Ковалев Валерий Николаевич: другие произведения.

Терра инкогнита

Журнал "Самиздат": [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Оценка: 6.07*9  Ваша оценка:
  • Аннотация:
    На суше и на море, в тени и на свету...
  
  
   Терра инкогнитa
  
   Часть 1.
  
  
  Испытательный экипаж
  
   "Люди имеют быть в трех состояниях: живые, мертвые и находящиеся в море".
  
   Анахарсис Скифский
  
  
  
  
  
  
   Глава 1. Красная Горка.
  
  
   13 ноября 1971 года, после окончания горного техникума, я был призван на срочную службу в Вооруженные Силы Союза ССР.
   По состоянию здоровья, а им бог меня не обидел, распределен в команду -70, направляемую в Военно - Морской Флот. В ней же оказались и мои друзья-одногодки Саша Йолтуховский, Витя Белецкий, Витя Костенко и Сережа Чмур.
  Перспектива служить три года нас не радовала, но деваться было некуда.
   В Ворошиловграде команда пополнилась еще несколькими сотнями будущих моряков, а через неделю воинский эшелон, следовавший в сторону Прибалтики, насчитывал более тысячи человек.
   Помимо нас, в нем появились ребята из Воронежа, Калуги, Иваново и Подмосковья. Было также несколько десятков парней из Грузии и Узбекистана.
   Через две недели путешествия по бескрайним просторам Родины, поезд прибыл на станцию "Красная горка" Ленинградской области.
   Было раннее утро, мороз и сугробы искрящегося под солнцем снега. Из осени мы въехали прямо в зиму.
  Последовала команда выгружаться. На перроне нас построили, пересчитали, и моряки в черных шинелях повели колонну по заснеженной улице пристанционного поселка в сторону видневшегося вдали соснового бора.
   Остановились у высоких металлических ворот с якорями на створках.
   Нас снова пересчитали, ворота открылись, пропустили колонну и закрылись, оставив за нашими спинами прошлую жизнь на гражданке.
   Мы очутились на пересыльном пункте Дважды Краснознаменного Балтийского Флота, гордо именуемом фортом "Красная Горка".
   Он представлял собой обнесенную двухметровым сплошным забором обширную территорию, с расположенными на ней деревянными бараками, складами, камбузом и еще какими-то строениями.
   В центре располагался обширный плац, со снующими по нему моряками и рекрутами. Нас построили, пересчитали в третий раз и распределили по баракам, в которых уже ютились новобранцы, прибывшие ранее.
   Эти деревянные строения, со стенами из тонких досок и буржуйками вместо печей, были рассчитаны максимум на пятьдесят-шестьдесят человек. Нас же гостеприимные балтийцы, набили в каждый барак не менее двухсот.
   "Новоселье" сопровождалось далеко не радостными воплями аборигенов и гостей. Но хозяева и тут оказались на высоте.
   Прибывших построили вдоль нар барака и внушительного роста старшина прорычал,- молчать, салаги! На флоте живут тесно, но без обид! А чтобы было просторней - вещи к осмотру!
   Присутствующая здесь же группа моряков быстро прошмонала наши пожитки, извлекая из них остатки домашней снеди, спиртное и одеколон.
   -Этого вам не положено!, - многозначительно изрек верзила, - карантин!
   Затем всех распределили по нарам, из расчета четыре человека на парный лежак, разъяснив, что ложиться на него нужно не вдоль, а поперек, вывели на плац, вручили лопаты и заставили чистить снег.
   Ровно в полдень, по сигналу корабельной рынды, нас пересчитали в очередной раз и повели на обед. На камбузе было тесно, грязно и сыро. Одновременно кормили несколько сотен человек. Ели в верхней одежде щи с непроваренной капустой и перловку, чуть сдобренную маслом. На десерт компот, с запахом браги и тараканами. Ушли голодными.
  Снова чистили снег, строились, пересчитывались, и это все при десятиградусном морозе. А одежда у нас осенняя, на "рыбьем меху". Ужин оказался таким же несъедобным, но есть его пришлось. В двадцать три часа отбой.
   В казарме, несмотря на скученность, жуткий холод. Из щелей стен сквозняк и снежная пороша. На нары, с лежащими на них старыми матрацами, укладываемся по четверо, поперек, как учили, не снимая пальто и ватников.
   У двух топящихся в проходе буржуек уютно располагаются опекающие нас моряки. Они ужинают отобранными у нас продуктами, запивая их водкой и разведенным в кружках одеколоном, ссорятся из-за каких-то принесенных с собой шмоток.
   Мы все это видим и нам не по себе.
   - Вот тебе и флот, мать бы его еб,- тихо шепчет лежащий рядом Витька Костенко.
   Утро. Холод в казарме собачий. По углам иней. Буржуйки погасли.
   Вокруг них в живописных позах спят балтийцы, от которых разит сивухой и парикмахерской. На полу разбросаны игральные карты, пустые бутылки и флаконы от одеколона.
   Здесь же лежат непонятно откуда взявшиеся два карабина.
  Последующие дни, мало чем отличаются от предыдущих. На пересылке царит невообразимый бардак.
   У нас отбирают или вынуждают отдавать личные вещи, заставляют выполнять бессмысленную работу, вроде выноса на улицу и проветривания деревянных топчанов, и все время пересчитывают, резонно понимая, что от такой жизни кто-нибудь обязательно ударится в бега.
   Но и мы обживаемся. Посоветовавшись, подкупаем верзилу-старшину (дарим ему Санькины часы) и он разрешает нам не ходить на камбуз.
   Дело в том, что на пересылке есть несколько сносных буфетов, в которых продаются продукты и курево. А у нас имеются деньги, заначенные в потайных местах, причем неплохие, поскольку до призыва все мы трудились на шахтах и недурно зарабатывали.
   В первый поход в буфет идем впятером - всем землячеством.
   Там очередь, человек двадцать, В основном кавказцы и азиаты.
   Эти ребята приспосабливаются везде. Впоследствии, на лодках, я их не видел. Зато на камбузах, складах и в других "хлебных" местах их хватало с избытком.
  Пристраиваемся в хвост очереди, советуемся, чего взять и сколько.
   В это время, расталкивая локтями возмущающихся рекрутов, к витрине буфета нахраписто протискиваются трое парней во флотской форме без погон. По - видимому такие же призывники, как и мы, но уже отправляемые в часть.
   -Кончайте бузить, пацаны !, - пытается их урезонить Костенко. Он самый мелкий из нас, но очень задиристый и опасный в драке.
   -Молчи, блоха!,- цедит самый рослый из троицы и, оттеснив плечом очередного парня, протягивает в окошко буфета деньги. Остальные громко ржут и добавляют еще несколько оскорбительных фраз в адрес Виктора.
   Переглядываемся и подходим к витрине. Сашка резко хватает согнувшегося у окошка верзилу за плечо, рывком поворачивает к себе и, не давая опомниться, бьет в челюсть.
   По опыту зная, что после его кулака редко оставались на ногах даже матерые забойщики, набрасываемся на остальных двоих и быстро набиваем им морды.
   -Чапайте отсюда,- зловеще шипит битым Чмур.
   Подвывая и утирая розовые сопли, они волокут поверженного друга в сторону казарм. Пользуясь замешательством очереди, мы наспех отовариваемся хлебом, сухой колбасой и сгущенкой. Прихватываем несколько бутылок полузамерзшего лимонада и сигареты.
   Обедаем среди заснеженных сосен, в беседке за вещевыми складами.
   После драки настроение улучшилось и нам весело. Оставшиеся продукты упаковываем в принесенный с собой рюкзак и зарываем в снег под небольшой елью.
   - Запас карман не тянет, - смеется Вовка Белецкий, поглаживая заплывающий глаз.
   Через несколько дней в медчасти пересылки проходим еще одну комиссию, где за мои часы подкупаем мичмана-медика, который обещает перевести Сашку в команду, направляемую в морскую авиацию. Там служат два года, а Саня у нас женатик.
   Мичман держит слово и после комиссии Йолтуховского действительно переводят в команду 90 - морская авиация.
  Между тем зима все сильнее осаждает Красную Горку. Почти каждый день идет снег, морозы усиливаются до двадцати градусов. Многие ребята заболевают.
   Особенно достаётся азиатам, которые легко одеты и не привыкли к таким холодам. Только из нашего барака, за несколько последних дней в госпиталь отправили человек двадцать. У всех подозрение на пневмонию и воспаление легких. Мы пока держимся.
   Наведывался Саня (он теперь живет со своей командой), притащил литр водки и два старых флотских ватника. Нас, наконец, переодевают, это верный признак предстоящей отправки в части - какие, мы не знаем. Согласны хоть к черту на рога, только бы удрать из этого "Бухенвальда".
  Форму получаем на складах, стоя под открытым небом в очереди к раздаточным окнам. Переодеваемся здесь же, под крытыми навесами, продуваемыми сквозняками. После такого моциона тела и лица у нас синие, как новые флотские робы. Оглядываем друг друга.
   Видок у вновь испеченных мореманов аховый: черные длинные шинели почти волочатся по снегу, из - под них непрерывно сползают вниз широченные хлоптчато- бумажные штаны, яловые ботинки из свиной кожи весят кажется не меньше пуда. Мы все напоминаем бурсака Хому Брута из гоголевского "Вия", но никак не моряков. К тому же эти флотские обновки совсем не греют.
   Сложив свои домашние одежки в рюкзаки, уныло плетемся к казармам.
   И так целый день: под низким серым небом, с падающим из него снегом, в направлении складов непрерывным потоком уныло движутся стриженые пацаны, а оттгуда - волочащие ноги и тихо матерящиеся Хомы Бруты.
   Между казармами днем и ночью горят огромные дымные костры, в которых жгут одежду призывников, не подлежащую отправке домой. Здесь же снуют какие - то мичманы и старшины, набивающие мешки вещами получше.
   - Смотрите хлопцы, мародеры, - шепчет Белецкий.
   Я вытаскиваю из рюкзака почти новую меховую шапку, сую ее за пазуху, а сам мешок швыряю в костер. Минутой позже это делают и земляки.
  Матерясь, к нам подбегает разгоряченный охотой за шматьем краснорожий пожилой мичман.
   - Вы что делаете, салаги!, - свирепо орет он. Не нужно, так мне бы отдали! - Возьми, если сможешь, - зло смеется Витька, и мы уходим от места где сгорает наша последняя связь с домом.
   На душе погано. Не таким мы ожидали увидеть флот.
   К вечеру нас отправляют. Прибыли "покупатели" из флотских экипажей Ленинграда и Кронштадта. Офицеры, мичманы и старшины держатся особняком. Местные балтийцы общаются с ними предупредительно и даже подобострастно.
   Рослый капитан-лейтенант, с болтающимся у бедра пистолетом, строит нас, зачитывает список и кивает стоящим рядом потянутым старшинам в бушлатах.
   - Равняйсь! См-мирно! Напра- во! Прямо, ша-гом арш!, - звонко командует один из них и, шаркая ботинками, расхлябанный строй движется к воротам. Нас молча провожают оставшиеся ребята. Среди них Сашка.
   Он в кургузом ватнике и натянутой на уши кепке, хмур и подавлен. Мы уходим, а он остается.
   Вытаскиваю из-за пазухи шапку и перебрасываю ее другу.
   - Носи Санек, мы тебя найдем и спишемся!,- кричат оба Витьки и Серега.
   - Отставить разговоры! - бросает на ходу идущий сбоку старшина.
   - Конечно, спишетесь, ребята.
   В лицо нам ветер, влажный и почему - то соленый.
  
   Глава 2. Кронштадт.
  
