье, пожалуй, опрометчиво подобранном по длине - существенно выше колен. А ещё у неё сползла бретелька, но она, словно не замечала, продолжая молоть языком, что-то к чему парень в костюме Деда Мороза надетом на голое тело был глух и безучастен.
- Пей!... - проорали вторично и смех, раздавшийся затем, превратился в гул. Голова закружилась, и он начал пить жидкость, которая попеременно казалась ему то сладкой, то горькой, а то и совсем безвкусной. Кто-то схватил его за щёки, когда он отнёс от губ пустой стакан, потрепал, посюсюкал, но он уже не видел и почти не ощущал. Мир стал расплывчатым месивом вязких, дёрганых структур, превратился в кофейную гущу, и ушёл из-под ног...
...Он стоял у входа в церковь...
- Ну что, сука!?.. Войдёшь ты туда или нет?!.. Осквернишь присутствием своим и мыслишками богохульными Божий Храм?!.. Нет, ты не понял... Ты должен осквернить! Обязан! Почему?!.. Да потому, хотя бы, что тебе хочется...
...В левой височной доле у него растет злокачественная опухоль, по размерам приближающаяся к грецкому ореху в скорлупке...
-...Да нет же, что это я, в самом деле?!... О каком таком Боге?!... Ты лучше меня должен знать, что или кто верит в Бога!... Слабовольные, тупые, напрочь лишённые критического мышления людишки! Мясные куски! Рабы Божьи!... Ха!... Ну, зачем, зачем создавать себе Господина и Хозяина, вы же свободные люди, а не овцы, коим пастух нужен!?... Христианство - религия варваров!.. Помнишь категорический императив Канта?!... Ох, ты б*я, о чём это я!?.. Ты ж ни хера таких умных слов не слышал никогда?!... Почему нельзя убивать людей - те же животные ведь?!.. Резать их, потрошить где угодно, вот в церкви хотя бы?!... Так вот эти самые сторонники категорического императива ответят тебе просто - а нельзя, сука, потому что нельзя, и всё тут!... Тебе это надо?!... А Бог тоже - есть он и всё, фактов не надо!... Умных, по-настоящему, такой ответ не устраивает!...
...Бес скакал с ветки на ветку. Чёрный, красноглазый, хохочущий, он швырял в людей собственные испражнения. Вот один серо-зелёный полужидкий шарик хлюпнул и растёкся по плеши старикана с лицом землистого цвета, потёк по лбу, просочился сквозь густые брови, капнул на редкие ресницы, и побежал гнойной слезой по щеке. Только ни старик, ни остальные почему-то ничего не чувствовали, даже если зловонные куски попадали прямо в лицо - оплывали, растекались. Люди шли дальше, а бес - мохнатый, ушастый, с огромным эрегированным членом корчил гримасы, топал по лужам кривыми, паукообразными конечностями и научал, научал...
...Со стороны - румяной старушке в белом платочке, - пожилому мужчине в старом пальто, - матери и маленькому сыну, идущим в церковь, - обдолбаному эмо-киду в джинсах в обтяжку на тощие ножки, виделась одна и та же картина, только каждый объяснял происходящее немного по-своему...
...Стоит парень. Сгорбившись. Куртка на распашку, мятая, хотя модная, дорогая в красно-зелёную вертикальную полоску. Джинсы, цветом имитируют ржавчину, тоже - ничего, правда, в грязевых подтёках. Рубашка выбивается из штанов, снизу двух пуговиц не хватает, так что видны трусы... тоже что-то фирменное. Волосы всклокочены, давно не мыты, - сальные и усыпаны клоками перхоти. Под глазами мешки, лицо болезненно белое, губы слишком красные, а левый глаз вообще сотрясает нервный тик. Движения судорожные, местами, кажутся, развязными. Парень глядит исподлобья, размахивает руками, жестикулирует, и говорит хриплым голосом что-то про религию, варваров, какие-то императивы и Бога...Говорит грубо, утробно, выцеживая каждое слово, и скаля зубы, иногда слишком быстро говорит, но сипло, почти сползая на шёпот...