   О том, что следуем в этот знаменитый город-форт, узнаем, только погрузившись на паром, от сопровождающих моряков. Впервые за последние недели с нами говорят по человечески и доброжелательно.
   На верхнюю палубу не выпускают, Финский залив слегка штормит. В салоне парома тепло и уютно, с подволока льется мягкий свет, чуть слышна приглушенная работа двигателей. Дремлем.
   Примерно через час чувствуем замедление, а затем и остановку хода судна.
   - Кажись, приехали, - выдыхает Костенко.
   - Не приехали, а пришли, - подмигивает ему разбитной старшина 1 статьи, сидящий рядом.
   Он тонок, строен и по кошачьи ловок. Служит в бригаде тральщиков, куда доставит десяток из молодого пополнения, после чего уволится в запас.
   Скользя на металлических аппарелях парома, и с опаской поглядывал на свинцовую рябь залива, выбираемся на причал.
  Нашу группу, человек в двадцать, забирает неразговорчивый мичман с двумя старшинами, поименно пересчитывает, строит и ведет из порта в город.
   Уже довольно поздно. С залива тянет промозглым холодом, с неба сыплется снег вперемешку с дождем. Все кругом из камня, мрачное и туманное. Узкие улицы, освещенные редкими фонарями, пустынны. Наши ботинки мрачно громыхают по булыжной мостовой. Останавливаемся у высокой кирпичной стены с массивными воротами и узкой нишей двери сбоку от них.
   - Вперед!, - командует мичман.
   За дверью помещение КПП, с вооруженным старшиной и матросами. За ним огромный, вымощенный булыжником плац, на противоположной стороне которого длинная трехэтажная казарма с пятью арочными входами по фасаду.
   Следуем к крайнему справа, по крутой чугунной лестнице поднимаемся на второй этаж. Мичман звонит в обитую черным дерматином массивную дверь, она распахивается, и мы попадаем в просторное помещение, со стоящим у тумбочки моряком с сине-белой повязкой на рукаве и штыком у пояса.
   -Дежурный, на выход!- фальцетом орет матрос.
  Из бокового помещения появляются несколько старшин в светло- синих робах и пожимают мичману руку.
   - Чего хмурый, Михалыч?, - басит борцовского вида старшина, с такой же нарукавной повязкой как у дневального.
   - Да снова на этой пересылке бардак!- в сердцах роняет мичман.
   - Половина ребят, - он кивает на нас,- простужены, давай, принимай их.
   Передает "борцу" планшет с нашими документами и вместе с другими старшинами уходит в комнату, на двери которой табличка " Командир роты".
   Старшина заводит нас в просторное светлое помещение, выкрашенное в светло-оранжевый цвет, с расставленными вдоль стен гладильными столами и витиеватыми бронзовыми светильниками над ними. Выстраивает, критически оглядывая.
   Вид у него действительно внушительный. Явно старше нас на три - четыре года, выше среднего роста, с широченными плечами и выпирающей из-под форменки мускулистой грудью, старшина производит впечатление тяжелоатлета.
   Заслуживает внимание и лицо. Оно волевое, малоподвижное, с серыми угрюмыми глазами, тонким прямым носом и тяжелым подбородком. Волосы короткие, светлые. Явно северный, скандинавский тип.
   Заложив руки за спину и ритмично раскачиваясь с пятки на носок, хрипловатым басом скандинав провозглашает.
   - Вы прибыли в Кронштадтский учебный отряд подводного плавания ДКБФ. Будем готовить из вас торпедистов дизельных подводных лодок. Я - командир смены - старшина 2 статьи Захаров. Вопросы?
   Переминаемся с ноги на ногу, молчим. Слишком много впечатлений за последние сутки.
   - Вопросов нет, - благодушно гудит старшина, после чего препровождает нас в разделенное широким коридором на две половины обширное помещение с двумя рядами двухъярусных металлических кроватей с матрацами, но без белья.
   - Здесь будете спать, - сообщает он. Эту ночь - без белья. Дневальный!
   -Я!, - вытягивается появившийся как черт из табакерки матрос со штыком.
   - Организуешь парням чай и немедленно отбой.
   Через десять минут в баталерке пьем обжигающий чай с ржаными сухарями и заваливаемся в настоящие койки, укрывшись шинелями.
   С этого момента время полетело с потрясающей быстротой.
   В течение нескольких дней учебную роту торпедистов укомплектовали молодым пополнением, прибывшим из Ленинграда, Чебоксар, Ярославля и Москвы.
   Нас в ней сто пятьдесят человек. Рота разбита на четыре взвода (смены), которым присвоены номера с 81 по 84. Критерий - рост курсантов. В 81-й - "фитили" от 1.80 до 2 метров, в 82-й, - "ординары" - от 176 до 1.80, в последних двух, "шкентеля" до 1.76.
  Меньше ростом тогда на флот не брали.
   Мы с Чмуром попадаем в 82 смену к Захарову, Костенко и Белецквй - в 83, где инструктором старшина 2 статьи Лайконен, из Прибалтики. "Фитилями" командует старшина 2 статьи Сомряков.
   Вместе с двумя офицерами и несколькими мичманами роту возглавляет капитан З ранга Иванов. Он невысок ростом, сухощав и лысоват, но очень подвижен и деятелен.
   Недостаток волос на голове командир компенсирует рыжеватой эспаньолкой. Помимо этого курит трубку с душистым "кэптеном" и носит отлично пошитую форму. На его тужурке жетоны на право самостоятельного управления кораблем и "За дальний поход", а также два ряда орденских нашивок.
   Еще в подразделении есть девушка - старшина сверхсрочной службы, тоненькая, красивая и злая.
   Рота входит в состав школы, в которой мы непосредственно находимся, а школа в Кронштадский учебный отряд подводного плавания. В ней семь рот, где готовят штурманских электриков, рулевых сигнальщиков, торпедистов, коков и гидроакустиков для дизельных подводных лодок ВМФ.
   Общее количество обучающихся в школе курсантов 1200 человек. В отряде - более трех тысяч. Командует им контр - адмирал Прибытков.
   Наша школа самая старая на Балтике как по времени ее создания, так и по комплексу зданий, в которых располагается. Помещение казармы построено в прошлом веке из звонкого красного кирпича, добротно и монолитно. До революции в нем были расквартированы кирасирский, а затем казачий полки.
   Справа от казармы, окруженный голубыми елями помпезный трехэтажный особняк, выстроенный в стиле ренессанс, используемый в настоящее время под клуб школы.
  Напротив него небольшой сквер с мраморным фонтаном и посыпанными гравием дорожками.
   Раньше, по рассказам мичманов-сторожилов, в особняке жил командир полка с семьей и прислугой.
   С тыла казармы - остатки высокого, метров шести, насыпного вала и старинной крепостной стены. За ними, но уже в помещениях современной постройки, расположены учебные практические циклы, котельная и теплицы. Плац школы вымощен серым гранитным булыжником. Вся территория обнесена глухой кирпичной стеной, содержится в образцовом порядке и чистоте.
  Режим обитания предельно жесткий.
   Подъем в шесть, и при любой погоде трехкилометровый кросс по спящему Кронштадту. Затем зарядка на плацу и умывание ледяной водой по пояс, завтрак, приборка и занятия до обеда. После него - час отдыха, и занятия до ужина.
   Далее приборка и личное время. Отбой в двадцать три часа.
   За первый месяц службы мы похудели и устали, кажется на всю оставшуюся жизнь. Особенно мучительны ежедневные утренние кроссы. На них выводят в одних робах и головных уборах. При том, что зима в Кронштадте в тот год была особенно снежная и холодная, а морозы постоянно перемежались оттепелью.
   К концу каждого кросса несколько человек падают замертво и их тащат обратно под руки. От ледяной воды в умывальниках, подаваемой из залива, нас едва не хватает обморок. Но сачкануть от этих мероприятий не удается. Любые такие попытки безжалостно пресекаются вездесущими старшинами.
   Мы не видим, когда они ложатся и встают. Такое впечатление, что это не люди, а постоянно действующие механизмы.
   После описанных моционов несколько человек попадают в санчасть, а добрая половина роты постоянно кашляет, чихает и пускает сопли, пытаясь разжалобить командиров. Эффект получается обратный.
   На одном из утренних построений, как всегда бодрый Иванов, выслушав доклады инструкторов смен о состоянии дел в подразделениях и участившихся обращениях курсантов в санчасть, в сердцах изрек.
   -Вот раньше был моряк, - ссыт и булыжники вылетают, а сейчас писает - и снег не тает! Вы же будущие подводники, не дрейфьте, скоро будет легче!
   Через месяц из роты по состоянию здоровья на бербазу были списаны пять курсантов. Но, удивительно, остальные значительно окрепли, стали жилистыми и выносливыми. Кросс и обливание водой, из пытки превратились в образ жизни.
   Многие, в том числе и я, по примеру старшин стали обливаться холодной водой и перед отбоем.
   Из специальных дисциплин нам читали устройство подводной лодки (Иванов), торпедное и минное оружие (Захаров и Сомряков), устройство торпедных аппаратов (Лайконен) и борьбу за живучесть (Мальцев).
   Занятия проводились в отлично оборудованных кабинетах, где находились действующие образцы всех мин и торпед, состоявших в то время на вооружении Флота. Помимо этого, как и во всех родах Вооруженных Сил СССР, мы проходили курс молодого бойца, изучая стрелковое оружие и правила обращения с ним, строевую подготовку и уставы. По понедельникам, до обеда, с нами проводились политзанятия.
   В отличие от многих, учеба в минной школе, с первых же дней мне очень понравилась и давалась легко, без напряжения. Это незамедлительно было отмечено несколькими благодарностями от инструкторов смен и командира взвода.
   В январе 1972 года мы приняли воинскую Присягу и в это же время начались практические занятия по легководолазной подготовке и борьбе за живучесть в условиях аварийной подводной лодки. Они проводились на спецполигонах (циклах) учебного отряда, расположенного на Якорной площади.
   Под руководством опытных специалистов - водолазов мы кропотливо изучали легководолазное снаряжение подводника (ИСП-60), изолирующий дыхательный аппарат (ИДА-59) и правила работы с ними. Все шло хорошо до начала практических спусков под воду, выхода наверх из рубки-имитатора затонувшей подводной лодки и из торпедных аппаратов.
   Мы сдрейфили.
   В результате, уже на первых спусках под воду, многие до икоты нахлебались морской воды, а двоих пришлось откачивать и приводить в чувство. Наиболее сложными отказались выходы из торпедного аппарата с глубины 50 метров. Несколько курсантов не смогли преодолеть чувство страха и были списаны для дальнейшего прохождения службы на надводные корабли.
   Инструкторы-водолазы, как правило, были здоровенными крепкими мичманами или старшинами-сверхсрочниками. И это не удивительно, поскольку работа на глубине требует крепкого здоровья и большой физической силы.
   Обучали они нас с мрачным юмором, который присущ людям этой профессии, постоянно рискующим жизнью.
  Поныне помню преподанный ими словесный порядок "включения" в дыхательный аппарат при выходе на поверхность с затонувшей подводной лодки .
   - Господи, (закрывается головной клапан наполнения на дыхательной маске) - спаси, (обеими руками одновременно открываются вентили баллонов с дыхательной смесью) - помилуй, (открывается травящий клапан на дыхательном мешке) - аминь, (флажок маски переключается на дыхание под водой). Согласитесь, после такой "молитвы" задумаешься, а стоит ли всплывать?
   Были у них шутки и покруче.
   Если курсант путал очередность названных манипуляций, а глубина выхода была небольшая, инструктора не поправляли бедолагу.
   В результате из воды его вытаскивали за страховочный конец полузадушенным. Действовал жесткий, но оправданный принцип: трус, неуч и слабак, на лодке не жилец. Одновременно проверялась и устойчивость психики будущих подводников.
   Предельно жестко проводились и занятия по борьбе с водой, поступающей в отсек, тушению пожаров в нем. Делалось это так.
   В находящийся на цикле отсек подводной лодки, точнее его имитатор, запускалась аварийная группа курсантов, облаченных в гидрокомбинезоны.
   В разных его местах, порой непредсказуемых, располагались заранее выполненные пробоины, трещины и другие повреждения прочного корпуса. Снаружи к ним подводились трубопроводы, замыкающиеся на насосную станцию.
   Отсек был укомплектован штатным количеством аварийных средств для борьбы с водой: раздвижными упорами, клиньями, пластырями, матами и кувалдами.
   Для наблюдения за действиями аварийной партии, в переборку были вмонтированы герметичные иллюминаторы. Вода в отсек подавалась без предупреждения и в различные пробоины. Ее давление достигало от одной до пяти атмосфер.
   К сведению, на глубине ста метров, давление воды на один квадратный сантиметр площади составляет десять атмосфер, что соответствует весу десяти килограммов.
   По звуковому и световому сигналам аварийной тревоги, вода с ревом врывается в одну из пробоин. По мере ее заделки, но под более высоким давлением, подается в следующую, как правило, находящуюся в противоположном конце отсека в палубе, борту или подволоке. Затем в третью, четвертую и так далее, пока отсек не заполняется до уровня плеч, а порой и лиц борющихся за живучесть курсантов.
   Мощными водяными фонтанами нас нередко сбивало с ног или отбрасывало от пробоин, срывало уже установленные упоры и закрепленные маты, рушащиеся на защищенные только резиной масок головы. При этом мозг сверлила навязчивая мысль, - а что будет, если наблюдающий за отработкой инструктор не успеет вовремя перекрыть клапан подачи воды в почти затопленный отсек, или этот клапан заклинит!?
   После осушения отсека мы покидали его, чуть ли не ползком, кляня все на свете.
   Тело после таких тренировок неделями было покрыто кровоподтеками и ссадинами. Аналогичным образом проводились и тренировки по борьбе с пожарами, с той лишь разницей, что в этих случаях мы задыхались от дыма и нередко получали ожоги.
   Кроме учебы и практических занятий, курсанты несли все внутренние наряды и ходили в караулы, выполняли массу хозяйственных работ.
   Особенно донимали нас в ту зиму постоянные снегопады, в связи с чем кроссы нередко стали заменяться чисткой снега.
   Рано утром на плац выводилось несколько рот с лопатами и скребками. До завтрака от снега не оставалось и следа, но днем и ночью он шел снова, и вечером мы вновь брались за орудия дворников.
   В связи с насыщенной умственной и физической деятельностью, нам постоянно хотелось есть.
  Питание, в школе, было организовано прилично. Действовал флотский принцип " море любит сильных, а сильный любит пожрать".
   На завтрак подавались поочередно гречневые, перловые, пшенные или ячневые каши с мясным гарниром или молоком, чай, сахар, масло.
   На обед - овощные салаты, первое и второе, с обязательным мясом, компот или кисель. На ужин - картофель и рыба. Белый по норме и ржаной хлеб без ограничения.
   Помимо столовой, которую мы исправно посещали трижды в день, сметая все, что подавалось на столы, имелся военторговский буфет и матросское кафе в здании клуба, всегда полные голодными курсантами.
   Заветной мечтой каждого из нас было попасть в наряд на камбуз.
   Во - первых, там можно было вволю поесть традиционных, а при некоторой ловкости и деликатесных продуктов, во - вторых, побыть в тепле. В этом же притягательном месте, в поте лица осваивали славную профессию лодочных коков 150 будущих флотских "кормильцев".
   Уже в ту пору, курсанты - коки резко отличались от нас. Мы были худы, обветренны и злы. Они - упитаны, розовощеки и благодушны.
   Лодочный кок, (не следует пугать с поваром), большой человек на корабле.
  С ним стараются завести дружбу все - начиная с простых матросов и кончая старшими офицерами. К хорошему коку благоволит сам командир.
   Усвоив одну из главных флотских заповедей, - держись подальше от начальства и ближе к камбузу,- я несколько раз попадал в это заветное место, где не преминул обзавестись приятелем-коком.
   В одном из нарядов, быстро управившись с чисткой котлов в варочном цехе, мы со Степаном Чмуром увели судок с только что изжаренными котлетами и, укрывшись в подсобке камбуза, жадно поедали их, отложив десяток в пакет для ребят. Наша "тайная вечеря" дополнялась белым, только что испеченным хлебом и чайником компота из сухофруктов.
  Дверь в подсобке была приоткрыта и активно заправляясь, мы с интересом наблюдали, как в цехе напротив, человек двадцать курсантов - коков, все в белых одеяниях, словно ангелы, практиковались в изготовлении тортов. И это не досужий вымысел. Лодочный кок обязан уметь готовить на уровне шеф - повара солидного ресторана, и не по прихоти морского начальства, а для престижа Флота, поскольку исторически сложилось так, что корабли извечно посещают коронованные особы, руководители государств, политики и разные знаменитости. В этом я впоследствии убедился на собственном опыте.
   Окончив нашу скромную трапезу, мы с Чмуром задумались, как бы на десерт урвать хотя бы кусочек лакомства, над которым колдовали коки.
   Судьба благоволила нам. Один из них, выйдя из цеха, дефилировал по коридору мимо нашей подсобки, бережно неся на подносе небольшой торт.
  Когда он поравнялся с дверью, я тихо вякнул, - кореш, угости пирожным.
   Парень приостановился, оглянулся по сторонам и быстро юркнул в подсобку.
   -Рубайте, - благодушно разрешил он, ставя поднос мне на колени.
   - А тебе не попадет?- резонно спросил Степка.
   - Ништяк, рубайте, у нас их много, - засмеялся кок.
  Ножа у нас не было, и мы вонзили в торт ложки, отваливая ими смачные куски, отправляя их в рот и запивая компотом.
  Только это не пирожное, а торт - "безе", - заявил кормилец.
   - Вы из какой роты?
   -Из седьмой.
   -Торпедеры ?
   -Угу.
   -Торпеды покажете?
   - А то!,- мычим мы набитыми ртами.
  Знакомимся. Кока зовут Саня Абрамов, он из Иваново и специальностью своей доволен. Саня невысок, но крепок, нос у него перебит и несколько свернут набок. Здоровенные кулаки, торчащие из рукавов тесной в плечах белой курточки, делают нежелательной возможность подтрунить над "чумичкой".
   Расстаемся друзьями и завязавшиеся отношения в ближайшее же время закрепляем, тайно продемонстрирован Абрамову парогазовые торпеды в одном из учебных кабинетов.
   Саня доволен, и при очередной встрече на камбузе, угощает нас дивными отбивными с картофелем - "фри", которых мы, бывшие шахтеры, никогда не пробовали. Степан начинает всерьез подумывать о переводе в роту коков.
   Появились у нас новые друзья и среди ребят в смене. Это ленинградцы Саша Николаев и Женя Банников, ярославец Сережа Бобылев, наш земляк из Стаханова Леша Минаев. Чем можем, помогаем друг другу, а при необходимости даем отпор некоторым излишне шустрым курсантам. Такие в смене есть.
   С первых дней на себя обратили внимание колоритной внешностью и наглым поведением двое парней - Балута и Ясинский.
   Первый - среднего роста и мощного сложения, с массивной головой на короткой шее, похожий на черепаху был из Белоруссии и имел разряд по штанге. Второй - грузный детина под два метра ростом, наш земляк из Станицы Луганской.
   Оба работали под блатных и постоянно конфликтовали с другими курсантами, стараясь завоевать лидерство. По слухам, нескольких человек "втихую" они даже избили. Нас дружки не трогали, чувствуя, что могут нарваться на неприятность. Но конфликт с ними все же произошел.
  Особенно часто Балута и Ясинский придирались к ребятам из Ленинграда и, в частности, к Жене Банникову, спокойному интеллигентному парню, которому служба давалась с трудом.
   За него постоянно вступался земляк - Саня Николаев, разбитной и веселый парень, закончивший до службы мореходку.
  В тот вечер, уставшие от очередного аврала на плацу, мы втроем и ленинградцы, курили в умывальнике. Здесь же было еще несколько курсантов из других смен, стиравших робы после разгрузки угольной баржи.
   Вошедшие в умывальник Балута и Ясинский были слегка навеселе и, подойдя к нам, попросили у Женьки закурить.
   Когда же он протянул дружкам пачку "Примы", те, взяв из нее по сигарете, остальные не вернули. Банников резонно возмутился и тут же получил от Ясинского удар по лицу.
   Импульсивный Костенко, обозвав их шакалами, потребовал вернуть сигареты, на что Балута ответил матом, а Ясинский попытался дать Витьке "леща". Тот увернулся и саданул здоровяка в нос, а я добавил взвывшему земляку в ухо, после чего он завалился на спину.
   Балута побледнел, но за приятеля не вступился. Не стали дальше испытывать судьбу и мы, поскольку видели, как в спорт - кубрике белорус спокойно жал стокилограммовую штангу.
   Через несколько дней, пригласив нас после ужина в баталерку, Балута и Ясинский, кстати назначенный к тому времени ее заведующим, предложили мировую, выставив бутылку водки и шмат настоящего украинского сала. Больше инцидентов между высокими договаривающимися сторонами не возникало.
   С самого начала службы ко мне явно стал благоволить Захаров. Не смотря на хмурую внешность и строгость в служебное время, он оказался очень заботливым и добросердечным командиром.
   Все виды довольствия наша смена получала в первую очередь, на хозяйственные работы от нее выделялось намного меньше, чем из других подразделений, и если старшина обещал курсанту в чем-то помочь, то выполнял это неукоснительно.
  Как я уже упоминал, в роте помимо прочего, был неплохо оборудованный спортивный кубрик. В нем имелись шведская стенка, перекладина, брусья, штанга и гири.
   Практически все старшины утром и после отбоя, активно занимались тяжелой атлетикой. Курсанты же, за исключением Балуты и еще нескольких человек, посещали кубрик редко, поскольку свободного времени у нас в первые месяцы учебы почти не было.
   В одну из суббот, вечером, выстирав робу и написав письмо родным, я заскочил туда, надеясь немного размяться. В кубрике, облаченный в спортивный костюм Захаров усиленно занимался штангой.
   Вес у нее был солидный и работал старшина профессионально.
   Я хотел было ретироваться, но, установив снаряд в штатив, инструктор приказал мне остаться.
   - Интересуешься? - кивнул он на штангу.
   - Да нет, я больше привык с гирями.
   - Так давай, потягай их немного,- благодушно рокочет старшина, растирая грудь махровым полотенцем. Накачан он был великолепно. Мышцы шарами перекатывались под кожей. На левом предплечье татуировка - подводная лодка в "розе ветров".
   - Давай, давай, не стесняйся, - подмигивает он мне.
  Стаскиваю рубаху и тельник, подхожу к гирям. Они для меня привычны.
   До службы, обучаясь в техникуме, а затем, работая на шахте, я активно занимался гиревым спортом и гимнастикой в спорткомплексе подразделения внутренних войск МВД, расположенном рядом с домом родителей.
   Помимо этого имел разряд по лыжам, увлекался стрельбой и плаванием. Размявшись, выполняю традиционные упражнения с пудовой, а затем и двухпудовой гирями. Последнюю, при ровном дыхании, жму по двадцать раз каждой рукой. Пудовую подбрасываю вверх со вращением и выталкиваю раз по сорок.
   За спиной слышу одобрительные возгласы. Ставлю гирю на помост, оборачиваюсь. Рядом с Захаровым стоят Сомряков и Лайконен, вид у них ошарашенный.
   - Как ты ее вертишь, не понял? - спрашивает прибалт.
   - Много будешь знать, мичманом станешь! - смеется Захаров.
   -Чем еще удивишь, шахтер?- обращается он ко мне.
   Подхожу к параллельным брусьям, мелю руки. Из свободного виса, за несколько махов выхожу в стойку на предплечьях, а затем и руках. Зафиксирован ее, выполняю свой коронный соскок набок.
   - Недурно,- бормочет Сомряков.
   -То-то,- хлопает его по плечу Захаров,- у меня парни не то, что твои "фитили". Сомряков морщится.
   Между сменами существует негласное соревнование в лидерстве, которое всячески поддерживается старшинами, офицерами и самим командиром.
   - Пойдем, помоемся, - обращается ко мне инструктор, - а вы, товарищи старшины, поработайте над своим физическим состоянием. Стыдно, у меня курсанты подготовлены лучше вас, - добивает Захаров коллег.
   Ополаскиваемся ледяной водой в умывальнике, и инструктор приглашает меня в комнату старшин. Там сидит дежурный по роте, старший матрос Бахтин и что-то напевая, чертит схему.
   Это удивительно трудолюбивый и увлеченный всем, что касается минного оружия, инструктор. Бахтин постоянно возится с торпедами в учебных кабинетах, совершенствует действующую систему торпедных аппаратов, имеющихся у нас на цикле, самозабвенно проводит с курсантами практические занятия по стрельбе из них.
   В то же время он хронически ненавидит все то, что связано с изучением уставов и строевыми занятиями. Старший матрос - замена Захарову. Тот весной уходит в запас. Служит Бахтин полтора года и уважаем курсантами, с которыми легко находит общий язык, держится просто и непринужденно.
  Есть у нас еще один старший матрос - Александров. Он - замена уходящему в запас Сомрякову. В отличие от Бахтина, розовощекий Александров большой любитель муштры, спесив и самонадеян, к курсантам относится свысока.
   - Все "малюешь", Витя?, - обращается Захаров к Бахтину.
   Тот молча кивает взъерошенной головой, продолжая увлеченно работать над чертежом. Это схема установке реактивных мин, выполненная на нескольких листах плотного ватмана цветной тушью.
   - Передохни, и организуй чаю покрепче, - с интересом разглядывая чертеж, продолжает старшина.
   Через несколько минут пьем дегтярного цвета чай с баранками, и Захаров расспрашивает меня о себе. Я рассказываю. В беседе выясняется, что он сибиряк, и тоже в прошлом шахтер.
   - А фортели на брусьях и с гирями, ты выделывал знатно, жаль, тебя Бахтин не было,- смеется старшина.
   - Еще что - нибудь, такое же оригинальное умеешь ?
   -Могу зажатым в ладони гвоздем пробить дюймовую доску.
   -Не трави!, - басит Захаров.
   - А торпеду хреном перебить не можешь? - ехидничает Бахтин.
   - Нет, торпеду не могу, только доску.
   - Быстро найди ему доску и гвоздей, - приказывает инструктор к старшему матросу.
   -Слушаюсь сэр!, - корчит рожу Бахтин и исчезает.
  Захаров пытливо смотрит на меня, но я спокоен.
   Дело в том, что этот трюк с гвоздем я знаю давно и в совершенстве. Научил ему меня отец, за год до призыва.
  За дверью слышится какое - то постукивание и сопенье.
   Входит Бахтин, а за ним Ясинский, несущий тонкую, около полудюйма, трехметровую рейку.
   - Вот доска,- давится смехом старший матрос, - а вот крепеж,- достает из кармана горсть небольших гвоздей.
   - Пойдет? - спрашивает Захаров.
   - Нет, товарищ старшина, рейка тонкая, а гвозди малы.
   - Может тебе, салага, притащить шпалу и костыль!, - орет разозлившийся Бахтин.
   -Ничего не понимающий Ясинский стоит с открытым ртом, тупо переводя взгляд со старшины на меня и затем на Бахтина. Наверное, думает, что мы сошли с ума.
   - Ясинский !, - рявкает Захаров.
   - Я, товарищ старшина !
   -Забирай Ковалева и найди ему что приказано. Время - пять минут. Выполнять!
   Вместе с перепуганным земляком относим рейку в каптерку. Там сейчас идет ремонт стеллажей и полно разных брусьев, реек и фанеры.
   Я быстро подбираю полуметровый обрезок сухой сосновой доски нужной толщины и несколько пятнадцатисантиметровых гвоздей. Все это время Ясинский с сожалением смотрит на меня, затем достает из какого-то рундука кусок копченой колбасы и сует мне.
   - Подрубай, земеля, полегчает.
   Есть очень хочется, но некогда. Сую колбасу в карман, берем гвозди, доску и топаем в старшинскую. Кроме Захарова и Бахтина там уже Сомряков и Лайконен.
   - Свободен, - бросает Бахтин и Ясинский на цыпочках уходит, осторожно прикрыв за собой дверь.
   - Ну, давай, шахтер, показывай, публика ждет зрелищ,- гудит Захаров.
   - Спорим, не пробьет,- нарушает тишину Сомряков, внимательно осмотревший и даже понюхавший доску.
   - Мои новые клеша против твоих часов, - указывает на волосатую руку инструктора. Захаров вопрошающе смотрит на меня, я киваю.
   - Принимается, - протягивает он руку Сомрякову, и Бахтин разбивает их сцепленные ладони. Пари заключено.
  Ложу обрезок доски на массивный табурет, по флотски банку, достаю из кармана робы носовой платок и сложив его в несколько слоев, накладываю на шляпку гвоздя, которую плотно зажимаю в кулаке.
  Примериваюсь и с приседом наношу удар.
   - Тр-рах!- Гвоздь пробивает доску и сиденье банки, выйдя из него на пару сантиметров.
  Оглядываюсь на старшин. Сначала они оторопело молчат, а потом окружают банку с прибитой к ней доской и живо обмениваются репликами.
   - Ну ты, бля, даешь!, - тискает меня за плечи Бахтин, - давай ко мне в лаборанты.
   - Ага, давай, будете вместе к минам доски прибивать,- смеется Лайконен.
   Сомряков и Захаров молча осматривают банку, доску и торчащий из нее гвоздь.
   - Да-а, а клеша-то твои, тю-тю,- басит Захаров, расшатывая гвоздь и с натугой вытаскивал его из доски.
   - Давай еще раз, - зло глядя на меня бросает Сомряков.
   Я повторяю трюк, с той лишь разницей, что в этот раз гвоздь пробивает только доску. За дверью раздается шум и топот многочисленных ног. Это из клуба вернулись старшины и курсанты, ходившие смотреть фильм.
   - Рота, приготовиться к построению на вечернюю поверку!,- слышится голос дневального.
   -Ого, да уже без четверти одиннадцать,- спохватывается Бахтин.
   -Давай, Ковалев, на построение,- гудит довольный Захаров.
   Я быстренько покидаю старшинскую. Построение, поверка, отбой.
   С этого вечера мои отношения с инструктором еще больше улучшились, но в лице Сомрякова я приобрел себе явного недоброжелателя.
   Примерно через неделю старшины взяли меня с собой после отбоя в роту коков, где под "гвоздевой" трюк, на пари выиграли у местных старшин ящик сгущенки и несколько бутылок вина.
   Десять банок были выделены мне и честно употреблены с друзьями в роте.
   Между тем, учеба катилась своим ходом.
   Мы уже достаточно уверенно разбирались в образцах торпед и мин, знали их тактико-технические характеристики, принцип действия и правила обслуживания.
  Регулярно, под руководством двух мичманов и Бахтина, выполняли учебные стрельбы из торпедных аппаратов, установленных на цикле. В теории и на стендах, изучили устройство дизельной подводной лодки 641 проекта, на которой нам предстояло служить.
   Лекции по ее устройству, как я уже отмечал раньше, читал сам командир роты.
   При этом он не ограничивался изложением материала, предусмотренного спецкурсом, но много и интересно рассказывал о специфике службы на подводных лодках, дальних походах, в которых принимал участие в качестве командира минно-торпедной боевой части, а затем и командира лодки. От него впервые мы услышали о легендарном командире "С-1З" А.И. Маринеско и его трагической судьбе.