...Старушка, решает, что видит очередного наркомана, сердобольный характер, позволяет ей замедлить шаг (очередь невидимых бесовских фекалий тут же бомбардирует ей прямо в ухо), на миг она даже останавливается, готовая, - если что, дать дёру, - быстро глядит в красные глаза парня, и семенит дальше, сказав только на прощание: "Молись Богу, сынок, он поможет"!...
...Старик с обгаженной плешью смачно сплёвывает, проходя мимо, и матом проклинает парня. Тоже думает наркоман...
...Маленький мальчик, которого мать крепко держит за руку, тянет пальчик и, коверкая слова, спрашивает: "А это что?", и получает ответ: "Не смотри туда - это плохой мальчик!", после чего подтягивает сына поближе к себе, невольно, убыстряя шаг...
...Эмо-кид курит...Ему пох...Он был у друга и занюхал ядрёный "кокс". Проходя мимо - он думает, что парень с кем-то ругается по мобиле. Но у кида перед глазами яркие цвета и вообще ему кажется, что этот, хрен моржовый, брат по кайфу, только его кайф потяжелее будет. А может у него "ломка", может он сидит на ганджубасе...Нет, тогда ему не по пути, тогда желание остановиться и перекинуться парой приятных слов разом пропадает. На эмо-кида с узловатой ветви дуба мочиться невидимый бес. Дымящаяся жидкость едкого тёмно-жёлтого цвета стекает по складкам куртки и капает на асфальт...
- Видишь, что я с ними делаю!?... А теперь, сука, иди и возьми своё счастье!... Оскверни алтарь!...Покажи им их Бога!... Сделай всё, как я!...
...Опухоль прогрессировала, она давила на череп, нарастала слоями. Бес был до Другого, предшествовал ему, тогда ещё отключения от реальности, "смены хозяев", не были долгими и сдержанными, хотя и их он тоже не помнил...Вскоре, они даже прекратились, но начавшись вновь стали продолжительней, плодотворней, и вот тогда он впервые насладился убийством...
-...Бес был до Другого, предшествовал ему, тогда ещё отключения от реальности, "смены хозяев", не были долгими и сдержанными, хотя и их он тоже не помнил... Вскоре, они даже прекратились, но начавшись вновь стали продолжительней, плодотворней, и вот тогда он впервые насладился убийством...
Распластавшись бревну подобно, лежал он на кровати, в комнате, где сигаретный дым стоял столбом. Когда притащили его - бледного и бездыханного, и швырнули, как есть, в ботинках на ложе, он задёргался и начал бормотать. Присутствующие - весьма уже нетрезвые, почти не адекватные, оставшиеся на страже, стали прислушиваться. Бормотание нарастало, до тех пор, пока не стало слышно всем. При этом, как указал Дед Мороз глазные белки под веками дико вращались... Как разглядел он - это, когда у самого в глазах троилось, осталось загадкой...
- Э-э, брат, я не понял, что ты там говорил, но мне понравилось... - подытожил кудрявый, - А чё за Кант такой?..
- Бес дерьмом швырялся, говоришь?... - уточнил какой-то с опухшей физиономией, блуждая взглядом, - Счас придумал?...
Другой пришёл в себя.
- Андрюшечка, как ты нас напугал!... - пролепетала, та, что льнула в машине. Сейчас она сидела на краешке кровати, целомудренно сложив ручки с ногтями покрытыми зелёным лаком.
--
Сука, яви мне своё нутро!...
Просьба была произнесена шёпотом - хрипло, выплюнута сквозь ротовую щель.
--
Что?!...
Она не могла услышать её, в общем гуле голосов, смешков, ржания, музыки и топота танцующих. Испуг вызвал лопнувший сосуд в глазу того, который смотрел на неё, и кого она пыталась разгадать и познать весь вечер. Он волновал таинственностью и непробиваемостью, как парни в кожаных плащах и брюках - давняя детская слабость...
Она попятилась задом, наткнулась на выпирающий кукан Деда Мороза, пристроившегося сзади (какие плавные и недвусмысленные движения имитировал он на потеху товарищей - ей было неведомо), взвизгнула и широким шагом, борясь, с чувством нахлынувшей дурноты направилась прочь из комнаты. В дверях столкнулась со Светой - ошалевшей и озабоченной.