   В феврале 1972 года мы впервые побывали на дизельной лодке 641 проекта.
   Был поздний вечер, метель. Тусклые портовые фонари слабо освещали несколько пирсов в Минной гавани, у которых застыли покрытые инеем субмарины.
  В рубке ближайшей к нам, тускло светились огни иллюминаторов, и у трапа стоял моряк в тулупе, вооруженный автоматом Калашникова.
   Роту подвели к лодке и выстроили вдоль пирса. Из узкой рубочной двери появился бородатый мичман в канадке, с повязкой "РЦЫ" на рукаве.
  Козырнув Иванову, он коротко проинструктировал нас о правилах поведения при посещении корабля - соблюдать порядок и тишину, руками ничего не трогать и не отставать.
   По его команде - Вниз!, - растянувшись цепочкой, по узкому обледеневшему трапу мы взобрались на скользкий корпус корабля и по очереди протиснулись в рубочную дверь.
  Через отдраенный люк, оскальзываясь и наступая друг другу на головы и пальцы рук, с грехом пополам спустились в центральный пост.
   Он поразил нас множеством приборов, пультов, различных устройств, рукояток и вентилей, матово сияющих надраенной медью и никелем.
   Знакомство с кораблем началось с первого отсека.
   В нем располагались шесть торпедных аппаратов с автоматическим пультом управления, раскрепленные на стеллажах торпеды, а также множество других, неизвестных нам механизмов и приборов.
   В отсеке дежурили двое старшин в ватниках и шапках, явно не обрадовавшиеся нашему появлению.
  По указанию мичмана они коротко и толково рассказали о торпедном комплексе и его особенностях, условиях обитания в отсеке.
   Дело в том, что торпедный, наряду с третьим и седьмым отсеками дизельной подводной лодки, является отсеком живучести. То - есть, в аварийных ситуациях, например при потоплении корабля, он может принять весь личный состав из других аварийных отсеков, для возможной последующей их эвакуации на поверхность через торпедные аппараты или выходной люк.
   Кроме того, при гибели команды центрального поста, из первого отсека можно обеспечить аварийное всплытие лодки на поверхность. Из него же, с использованием объемной системы пожаротушения, возможно тушение пожаров, возникающих в других отсеках.
   Помимо всего, первый отсек является жилым. В нем, на парусиновых койках, натянутых на металлические каркасы, расположенные над торпедами, отдыхают после вахт порядка двадцати подводников. Сейчас эти койки пусты и их серый брезент вызывает тоскливое чувство безнадеги. Скоро, ох скоро, придется нам хлебнуть лиха.
   В угнетенном состоянии следуем в другие отсеки, и везде одна и та же картина: множество механизмов, устройств, станций, пультов, маховиков, рычагов и кнопок.
   Между ними, как очажки цивилизации, крохотные каюты офицеров. И везде тяжелый, источающий ледяной холод металл.
  Мы уже знаем, что на подводных лодках не могут жить никакие живые организмы, кроме подводников. В течение недели в море, на них дохнут даже крысы и тараканы, устойчивые к радиации.
   Словно подслушав наши мысли, об этом с юмором рассказывают вахтенные нескольких отсеков. Затем, для полноты ощущений, нас распределяют по ним и заставляют драить палубные настилы и трюмы, различные вентили и клапана.
   Местные аборигены радостно сообщают, что это будут наши основные обязанности в первый год службы.
  Наверх поднимаемся около полуночи.
   Погода наладилась. В небе мерцают звезды и диск луны. На пирсе - чистый снег. После спертого воздуха отсеков дышится легко и вкусно. Но все это не радует. Субмарина подавила нас своей непосягаемой сложностью и холодностью саркофага.
   Остаток ночи, в кубрике, долго ворочаемся на своих жестких койках и не можем уснуть. В дальнем углу слышится чей-то тихий плач.
   Утро приносит облегчение. Поразмыслив, приходим к общему мнению, что деваться нам некуда, если другие служат, послужим и мы.
   - Бог не выдаст, свинья не съест,- оптимистически заявляет наш острослов Костенко.
   Финский залив замерз, и по ледовой тропинке нас начинают регулярно гонять на Чумный форт, мрачно торчащий из залива примерно в двух километрах от Кронштадта. Раньше, по рассказам старожилов, в нем проводили опыты по созданию противочумной сыворотки, затем использовали под тюрьму. В настоящее время, в громадных подземных казематах форта, расположенных ниже уровня моря, находятся базовые минные склады,
   В них, при постоянной зимой и летом температуре и влажности, хранятся огромные запасы мин и торпед, начиная от устаревших - парогазовьих и кончая современными - электрическими, с акустической системой наведения.
   Под присмотром пожилых мичманов-минеров с форта, мы целыми днями на специальных тележках на резиновом ходу перевозим эти смертоносные сигары из хранилищ в мастерские форта для ремонта и профилакгики.
   Поначалу мандражим. В каждой торпеде 600 килограммов тротил-гексоген-алюминия или еще более мощной "морской смеси", способных при детонирующем взрыве поднять на воздух этот чертов форт, а может быть и весь Кронштадт. От нас, соответственно, останутся только атомы или души, если они есть.
   Однако, через несколько дней, чувство страха притупляется, и мы лихо катаем опасных красавиц по лабиринтам форта.
   В один из погожих морозных дней становимся невольными свидетелями флотского секса. У форта несколько сторожевых вышек, на которых дежурят девушки - стрелки из военизированной охраны. Их называют "вохрушками".
  Мы проинструктированы, что разговаривать, а тем более заигрывать с ними нельзя, могут запросто подстрелить. По внешнему периметру форта, кроме того, постоянно дефилируют патрули из местных матросов. У них с "вохрушками" дружба и любовь. Ее очевидцами мы однажды и стали.
   Рядом с гранитным валуном, неподалеку от вышки, здоровенный матрос, разложив на тулупе девушку - стрелка, трахался с ней не обращал внимания на изрядный морозец. "Вохрушке" это по видимому нравилось, и она громко смеялась. Воровато косясь на бесстыдную парочку, мы прошли метрах в двадцати от валуна.
   - Да, везет бербазе, я бы от такой службы тоже не отказался, - мечтательно заявил шагавший со мной рядом Чмур.
   Кроме нашей ротной сверхсрочницы и пожилых крикливых буфетчиц, женщин с момента призыва мы практически не видели, поскольку в увольнения нас не пускали.
  В конце февраля роту вывели на стрельбище, где каждый из нас трижды выпалил в белый свет, "как в копеечку", из закрепленного за ним автомата. Особых навыков к стрельбе из огнестрельного оружия нам не привививали, поскольку его подводники берут в руки только при заступлении в караул и при отражении нападения на корабль.
   В марте резко потеплело, с залива подули влажные ветры, и неожиданно приехал отец.
   У нас шли занятия по защите от оружия массового поражения, когда меня через дневального вызвали на КПП. Понятия не имея, кому понадобился курсант Ковалев, я в одной робе выскочил на улицу, махнул через плац и, войдя в комнату дежурного, доложил о прибытии.
   Дежурный мичман кивнул на дверь смежной комнаты.
   - Зайди, к тебе родитель приехал.
  Я ожидал чего угодно, только не этого. О возможном приезде отца, в письмах из дому не было и намека.
  Они с Захаровым сидели на скамейке и о чем-то беседовали.
   - Ваш сын, Николай Леонтьевич,- прокомментировал мое появление старшина.
   Вид у меня был, наверное, настолько огорошенный, что инструктор и отец переглянувшись, весело захохотали.
   - Вот,- решил тебя навестить,- хитро щурится родитель.
   На нем распахнутое пальто, из - под которого виден костюм с орденскими планками (батя явился при параде), каракулевая, сдвинутая на затылок шапка.
   - Значит, как договорились, Леонтьевич,- басит старшина, протягивая отцу руку. После обеда зайдешь, - это уже мне. Уходит, поводя тяжелыми плечами и что-то напевая под нос.
   -Здоровый парень,- одобрительно констатирует батя. Ну, присаживайся сын, поговорим.
  Усаживаюсь рядом.
   Отец мой очень интересный человек и я его глубоко уважаю.
   С шестнадцати лет он трудился под землей, прошел две войны и колымские лагеря, впоследствии руководил добычными участками и шахтами на Луганщине. Имеет множество солидных знакомств и связей, и при желании мог запросто решить вопрос о моей службе в сухопутных войсках поближе к дому.
  Но это не в его характере.
   Отец считает, что трудности хорошая жизненная школа, а флот предоставит их мне с избытком. Кроме того, он уверен, что самое достойное занятие для мужчины - быть военным.
  Я же до сих пор не знаю, с чем связать свою судьбу. Кстати, работа горным мастером на шахте до призыва, мне очень нравилась. Вполне доволен я и службой.
   Со слов отца дома все в порядке, с его здоровьем тоже.
  От Сани Йолтуховского мне привет и адрес. Он служит в морской авиации в Выборге.
   Наш разговор длится минут пятнадцать, после чего отец называет мне адрес гостиницы, где он остановился, передает объемистый пакет с гостинцами из дому и собирается уходить.
   - Завтра встретимся, с твоим старшиной я договорился, отпустит до отбоя,- говорит он.
   Тащу пакет в роту. В нем не меньше десяти килограммов. Открываю, вываливаю содержимое на койку. Она расцвечивается веселыми тонами "Кара-Кума", краснобоких яблок и грецких орехов. Беру один в руку, сдавливаю. Тонкая скорлупа разламывается - в пальцах маслянистое ядро. Нюхаю.
  Орехи из нашего сада, горьковато пахнут солнцем, степью и полынью. Почему - то щиплет в глазах.
   Сую часть гостинцев в тумбочку, угощаю подошедшего Женю Вдовина - он сегодня дневальный по роте и прошу его остальное разложить ребятам смены по койкам. Женьке верить можно, он из архангельских поморов, серьезный и предельно честный.
   После обеда захожу в старшинскую. В ней Захаров и Бахтин играют в шахматы. Первый угрюм и сосредоточен, второй наоборот, весел и расслаблен.
   Эта игра "притча во языцах" всей роты.
   Инструкторы сражаются между собой второй год и Захаров, фанат шахмат, не может выиграть у Бахтина, у которого, кстати, со слов ветерана роты - мичмана Мальцева, не может выиграть никто и из школы.
  По нашему мнению Бахтин вундеркинд.
   Он играючи разбирается в любых, самых замысловатых схемах мин и торпед, виртуозно играет во все культивируемые на флоте игры, требующие логического мышления, пишет уморительные стихи и эпиграммы.
   При всем этом хронически ненавидит дисциплину и строевую подготовку, за что Ивановы периодически помещается на гарнизонную гауптвахту.
   Оттуда командование возвращает старшего матроса с трудом, поскольку на "губе" Бахтин великолепно рисует стенды, с браво выполняющими строевые приемы матросами и плакаты, с выдержками из строевого устава. Естественно, командование гауптвахты старается попридержать умельца у себя, тем паче, что возможности для этого имеет.
  Коль речь зашла о старшинах, следует отметить, что и остальные инструкторы нашей роты довольно интересные личности.
   Сомряков и Захаров, находясь в увольнениях, регулярно сворачивают из-за кронштадских девчат скулы и носы "корешам" из бригады подплава, за что из главных старшин, полгода назад, вышедшим из себя командованием разжалованы в старшины 2 статьи; молчаливый Лайконен заочно учится в одном из ленинградских институтов; краснощекий Александров непревзойденный фанат муштры и дисциплины.
   - Мат, Володя, и нечего тут думать, - видно уже не в первый раз повторяет Бахтин, обращаясь к Захарову.
   Тот задумчиво чешет затылок и мрачно гудит, - ничего, до дембеля еще три месяца, я тебя все равно уделаю.
  Поднимается из-за стола, закладывает руки за спину и, раскачиваясь в своей классической стойке с пятки на носок, обращается ко мне.
   - Старик у тебя мировой, самого черта уговорит, завтра пойдешь после обеда в увольнение.
   - В гарнизоне карантин, кто ж его пустит, Вов? - удивляется Бахтин.
   - Кто - кто, дед пихто!, - басит Захаров. У меня в штабе деваха знакомая, решим. У него батька шахтер, а мы друг другу всегда помогаем, усек?
  От радости становится тесно в груди.
   - Не пыжься, лопнешь, - смеется инструктор. А это отцу передашь, от меня. Достает из стола и протягивает новый матросский тельник.
   На завтра, ровно в четырнадцать часов, я впервые выхожу из КПП школы вне строя. В кармане шинели увольнительная до двадцати трех часов. Все во мне поет и ликует, день к тому же выдался солнечный и погожий.
  До гостиницы добираюсь минут за десять.
  Она расположена в небольшом здании, с лепными мордами львов на фасаде.
   Старенькая администраторша, поинтересовавшись, в какой номер я направляюсь, беспрепятственно пропускает меня на второй этаж, одновременно интересуясь, не нужно ли Николаю Леонтьевичу чаю в номер.
   - Ох, батя, и тут тебя знают, - смеюсь про себя.
  В номере у отца тепло и уютно, знакомо пахнет " Русским лесом" и табаком.
   На столе пара бутылок "Виньяка", колбаса, сало, рыбный балык и лимоны. Все аккуратно сервировано.
   - Ну, пап, ты даешь!, - выпаливаю я с порога.
   - Как пропуск достал?. Кронштад ведь закрыт на карантин, к нашим питерским ребятам родители пытались прорваться - не пустили!
   - Так то питерские, а мы луганские,- подмигивает мне отец. Он чисто выбрит, одет в спортивный костюм и тапочки.
  В деверь стучат. Входит знакомая администраторша с подносом. На нем тарелочки с хлебом, сыром, шпротами и бутылкой "Боржоми".
   - Как вы просили, Николай Леонтьевич.
   -Спасибо, Петровна, может с нами по рюмочке, за встречу ?
   -Нет, вам с сыном нужно побыть вдвоем,- светло улыбается старушка, тихо прикрывая за собой дверь.
   -А ты здорово похудел и вроде подрос, кормят-то как, нормально?, - спрашивает отец.
   - Нормально, - улыбаюсь я, - даже остается.
   -А что делаете с тем, что остается?, - щурится он.
   -Доедаем, даже не хватает. Это старый солдатский каламбур и научил ему меня сам батя.
   - Ну что же, давай к столу, будем есть, а то глаза у тебя блестят как у голодного волка.
   Я не заставляю себя ждать и наваливаюсь на расставленные на столе деликатесы. Отец ест мало и неохотно. У него еще с лагерей язва желудка. Подождав, пока я утолю первый голод, батя разливает в стаканы янтарный виньяк.
   - За встречу, сын!
  Молча выпиваем, закусываем лимоном, закуриваем.
  Начинается беседа. Она задушевная и искренняя. От отца у меня тайн нет.
   Говорю в основном я, он больше слушает и задает вопросы. Виньяк понемногу убывает, я хмелею. Отец предлагает отдохнуть.
  Сняв форменку и ботинки, ложусь на кровать и мгновенно засыпаю.
   Будит он меня около двадцати часов. Умываюсь, ужинаем.
  Аппетит по прежнему зверский. Бабуля приносит нам крепкий чай, баранки и поддавшись уговорам отца, выпинает с ним немного виньяка.
   Мне напиток больше не предлагается, скоро в часть.
  Выпроводив старушку, отец сообщает, что Захаров доволен моей службой и есть шанс остаться после стажировки на лодках инструктором в роте.
   - Кроме того, - пытливо смотрит он мне в глаза, - старшина по секрету сообщил, что к ним пришла разнарядка о подборе и направлении после экзаменов в распоряжение командования Флота одного торпедиста, для службы на новой атомной лодке. Что ты об этом думаешь?
   Я ошарашен такой информацией, и к ответу не готов. Стать инструктором, это тайное желание, наверное, каждого из курсантов, особенно после посещения субмарины. Я не исключение.
   Об атомных подводных лодках командир на днях прочел нам несколько лекций, из которых ясно, что гробануться на них еще проще, чем на дизельных. Эти штуки могут не всплывать на поверхность месяцами и служащие на них подводники нередко получают сильные дозы радиации, что в лучшем случае заканчивается инвалидностью, а в худшем смертью.
   - А как считает Захаров?, - спрашиваю я у отца.
   - Он рекомендует тебе постараться и попасть на тот корабль, это какая-то особая лодка.
   -А ты, папа, что посоветуешь?
   - Ты знаешь.
  Да, я знаю. Отец очень смелый и рискованный человек. По моему глубокому убеждению, он ничего и никого не боится. Это известно всем, кто с ним знаком.
   В нашем шахтоуправлении, где более десятка шахт, бате постоянно поручали руководить самыми отсталыми из них, которые он неизменно выводил в передовые.
   У отца работало много бывших заключенных, для которых он считался непререкаемым авторитетом.
  До службы я сам работал в одной из таких бригад и два ушлых рецидивиста были моими наставниками.
   Один из них, по кличке Татарин, рассказывал, что на Колыме отец был известным бригадиром (бугром), с которым считались даже воры "в законе".
  Короче, о бате можно писать книгу, только сам он ничего не расскажет. К несчастью, а может наоборот, характером я больше в маму, хотя кое-что есть и от отца.
   - Все в твоих руках сынок, думай сам. Но помни, в нашем роду воевали все, и трусов не было. Ты знаешь.
  Отец прав. Вместе с ним на фронт ушли три моих дяди, а вернулся он один. От них остались похоронки и боевые ордена.
   - Я буду на этой лодке, отец, я уже хочу на ней служить! - вырывается у меня.
   - Не горячись, Валера, но запомни, не так страшен черт, как его малюют. А сейчас одевайся, уже десятый час, пора в роту.
   Отец провожает меня до КПП, где вспоминаю о подарке старшины, который забыл ему отдать.
   - Там, в шкафу, тельник, Захаров просил тебе передать,- смущенно бормочу я.
   -Хорошо, - отвечает он. Передай старшине, что завтра зайду попрощаться, пусть выйдет.
   На следующий день, примерно в шестнадцать часов, меня вновь вызвали на КПП, где помимо отца находились Захаров и Сомряков. Оба при полном параде - в форменках и клешах, начищенных до зеркального блеска ботинках, с жетонами "Отличник ВМФ" и "Специалист 1 класса" на груди.
   Они собирались в увольнение, благо карантин, наконец сняли.
   Однако через пять минут общения с отцом, старшины изменили свои планы, и, отправив меня в роту, пригласили его в наш клуб. После ужина ту даже вызвали и меня.
  Вся компания уютно расположилась на втором этаже особняка, в комнате для приемов, совмещенной с бильярдной. Однажды мы делали там приборку.
   Высокое просторное помещение с лепниной по периметру стен, было обставлено тяжелой старинной мебелью. На стенах висели картины с морскими пейзажами и баталиями. Свисающие с потолка бронзовые люстры освещали его ярким светом. На небольшом ломберном столике красовались несколько бутылок со знакомым напитком, золотились нарезанные дольками лимоны и стояли две вскрытые банки с армейской тушенкой. Отец, сняв пиджак, а Сомряков форменку, увлеченно сражались в бильярд, а Захаров внимательно наблюдал за игрой.
   - Ну, батя у тебя жох!, - восхищенно пробасил старшина, - меня разделал под орех, а сейчас призера школы добивает, - кивает он на вспотевшего инструктора.
   - Партия, - через несколько минут хрипит Сомряков и в сердцах швыряет кий на зеленое сукно стола. - Такой игры я не видел, где учились, Леонтьевич!?
   - До войны у блатных, а после нее, до осени сорок пятого - у немцев, в Бреслау.
   Все подходят к столику, приглашают и меня.
  Захаров наливает в стаканы виньяк, мне четверть, остальным по полному.
   - За Вас,- обращается Сомряков к отцу.
  Выпиваем и закусываем лимонами, после чего усаживаемся в кресла и закуриваем.
   - Мы сейчас отойдем на полчаса, Леонтьевич, проведем вечернюю поверку и назад, а вы пока прощайтесь с сыном. Завтра отпустить его не сможем, плечи узковаты, - обращается Захаров к отцу. Тот понимающе кивает. Старшины приводят себя в порядок и уходят.
   Батя сообщает, что завтра утром паромом уезжает в Ленинград, а оттуда самолетом домой, после чего вручает мне немного денег и пакет с сигаретами. Интересуется, что передать маме.
   - Успокой ее, скажи, что все хорошо, буду служить на берегу в учебном отряде.
  Через час, вместе с вернувшимися старшинами, провожаем отца до КПП и тепло с ним прощаемся.
   - За сына не беспокойтесь, все будет в порядке, - обещает Захаров.
   Скоро дни полетели с удвоенной быстротой - пришла пора экзаменов и распределения. Все время проводим в учебных классах и кабинетах, корпя над конспектами, пособиями и материальной частью.
   Экзамены принимает специальная комиссия, состоящая из старших офицеров отряда и школы.
   Мой результат: политическая подготовка -5;специальная подготовка - 5; военно - морская подготовка и устройство ПЛ -5; общевойсковая подготовка -5; легководолазная подготовка -5; физическая подготовка -5; подготовка по защите от оружия массового поражения -5; дисциплина - 5.
  В канцелярии школы получаю красного цвета свидетельство, удостоверяющее, что матрос Ковалев В.Н. окончил войсковую часть 09990 по специальности торпедист подводной лодки - с отличием, скрепленное подписями командира учебного отряда капитана 2 ранга Кривцова, председателя квалификационной комиссии капитана З ранга Купцова и удостоверенное гербовой печатью.
   По иронии судьбы оно датировано 21 апреля 1972 года, то - есть спустя сутки после моего дня рождения. Своеобразный подарок какой - то. Аналогичное получил еще один курсант роты - Женя Вдовин.
   Сразу же после вручение этих документов, нам с Женькой предложили службу в составе экипажа атомной подводной лодки стратегического назначения, со слов командования, самой новой в ВМФ.
  Мы вспотели, но согласие дали, что было зафиксировано в соответствующих рапортах на имя командующего Ленинградской Военно - Морской базой.
   В кронштадском военном госпитале, в течение недели прошли дополнительную медицинскую комиссию, на которой нас с пристрастием обследовали с применением каких-то новых приборов и устройств, включающих в себя барокамеру и центрифугу. Как пояснили врачи, они используются при прохождении обследования летного состава истребительной авиации.
   Женю комиссия забраковала, найдя у него какие-то незначительные отклонения в сетчатке глаз, что впрочем не препятствовало его дальнейшей службе на дизельных подлодках.
  Являясь по характеру человеком веселым и любящим пошутить, перед замером спирометрических данных легких, я поинтересовался у врачей - с какой силой нужно выдохнуть воздух в трубку измерительного прибора.
  Они порекомендовали с полной. Я выразил сомнение в целостности спирометра после этого.
   Благодушно похлопав меня по плечу, седенький врач заявил, что в этот аппарат уже дули сотни ребят покрепче и ничего, работает. Я дунул. На верхнем пределе шкалы прибор заклинило. Врачи засуетились. Такой трюк мной проделывался раньше, на призывной комиссии. Тогда подъемный цилиндр аппарата вообще вылетел из его корпуса.
   Дело в том, что активно занимаясь на гражданке лыжами, плаванием и другими видами спорта, я неплохо развил свою дыхательную систему. На пари мог перенырнуть двадцатипятиметровый бассейн туда и обратно, не всплывая на поверхность, или же задержать дыхание под водой до двух минут.
   В тот раз, рассердившийся врач просто выгнал меня из кабинета.
   Сейчас же, седенький старичок, оказавшийся профессором и председателем врачебной комиссии, покачав головой сказал, - легкие у вас молодой человек прекрасные, но много ветра в голове, что может повредить будущей службе.
   Так оно впоследствии не раз и случалось.
   Состоялось распределение и у ребят.
   Часть из них получили направления на Северный флот, остальные будут определены в бригады подплава, базирующиеся на Балтике.
  Все мои земляки оказались в числе последних и были рады этому.
  Заполярье, где служба на лодках намного труднее, никого не прельщало.
   Все свободное время мы обсуждаем ее дальнейшие перспективы и между будущими североморцами и балтийцами нередко вспыхивают жаркие споры по поводу престижности флотов, на которых предстояло служить в новом качестве,
  Я участия в этих дискуссиях не принимал, поскольку не знал, на каком флоте находится таинственная субмарина с ядерным сердцем.
   По давней традиции, неизвестно когда и кем установленной, перед отправкой на Флот курсанты оставляют на память своим инструкторам различные сувениры.
   Мы долго обсуждали, что подарить Захарову, ибо не только уважали, но и любили старшину. Решили преподнести часы.
   От военторговских продавщиц узнали, что иногда они получают довольно редко встречавшиеся в то время и пользовавшиеся повышенным спросом у военных "Командирские" часы.
  Сразу же был создан оргкомитет, который, собрал с нас нужную сумму и поручил ленинградцам разбиться в лепешку, но достать ценный механизм.
   Операция удалась. Часы из Питера на морском буксире были доставлены в Кронштадт, а затем переданы в роту знакомыми моряками Сани Александрова.
  Захаров был явно тронут и сообщил, что накануне выпуска состоится общее фотографирование всех курсантов и командования роты, а лучшим из нас будут вручены памятные жетоны об окончания подплава.
   Накануне выпуска смене выпала честь в последний раз чистить картофель. Это мероприятие пользовалось у нас популярностью, так как проходило после отбоя, на камбузе и неизменно завершалось лукулловским пиром в составе дежурного наряда.
   В виду того, что с каждым разом процесс чистки заморского овоща мы совершенствовали и достигли в этом деле серьезных успехов, камбузное начальство разрешало не только поужинать в этом притягательном месте, но и кое - что унести с собой в роту, где нас ждали страждущие военморы.
   Старшими наряда всегда ходили Александров или Бахтин.
   Но если последний совершенно нам не мешал, увлеченно играя в нарды или шахматы с кем - либо из инструкторов - коков, то первый нудил и придирался к работающим, превращая наш труд в маету. При этом старший матрос не скупился на различные обидные прозвища в наш адрес типа " салаги, караси, чайники", направо и налево отпускал крепких "лещей" нерадивым. Усердствовал он в этом деле и сейчас.
   Отведя душу, Александров направился в смежное помещение к Бахтину и в это время самый безобидный из нас Женька Банников предложил устроить ему "темную".
   - А что, правильно, он же сука после демобилизации Сомрякова, мордовать ребят станет почем зря, - вполголоса произнес Чмур.
   В овощном цехе нас было человек десять. Остальные ребята таскали картофель в варочный цех и "шакалили" по камбузу, таща все, что плохо лежит.
   Решили единогласно - "темная".
   Распределили роли. Я, по сигналу Зятчикова, вырубаю свет в цехе.Балута, Костенко и Белецкий в темноте сбивают инструктора с ног и накрывают его куском брезента, как нарочно кем-то оставленным здесь, остальные ребята метелят Александрова, пока Ясинский не крикнет - "Ша!". Вдовина посылаем на стрему, предупредить, когда появится старший матрос и затем никого не пускать в цех, до завершения экзекуции.
   Томительно тянутся минуты ожидания Наконец приоткрывается тяжелая дверь, - идет,- шепчет Женька.
  Пододвигаюсь поближе к рубильнику, ребята быстрее начинают работать ножами. Входит Александров - он румянее обычного, наверное коки угостили.
   - Ну чтэ-э, салаги, заждались...? Закончить фразу не успевает.
   По знаку Зятчикова вырубаю свет и в темноте прыгаю на кучу картошки, где уже возятся ребята и слышится испуганный вой инструктора.
   - Верткий гад,- хрипит Балута, с трудом удерживая извивающегося Александрова. Нащупываю под брезентом голову "отца - командира", сверху вниз бью кулаком вполсилы. Вой переходит в визг.
   Несколько минут пинаем ногами старшего матроса, затем, не дождавшись сигнала вошедшего в раж Ясинского, врубаю свет.
  Стенания из-под брезента прекращается.
   Не сговариваясь, быстро выходим из цеха и минут пять курим во дворе.
   - Как думаете, заложит или нет?, - интересуется Балута.
  Мы не знаем, но уверены, если инструктор доложит о случившемся по команде, загремим в дисбат, а это похуже тюрьмы.
   - Чему быть, - тому не миновать, - флегматично изрекает Костенко, спокойно досасывая сигарету
  Возвращаемся в цех. Александрова там уже нет.
   На скомканном брезенте валяется носовой платок, обильно пропитанный кровью.
   На вечерней поверке старшины ведут себя как обычно. Утром узнаем, что Александрова отправили в госпиталь, говорят, упал с трапа.
  Что делать, ходить будет осторожнее. Живем дальше.
   К новому месту службы я уезжаю неожиданно, даже не успев проститься с ребятами.
  В тот день мы занимались покраской торпедных аппаратов на тренажере и трепались о будущей службе. Внезапно, через дневального, меня вызвали к командиру роты, где находился незнакомый мичман - представитель части, в которой предстояло служить.
  На сборы был отведен час.
   Получив необходимые документы в канцелярии и обмундирование в баталерке, я простился с находящимся здесь же Захаровым.
  Выходя вслед за мичманом, в полной экипировке и с вещмешком за спиной, пожал руку дневальному из 81 смены, попросив его передать привет ребятам.
   У штаба учебного отряда, куда мы проследовали, нас ожидали еще двое курсантов, которых я знал. Это были мой приятель-кок Саня Абрамов и рулевой - сигнальщик Сережа Алешин.
   Через некоторое время привели еще пятерых курсантов, обучавшихся непосредственно в отряде. Уже знакомый нам мичман построил всех и сообщил, что он старший торпедист подводной лодки, на которой предстоит служить. Зовут его Александр Иванович Порубов, и вместе с ним мы немедленно выезжаем в Ленинград, где находится остальной экипаж, а оттуда в Эстонию, в учебный центр подготовки подводников для атомных подводных лодок.
   В Ленинград мы прибыли вечером тем же паромом, который полгода назад доставил меня в Кронштадт.
  Город поразил нас своей архитектурой, обилием людей и транспорта. Спустились в метро и на электропоезде добрались до Финляндского вокзала. У его входа, чуть в стороне от основной массы снующих пассажиров стояла группа морских офицеров, мичманов и матросов, к которой мы и подошли.
   Доставивший нас мичман доложил коренастому капитану 3 ранга о прибытии.
   -Добро,- ответил тот и приказал нам никуда не отлучаться.
   В течение часа к месту сбора экипажа подъехали еще порядка двадцати офицеров, мичманов и матросов. Последние были из Ленинградского учебного отряда подводного плавания.
  Перед посадкой в поезд матросов построили, и высокий, атлетического сложения капитан-лейтенант, представившийся помощником командира, сообщил, что экипаж следует в Таллин. Им же мы были проинструктированы о правилах поведения в пути следования.
   Поздней ночью, погрузившись в поезд Ленинград - Таллин, мы покинули Северную Пальмиру, так толком и не повидав ее.
   Начался новый этап службы.
  