- Врач, надеюсь, не нужен?.. - спросила Света певчим голоском, проталкиваясь сквозь исходящие тяжёлым потом вертикально стоящие юношеские тела. Пришла на ум неожиданная ассоциация, картинка из Библии: "Волхвы у колыбели новорождённого Христа. Стоят только полукругом..."
Другой уже вдевал ступни в ботинки, стараясь, чтобы ноги не дрожали. Удавалось не очень - пару раз промахивался, но шнурки завязал довольно быстро, хотя петли с пальцев соскакивали.
- Я в туалет... - бросил он уже на ходу.
--
Возвращайся... Кант йоб-тыть...- крякнул кто-то вдогонку.
--
По-моему у него что-то с глазом... - озадачилась Света.
Хотя, какое её, в сущности сопливое и пьяное дело, что у этого молодого жеребца с глазом?!.. Ей просто, кажется...
Из ящика стола в кухне он извлёк нож.
Тяжёлый, с широким лезвием, деревянной рукояткой. И с тремя дырками на тупом ребре. Таким мясо режут...
Проверил, сделав небольшой надрез на руке, повыше локтя. Нож оказался неплохо заточен - без особого усилия на бледной коже появилась царапина, из которой тут же стала просачиваться кровь. Слабенько, но уверенно...
Он быстро залепил надрез тут же попавшимся под руку обрезком изоленты. Нож спрятал за спиной, вогнав по рукоятку в джинсы. Ремень должен удержать, чтобы ненароком оружие не проскочило в штанину. Прикосновение холодной стали к позвоночнику, тут же отдалось "гусиной кожей", и это было приятно...
...Так же приятно, как с хрустом разрезаемого арбуза вскрывать черепную коробку, надавливая на неподатливую кость остриём тесака.
Холод ножа вызвал мощный выброс адреналина. На мгновение ему даже показалось, что на подоконнике сидит бес, свесив заросшие чёрным жёстким волосом лапы с копытами. Из правого глаза с лопнувшим сосудом потекли слёзы. Кровавые слёзы. Лёгкая дисфункция слёзной железы, - сказал бы на это Николай Васильевич...
Основная масса гостей собралась в гостиной, куда он и направился сначала. Оттуда доносилась, сотрясая стены, агрессивная музыка. Шёл резкий запах пота, тёплого спиртного и сигаретного дыма. У самого потолка клубился сизый дым, окаймляя лампы на люстре светящимся гало. Что-то подсказывало - ты не обретешь здесь момент своего счастья. Слишком много народу. Надо искать место по укромней, надо прошвырнуться по комнатам, подняться наверх, найти там жертву. Запахи тел, плоти пьянили, притягивали, погружали в небытие. Он и сам не заметил, как нарушив осторожность, облокотился на спинку дивана, протянул руку к девушке сидящей с краю, - вроде Другой её запомнил - это была Света, она слушала щебет хрупкой, но изящной худышки, - коснулся её груди... Принялся мять, сначала нежно, затем решительнее - сильнее, грубее, чувствуя жар кожи, сквозь тонкую ткань топика, - тут она не глядя ощутимо стукнула его по пальцам. Удар заставил опомниться, Другой попятился к двери спиной, оказался в прихожей.
--
Смотри, они там трахаются вроде... - донеслось до уха.
В спальню заглядывал парень в костюме Деда Мороза и девчонка в синих джинсах. Она прыснула от смеха, увидела его шумно выдыхавшего воздух и позвала:
--
Андрей, хочешь посмотреть?... Там п***ец какой-то твориться!
"Дед Мороз" запахнув помятую шубу, слегка покачиваясь, направился в гостиную, чтобы сообщить об увиденном. Буквально ввалившись в прокуренное помещение, стараясь перекричать музыку (вполне впрочем, успешно), он заорал:
- Там такое!.. Захожу... ноги в небо... А они мне - занято! Нет, ну вообще, блин...