  
  Глава 3. Эстония. Палдиски.
  
  
   Таллин встретил нас серым утром и моросящим дождем.
  В тумане, пахнущем почему-то сиренью, призрачно виднелись старинные крепостные башни и костелы. Узкие, мощеные серым булыжником пустынные улочки поражали своей чистотой и древностью.
   Проследовали для посадки в электричку, следующую до Палдиски.
  Дождь закончился, выглянуло солнце, и мы с интересом наблюдали за проносящимися за окнами поезда густым лесистым ландшафтом, изредка дополняющимся небольшими эстонскими хуторами.
   Примерно через полчаса электричка вырвалась из зеленого туннеля хвойных лесов на взморье, и перед нами открылся бескрайний простор Финского залива, ярко расцвеченный солнцем. На его фоне резко выделялись силуэты проходящего вдали эсминца и нескольких, стоящих на якорях, траулеров. В открытые окна ворвался влажный, пахнущий йодом ветер.
   Непосредственно перед станцией, на небольшом полустанке, пограничный наряд с собакой внимательно проверил документы у находящихся в поезде немногочисленных пассажиров. Кроме нас, это были в основном морские офицеры и мичманы, некоторые с женами и детьми, повидимому возвращавшиеся из отпусков.
  Палдиски оказался небольшим уютным городком, расположенным на берегу вдававшегося в залив полуострова Пакри.
  Помимо одноэтажных аккуратных домов с небольшими палисадниками, а также нескольких старинных лютеранских и православных церквей, он был застроен современными многоэтажными зданиями, в которых жили семьи офицеров и мичманов.
   В центре города располагался обширный парк с тенистыми липовыми аллеями и многочисленными цветочными клумбами, базовый дом офицеров, магазины, кинотеатр и почта. Со стороны залива к городу примыкал небольшой пляж со шлюпочной базой.
   Здесь же располагался консервный завод с крошечным портом, и базировалась бригада дизельных подводных лодок 613 проекта. В лесу, за городом, находились погранзастава и летний лагерь полка морской пехоты.
   Атомный учебный центр, куда мы прибыли, располагался в пригороде и представлял из себя обширную территорию, обнесенную по периметру трехметровой железобетонной оградой с колючей проволокой, сигнализацией и прожекторами на ее гребне.
   Из-за стены вздымался монолитный, выполненный из бетона и стекла прямоугольный куб основного учебного корпуса, который, как мы потом узнали, назывался "Пентагоном", за ним виднелись крыши казарм и подсобных строений.
   Проследовав строем через КПП, мы оказались внутри жилой зоны Центра, которая поражала своей благоустроенностью и напоминала санаторий.
  Широкие асфальтированные аллеи, обсаженные различными, и в том числе фруктовыми деревьями, тянулись вдоль двухэтажных казарм, скорее напоминающих коттеджи. Они были окружены клумбами с громадным количеством растущих на них цветов. Параллельно казармам располагалось ухоженное футбольное поле со спортивной площадкой. Слева от него виднелись здания камбуза, штаба части и еще какие- строения, назначение которых нам пока было неизвестно.
   Строем следуем к последней, тянущихся вдоль аллеи казарме. За ней жилая территория пересекается бетонным ограждением со вторым встроенным КПП и массивными воротами, за которыми находятся учебные циклы Центра.
  Остановив строй у казармы старпом разъяснил, что в ней будут проживать моряки срочной службы. Офицерам и мичманам приготовлены квартиры и номера в городской гостинице. После этого мы передаемся под попечение назначенного дежурным мичмана, а офицеры убывают в штаб части.
   В казарме нас встречает группа моряков, прибывшая для прохождения службы в экипаже, непосредственно с атомных подводных лодок Северного Флота.
  Их порядка десяти человек, со сроком службы от полутора до двух лет.
   Это крепкие, поджарые ребята в выцветших робах и хромовых ботинках. Руководит ими худощавый цыганистый старшина 1 статьи. Нас принимают довольно радушно и быстро размещают в просторном светлом кубрике с несколькими рядами одноярусных кроватей и тумбочками между ними.
  Помимо него, в казарме имелись облицованные кафелем просторные умывальник и гальюн, бытовая и ленинская комнаты с телевизором и радиоприемником, каюты командира и старших офицеров, комната дежурного по команде и баталерка. Все помещения тщательно отделаны, обставлены добротной мебелью и чисто убраны.
   Примерно через час, цыганистый старшина, назвавшийся Жорой IОркиным и бывший строевым старшиной экипажа, построил всех моряков и в сопровождении дежурного мичмана мы двинулись на свой первый в Центре обед. Приятные впечатления продолжались.
   Камбуз был просторным и сиял чистотой. Помимо нас там обедали еще несколько обучавшихся в Центре экипажей. Еда была обильной и вкусной. Количество, качество и калорийность блюд значительно выше, чем в учебном отряде.
  После обеда, осоловевшие от сытности, расположившись в уютной курилке напротив казармы, внимательно слушаем старослужащих, рассказывающих нам о существующих здесь порядках.
   С их слов, в Центре проходят переподготовку экипажи атомных подводных лодок Северного и Тихоокеанского флота. Теоретические занятия проводятся в бетонно-стеклянном здании, которое мы наблюдали с вокзала. На местном жаргоне оно зовется " Пентагоном".
   Практическая отработка осуществляется на циклах и полигонах, находящихся как в корпусах Центра, так и за его пределами.
   Имеется спецполигон с расположенным на нем действующим реактором, используемым на атомоходах.
  Центр обслуживается и охраняется подразделением моряков обеспечения, проживающей на втором этаже нашей казармы. Занятия с 9 до 16 вечера, затем личное время.
  Обучающиеся экипажи привлекаются только для несения вахтенной службы в казармах, дневальства по камбузам и патрулирования в городе. Увольнения регулярно по субботам и воскресеньям, в том числе с выездом на экскурсии в Таллин. Успешная учеба поощряется отпусками и присвоением очередных воинских званий.
   Услышанное удивило нас, и все воспылали бешеной тягой к учебе, дающей возможность побывать дома.
  Полные приятных впечатлений и самых радужных надежд, сразу же после отбоя засыпаем богатырским сном. Нам грезятся отпуска, девчата и старшинские лычки.
   Просыпаемся от пенья соловьев. Оно вливается в открытые окна казармы вместе с чудесными запахами цветов и травы.
  Подъем, выскакиваем на зарядку, бежим традиционный кросс по аллеям между казармами и дальше, вокруг футбольного поля. После умывания и приборки, экипаж в парадной форме выстраивается на утренний осмотр.
   Впервые видим своего командира.
   Он - капитан 2 ранга, коренастый, плотный, с двумя рядами наградных планок на тужурке, среди которых орден Боевого Красного Знамени. Зовут командира Милованов Валентин Николаевич.
   Рядом с ним старпом - капитан З ранга Ольховиков Александр Васильевич и замполит - капитан З ранга Сокуров Башир Нухович.
  Все трое стоят перед строем, молча и внимательно оглядывая каждого моряка.
  Остальные - офицеры, мичманы, старшины и матросы - в строю, разбитые по боевым частям, дивизионам и службам.
   Наша минно - торпедная боевая часть или БЧ-З, находится на правом фланге, сразу же за штурманами и ракетчиками.
  В ней четверо. Командир БЧ - старший лейтенант Мыльников Сергей Ильич, старшина команды - мичман Ксенженко Олег Алексеевич, старшие специалисты мичман Порубов Александр Иванович и ваш покорный слуга.
   Мы уже знаем, что на лодке, на которой предстоит служить, с учетом ее новизны и сложности техники, по штату предусмотрены только офицерские и мичманские должности.
  Однако в силу нехватки мичманов, сорок из них замещены моряками срочной службы, в подавляющем большинстве имеющих незаконченное высшее или среднее специальное образование.
  Помимо нас, в экипаже сорок мичманов и столько же офицеров. Ряд из них попали в него с атомных подводных лодок первого поколения.
   В течение недели проходим так называемый организационный период.
  Он устанавливается для вновь сформированных экипажей в целях организации повседневной службы и включает в себя изучение различных и, в первую очередь, корабельного, уставов, строевую, физическую и политическую подготовку.
   В это же время на всех членов экипажа оформляются необходимые допуска на посещение учебных циклов и полигонов, изучение секретной литературы, документов и изделий. За время учебы мы должны в совершенстве освоить теорию устройства и правил эксплуатации новейшего ракетного подводного крейсера стратегического назначения 667 Б проекта класса "Мурена", заложенного на стапелях Северного машиностроительного предприятия в Северодвинске, после чего выехать туда для заводских, ходовых и государственных испытаний корабля.
   Мы - второй экипаж, готовящийся в Центре для его испытаний.
  Первый - под командованием капитана 1 ранга В.П.Фролова, в настоящее время проводит начальный этап испытаний головного подводного крейсера.
   Занятия начинаются ровно через неделю. Им предшествует торжественное построение экипажа и прохождение парадным маршем на территорию учебной зоны, где командование, в лице пожилого адмирала, ставит перед нами задачу по скорейшему теоретическому изучению подлежащего испытанию корабля.
   С ответной речью выступает командир, после чего нас разводят по аудиториям "Пентагона".
  Они просторны, светлы и не уступают по оснащенности аудиториям солидного ВУЗа. Впечатляют огромные, во все стены, окна, выходящие на залитый солнцем залив с большим островом в нескольких милях от берега и бесшумно скользящей по водной глади подводной лодкой. Картина, достойная кисти мариниста. Мы не устаем ее наблюдать весь период учебы.
   А она начинается очень интенсивно и напряженно.
  Нам преподают устройство ракетоносца, устройство и принцип действия ядерного реактора, оружия - ракет и торпед с ядерными боеголовками, а также многие другие дисциплины, необходимые для службы на атомном флоте.
  Лекции иллюстрируются схемами, чертежами, слайдами и учебными фильмами. Преподаватели - офицеры Центра и научные сотрудники КБ "Рубин", осуществлявшего проектирование корабля под руководством главного конструктора С.Н.Ковалева
  На первых порах обилие новой информации, специфика и сложность спецдисциплин, создают впечатление невозможности их усвоения. В голове сплошная путаница и сумбур.
   Однако уже через неделю мы втягиваемся в учебный процесс и начинаем постигать изучаемый материал. У каждого члена экипажа несколько прошнурованных, пронумерованных и скрепленных мастичными печатями, исключающими вырывание листов, офицерских тетрадей, в которых конспектируются лекции, выполняются необходимые схемы и чертежи.
  Все конспекты, как и изучаемые темы - секретные. В экипаже назначены несколько "секретчиков" из числа офицеров и мичманов, получающих и сдающих их в спецчасть.
  Теоретические занятия перемежаются практическими, и в том числе по специальностям.
   Мы, например, регулярно занимаемся на торпедном цикле, где изучаем новый комплекс глубоководной торпедной стрельбы ГС - 400 , позволяющий осуществлять пуск торпед с четырехсотметровой глубины. Он включает в себя торпедные аппараты калибра 53 и 40 сантиметров, автомагическую систему их управления "Ключ", и систему ввода стрельбовых данных в торпеды - "Скат".
  Помимо этого изучаем используемые в данной системе торпеды с акустической системой наведения СЭТ - 40, СЭТ - 53 и САЭТ - 60, новые для нас торпедо-ракеты, устройство и обслуживание обычных и ядерных боеголовок к ним.
   Аналогично, штурмана осваивают новый навигационный комплекс "Тобол-Б", ракетчики - новый комплекс ракетной стрельбы Д-9, акустики - новую гидроакустический комплекс "Керчь"
  Впечатляют тактико - технические характеристики ракетоносца, не имеющего на тот период аналогов в мире.
  Длина - 140 метров.
  Водоизмещение - 10 тыс. тонн
   Автономность- 100 суток.
  Предельная и рабочая глубина погружения- 600 и 400 метров.
  Вооружение - 12 межконтинентальных ракет с разделяющимися ядерными боеголовками, 18 торпед с "морской смесью" и 4 ядерными зарядами.
  Дальность стрельбы ракетами - 12 тыс. километров.
  Дальность стрельбы торпедами - 20 километров.
  Скорость хода подводная и надводная - 25 и 19 узлов.
  Энергетическая установка - паротурбинная АЭУ с двумя ядерными реакторами
  Численность экипажа - 120 человек.
  Районы патрулирования - Мировой океан.
   Между тем, наши старослужащие оказались не такими доброжелательными, как это показалось вначале.
  Помимо строевого старшины, в их число входят старший боцман Саня Осипенко, штурманский электрик Сережа Корунский, старший радиометрист Саня Ханников, старший техник ЗАС Витя Марченко, трюмные машинисты Витя Кругляк и Коля Хмельницкий, а всего десять человек.
   Они отслужили по два года, побывали в морях, а некоторые в автономках. Держатся сплоченной группой и понемногу начинают притеснять более молодых матросов. В первую очередь достается нашему набору.
  Все чаще старослужащие или "годки", как их называют на Флоте, выражают недовольство поведением молодых или "салаг". Во время приборок они отлынивают от работы, заставляя трудиться всех остальных матросов. Мы же постоянно после занятий, вне очереди несем наряды по камбузам - матросскому и офицерскому.
   Такую же линию поведения, по примеру годков, вырабатывают и "подгодки" - ребята, прослужившие полтора года. У многих из молодых начинают потихоньку "реквизировать" новые бушлаты, форменки и ботинки, давая взамен старые.
  Нескольких несговорчивых избивают.
   Командованию об этом неизвестно, так как все делается в отсутствие офицеров или мичманов и, как правило, перед отбоем или после него.
  Жаловаться нельзя, на Флоте это не приветствуется.
  О годковщине мы наслышаны еще в учебном отряде и морально готовы к ней, ибо это явление существует у моряков издревле. Однако на практике оно оказывается намного отвратительнее, чем нам рассказывали.
   Используя предоставленное ему уставом право на наказание за совершение мелких дисциплинарных проступков, строевой старшина с милой фамилией Юркин, регулярно "одаривает" нас внеочередными нарядами на службу или работу.
  К таким проступкам он относит малейшее пререкание со старослужащими или недостаточно активно выполняемое ими указание.
   Дневальными по казарме, как правило, у нас теперь стоят молодые. Они же каждую ночь до утра драят гальюн и умывальник, ходят вне очереди в наряд на камбуз. Многие из ребят нашего призыва начинают засыпать на занятиях, неряшливо выглядят и лебезят перед "годками".
  Те же, пользуясь безнаказанностью, начинают понемногу пьянствовать, неизвестно где добывая спиртное, ходить в самоволки и устраивать по ночам внезапные подъемы молодым для "профилактики" или, как они выражаются "чтоб служба раем не казалась". При этом, оправдывая свой беспредел, старослужащие рассказывают, что в их бытность молодыми, на лодках мордовали почище нашего.
   Несколько раз в нарядах на камбузе мы обсуждали, что делать для выхода из этого порочного круга. Предложения высказывались самые разные - от задабривания "годков" подарками и деньгами, до подачи коллективной жалобы командиру.
  Однако все они отметались, как неприемлемые.
   Я высказал мнение о даче организованного отпора старослужащим, предложив устроить им темную, благо нас было почти вдвое больше, чем "годков". Оно тоже не получило поддержки и, более того, вызвало панический протест со стороны большинства присутствующих.
  Тем не менее, для меня эта проблема разрешилась через несколько дней.
   Группа молодых матросов и я в их числе, вернулась из очередного камбузного наряда уставшая и грязная. Единственным желанием было поскорее вымыться и завалиться в койку. Однако, на вечерней поверке, Юркин снова поставил нас в наряд. А это означало подъем в пять утра и сутки изнурительных работ у котлов, в посудомойках и разделочных цехах.
   В строю возник ропот, а я, не сдержавшись, громко заявил, что старшина поступает несправедливо, и в этот наряд я не пойду.
  Возмездие наступило незамедлительно. Юркин вызвал меня из строя и за отказ от выполнения приказа, объявил три наряда вне очереди.
   - Не слышу - есть !,- заорал он, когда я не подтвердил его решение.
  Хотя во мне все кипело от негодования, я вновь промолчал, после чего годки, стоящие на левом фланге, порекомендовали старшине разобраться со мной после отбоя.
   Все это происходило в отсутствие дежуривших по команде офицера и мичмана, которые в это время куда - то отлучились.
  Примерно через полчаса после отбоя, одетый в робу и ботинки, я стоял в пустом гальюне и под шум струящейся в его очки воды безрадостно размышлял, сколько человек меня будут бить.
   Если все годки - то размажут по стенам. Если несколько - возможно отделаюсь санчастью.
   Хлопнула дверь и вошел Юркин, в тапочках, трусиках и тельнике, слегка навеселе. Без предисловия он влепил мне пощечину, одновременно заорав, - стоять смирно, салага!
   С перепугу я забыл об уважении к старшим и в ответ саданул Жору в челюсть.
  Он выбил спиной дверь в одной из кабинок и грохнулся в бетонную чашу просторного очка.
  Не давая ему опомниться, я еще пару раз двинул Юркина кулаком по затылку и бравый старшина обмяк в плещущей вокруг него воде.
   Вернувшись в кубрик, не раздеваясь, забираюсь под одеяло и жду продолжения, так как знаю, что разборка со мной на этом не закончится.
  Так и выходит. Через час, подошедший к койке дневальный сообщает, что в гальюне меня ждут годки в полном составе.
   - Бить будут,- доверительно шепчет он.
  Иду в гальюн. Там недавно закончили уборку "нарядчики" и свет в нем погашен. Открываю дверь, переступаю порог и сразу же получаю сокрушительный удар по голове.
  Из глаз сыпятся искры, падаю на скользкий пол.
  Надо мной сопенье, возня и сдерживаемый мат. Резко дергаю за чью-то ногу, на меня кто - то валится сверху. Наощупь бью его в лицо, упавший орет. В создавшейся неразберихе, не поднимаясь, сваливаю еще кого-то и ударяю его башкой о кафельный пол. На меня несколько раз наступают, но пока терпимо. Матерясь в темноте и неразберихе, годки усердно молотят друг друга.
   - Оставить!
   Резкий свет нестерпимо режет глаза. На пороге дежурный офицер в расстегнутом кителе. За ним перепуганный дневальный.
   - Что здесь происходит ?!,- Юркин ко мне в каюту, остальным отбой!
   Тяжело сопя и воняя сивухой, старослужащие уходят в кубрик. У двоих лица разбиты в кровь.
  У меня на голове вспухает здоровенная шишка - наверное, саданули флотской бляхой, залитой свином. Могло быть и хуже.
   Утром всех участников побоища ведут на разборку к замполиту - капитану З ранга Сокурову Баширу Нуховичу.
  Он отлично понимает в чем дело, но удовлетворяется краткой беседой с нами, суть которой заключается в обещании при повторении подобного отправить всех бузотеров на гауптвахту. На этом инцидент был исчерпан, но дисциплину в экипаже сразу же здорово подтянули, обязав дежурных офицеров следить за очередностью заступления всех моряков в наряды и их ночным времяпрепровождением.
   С этого момента я стал пользоваться авторитетом у годков и молодых, сдружился с Юркиным, и в наряды заступал избирательно, как правило, по желанию.
  В середине мая нас отпускают в первое увольнение в город.
  От всех боевых частей и служб по одному человеку - старослужащему, от минеров меня, как единственного моряка срочной службы.
   У всех годков оказались в заначках приталенные форменки с шелковыми "штатами" на рукавах, широченные клеша и фасонные бескозырки с длинными муаровыми лентами, украшенными надписями "Северный флот". На мне все уставное: просторная форменка, чуть расклешенные брюки, "деревянная" бескозырка с короткой лентой и инертной надписью "Военно-морской флот" на ней.
   Благоухающих одеколоном счастливцев отводят на плац перед КПП и вместе с моряками из других экипажей, тщательно осматривают. Десяток флотских стиляг офицеры возвращают назад для переоблачения в уставную форму, а некоторых лишают увольнения. Через полчаса томительного ожидания около сотни моряков радостно вываливают за ворота части.
   Погода чудесная, в карманах есть немного денег, поскольку платят нам намного больше, чем сухопутным бойцам и мы свободны как ветер, до двадцати трех часов.
   - Полный вперед!,- звонко командует Юркин, блестя сияющими на груди жетонами "За дальний поход" и "Отличник ВМФ".
   Веселой группой прогуливаемся сначала по парку, где с интересом разглядываем памятник Салавату Юлаеву, затем по главной улице города с нерусским названием Лауристини, после чего заходим в базовый дом офицеров.
   Он имеет два танцевальных зала - для офицеров и матросов, кинозал, ресторан и буфет.
  В матросском зале через два часа танцы, на сцене группа моряков бербазы расставляет аппаратуру и настраивает электрогитары.
  К нам подходят трое старшин с пакетом в руках, оказавшихся сослуживцами Юркина и Ханникова по их прежней службе на Севере. Радостные смех и объятия, обмен новостями. Сейчас эти ребята уже на Тихоокеанском флоте и после автономки, в составе экипажа приехали на переподготовку в Центр.
   - Такую встречу нужно вспрыснуть!,- заявляет один из тихоокеанцев.
   Не сговариваясь, идем через город в сторону залива, благо наши новые друзья уже неоднократно бывали в увольнении и все здесь изучили. По дороге сбрасываемся и в небольшом магазинчике, по их рекомендации покупаем несколько бутылок эстонского ликера "Вана Таллинн". Я удивлен, что столь крепкие и тертые ребята потребляют дамские налитки, но как самый молодой в компании, помалкиваю.
   На берегу залива пустынный пляж, где мы и располагаемся у громадного, поросшего мхом валуна, являющегося местной достопримечательностью. Из принесенного с собой пакета наши друзья извлекают яблоки, печенье и пару стаканов
   - Посуду позаимствовали в буфете,- смеется конопатый старшина с необычным именем Клавдий.
  Откупориваем высокие, выполненные в виде башенок бутылки, поочередно пьем за встречу. Ребята одобрительно крякают и смачно хрустят яблоками.
  Когда очередь доходит до меня, понимаю мудрость старослужащих.
   Ликер терпок, душист и по крепости не
  уступает водке. На наклейке указана плотность - 45*.
  Завязывается оживленная травля, перемежающаяся тостами. Затем мы раздеваемся и пытаемся искупаться, но ничего не выходит - вода в заливе чертовски холодная. Зато можно загорать, что мы и делаем.
   Обращает на себя внимание нездоровая бледность тихоокеанцев. По сравнению с ними мы намного смуглее.
   - Вот побудешь в автономке без солнца и свежего воздуха суток девяносто, таким же красивым станешь, - хлопает меня по спине обильно покрытый татуировкой старшина.
  Солнце понемногу клонится к горизонту, с залива тянет свежим бризом, пора уходить. Приводим себя в порядок и идем в дом офицеров.
   Танцы там в самом разгаре.
   В зале полно моряков, наших и из местного подплава, пограничников и морских пехотинцев.
  Последние обращают на себя внимание громадным ростом и статью. На них береты, черные куртки и заправленные в короткие сапоги брюки.
   Между одетыми в форму ребятами яркими бабочками мелькают девчонки. Их вдвое меньше и многие "бойцы" танцуют друг с другом или стоят группами у колонн.
  "Снять" после перерыва подругу, удается только разбитному Ханникову, да и то ненадолго. После первого же танца, ее уводит у Сани из - под носа рослый морпех.
  Возвращаемся в часть без четверти одиннадцать. После отбоя долго обмениваемся впечатлениями от увольнения и строим планы на следующее.
   Главный вопрос - как обзавестись подругами. Это годки берут на себя.
   Всю следующую неделю они развивают бурную деятельность, цель которой - проучить морпехов и отбить у них представительниц прекрасного пола.
  Для этого в свободное время проводятся встречи и переговоры со старослужащими из других экипажей и нашими соседями со второго этажа, в число увольняемых подбираются наиболее крепкие и задиристые со всех наборов без исключения. Попадаю туда и я.
   Накануне увольнения из укромных мест, по флотски "шхер", запасливыми годками извлекаются несколько матросских ремней с залитыми свинцом бляхами. Мне приходилось видеть такие на гражданке и даже не так давно испробовать одну на собственной шкуре. Несомненно, что в умелых руках это грозное оружие, успешно применявшееся моряками в драках еще со времен покорения Крыма.
  В этот раз в увольнение нас идет порядка пятнадцати человек, одетых строго по форме. Приготовленные ремни заранее упаковываем в пакет и перебрасываем через ограждение в укромном месте.
  Вновь предварительно собираемся на пляже, но уже в более значительном составе.
   Решено - морпехов бить сразу, в начале танцев, пока туда не подтянулясь еще сменяющиеся патрули. Разборку начинает Юркин. Вне зависимости от ее результатов, пехотинцев лупить почем зря и гнать до самой части, чтоб надолго запомнили. Ремни применять в крайних случаях. После драки на танцы не возвращаться, а небольшими группами и в разное время, следовать в часть.
   Для куража размялись "Вана Таллином", покурили и небольшими группами двинули в ДОФ. Картина та же - видные морпехи танцуют и любезничают со своими пассиями - моряки стоят, облизываются.
   Жора не зря был назначен строевым старшиной. Решения он принимал быстро и так же оперативно претворял их в жизнь.
  Как только начался очередной танец, Юркин выбрал приглянувшуюся ему девчонку и пригласил ее. Тут же, как из - под земли, появился сержант - морпех и девица упорхнула с ним в центр зала. Жора проследовал за ними, и, оттеснив сержанта плечом, взял девчонку за руку. Сержант оттолкнул Георгия и тут же получил по физиономии, но не упал, а перехватив руку старшины отшвырнул его к колоннам.
   Не удержавшись на скользком паркете, Юркин с грохотом обрушился на него, сбив по пути еще одного моряка.
  На сержанта набросились сразу несколько моряков, но он, играючи, расшвырял их по сторонам.
   В зале поднялся невообразимый визг и шум. Не смотря на активное сопротивление и все увеличивающиеся потери, мы оттеснили сгрудившихся тесной группой морских пехотинцев к колоннам, и им изрядно доставалось. В воздухе висели мат и рев.
   Постепенно в драку ввязывалось все больше моряков и морпехам приходилось не сладко.
  В итоге мы вытеснили их в вестибюль, а потом и на улицу, где мне крепко врезали сначала по уху а затем в пах. В воздухе замелькали ремни и противник побежал. Преследовали мы его недолго, ибо за городом, из ворот части батальона, с ревом вывалила встречная толпа морпехов, которая безусловно разнесла бы нас в клочья, и теперь драпали мы.
  Продолжения разборки не последовало. Прибывшие к месту патрули собрали битых, а остальные шустро разбежались по парку и другим укромным местам.
   Отдышавшись, оглядываем друг друга. В нашей группе четыре человека - Юркин, Кругляк, Допиро и я. Внешне вроде все целы. Только у Жоры форменка разорвана до пупа, да у меня ухо величиной с украинский вареник. Непонятным образом Допиро сохранил бескозырку, из подкладки которой извлекаем иглу с черной ниткой и кое- как зашиваем старшине форменку.
  Умывшись под краном в каком-то переулке и приведя себя в относительный порядок, осторожно движемся к части. На КПП нас переписывают и расспрашивают о драке в ДОФе.
   Делаем круглые глаза и рассказываем, что по дороге в часть нарвались на пьяных морпехов, от которых еле спаслись. Дежурный капитан - лейтенант недоверчиво хмыкает, но отпускает нас.
   Утром, на построении, половина увольнявшихся сияет радужными синяками и ссадинами. Старпом хмуро прохаживается вдоль строя и предупреждает, что если еще раз кто-нибудь вернется в таком виде - показывает пальцем на нас - то всему экипажу увольнений не видать как своих ушей до конца учебы. Затем всех битых выводят из строя и объявляют неделю без берега. На этом инцидент исчерпан.
  Учеба продолжается.
   Штурмана, ракетчики, торпедисты, акустики, химики, связисты и радиометристы - на флотском жаргоне "люксы", корпят на циклах и в аудиториях. Офицеры и матросы электромеханической боевой части - "маслопупы", пропадают на полигоне с ядерным реактором, на местном жаргоне "трубе".
  Лето в разгаре, приближается день Военно-Морского Флота. По слухам готовится праздничный приказ, с возможными отпусками и присвоением очередных воинских званий офицерам и морякам срочной службы.
   Действо проходит в последнюю субботу июля.
  Погожее утро, торжественное построение одетых в парадную форму экипажей, приветственная речь адмирала.
  Далее объявляется приказ о поощрении военнослужащих, отличившихся примерной учебой.
  Нескольким офицерам присвоены очередные воинские звания, мичманам объявлены благодарности, матросам присвоены звания старших матросов и старшин. Десятку счастливцев, и в том числе мне, предоставлен краткосрочный отпуск с выездом на родину.
  Душа ликует и поет.
   Звучит команда "К торжественному маршу!". Оркестр исполняет "Прощание славянки" и экипажи стройными рядами проходят вдоль трибун с командованием и гостями. Затем следует праздничный обед, шлюпочные гонки в заливе и коллективное поедание огромного количества эскимо в многочисленных, развернутых на пляже буфетах. Вечером концерт и фильмы о флоте, отбой на час позже.
   В нашем экипаже, кроме меня, отпуск получили еще два моих одногодка, ракетчики Сережа Осмачко и Валера Тигарев. Никто из старослужащих поощрений не получил, что вызвало их негодование, к счастью не нашедшее выхода.
  Готовимся к отпуску.
   В ателье части заужаем форменки и расклешаем брюки.
  С помощью отошедших от гнева годков обрезаем ранты на ботинках и получаем от них на время отпуска фасонные бескозырки с удлиненными лентами и вытравленные в хлоре светло-синие воротники-гюйсы. Нам хочется выглядеть посолидней и названная атрибутика, понятная только морякам, свидетельствует, что ее обладатель не зеленый салага из учебки, а бывалый мореман, у которого "вся корма в ракушках".
   Короче, в те дни ранней молодости, нам больше хотелось казаться, чем быть. Зрелость придет позже и довольно скоро.
  А пока мы быстро оформили отпускные документы, получили свои матросские деньги и один за другим стали убывать в отпуск. Вместе нас не отпустили, чтоб по глупости куда-нибудь не вляпались.
   По совету моих непосредственных начальников, я решил лететь самолетом, чтобы сэкономить время, благо билеты на них тогда были смехотворно дешевы.
  Об этих людях обязан сказать отдельно, ибо они сыграли значительную роль в моей дальнейшей судьбе.
   Командир минно-торпедной боевой части, старший лейтенант Мыльников Сергей Ильич, примерно двадцати семи лет, ленинградец. Он невысок, худощав, эрудирован и неизменно весел. Бывал в плаваниях. В общении прост и доступен.
   Старшина команды Ксенженко Олег Алексеевич, 1950 года рождения, родом из Казахстана. Громадного роста, атлетического сложения и взрывного темперамента. Умница, заочно обучается в Казахском госуниверситете. Верховодит всеми мичманами в экипаже, во хмелю зело буен и неустрашим.
   Старший специалист-торпедист мичман Порубов Александр Васильевич, родом из Белоруссии. Он на год старше меня, среднего роста, худощав и белобрыс. Молчалив и несколько флегматичен. Оба мичмана отслужили действительную на флоте и неплохо разбираются в минном деле.
   Я у них единственный моряк срочной службы, и поэтому окружен всяческим вниманием и заботой. Стараюсь не подводить своих отцов- командиров и мы неплохо ладим. В результате наша боевая часть неизменно лидирует в экипаже в вопросах боевой и политической подготовки.
   Накануне отпуска Кругляк приглашает меня в баталерку и вручает небольшую бандероль, с просьбой передать ее жене, проживающей в Лисичанске. Мне дарит новую летнюю тельняшку. С готовностью соглашаюсь.
   Виктор довольно интересная личность и с первых дней в экипаже, как земляку, оказывает мне некоторое покровительство. После Юркина он самый авторитетный из годков. Ни одна из их авантюр не обходится без его участия, но хитрый Кругляк никогда не выпячивается и держится в тени, К службе относится апатично - абы как, и с нетерпением ждет демобилизации.
   Ранним утром Ксенженко провожает меня на первую электричку и через час езды я в Таллине. Одет по форме "три" - черные бескозырка, форменка, брюки и ботинки, в руках небольшой чемодан. До вылета несколько часов.
   Позавтракав в станционном буфете, около часа прогуливаюсь в знаменитом парке Кадриорг, разглядывая башню Старый Герман и древние крепостные стены. Затем по узким улочкам выхожу к Ратушной площади и слушаю бой древних курантов. В небольшом уютном магазинчике, у молодой смешливой эстонки покупаю недорогие сувениры для родных, а в ближайшей кондитерской - несколько килограммов различных конфет фабрики "Калев" в ярких облатках, недорогих и необычайно вкусных.
   В аэропорту "нос в нос" сталкиваюсь с пожилым адмиралом, сопровождаемым женой, который строго распекает меня за курение на ходу.
   Помня флотскую заповедь, что оправдываться перед начальством последнее дело - это вводит его в дополнительный раж, а флотский адмирал, это высшее начальство, вытягиваюсь, и держа руки по швам бормочу, - виноват, товарищ адмирал, больше не повторится! Жалобно смотрю на его жену, надеясь на поддержку, и не ошибаюсь.
   Миниатюрная старушка просит отпустить меня и, сменив гнев на милость, грозный военачальник приказывает убираться с глаз долой. Подхватив чемодан, спешу на регистрацию и до посадки в самолет никуда не отлучаюсь. Он следует по маршруту Таллин - Киев, затем пересадка на рейс Киев - Симферополъ.
   Лечу впервые и мне все интересно: серебристый красавец - лайнер ТУ-154, летчики и стюардессы, облаченные в аэрофлотовскую форму, неторопливые солидные пассажиры. Рев турбин, взлет, непередаваемое ощущение полета. Плывущие за иллюминатором белоснежные облака и бескрайность воздушного океана создают иллюзию нереальности происходящего и наводят на философские размышления.
   Прибываем в аэропорт Жуляны, оттуда на такси еду в Борисполь.
  Вылет из него в два часа ночи, времени достаточно и я прошу таксиста показать мне вечерний Киев. Тем более, что в нем никогда не бывал. Колесим по городу около часа. За окном проплывают широкие проспекты и бульвары с цветущими каштанами, фасады многоэтажных домов, витрины магазинов, театры, рестораны и кафе. Все залито морем огней, и жизнь вокруг бурлит с южным темпераментом.
   Из Борисполя на Симферополь вылетаю на самолете АН-24. Он более скромен, но все равно впечатляет. Соседом по креслу оказывается разбитной сержант-танкист, тоже следующий в отпуск. Знакомимся, немного болтаем о службе, затем засыпаем.
  В Ворошиловградском аэропорту самолет приземляется для дозаправки, я схожу.
   Раннее утро, запах степеных трав и почему-то горечь полыни на губах. Сдерживая себя, неспешно шагаю по бетону пустынной взлетной полосы к зданию аэровокзала. Звенит рапит подковок на ботинках, поскрипывает ручка чемодана. Сдергиваю с головы бескозырку и размахиваю ею.
   -Здравствуй, Донбасс!
   Через час я дома, в объятиях радостно плачущих мамы и сестренки. Отец, как всегда, невозмутим.
  Пятнадцать суток отпуска пролетают как один день. Успеваю все - повидаться с друзьями, навестить жен Сани Йолтуховского и Вити Кругляка, передав им скромные подарки, проведать многочисленную тогда родню, сходить на танцы и вволю погонять на "Явах".
   В ночь перед отьездом, сидя во дворе под старой яблоней, долго и серьезно беседуем с отцом. Не знаю почему, но, чувствую, сюда мне приезжать только в гости. Тянет назад, на Флот. Хочу знать, что там, за горизонтом.
   - Ты прав, сынок, иди вперед, вернуться никогда не поздно,- поддерживает меня отец.
   Уезжаю навьюченый домашними гостинцами и сопровождаемый родней. Везу ребятам южные фрукты, домашнее сало и семечки, а также грелку крепчайшей украинской горилки.
   В Таллине дождь, в Палдиски солнце. На перроне морской патруль проверяет мои документы. Отпуск заканчивается сегодня, в двадцать четыре часа, а сейчас полдень.
  Иду на пустынный пляж и прячу "горилку" с частью сала в расщелину знакомого валуна. Затем загораю, слушая шум прибоя и крики чаек, с наслаждением курю подаренный отцом "Казбек" и предаюсь размышлениям.
  За час до ужина я в части. Наши ребята увлеченно играют в футбол с моряками бербазы. Завидя меня радостно орут и прекращают игру. Усаживаемся в курилке, где я угощаю всех папиросами и рассказываю об отпуске.
   После этого докладываю дежурному о прибытии и сдаю вещи в баталерку. Большую часть гостинцев вручаю парням, которые сразу же отдают им должное, остальное приберегаю для командира БЧ и своих мичманов.
   - А "микстуры" не догадался привезти?,- подмигивает мне Юркин, вкусно хрустя яблоком.
   - Есть литр, зашхерено под нашим валуном.
   - Молоток!, - хохочет старшина, тиская меня за плечи.
   - А у нас тут шмоны пошли,- Хмель и Кругляк перебрали, сейчас припухают на губе. Так что под валуном ей в самый раз, пусть до увольнения крепости набирает. С морпехами мы, кстати, помирились. Девчат они нам не уступили, самим мало, но помогли прижать погранцов и других сапогов. Теперь те на танцы не ногой, их подруги - наши.
   Перед самым отбоем появляются прибывшие из отпуска Тигарев и Осмачко. Они тоже навьючены гостинцами и также кое-что припрятали за пределами части.
  
   Август. Учеба продолжается полным ходом, не за горами выпуск. Вскладчину приобретаем магнитофон "Комета" и швейную машинку. Тигарев, который обнаруживает недюженные знания в радиотехиике, собирает из принесенных мичманами сломанных магнитофонов еще один, небывалой мощности. Офицеры снабжают нас десятком пленок, и теперь из окон казармы в часы досуга постоянно звучит хорошая эстрадная музыка, а только вошедшая в моду той осенью песенка про Карлсона, становится строевой песней на вечерних прогулках.
  Штурманский электрик Ваня Лука, по гражданской профессии модельер, быстро и виртуозно подгоняет всем нам парадную форму, и на построениях экипаж выглядит подтянуто и презентабельно. Явно формируется здоровый флотский коллектив.
   Несколько раз выезжаем на экскурсии в Таллин. В первой поездке нас сопровождает старпом, капитан 3 ранга А.В.Ольховиков. Он моряк во втором поколении, много и интересно рассказывает о флоте и его традициях. Прекрасно знает Таллин, показывает нам его исторические памятники и достопримечательности.
   Впоследствии Александр Васильевич стал контр-адмиралом, Героем Советского Союза.
  Побывали мы и на заготовке сена в местном совхозе, попили душистого эстонского молока, попробовали знаменитую тушеную салаку с отварным картофелем и пенистое домашнее пиво.
   В конце августа в Центр приезжает Герой Советского Союза, капитан 1 ранга
  С.А. Лисин, с которым нам организуют встречу. Он писатель-маринист. В годы войны командовал подводной лодкой, подорвался с экипажем на мине и попал в плен.
  Высшими чинами фашистской Германии ему предлагалось командование немецкой субмариной - отказался. Бежал из концентрационного лагеря, вышел к своим и вновь воевал, за что был удостоен высшего звания Героя.
   В течение нескольких часов он рассказывает нам о знаменитых героях - подводниках А.И. Маринеско, М.И.Гаджиеве, Н.А. Лунине, И.И. Фисановиче, И.А.Колышкине, Г.И.Щедрине, В.Н. Котельникове и многих других, громивших гитлеровцев на морских коммуникациях. Слушаем, затая дыхание, затем долго остаемся под впечатлением от этой встречи. Тогда же я начинаю собирать книги о флоте и подводниках.
   Несколько раз ходим в патрулирование по городу. В одно из дежурств нам с Тигаревым здорово достается от задержанного за хулиганство рыбака-эстонца. Это здоровенный детина, весом под центнер. Пока мы тащим дебошира в комендатуру, он что-то орет на эстонском языке и бешено сопротивляется, пиная нас ногами и расшвыривая по сторонам. Дать же ему сдачи нельзя, на этот счет мы строго проинструктированы.
  Наконец старший патруля - лейтенант не выдерживает и в парке успокаивает громилу, саданув его рукояткой пистолета по темени. Пока валяясь на земле эстонец приходит в себя, мы с Валерой кое-как стягиваем ему ручищи ремнем и почти волоком тащим к комендатуре.
   Вид у нас плачевный. Белые форменки вывожены в пыли, у меня в шаге лопнули брюки, а у Тигарева разбиты наручные часы. Сдав "веселого" эстонского парня на руки морякам комендатуры (по нашему гестапо), со элорадством наблюдаем, как его очередную попытку покуражиться, они быстро пресекают, врезав ему несколько раз по морде. Удивительно, но громила сразу же начинает понимать русский язык, успокаивается и спокойно топает в камеру.
   - Битие определяет сознание!, - подмигивают нам "гестаповцы", угощая сигаретами.
   В сентябре командование Центра организовывает смотр - конкурс самодеятельности между обучающимися экипажами. К исполнению принимаются песни, пляски, декламирование и различные трюки.
  К этому времени у нас образуется неплохой музыкальный коллектив, благо в экипаже имеются баян и несколько гитар, не которых по вечерам играют мой одногодок Сережа Антоненко, Ваня Лука и я. Старослужащие - Витя Будеев и Саня Ханников, неплохо стучат на уцарнике, Женя Миронов великолепно поет.
   Башир Нухович собирает нас в своей каюте и ставит задачу - взять одно из призовых мест. Организацию подготовки номера берет на себя.
  Посоветовавшись, решаем исполнить песню "Журавли", достаточно популярную среди моряков. Замполит освобождает нас от всех нарядов и по вечерам регулярно водит в ДОФ, где мы репетируем на имеющихся там инструментах - двух электрогитарах, органе и ударных.
   Я - за руководителя, учитывая имеющееся музыкальное образование и некоторый опыт на гражданке. Получается довольно сносно при пустом зале. Однако по опыту знаю, что при наличии публики новичков может охватить мандраж и номер сорвется. Делюсь опасениями с замполитом.
   На наши репетиции начинают водить свободных от вахт моряков, несколько раз приходят и мичмана. Песня и ее исполнение им нравятся, и нас одаривают бурными аплодисментами, проча победу. Однако я знаю, что в одном из тихоокеанских экипажей есть свой, постоянно действующий и сыгранный ансамбль, с хорошими электроинструментами и солистом.
   На репетициях в доме офицеров они практически не появляются, номер готовится в казарме. Какой - нам неизвестно. Музыкальный ансамбль имеется и у наших соседей с бербазы.
  В день смотра зал переполнен. В нем командование части, наши офицеры и мичмана с женами, множество матросов и гражданских зевак.
   По жребию наш выход первый. Мы волнуемся и в результате выступаем хуже, чем на репетициях. В итоге у нас третье место. Первое, как и следовало ожидать, у тихоокеанцев. Но и это неплохо, честь экипажа мы не уронили
  