Даже не прикрывшись одеялом, на чужом супружеском ложе парочка старательно пыхтя, совершала в темноте половой акт, - не обращая внимания на зрителей, а может и, заводясь ещё больше в порыве взаимного экгсбиционизма. Ровная полоса света из прихожей, ложилась прямо на ту округлую часть тела, которая колыхалась чаще всего, и за которую стонущая партнёрша держалась сразу обеими руками...
Вот оно!... Да вот оно!... Он знает, что делать!
Всё сложилось как нельзя лучше. Вокруг теперь никого не было. Девушка, позвавшая его, скрылась в неизвестном направлении - он даже не заметил куда. В гостиной чувствовалось оживление - надо надеяться оттуда, хотя бы в ближайшие минуты никто не выйдет, а если и выйдет, то направиться на крыльцо - курить, или в туалет - блевать, а может и ещё куда! Они там, в гостиной, достаточно надрались, чтобы память у них стала короткой, и они забыли о сообщении "Деда Мороза"! Надо выиграть несколько минут - хотя бы несколько...
Спальня запиралась изнутри - он нащупал изящный замок - только поверни, и никто не войдёт, не догадается спьяну, решит, комната заперта снаружи, а это даст ему необходимое время...
Вот оно! Внутрь! Свершилось...
--
Здесь... кто-то есть... - перемежая слова со стонами, сказала девушка.
Ей на лицо капал пот. Миша работал как поршень - чётко и отлажено. Она бы даже сказала, слишком механически. На мгновение, она поймала себя на мысли, - а может он вообще робот?.. И хихикнула. Ему было плевать на то, что происходит вокруг. Ей, в сущности, тоже. По сторонам она не глядела совсем. Но шестым чувством ощущала - этот кто-то, здесь, в спальне. Она бы вполне услышала неуклюжие шорохи по полу и сиплое бормотание, если бы не страстное Мишино дыхание, мягкий скрип пружин, музыка и голоса снаружи...
...Другой снова видел старого друга. Беса...
Чёрное существо с маленькими рожками, горящими красным глазками, свиным рыльцем, копытцами, перепачканными дерьмом, как и подобает нечестивому демону, пристроилось на спине усердно работавшего парня... Тот, конечно, ничего не чувствовал, даже и тогда, когда бес едкой, жгучей жижей помочился промеж его ягодиц...
- Ты ж посмотри только, как работает, а?!... Ну, разве не восхитительно?!... Как долго, сколько удовольствия доставляет этой суке!... И орган, какой большой, - он как раз разглядывал этот самый орган, - Точнее, думает, что доставляет! Он ей там всё уже натёр! У неё гарантировано появятся мозоли! Смазки много - да алкоголь всё сжигает, Господи, Боже мой! - в комнате треснула китайская ваза, когда он помянул божье имя, - Только ты можешь её от них избавить! От мозолей, хе-хе!
Другой, уже прополз к окну и замер... С улицы струилось голубоватое сияние.
- Чего ты, мать твою, ждёшь!?.. - воскликнул бес, раскачиваясь на заднице парня, как на качелях, - Хочешь, чтобы они кончили и увидели тебя?!... Давай же, сука!... Сделай это, чёртов шизик!... И запомни, нечестивец, - я здесь, не потому что у тебя шизофрения, отягощённая мозговой опухолью!... Это шизофрения и опухоль у тебя, потому что я здесь! Вот так!...
Он резко вскочил с пола, ощутив прилив энергии. Вырос чёрной тенью, в самый решающий момент. Парень был готов - ещё пара-тройка решительных движений и они заметят его... Впрочем уже заметили...
...Миша решил, что Таня, или как её там зовут - не суть важно, широко распахнула ясные глаза, наморщила лобик, скривила губки, достигнув оргазма вместе с ним, чему он был весьма рад. Но смотрела она почему-то не на него. А вбок, вроде в окно, за которым стало темнее, или его что-то загородило. Но что?!... Потом её голова заметалась по подушке... О, как хорошо!... Затем она стала выталкивать его... Да что такое?!... На что она смотрит?!... Она собирается кричать!
Ладонь опустилась на её рот - чужая ладонь, и зажала, вдавила, так что девушка замычала, зажмурила глаза, стала кусать, да бесполезно...