  Глава 4. Заполярье. Гаджиево.
  
   В октябре мы сдаем экзамены и убываем из Эстонии на стажировку в заполярный гарнизон Гаджиево, где базируется 3-я флотилия ракетных подводных крейсеров стратегического назначения Северного Флота, однотипных нашему кораблю.
  Из осени сразу попадаем в зиму. Флотилия располагается на дальней оконечности Кольского полуострова, в бухте Ягельной, имеющей выход в Баренцево море.
   С одной стороны она граничит с заливом, с противоположной - грядой сопок, уходящих за горизонт. Состоит из рабочей и жилой зон, а также поселка, в котором проживают семьи офицеров и мичманов.
   В рабочей - пришвартованные к плавучим пирсам, черные тела ракетоносцев, серые громады плавказарм и ремонтных мастерских, базовые склады и краны. С суши рабочая зона ограждена высокой оградой из колючей проволоки и сторожевыми вышками с часовыми на них. С моря - боновыми заграждениями, охраняемыми брандвахтой. Кроме того, в сопках упрятана ракетно - артиллерийская часть с крылатыми ракетами, находящимися на постоянном боевом дежурстве.
   В жилой зоне находятся пятиэтажные казармы, штаб флотилии, камбуз, различные склады и другие объекты жизнеобеспечения.
  Сам поселок, достаточно благоустроенный, расположен примерно в километре от базы и имеет всю необходимую инфраструктуру для проживания в условиях Крайнего Севера.
  Нас поселяют на третьем этаже пятой казармы, половину которого занимает экипаж, на корабле которого предстоит стажировка.
   Знакомимся с соседями и начинаем обживаться.
   Первое же посещение камбуза показывает, что с питанием здесь намного лучше, чем в Эстонии.
  На завтрак дают копченую колбасу, тушенку или паштет, яйца, сыр, печенье, мед или варенье, сок, кофе и вдвое больше масла. Обед, кроме традиционных блюд, дополняется различными овощными салатами и выпечкой, ужин по калорийности не уступает обеду.
   Старослужащие сразу же научили нас рациональному завтраку, ибо с их слов он являлся основой питания в холодных широтах. Оказалось, что то калорийное изобилие, которое появлялось на столах утром, потреблять следовало не как попало, по сухопутному а разумно, по - флотски.
  Для этого брался кирпич белого хлеба, кстати, всегда очень свежего, с ноздреватым мякишом и хорошо пропеченной корочкой, который выпекался по ночам в гарнизонной пекарне и разрезался вдоль, а затем поперек. Получалось четыре солидных куска из которых сооружались бутерброды, называемые "птюхами". Откуда такое название - не знаю. Каждый военмор готовил по две таких птюхи - основную и десертную.
   На первую в строгой последовательности накладывались масло, мясная составляющая и сыр. На вторую - мед или варенье, посыпавшиеся сверху печеньем. Все это усиливалось парой кружек горячего кофе со сгущенкой.
  Полученных калорий хватало ровно настолько, чтобы до обеда активно таскать, катать, поднимать и опускать все то, что так любят перемещать на флоте.
   На корабль попадаем через несколько дней после прибытия.
  Это ракетный крейсер стратегического назначения 667- А проекта, по натовской классификации "Янки". Корабль впечатляет своими габаритами и видом. Вот его некоторые характеристики:
  Длина 130 метров .
  Скорость 26 узлов.
  Водоизмещение 9300 тонн.
  Максимальная глубина погружения 400 метров.
   Экипаж 120 человек.
  На вооружении 16 ракет с ядерными боеголовками и 20 торпед.
   Экипаж разводят по отсекам.
   Мы, капитан - лейтенант Мыльников, мичманы Ксенженко, Порубов и я, направляемся в первый -торпедный. Хозяева встречают нас довольно радушно и начинается учеба непосредственно на материальной части, которая однотипна нашему будущему кораблю.
   После обеда весь экипаж следует для занятий на базовые циклы и тренажеры, а после ужина нас - моряков срочной службы, под присмотром офицера и нескольких мичманов, отправляют в поселок на уборку снега, которого здесь предостаточно.
   И полетели дни. Утром лодка, после обеда тренажеры, вечером снег. Такое впечатление, что он здесь идет постоянно. За ночь снежный покров достигает двух метров, и мы сражаемся с ним с переменным успехом.
   Уже наступила полярная ночь, и мы впервые видим северное сияние. Зрелище по красоте непередаваемое.
  Увольнений в гарнизоне нет, поскольку ходить в них некуда, разве что, в тундру, виднеющуюся за сопками.
   По воскресеньям навещаем другие экипажи, разыскивая земляков или бывших сослуживцев по учебному отряду, отсыпаемся и до одурения смотрим различные кинофильмы, которые демонстрируют экипажные киномеханики.
  В один из таких дней происходит событие, о котором до сих пор не хочется вспоминать.
   Как я уже упоминал, наши старослужащие до прихода в экипаж служили на кораблях гаджиевской флотилии и по возвращению в базу естественно стали общаться со старыми друзьями. По выходным, после отбоя, они уединялись в баталерке, где слушали магнитофон, дулись в карты и распивали принесенный теми спирт. Из матросских рундуков стали пропадать вещи. Мы знали, что к этому причастны годки, но поделать ничего не могли. Все решил случай
  В тот день, в составе небольшой группы, состоявшей в основном из ребят нашего призыва, мы с раннего утра чистили снег в поселке и в казарму возвратились затемно, усталые и злые. Демонстрация фильмов уже закончилась, и в команде был произведен отбой. Часть ребят отдыхала, а в дальнем углу кубрика, вокруг лежащего на койке Кругляка собралась компания старослужащих - Хмельницкий, Осипенко, Марченко и еще несколько человек. Все они были навеселе и что-то живо обсуждали.
   В это время ко мне подошел дневальный и попросил зайти в баталерку. Там оказались Допиро, Свеженцев, Иконников и еще несколько человек, которые рассказали, что после ужина они уличили Кругляка с Хмельницким в краже чемодана с вещами, который те вынесли из казармы и обменяли на выпивку.
   Эта новость ошарашила меня, ибо Кругляка я уважал и ребятам сначала не поверил.
  Идем к годкам.
  Те настораживаются и прекращают травлю.
   - Витя, ты действительно брал чемоданы?
   - Брал, ну и что ты мне сделаешь земеля, в гальюн пригласишь?,- пьяно ухмыляется тот. Годки хохочут.
   - Сука ты, а не земеля!,- сгребаю его за тельник и несколько раз бью по морде.
   Начавшуюся было свалку прекращают Юркин с Ханниковым и дежурный мичман, прибежавший на шум из своей каюты.
  Однако на этом разборка не заканчивается. Впавший в истерику Кругляк запирается в одной из кабин гальюна и вешается. Причем самым натуральным образом. Высадив ногами дверь, мы с Допиро едва успеваем вынуть Виктора из петли. Не помню деталей, но через несколько дней Кругляка с Хмельницким списали из экипажа.
   Наконец стажировка заканчивается, и хмурым ноябрьским утром мы убываем на катере в Североморск, а оттуда на автобусе в Мурманск, для перелета в Северодвинск, где нас ждет строящийся на Северном машиностроительном предприятии неведомый корабль.
  
  Глава 5. Северная Пальмира.
  
   В Северодвинск добираемся вечером, на военно-транспортном вертолете, изрядно окоченевшие в его металлическом брюхе.
  Но в аэропорту быстро отходим, перекуриваем, и под звуки мелодии о Карлсоне, который живет на крыше, льющейся из экипажной "Кометы", бодро топаем к ждущему нас автобусу.
  После забытого Богом гарнизона, Северодвинск впечатляет. Это настоящий город с высотными зданиями, широкими проспектами и ярко освещенными улицами, многочисленными магазинами, ресторанами и кафе.
   Миновав центр, автобус доставляет нас в порт, расположенный на окраине города. У деревянного свайного причала, с тянущимися вдоль него пакгаузами, пришвартована громада плавбазы "Иртыш", на которой нам предстоит жить несколько ближайших месяцев. Она айсбергом высится над парящим заливом, тускло мерцая круглыми иллюминаторами, тянущимися вдоль борта.
  Навьючив на себя пожитки, карабкаемся по крутому трапу наверх. Там нас встречают вахтенный офицер с помощником и препровождают офицеров с мичманами в каюты, а матросов в кубрик. В нем довольно просторно и тепло, но все помещение оказывается залитым горячей водой, которую мы вычерпываем подручными средствами.
   -Не беда смеется дежурный, у нас такое бывает, главное, что не забортная.
   Спать укладываемся поздней ночью на жестких пробковых матрацах, доставленных из баталерки.
  Утром побудка по - зимнему, в семь часов.
  Вместо зарядки продолжаем обустраиваться на новом месте: таскаем в кубрик и каюты недостающие матрацы, одеяла и подушки, распаковываем свои пожитки и укладываем их в рундуки. Затем поднимаемся наверх и получаем на камбузе завтрак.
   Для моряков срочной службы питание на плавбазе организовано по бачковой системе, то - есть специально выделенные матросы получают еду в бачки и доставляют их в кубрики, где и потребляется пища. Местные коки готовят не хуже чем в Гаджиево, но в меню отсутствуют салаты, выпечка и варенье. Ничего, переживем!
   О плавбазе хотелось бы рассказать отдельно. Это большое судно, водоизмещением более десяти тысяч тонн и длиной порядка стопятидесяти метров, предназначенное для обеспечения подводных лодок. На нем одновременно могут проживать несколько экипажей субмарин. В трюмах плавбазы имеются многочисленные склады для различных боеприпасов, горюче-смазочных материалов, продуктов и тому подобного. "Иртыш" заслуженное судно. В годы Великой Отечественной войны оно называлось "Красная газета" и базировалось на Ленинград, обеспечивая боевую деятельность подводных лодок Балтийского флота, самостоятельно отражало многочисленные налеты вражеской авиации.
  В настоящее время плавбаза не имеет вооружения и заканчивает свою службу у причала.
   Командует ею убеленный сединами капитан 1 ранга, с помощью нескольких таких же пожилых офицеров и мичманов. В их подчинении команда из полусотни матросов и старшин, обеспечивающих жизнедеятельность судна. Оно содержится в образцовом порядке и, по словам местных аборигенов, еще способно выйти в море.
   Кроме нас судно населяют множество крыс, с которыми ведется жестокая борьба. За десяток убитых грызунов командование плавбазы предоставляет своим морякам 10 суток отпуска. И это оправданно, поскольку эти твари не только пожирают продукты, но и не брезгуют изоляцией электропроводки, что чревато самыми серьезными последствиями.
   Через несколько дней нам оформляют пропуска на завод, и мы впервые посещаем это режимное предприятие.
  Оно занимает обширную, тянущуюся вдоль залива территорию, застроенную громадными цехами, эллингами и административными корпусами. Здесь же множество дебаркадеров, стационарных и плавучих кранов, различных складов и прочих помещений.
   По заводским магистралям курсируют автобусы, доставляя многочисленных рабочих и служащих на его объекты. Очень много всевозможных насаждений - деревьев, кустарников и цветов. Все ухоженное и окультуренное.
  По периметру со стороны города, предприятие ограждено высоким бетонным ограждением, с расположенными через каждые 150-200 метров сторожевыми вышками, на которых дежурят вооруженные карабинами девушки-стрелки из военизированной охраны.
   Наш корабль, или как здесь принято называть "312 заказ ", находится в 50-м цехе на стапелях и поражает своими размерами. Нам позволяют подойти и поглазеть на него со стороны. Поражает все: и неправдоподобные размеры корабля и его необычная сферическая форма, и походящая на усеченную пирамиду ракетная палуба, в четверть футбольного поля, и напоминающие крылья самолета рубочные рули. Ощущения, как у Гулливера, попавшего в страну великанов.
  Изнутри крейсера раздается грохот пневматических молотков, на корпусе сверкают многочисленные всплески электросварки - работа кипит.
   Через несколько дней планируется спуск субмарины на воду. Уже сейчас под нее подведены две массивные тележки, стоящие на рельсах, ведущих к заливу.
   Первое посещение корабля закончено, и мы строем уходим на плавбазу, оставив на его борту весь состав штурманских электриков и боцманов. Они заступают на свою первую корабельную вахту.
   На плавбазе замполит собирает с нас по одному бумажному рублю, чтобы затем обменять их на серебряные. По старой флотской традиции, эти монеты следует положить под колеса тележек спускаемого на воду корабля. На счастье. Затем хранить. Еще жена командира обязана разбить бутылку шампанского о его форштевень. И не дай Бог, если бутылка не разобьется - дурная примета.
   День спуска назначен на пятницу. Экипаж прибываем к кораблю в парадной форме. Здесь уже руководство завода, инженерно-технические работники предприятия, моряки с других, строящихся и ремонтирующихся кораблей. Короткий митинг, Гимн СССР, брызги шампанского от вдребезги разнесенной бутылки и крейсер плавно скользит по рельсам с лежащими на них нашими рублями, в залив.
   Плеск вставших на дыбы от непомерной тяжести волн, и он мерно покачивается на успокоившейся глади залива.
   С этого дня на корабле устанавливается круглосуточная вахта. Кроме того, экипаж принимает самое активное участие во всех корабельных пусконаладочных работах вместе со специалистами завода.
   Мы работаем с заводскими торпедистами. Их трое - бригадир и двое специалистов. Бригадира зовут Илья Васильевич Шамин. Он рослый, плотный, раньше служил на крейсерах. После демобилизации остался работать на заводе. Старшего из специалистов зовут Клавдий Павлович. Он среднего роста, полный, лет под шестьдесят, участник Великой Отечественной войны, служил на подводной лодке, базировавшейся на Кронштадт, сам из местных поморов. Имя третьего стерлось из памяти.
   Все специалисты одеты в одинаковые синие комбинезоны, неторопливы и обстоятельны. Опыт работы у них солидный и мы не перестаем удивляться, как споро и красиво они работают. Торпедный отсек преображается на глазах.
  Устанавливаются многочисленные приборы и механизмы на торпедные аппараты, стеллажи и направляющие балки, монтируется автоматическая система торпедной стрельбы.
  Все это происходит на наших глазах и при нашем участии. Одновременно на корабле находится до сотни специалистов, плюс команда.
   До шестнадцати часов, как правило, выполняются механо-сборочные и сварочные работы. После - пусконаладочные и покрасочные. На ночь, на лодке остается корабельная вахта, а также бригады малярш, работающие до двадцати двух часов. Это, как правило, молодые девицы, за которыми небезуспешно приударяют вахтенные.
  Незаметно пролетел месяц, и мы втянулись в новый ритм службы.
   С утра подъем, зарядка и завтрак, далее до восемнадцати часов завод и лодка. После - вахта или свободно время. В тот период на вахту рвались все, так как многие офицеры, мичмана и даже моряки заимели подруг из числа сотрудников различных НИИ, конструкторских бюро и малярш. Встречи происходили непосредственно на корабле или же на дебаркадере, к которому он был пришвартован. Порой они были трагикомичными.
   Так, мой приятель - кок Саня Абрамов, к тому времени вместе с интендантом загрузивший большую часть уже смонтированных провизионных цистерн различными продуктами, познакомился с разбитной маляршей. А поскольку народу на лодке днем было что муравьев, встречался с ней в провизионке, где хранились замороженные говяжьи туши. В один из таких моментов Саню внезапно вызвали к старпому. Пообещав подруге вернуться через несколько минут, он закрыл ее на замок и пошел в центральный пост. Там его чем-то озадачили, и о своей пассии кок вспомнил только через пару часов. Примчавшись на место и отдраив дверь, он обнаружил девушку всю в слезах и замерзшую до посинения. На этом любовь закончилась.
   Как только залив сковало льдом, наши старослужащие решили немного покататься на коньках, благо этот спортивный инвентарь в числе прочего на судне имелся и местными моряками почему-то не использовался. Являясь ребятами самостоятельными, они решили командование не беспокоить и в первый же выходной, после завтрака, надлежаще экипировавшись, спустились по шторм - трапу на первозданно чистый лед. Причем с борта, который был обращен в сторону моря. В числе первых были Юркин, Ханников, Осипенко и Корунский. Остальные желающие столпились у борта в ожидании своей очереди.
   Сначала ребята прокатились вдоль борта судна, а затем, освоившись, заскользили в сторону фарватера.
  Как только они удалились метров на сто от плавбазы, с противоположной стороны залива, а точнее с одной из сторожевых вышек, находившихся на берегу при выходе из него, стали раздаваться хлопки.
   Сначала мы не поняли в чем дело, но потом сообразили, что по парням стреляют и довольно прицельно. После каждого хлопка, в десятке метрах от них взлетал в воздух раздробленный лед. Поняли это и конькобежцы, которые сразу же попытались вернуться к судну. Однако это не удалось - фонтанчики льда стали взлетать перед ними. Теперь уже стреляли с двух вышек. Парням ничего не оставалось, как только залечь, что они и сделали, повалившись на лед. Стрельба прекратилась.
   Мы сначала оторопели, а затем разразились угрозами в адрес хулиганов на вышках. На палубе появился дежурный с помощником, который, заорав годкам, чтоб они не вздумали подниматься, рысью убежал в рубку звонить какому-то начальству. Примерно через полчаса приехал представитель военизированной охраны, ему подчинялись стрелки на вышках, и освободил наших заложников. На борт судна они взбирались с трудом, лязгая зубами и едва передвигая ноги.
  Наказывать никого не стали. Нас собрали в кубрике и провели инструктаж, из которого следовало, что появляться в акватории залива без специального разрешения строго запрещено, и палили по нашим ребятам согласно инструкции девушки-стрелки, которые будут поощрены за бдительное несение службы.
   На вопрос кого-то годков, откуда набирают таких шалав, вохровец коротко ответил,- из Вологды.
  Я тут же вспомнил один из рассказов отца о знаменитых вологодских конвоях. Перед выводом заключенных на работы они предупреждали, - шаг вправо, шаг влево-считатся побег! Прыжок на месте - неповиновение власти! Конвой стреляет без предупреждения!
   Эти девчата, наверное, были дочками тех конвоиров.
  Вскоре после спуска корабля на воду, начались его заводские и ходовые испытания, сопровождавшиеся многочисленными выходами в море. Их срок составлял от нескольких суток до недели. В один из таких выходов, наши "цивильные" торпедисты научили меня пить ректифицированный спирт, на флотском жаргоне "шило". О том, что ветераны его регулярно потребляют, я знал с момента выхода их с нами в первые моря. У Шамина всегда был при себе небольшой чемоданчик, в котором находилась аккуратно выполненная из нержавейки плоская фляга с этим напитком. И каждый раз во время обеда в отсеке, он наливал из нее бригадникам понемногу в кружки.
   Как - то во время очередного обеда, когда мы возвращались в базу и я сменился с вахты, Илья Васильевич с Клавдием Павловичем предложили отведать немного "шила" и мне. При этом разъяснили, что пить его нужно по - поморски, не разбавляя и закусывая кусочком сахара, горстью клюквы, или морошки. Я не отказался и к радости своих учителей, достойно выдержал испытание. У меня, кстати, установились самые дружеские отношения с этими интересными людьми, особенно после того, как я получил в подарок от Клавдия Павловича наградной жетон "Отличный торпедист" времен войны. Ему тогда, кстати, как ветерану предприятия, одному из первых вручили недавно учрежденный орден "Октябрьской Революции".
  В тот выход я чуть было не погиб. Дело обстояло так.
   У одного из рабочих случился эпилептический приладок, во время которого он свалился с лежака и сильно разбил голову Корабельным врачом ему была оказана помощь, но состояние больного ухудшилось, в связи с чем понадобилась его срочная госпитализация. Дали радио, и с базы на встречу с нами вышел большой морской буксир, на который надлежало перегрузить больного. А поскольку я был свободен от вахты, мне приказали подняться наверх и принять швартовы с буксира.
   Ситуация усугублялась тем, что швартовка планировалась в два часа ночи, а к этому времени разыгрался сильнейший шторм. Облачившись в ватник, сапоги и спасательный жилет, я поднялся в рубку и вышел на ракетную палубу, где резким порывом ветра сразу же был сбит с ног и юзом заскользил по обледеневшему корпусу к корме, причем скорость скольжения с каждой секундой нарастала.
   Еще миг и я должен был оказаться в бушующих волнах. Однако в последнюю секунду, отчаянным усилием мне удалось зацепиться рукой за решетку одного из шпигатов в нескольких метрах от хвостового стабилизатора лодки.
  Обратно, на ракетную палубу, на бросательном штерте меня вытащил боцман, вместе с которым мы с грехом пополам приняли концы с буксира, а швартовная команда перегрузила на него носилки с впавшим в беспамятство рабочим.
   Как я уже отмечал, в этот период мы в основном находились в море.
   Поскольку на борту помимо команды было до сотни специалистов и представителей военной приемки, в торпедном отсеке оборудовались дополнительные спальные места. Ими являлись фанерные лежаки, на местном жаргоне "самолеты", укрепленные вдоль бортов на торпедных стеллажах. В результате отсек превращался в подобие общежития, где одни спали, вторые играли в нарды или домино, а третьи подкреплялись, чем Бог послал. Было тесновато, но весело.
   Программа испытаний предельно насыщена. На выходах мы отрабатываем различные задачи в надводном и подводном положении, проверяем работу всех систем и механизмов корабля, осуществляем ракетные пуски и торпедные стрельбы.
  Запомнилось глубоководное погружение. Согласно тактико - техническим характеристикам, рабочая глубина погружения для нашего корабля составляет четыреста метров. Однако, имеется еще предельная, на которой лодка может находиться некоторое время без вреда для нее. Она составляет шестьсот метров. Все что свыше, грозит гибелью корабля и экипажа.
   Для отработки этой задачи следуем на один из спецполигонов Белого моря с глубинами до тысячи метров.
  Погружаемся без хода, по боевой тревоге до глубины четырехсот метров. Доклады в центральный пост следуют через каждые пятьдесят метров, а после четырехсот - через каждые десять, с осмотром всех помещений и устройств, имеющих забортные отверстия. А их в нашем отсеке не менее десятка.
   На глубине пятисот метров мы слышим легкое потрескивание шпангоутов и отмечаем запотевание корпуса изнутри. В герметично запаянной банке с сухарями появляется какое-то непонятное шуршание. На глубине шестисот метров заклинивает дверь в командирский гальюн, куда я захожу для осмотра. Около часа, сидя на крышке унитаза, приходится ждать подвсплытия и ощущения прямо скажу, не из приятных.
  Это в теории, при поступлении воды в отсек, сразу же дается противодавление и можно активно заделывать пробоину.
  В данном случае, если не дай Бог ахнет, пока его дадут да пока отсечное давление сравняется с забортным, мы уже потонем как слепые котята.
   Наконец подвсплываем на рабочую глубину. Вроде бы все нормально, корабль вместе с нами выдержал испытание глубиной, получив еще одну запись в формуляре.
  Во время испытаний возникает несколько комичных ситуаций, которые в некотором роде отражают их условия, а также настроения команды.
   Как я уже отмечал, в море на борту корабля постоянно находилось множество самых различных гражданских и военных специалистов.
  Судя по поведению отдельных, которые располагались в каютах, они не были обременены сколь - нибудь серьезными обязанностями, в связи с чем зачастую находились в состоянии легкого подпития.
   Один из них взял за правило посещать командирский гальюн, что не доставляло нам радости. Обычно он появлялся во время моих вахт, рано утром и поздно вечером, причем во второй половине суток заметно "уставший". В одно из таких посещений, едва передвигающий ноги куратор не смог отдраить дверь гальюна и направившись к находящейся в носу средней палубы акустической яме, попытался справить туда малую нужду. К счастью не успел. Я сгреб его за ватник и без лишних слов вытолкал во второй отсек.
   Каково же было мое удивление, когда следующей ночью, сменившись с вахты и поднявшись в рубку выкурить сигарету, я увидел этого человека в форме капитана 1 ранга, мирно беседующим на мостике с несколькими офицерами. Он скользнул по мне взглядом, но, по-видимому, не узнал. Тем не менее, судьбу испытывать я не стал и быстро ретировался из рубки.
   Как правило, выходившие с нами в море специалисты, были воспитанными и доброжелательными людьми. Однако и среди них встречались хамы, которых приходилось ставить на место, причем порой довольно необычными способами. Один такой случай помню и сейчас.
   В тот выход на борту было значительно меньше прикомандированных, чем обычно. По каким причинам, я сейчас запамятовал. Среди них выделялся своим амбициозным поведением и грубостью в общении с личным составом, прибывший из Москвы молодой капитан 3 ранга, представлявший одно из штабных подразделений ВМФ.
   По слухам он был родственником какого-то сановника и не скрывал этого. Отношения с офицерами корабля у штабника сразу же не сложились, что породило неприязнь к нему и у остальной команды. Не знаю, кто был инициатором, но рьяного москвича решили проучить. Причем по - флотски жестко.
  Дело в том, что, судя по поведению, капитан 3 ранга в основном обретался на берегу и мало знал об особенностях службы на подводных лодках.
   Одной из них было умение пользоваться лодочным гальюном. В отличие от своих береговых собратьев, он был не просто туалетом, а довольно сложным техническим устройством, которое в совершенстве должен был знать самый зеленый матрос. Как оказалось, штабник его не знал, за что и поплатился.
   За несколько минут до посещения хитрого устройства штабником, трюмные умельцы "по тихому" наддули баллон командирского гальюна сжатым воздухом и загрубили стрелки контрольных манометров. Ничего не подозревающий капитан 3 ранга вошел в него, справил нужду и легкомысленно нажал на педаль смыва...
   Из гальюна мы его извлекли контуженным, мокрым и дурно пахнущим. В первом отсеке до конца выхода москвич больше не появлялся.
   В начале апреля, в самый разгар испытаний, корабль посещает начальник Генерального штаба Министерства Обороны СССР В.Г. Куликов. В то время будущий маршал и командующий войсками стран Варшавского договора был в звании генерала армии. Его сопровождают полтора десятка адмиралов и генералов.
   Для начала все спускаются в центральный пост, где беседуют с командованием. Затем приступают к осмотру корабля, начиная с первого отсека.
   Куликов оказывается совсем не таким моложавым, каким мы видели его на стендах ленкомнаты. Это рослый, грузный и довольно пожилой человек , с трудом поднимающийся на торпедную палубу. Оскальзываясь на вертикальном трапе и тихо матерясь, за ним следуют еще несколько высших офицеров.
   -Смирно!,- рявкает Сергей Ильич и, приложив руку к пилотке, делает несколько шагов им навстречу.
   -Товарищ генерал армии, минно-торпедная боевая часть занимается проворотом оружия. Командир БЧ старший лейтенант Мыльников!
   - Вольно, - тяжело отдуваясь, вяло отмахивается тот рукой.
   - Мне верно доложили, что у минеров все офицеры и мичмана?- кивая на нас, спрашивает он у Мыльникова.
   - Никак нет, один срочной службы.
   - Кто и почему?
   - Старший матрос Ковалев, мичманов не хватает.
   - А доложи - ка мне старший матрос о своих обязанностях в бою,- приказывает маршал.
  Вопрос не сложный, так как книжку "Боевой номер", в которой определены все мои действия по боевому расписанию, я, как любой моряк, знаю наизусть и довольно бойко начинаю их декламировать.
   - Похвально, похвально,- довольно рокочет генерал. А то, что докладывает, умеет выполнять?,- обращается он к Сергею Ильичу.
   - Точно так, он специалист второго класса.
   - Ну что ж, старший матрос, объявляю тебе благодарность.
   - Служу Советскому Союзу!
   - Ну-ну, служи, давай.
   Побеседовав еще несколько минут с моими сослуживцами, генерал со свитой покидают отсек. Мы довольны, что не ударили лицом в грязь.
   Через несколько дней готовимся к очередному выходу в море для выполнения глубоководных торпедных стрельб новой многоцелевой торпедо-ракетой "Анабара", способной нести ядерный заряд.
   Ее погрузку в отсек производим ночью, по боевой тревоге. Пирс затемнен и оцеплен усиленной охраной. Торпедовоз замаскирован камуфлированной сетью и сопровождается несколькими офицерами. Команды отдаются вполголоса.
   Когда серебристое тело "Анабары" вползает в торпедо-погрузочный люк и мягко ложится на стеллаж у торпедных аппаратов, общее напряжение всех участников погрузки спадает и сменяется тихой радостью.
   Нежно поглаживаем опасную красавицу, способную при необходимости уничтожить целое авианосное соединение. Еще в Палдиски мы готовились к встрече с ней и в совершенстве изучили по проектным документам и отдельным узлам.
  Выход в море назначен на утро. Район испытаний - водная акватория у мыса "Х" с глубинами погружения до шестисот метров. Глубина стрельбы - четыреста метров, дальность - десять миль. Цель - эсминец с командующим Беломоро-Балтийской ВМБ и группой старших офицеров на борту.
  Задача считается выполненной, если в момент атаки лодка не будет обнаружена и выпущенная ею торпеда пройдет на расстоянии не более двадцати метров от цели.
   Риск - попадание непосредственно в цель, при котором эсминец неминуемо будет продырявлен, учитывая небывалую скорость новой торпеды, и наличие у нее вместо боевого зарядного отделения, сверхпрочного практического. А попадания в свои корабли никакие адмиралы не любят, даже при испытательной стрельбе.
   Пять утра. Штиль, легкий туман.
   В открытое море из залива субмарину выводят морские буксиры.
   Провожают нас только бакланы, окропляя вороненую надстройку и швартовные команды, выстроенные на носу и корме атомохода своим гуано, выработанным из остатков нашего же завтрака, выброшенного кем-то из коков за борт. Тихо материмся, поеживаясь от временами накрывающих нас соленых брызг и втягивая головы в воротники капковых бушлатов, называемых у нас "прощай родина".
   Веселят морские буксиры, задорно подталкивающие атомоход с обеих бортов своими бульдожьими носами, задавал ему нужное направление. Без них нам никак нельзя, поскольку с учетом своих габаритов, ракетоносец может оперативно маневрировать только в условиях открытого моря. Как говорят, - большому кораблю, большое плавание.