Тут и его спину, промеж рёбер, рядом с позвонком, пронзила адская, кошмарная боль, словно внутренности взорвались, словно их выкрутили, выжали. В общем-то, так оно и было. Он выгнулся, захрипел, попытался скосить глаза. Тут пальцы, того, чьё лицо скрывал сумрак, впились в загривок, стали оттаскивать...
Резкое движение и он уже лежит на спине, в собственной крови, горячими толчками изливаемой из раны. Ему уже всё равно. Боль, если и была (он, правда, плохо помнит, хотя прошло секунд десять), то отступила, а перед глазами заплясало блаженное, дымчатое марево, расцвели круги, а потом мир вдруг стал чёрно-белым, тело перестало существовать. Себя он не чувствовал, ложе вибрировало или только, казалось?!... На периферии шла борьба. Кто-то кромсал девушку. Кто-то, кого он знает (знал), но это всё равно... Он закрыл глаза, провалился. Поэтому ему повезло, когда нож взрезал грудную клетку от горла до живота, вспарывал движимый мощным, нечеловеческим усилием, с треском ломаемых костей - он уже почти умер, сердце останавливалось, а мозг отмирал...
Девчонке повезло меньше. Ей дали посмотреть, как из собственной печени вытекает почти чёрная кровь. И она чувствовала, и понимала...
- Браво, красавчик!... Теперь ты счастлив?!... - бес сидел на подоконнике.
Другой, упивался. Жаждал продолжения. По телу разливалось блаженство, то, что он называл мигом счастья! Но только мигом. Надо идти!
Ладонь была искусана этой тварью, пальцы прокусаны до кости, но он ещё держал зажатым рот, пока не убедился, что она перестала дышать. Парень был готов давно. Кровь пропитала простыни, голова запрокинута, на устах подобие улыбки...
- Мученик! Умер с улыбкой!... Посему видно, чьи ряды пополнит!... А теперь уходи и подожди немного!... Скройся!... Спрячься!...
Прислонившись к корявому стволу яблони, он прислушивался к звукам в доме. В окнах сновали судорожные тени, по-прежнему орала музыка, причём теперь ещё и из салонов авто с дверьми раскрытыми настежь. Так называемый яблоневый сад - несколько чахловатых деревьев помещался на заднем дворе, - он попал, туда перемахнув через металлическую ограду, иначе сюда было не пройти - ворота заперты. Теперь он ждал, как было велено, бес исчез так же внезапно, как появился. Чувства обострились. Сейчас они найдут трупы, и что?... что делать дальше?
Через десять минут, прошедших, затянуто, почти как вечность, музыка в доме резко оборвалась. Вырубили, отрезали...
Физически, он словно был там, с ними внутри. Ощущал отрывистые движения в чреве дома, видел испуганные лица. Кто-то неразборчиво закричал матом. Потом послышался тонкий визг, и топот множества ног. На втором этаже зажёгся свет, заметались силуэты. С крыльца теперь отчётливо слышались голоса - вполне уже трезвые:
--
Ты видел?!!... А?!!.. Кто?... КТО ИХ ТАК?!!...
- Я... - шептал он им в ответ, заворожено вытирая лезвие ножа, краем рубашки - не давая крови запекаться, - Я...
- Надо вызвать милицию!!! Не расходитесь... - этот голос был ему знаком, хотя он и дрожал, срывался, возможно, обладательница его едва сдерживала рыдания, но по-прежнему была узнаваема. Света...
Вон она мечется, по брусчатке, держась за голову, и кошмарные мысли - их убили, а убийца рядом, - убийца, может один из них - гостей званых и незваных, - ещё здесь! Мысли эти пробивают защитный барьер в мозгу, сочатся как струи воды, сквозь трещины в плотине. Истерика, постепенно переходит в панический ужас.
- Господи, Господи!... - повторяет она, ходит взад, вперёд, наворачивает круги, её пытаются успокоить, а она гонит их, - Отойдите, мать вашу!... Да что же это?..
Кое-кто уже заводит машину, намерен смотаться, невзирая на просьбу дождаться милиции, но ей уже наплевать, она не думает никого возвращать. Значит, у них будут проблемы... Колёса побитой "девятки" пробуксовывают по наледи, водитель даже забыл включить фары, затем авто срывается с места со свистом и растворяется в темноте.
Он наблюдал, как они собираются, обсуждают, некоторые потягивают спиртное, полагая произошедшие за часть развлечения. А кто-то шумно блюёт в кусточках крыжовника, ползает на коленях, и вряд ли вообще понимает, что происходит. Он ждёт. Он знает, достаточно сейчас кому-нибудь сунуться в сад через забор, и его увидят, поднимется паника. В принципе он даже хочет - то тёмное, затаившееся в мозгу, желает, чтобы его увидели. Разоблачение предаст сил, позволит сделать рывок...
Роковой момент должен настать. Он, кажется, различает, о чём каждый из них говорит. Обрывки фраз, фрагменты, пронзая холодный воздух, касаются острого, напряжённого слуха, проникают в мозг, на котором деформированной застывшей амёбой, распустившей толстые и тонкие ложноножки покрытые, вздувшимися коричневыми пузырями, усеянными кое-где хлопьями отмерших клеток, - пристроилось уродливое тело раковой опухоли...
--
...как в кино. Помнишь?!... - слышит он голоса.
--
... "Я знаю, что вы сделали прошлым летом"... Мне даже нравится...
Кто-то роняет, пустую бутылку. Как отдача раздаётся матерная тирада. Дебильный смешок, выдающий любителя травки со стажем, разносится эхом. Небо черно над ними, оно очистилось от тяжёлой, сплошной завесы облаков и явило бледные, подрагивающие в прозрачном воздухе звёзды. Кругом, подмораживало, лужи занимались кристаллами чистого льда, а чёрные потоки пролитого алкоголя начинали затвердевать...
--
...Надо обойти дом и двор...
--
...Не надо ничего обходить!.. Убийцы здесь уже нет!...
--
...но кто он?!...
--
...над-о е-щё выпить...
--
...я хочу, чтобы ты сделал это со мной ещё раз...
--
...позже, Оля, позже...
--
...Сейчас, я хочу сейчас... пойдём...
--
...Куда?...
Люди... Молодые совсем ещё люди... Многим нет и восемнадцати. Ублюдки, уроды - дети исковерканного времени. Их идолы - вещи. Их ритуал - секс. Их молитва - пустые разговоры о ненависти, желаниях, кумирах...
- Ты конечно ещё здесь?!... - между ног шевелится жилистое, чёрное тело с горящими красным маленькими острыми глазками. Оно выдувает клубы пара в морозный воздух - внутренний жар горячего, зловонного нутра.
- Ты вернулся?... - с надеждой и разочарованием одновременно вопрошает Другой.
- А как же?!... Я не могу бросить тебя в такой важный момент! - существо, по-обезьяньи, оставляя на джинсах, куртке следы фекалий вскарабкивается на плечо и шепчет, дыша в ухо, горячим жаром, испуская смрад разлагающихся трупов, почти касаясь ушного хряща скользким, в язвах, языком. - Посмотри на них... Они развращены, испорчены, они дети - но спасти их нельзя. Их удел - ад, в любом случае... Ты должен их всех туда отправить, прямо сейчас. Ты поможешь мне, ты моё орудие, мальчик мой... Слуга, ученик ученика самого Сатаны. Ты спросишь, кто ученик?... Да я, - мелкий бес к твоим услугам!... Только поспеши! Нам могут помешать...
Отмороженными пальцами Света пыталась набрать на клавиатуре мобильника службу спасения. Не знала она, не помнила, как связаться с милицией напрямую. Упрямые три цифры - 112 - не желали вовремя оказываться под красной, затвердевшей кожей. Она промахивалась, ругалась, глаза застлала пелена слёз, к горлу подкатил тяжёлый ком обиды и страха, из носа потекло...
...Сотовый вывалился из ладони сам, когда за спиной затихли нервные голоса, и кто-то сказал - буднично, даже насмешливо, словно готовый рассмеяться:
--
Посмотрите у него же нож...
Света сморгнула слезу, грудь перехватил спазм - она застыла, дыхание сорвалось. Потом раздался крик - шагах в двадцати. Она не обернулась. Крик оборвался клокочущим стоном. Мир отдалился, происходящее, казалось, теперь зрелищем, фильмом на экране в кинотеатре. Зыбкий мир. Их вырезали. Они бросались в жерло дома, кто-то неуклюже, кто-то решительно, роняли на ходу бутылки, разбивали, падали... Она закрыла глаза. Нечего, нечего там смотреть. Звук взрезаемой одежды, стремительные движения убийцы. Отблеск металла, как молния метнулась. Ей, кажется, она знает, кто он. Ну, так чего стоишь?!... Делай, делай что-нибудь!... Вопли, мольбы, где-то на втором этаже. Почему он так силен?! Почему никто не даёт ему отпора!?... Она заткнула уши, зажала их, хотя мир давно стал беззвучным. В чёрном небе застыл ребристый облачный обрывок, как ветхая ткань, которую надорвали, и она разошлась, открыв поперечные, ровные дыры. Сквозь мерцают звёзды - вечные, запредельные, бессмысленные... Об ноги что-то ударилось - скользнуло по икрам толчком и легло. Боже, Боже мой!... Спазматическая дрожь, до рвоты. Она видит - лужа крови огибает кеды, течёт медленно и вязко - красно-чёрная, преодолевая сопротивление, касается носков и устремляется дальше, заполняя швы между брусчаткой, перетекая через них...
Обжигающее дыхание греет затылок, холодная сталь вгрызается в лопатку...
Лена разлепила сухие губки. Причмокнула, застонала - сушняк невообразимый. Голова большая и раздувшаяся. Глаза залеплены коркой, пальцами она раздвигает веки. В комнате белый, тяжёлый свет утра...
Смутно она помнит, чем всё закончилось. Коктейлем "Текила-бум". Ей ещё кажется, что на губах вкус лайма, хотя закусить им она так и не успела. Лена приподнимается на кровати. Чёрт, как же тяжко!... Она воображает, что увидит в зеркале, поэтому вставать не спешит. Свесив ноги, сводит пряжку ремня и застёгивает, начинает продевать стопы в сапоги, а потом задумывается - зачем?... Рядом же стоят пушистые тапочки, Лена надеяться (смутно впрочем), что снаружи достаточно чисто, без луж блевотины... Голова кружится, когда она отрывает задницу от матраса, просовывает стопы в тапки и, шаркая, направляется к двери... По пути останавливается, опасливо заглядывает в зеркало в старомодной раме стилизованной под старое потускневшее золото. Мимолётом отмечает в отражении - лицо опухшее, под глазами мешки. Зачем столько пить?!.. Сколько раз зарекалась не злоупотреблять, но, как можно, когда другие пьют, и не мыслят жизни без этого?!... Под ногами старый паркет (последняя комната, в которой его не заменили), и скрежет высохшей серой грязи, занесённой с улицы на подошвах.
Лена проворачивает фиксатор на замке. Корпусом подаётся вперёд. Дверь приоткрывается сантиметра на три, впуская промозглый холодный воздух - дальше не идёт... Мешает что-то тяжёлое, мешковатое, но неустойчивое и рыхлое с той стороны лежащее (стоящее?) в прихожей. Лена хмурится, напирает плечом, тревога распускается в груди, как тюльпан под лучами утреннего солнца - медленно, но верно...
- Эй!... - неуверенно зовёт она. Дверь приоткрывается едва-едва. Толчками, напирая грудью, стараясь удержаться на ногах - подошвы скользят, скрежеща песчинками земли - она налегает на препятствие. Начинает мутить от чрезмерного усердия. Что же там может быть?... Тело, наверное, - осеняет догадка, - Чьё-то пьяное (если не упившееся до смерти) тело, валяющееся у порога!...
Она уже может протиснуться - голова, и грудь второго размера вполне пролазит, но Лену останавливает жирный развод на линолеуме - широкая полоска насыщенного красного цвета в тёмно-багровую крапинку исчезающая под открытой на четверть дверью.
Содранная с красной лужи корка запёкшейся крови...
_____________________________
Из закрытых файлов психиатрической экспертизы:
"Пациент N344.
Пол: мужской.
Возраст: 17 лет.