  Это точно о нашей "букашке".
   Через час, дав прощальные гудки и бодро постукивая дизелями, трудяги - буксиры уходят. Вокруг открытое море и командир увеличивает ход.
  Гул турбин заглушает все другие звуки, противно орущие бакланы исчезают за кормой.
   По команде с ходового мостика быстро заваливаем в надстройку швартовные устройства, раскрепляем их по штормовому и спускаемся вниз, на боевые посты.
  Через несколько минут ревунами и по корабельной трансляции объявляется боевая тревога. Переборки отсеков наглухо задраиваются. Срочное погружение.
   В центральный пост поступают доклады, - глубина пятьдесят, сто, сто пятьдесят..., триста метров. Зависаем на четырехстах. Это наша обычная рабочая глубина. У других лодок она колеблется в пределах от ста до двухсот метров.
   Дается полный ход, идем в район выполнения задачи. Наш полный ход равен скорости курьерского поезда, с той лишь разницей, что развивается он под водой махиной водоизмещением в десять тысяч тонн.
  Поддоны и приборы на переборках, а также пайолы под ногами, начинают мелко вибрировать.
   Гидроакустический комплекс у нас новейшей системы, но не хотелось бы на такой скорости налететь на что-либо твердое, что, кстати, не раз случалось как с нашими, так и американскими субмаринами. Одну такую красавицу, с развороченной рубкой, мы видели в прошлом году в Гаджиево, во время стажировки. Ее экипаж не пострадал, а вот что сталось с американцами, не знает никто. По слухам, наши акустики слышали борьбу за живучесть в отсеках их корабля.
   Снова включается боевая трансляция. Говорит командир. Он конкретизирует боевую задачу, уточняет ее детали.
  Входим в нужный район, и с этого момента внутри корабля нет отдельных офицеров, мичманов и матросов. Есть единый биологический организм, сросшийся с организмом лодки. Сейчас она и мы - единое целое. Умение мгновенно действовать в экстремальных условиях, за несколько месяцев испытаний стало для нас безусловным рефлексом.
  Цель обнаруживаем первыми, на пределе дальности наших гидроакустических станций. Он постоянно маневрирует, используя противолодочный зигзаг. Недалеко от эсминца болтается на мелкой зыби торпедолов. Команда эсминца опытная, отработанная на таких выходах и сделает все, что бы обнаружить нас и не дать себя поразить, а по возможности и условно уничтожить субмарину.
   В торпедном отсеке тщательно готовим к выстрелу "Анабару" и аппарат, из которого она впервые ударит по цели.
  Кроме нас, здесь же и представители конструкторского бюро, в котором создана торпедо-ракета, флотские военпреды. Каждая манипуляция с оружием фиксируется ими в специальных формулярах. Одновременно идет хронометраж времени, затрачиваемого командой на подготовку к выстрелу. Работаем без суеты, четко и быстро.
   Сложность предстоящей стрельбы заключается еще и в том, что помимо ее повышенной глубоководности (с четырехсот метров) и применения нового типа торпеды, атака цели будет выполняться на предельно высокой - до двадцати пяти узлов скорости, что также ранее не имело аналогов не только в отечественном подводном флоте, но и на флотах вероятного противника.
   Волнуемся ли мы? Да, немного. Но внешне это ни в чем не проявляется. За время испытаний корабля экипажу приходилось понемногу гореть и проваливаться на значительные глубины, получать повышенные дозы радиации и задыхаться в отсеках от недостатка кислорода.
   Как говорит наш старшина команды Олег Ксенженко, - вся техника новая, пока притрется, жить нам с оглядкой. Да и начальства за это время мы насмотрелись самого разного, начиная от академиков, адмиралов и генералов, и заканчивая старшими офицерами не только флота, но и других родов войск. На этом выходе их тоже не меньше десятка.
  В своем подавляющем большинстве это технические специалисты высокого класса, но встречаются среди них и непонятные личности, отличающиеся любовью к лодочным деликатесам, ректифицированному спирту и различным сувенирам.
   На сегодняшний день, с учетом их алчности и традиционного флотского гостеприимства, на корабле некомплект канадок, морских биноклей и многого другого, отчего наш всегда жизнерадостный пройдоха-интендант стал заметно угрюмым и ударился в питие ректификата втемную, то - есть, сам - в каюте.
  Тишину отсеков взрывает рев боевой трансляции и голос командира.
   -Торпедная атака надводной цели! Третий торпедный аппарат к выстрелу приготовить!
   Мыльников репетует команду и мы выполняем последние операции на приборах аппарата, в котором затаилась готовая к пуску "Анабара".
   В следующее мгновение в центральный пост уходит доклад о готовности к выстрелу. Все замерли на боевых постах. Мучительно долго тянутся отбиваемые хронометрами секунды.
  Стрельбу мы можем вести как из центрального поста, так и торпедного отсека, автоматически, с компьютерной обработкой стрельбовых данных, или вручную.
   "Анабарой" приказано стрелять из отсека вручную - так надежнее.
  На полсотой секунде из центрального поста следует команда, - Торпедный аппарат, товсь !
   И вслед за ней, почти без перерыва, - Торпедный аппарат, пли!
   Застывший у пульта Ксенженко плавно тянет на себя хромированную рукоять на стрельбовом щитке. - Есть, пли!
  Глухой рев врывающегося в аппарат сжатого до четырехсот атмосфер воздуха, мягкий толчок в корпус субмарины и "Анабара" уносится к своей первой цели.
  Доклад в центральный пост, - Торпеда вышла, боевой клапан на месте!
   Переключаемся на рубку акустиков, которые также подтверждают выход изделия, но констатируют отсутствие шума его винтов...
   Мы понимаем, что это может означать и холодеем от мрачного предчувствия - торпеда не запустилась и ушла из аппарата "холодной". Через несколько минут она всплывет на поверхность без хода и торпедоловом будет отбуксировала на базу.
   Там установят причину случившегося и если виноваты мы, командир попросту поотрывает нам головы и будет прав. Такая стрельба позор на весь Флот.
   Если что-то напартачила береговая торпедная служба, перестреляемся вновь. В любом случае перспективы хреновые и крупный разнос неизбежен.
  Мыльникова вызывают в центральный пост, откуда он возвращается встрепанный и сразу же начинает орать, что мы не торпедисты и в гробу он видел такую команду, место которой на бербазе.
   Стоим понурив головы, молчим.
  Накричавшись, Сергей Ильич, добрейшей души, кстати, человек, успокаивается и косясь на меня, приказывает, - Варенья!
   Мы знаем маленькую слабость нашего "бычка" - после стресса его неудержимо тянет на сладкое, а после этого - на философию. Так происходит и сейчас.
  Опорожнив выданную ему небольшую банку виноградного варенья, Мыльников сообщает, что командующий со страшной силой разнес командира, тот - его, а он, как положено, нас. И что на этом, со времен Петра Великого, держится Флот. Пока будут "драть", даже без вины, он будет только крепчать. Стоит же нас "попустить", мы будем топить не только ценные торпеды, но и сами утопнем.
   - Так какой же вывод?, - заключает свои сентенции Сергей Ильич, обращаясь к нам.
  Набычившись, громадный Ксенженко мрачно изрекает.
   - А нам, румынам, один хрен, что самогон, что пулемет, одинаково с ног налит.
  Достойный ответ,- ухмыляется старший лейтенант.
   "Румынами" на Флоте почему - то издавна называют торпедистов, почему - мы не знаем.
   - Ну а сейчас привести аппарат в исходное и готовиться к всплытию, искать торпеду. Не найдем, точно будет нам пулемет.
  В словах "бычка" глубокий смысл. Если "Анабару" с отливом унесет в океан - голов нам не сносить, ибо она "сверхсекретная" и стоит бешеных денег. В нашем распоряжении двадцать четыре часа - на это время рассчитан запас плавучести торпеды, после чего она самозатопляется.
   В этом случае комиссия не сможет установить, почему "Анабара" вышла из аппарата "холодной". Позор нам обеспечен на всю оставшуюся службу.
   Всплываем без хода, на ровном киле. На последних метрах подъема в отсеке стоит рев, подобный шуму взлетающего лайнера. Воздух высокого давления вытесняет из балластных систерн забортную воду с силой вулкана, выбрасывающего раскаленную лаву.
  В лодке чувствуется резкий перепад давления, в наших головах легкое головокружение.
   Из центрального поста следует команда - Отбой боевой тревоги! Готовность два! Второй боевой смене на вахту заступить! Личному составу БЧ-З, кроме командира, прибыть на ходовой мостик!
   Быстро натягиваем ватники, сапоги и несемся в центральный пост.
  Старпом - капитан 2 ранга А.В.Ольховиков, всегда доброжелательно относившийся к минерам, на секунду оторвавшись от работающего перископа мрачно бросает, - быстро, наверх, раздолбаи!
   Тихо матерясь в восьмиметровом тубусе вертикального трапа, карабкаемся наверх.
   В рубке еще мокро, горьковато пахнет йодом и озоном, Хотя по теории, озон - составляющая воздуха, без цвета и запаха, запах у него есть и он знаком каждому подводнику.
  Чуть впереди, на мостике, прильнув к биноклям, в напряжении застыли командир, штурман и военпред. Здесь же рулевой-сигнальщик Сережа Алешин, молча сунувший нам в руки еще по биноклю.
   Ксенженко докладывает о прибытии. Не оборачиваясь, вполголоса, командир цедит,
   - Искать торпеду, смотреть внимательно, об обнаружении доложить.
   Выполняем, внимательно обозревая отведенные нам сектора. Аналогичное наблюдение ведется и из центрального поста через перископ. В режиме поиска работают и наши радиолокационные станции.
   Однако "Анабары" не видно. В окулярах бинокля свинцовая рябь моря, придавленная низкой облачностью, сливающаяся с туманным горизонтом. Погода явно портится.
  Субмарина идет полным ходом, и вой ее турбин глушит все другие звуки на мостике.
   В нескольких милях справа и слева от нас, параллельными курсами следуют два эсминца. Прочесываем акваторию полигона по секторам.
  Через час глаза, усиленные окулярами бинокля, уже не различают поверхность волн, в них все рябит.
  Опускаю бинокль и тут же рык командира.
   - Смотреть в бинокль, искать торпеду!
  Выполняю, хотя уже не отличаю моря от неба. От напряжения из глаз текут слезы.
   С поста РЛС на мостик поступает доклад - По пеленгу 285*, расстояние - 40 кабельтовых, плавающий объект!
   Идем к нему. Это всего лишь полузатопленное бревно, вероятно потерянное лесовозом.
  Еще через час безуспешных поисков командир отпускает нас вниз. Плетемся в отсек, а в глазах все мелькают серебристые барашки на гребнях волн.
   Мыльников нахохлившись сидит в кресле вахтенного у "Каштана", вопросительно смотрит на нас.
   - Все, товарищ старший лейтенант,- безнадежно машет рукой Порубов , - эта сучка видать утопла, я такое уже видел .
  Мы молчим, хотя и знаем, что никаких ошибок при стрельбе не допустили.
   Наша БЧ до сегодняшнего дня - одна из лучших на базе. На стрельбы, самые разные, в том числе на первенство Северного флота, мы выходили неоднократно и не только на своей, но и на других лодках, в качестве " подставной команды"
   Все торпедисты - специалисты 1 класса. Сергей Ильич командует БЧ-З не первый год и знает свое дело не хуже флагманских минеров. Только теперь все это, как у нас говорят, "по барабану". До тех пор пока не найдем "Анабару" и не установим причину случившегося.
   Ищем ее уже более пяти часов. В нашем распоряжении еще часов восемнадцать, не найдем, вина во всем наша, это как пить дать.
   В базу возвращаемся через двое суток, измотанные и злые.
  Весь экипаж смотрит на торпедистов водками. Кто-то из мичманов - ракетчиков попытался высмеять Ксенженко в кают - компании и по слухам схлопотал по морде.
  По приходу, сразу же после швартовки, в отсек вваливается целая толпа различных специалистов, жаждущих первыми установить и зафиксировать нашу вину в потоплении чудо - торпеды.
   Через два часа их работы, многократно опрошенные вместе и порознь, мы уже с достоверностью не можем сказать, чем, когда и куда стреляли.
   Особенно достается Сергею Ильичу и Олегу, с которыми беседуют представители Особого отдела базы.
  Это пожилой капитан З ранга и курсант военно-морского училища в звании старшины 1 статьи с четырьмя шевронами на рукаве. Довольно шустрый и неприятный курсант.
  Когда подходит моя очередь, в одной из кают, куда меня вызвали, особист неожиданно предает мне привет от старшего лейтенанта Петрова.
   Это офицер Особого отдела из Гаджиево, который в прошлом году неоднократно посещал экипаж и знакомился с личным составом. Он пару раз беседовал со мной, интересуясь планами на будущее, и советовал подумать о дальнейшей службе на флоте, обещая свою поддержку. Однако вскоре мы уехали в Северодвинск, и больше я его не встречал.
  В дальнейшем разговоре, в ходе которого курсант делает какие - то пометки в блокноте, мне неожиданно напоминают о драке с морпехами в Палдиски и о конфликте со старослужащими из нашего экипажа в Гаджиево. Затем предлагают подумать и еще раз подробно описать последовательность торпедной атаки, что я и делаю. Задаются уточняющие вопросы, а затем особисты интересуются личностями старшего лейтенанта и мичманов. Судя по реакции, ответами они недовольны и примерно через час меня отпускают.
   Спим в отсеке, поужинав холодной тушенкой и галетами.
  На следующее утро, вместе с Мыльниковым появляется флагманский минер. Мы знаем этого пожилого опытного офицера. На выходе его почему - то не было.
   - Внимание в отсеке!,- рявкает Олег и, приложив руку к пилотке, докладывает.
   -Товарищ капитан 1 ранга, личный состав БЧ- З утопил торпеду и готовится к наложению взыскания. Старшина команды, мичман Ксенженко!
   - Вольно, - улыбается "флажок".
   - И какое же наказание вам обещают?
   - От губы до трибунала,- с обидой вздыхает Порубов.
   - Что ж, наказание достойное, а вот придется ли его отбывать, мы сейчас посмотрим.
  Трубу аппарата члены комиссии осматривали?
   - Точно так, отдраивали заднюю крышку и светили внутрь переноской.
   -А сами в нее лазали?
   - Н-нет, растеряно отвечает Мыльников.
   - И что вы по этому поводу думаете?, - интересуется флагманский минер.
   -Торпеды в аппарате нет, чего туда лезть,- меланхолично произносит Порубов.
   Раздосадованно крякнув, капитан 1 ранга требует чистую робу и переноску. Затем, облачившись в нее, приказывает открыть заднюю крышку аппарата, из которого велась стрельба. Выполняем.
   Врубив переноску, капраз ловко ныряет в трубу аппарата, а мы озадаченно заглядываем в нее, наблюдая как все дальше удаляется пляшущий свет лампы.
   Длина трубы аппарата - восемь метров, калибр - пятьдесят три сантиметра. Я забирался в нее месяц назад, очищая пневмомашинкой обтюрирующие кольца и подновляя разъеденный водой в отдельных местах сурик. Затем мичманами с большими усилиями был извлечен из нее, поскольку одурев от токсичного красителя и недостатка воздуха, самостоятельно вылезти не мог. Тащили меня за ноги, на которых по инструкции заранее был закреплен крепкий штерт. У флагманского минера его нет. Не дай Бог задохнется, нас с учетом уже имеющихся "заслуг" точно расстреляют.
   - Быстро, воздух в аппарат! -, командует Сергей Ильич. Вооружаем шланг с воздухом низкого давления и на пару метров запускаем его в трубу. Теперь капраз не задохнется точно. Проходят пять, десять, пятнадцать минут. Наконец из зева аппарата показываются ноги, в измазанных суриком ботинках.
   - Тяните, мать вашу!, - хрипит "флажок".
  Хватаемся за ботинки и дружно тянем.
   - Тише, тише, салаги, рассыплю!,- загробно гудит из трубы.
   - Дед точно забалдел, - шепчет Порубов.
  Капраз появляется из аппарата весь мокрый и перемазанный в сурике. В руках он бережно держит лист целлофана, на котором горка серебристой краски, металлизированные стружки и обломок крепежного винта.
  Лист осторожно кладем на пайолу, тяжело пыхтящего офицера усаживаем в кресло.
   - Кофе, быстро!,- приказывает Мыльников.
   Через несколько минут, посиневший от холода минер с наслаждением прихлебывает обжигающий напиток и хитро смотрит на нас, ошарашено разглядывающих драгоценные находки.
   - Ваши выводы?, - обращается он к "бычку".
   - При заданной нам скорости хода, торпеду заломало встречным потоком на выходе из аппарата!, - чеканит Сергей Ильич.
   - Точно так,- подтверждает капраз. Кроме того, здорово пострадал и сам торпедный аппарат. Вызови - ка сюда вахтенного офицера,- приказывает он мне.
  Пулей лечу в центральный.
   На вахте капитан - лейтенант Толокунский - командир ракетчиков, однокашник и приятель Мыльникова, а также первый на лодке юморист. Здесь же вахтенный мичман и несколько матросов. Все с интересом воззрились на меня.
   - Ну, чего прибег, убогий, да еще такой радостный. Никак свою торпеду нашли? - вкрадчиво спрашивает каплей.
   - Так точно, товарищ капитан-лейтенант, нашли!,-бодро докладываю я.
   - Флагманский минер просит вас прибыть в торпедный отсек.
   - Добро,- отвечает Толокунский и мы следуем в первый.
  Там нас встречает раскатистый хохот, доносящийся с верхней палубы. Поднимаемся на нее.
   Невозмутимый флаг- офицер что-то рассказывает, а стоящие вокруг него Мыльников и мичмана покатываются со смеху. При появлении Толокунского веселье прекращается и все становятся серьезными.
   - Гарик Данилович, пошли подвахтенных наверх, пусть проверят швартовы, будем поддувать лодку,- приказывает капраз.
   -Есть!,- козыряет тот,- так значит, нашли торпеду?
   -Кое - что нашли, не беспокойся. Это тебе не твои ракеты, которые после залпа хрен найдешь,- подкалывает Толокунского Мыльников.
   Через несколько минут командир БЧ-2 докладывает из центрального поста о выполнении приказа и готовности к продуванию носовой группы систерн корабля. Спрашивает "добро", на уведомление штаба об этом.
   - А я тебе, кто, хрен моржовый!? - сердится обычно спокойный флаг-офицер.
   - Выполнять!
  Глазок "Каштана" мгновенно гаснет и тут же по лодке разносится ревун учебной тревоги. Задраиваются верхний рубочный и отсечные люки .
   В отсеке появляется командир, только что вернувшийся из штаба. За все время эпопеи с "Анабарой", ему так и не дали отдохнуть, но капитан 2 ранга выглядит достаточно бодро и уверенно. Только синева подглазий, да заострившиеся скулы выдают, чего ему это стоит.
   Мыльников коротко докладывает командиру по существу выполняемых действий и центральный пост продувает корабль, создав ему дифферент на корму. С пирса докладывают, что крышки нижних торпедных аппаратов вышли из - под воды.
  Разблокируем переднюю и заднюю на третьем аппарате, отдраиваем их и флагманский минер с переноской вновь исчезает в трубе. Появляется через несколько минут.
   - Переднего обтюрирующего кольца в верхней части трубы пракгически нет, стесана и нижняя часть ее выходного комингса, - сообщает он Милованову.
   - Помнится, что - то похожее уже было в начале 60-х на К -000?,- вопросительно смотрит командир на флаг-офицера.
   - Было, но тогда лопухнулись торпедисты, а сейчас, по видимому, конструкторы или бербаза. Твои минеры, Валентин Николаевич, не при чем. Кстати, они молодцы, натиск комиссии выдерживали достойно, - хитро щурится наш спаситель.
   - Других не держим,- улыбается командир.
   - Служим Советскому Союзу!!, - оглушительно рявкаем мы.
   -Ладно уж, не хвастайте,- пожимает он нам руки. -Впереди повторные стрельбы, смотрите, не подведите.
   -Товарищ, командир, Валентин Николаевич!,- бьет себя в гулкую грудь Ксенженко, - да мы ее всадим в борт и не ниже! -Ну-ну, - разрешает командир, - всадите.
   Через час, приглашенные на борт члены комиссии документально зафиксировали установленные нами обстоятельства и удалились для доклада в штаб. Все это время флагманский минер, саркастически наблюдал за своими коллегами и незаметно подмигивал командиру.
  Отбой тревоги. Корабль приведен в исходное. По трансляции команда - Вахте заступить по швартовному, команде обедать!
   - Прошу в кают-компанию, - обращается командир к флаг- офицеру. Коки для вас приготовили пельмени по сибирски.
  Через неделю, на новом выходе, вторая "Анабара", выпущенная из того же, отремонтированного аппарата, прошла в нескольких метрах под килем эсминца с командующим. На фалах корабля взвился сигнальный флаг "Выражаю удовлетворение". Испытания пошли своим дальнейшим ходом.
  Отрабатывались погружения и всплытия на ходу, осуществлялись практические испытания новой звукоподводной связи, выполнялись ракетные стрельбы и еще много чего.
  Но часто в кают-компаниях вспоминали историю с "Анабарой". Она, кстати, к нам на вооружение так и не поступила.
  Повседневные будни экипажа разнообразились различными смешными и не очень происшествиями. Расскажу о некоторых из них.
   В одну из ночей все моряки срочной службы, мирно почивавшие в своих койках, были подняты по тревоге и выстроены на среднем проходе кубрика. Незнакомый офицер с повязкой военной комендатуры на рукаве шинели и с ним двое курсантов мичманской школы с подбитыми глазами, оглядели каждого в строю, после чего нас снова распустили ко сну.
   Утром выяснилось, что какой - то матрос - самоходчик при попытке патруля задержать его, избил патрульных, после чего перемахнул портовое заграждение и скрылся. Его искали и в других экипажах, но не нашли. Как в воду канул. И лишь спустя пару недель Витька Допиро признался, что это был он.
   С этим безбашенным парнем я дружен еще с Палдиски. В то время он тоже не ладил со старослужащими, и это нас сблизило.
   Неожиданно Допиро и меня вызывают к помощнику командира капитан - лейтенанту М.И. Колбунову, который сообщает, что мы назначаемся вестовыми в офицерскую кают- компанию, или как говорят на местном эрго - гарсунами.
  Эта новость нас не радует и мы пытаемся отказаться под разными предлогами. Но Колбунов непреклонен и уже на следующий день, облачившись в белые курточки, мы с Витькой кормим наших офицеров и мичманов в кормовой кают - компании.
   Это обширное помещение размером примерно в сорок квадратных метров, с длинным массивным столом в центре и вращающимися креслами вокруг. Вдоль его стен тянутся мягкие кожаные диваны, в углу стоит пианино, на иллюминаторах бархатные занавески.
   Рядом с кают-компанией небольшая подсобка (гарсунка), в которой хранятся бачки, термосы, столовые приборы и всякая дребедень, необходимые для кормления офицеров и мичманов.
  Понемногу освоившись на новом поприще, мы внезапно уясняем целый ряд выгод для себя.
   Во - первых, по утрам не нужно бегать на зарядку. Во - вторых, после кормлений остается прорва свободного времени. В - третьих, мы становимся обладателями множества продуктов, которые не поедают офицеры. Это масло, сыр, печенье и колбаса. Короче для нас с Допиро наступили золотые деньки. Мы всласть отоспались, питались в основном деликатесами и здорово набрали в весе. Как всякий уважающий себя "гарсун", с помощью умельцев с плавбазы Витька сделал себе несколько флотских наколок и отпустил усы. Один раз в неделю нас увольняли в город, где за полученные от интенданта деньги мы покупали для офицерского стола различные фрукты и сладости. Почти всегда оставалось и на бутылку портвейна, которая распивалась в укромном месте.
   После ужина, занеся ребятам в кубрик что-нибудь из продуктов, мы уединялись в кают-компании, где Витька овладевал искусством игры на пианино, а я с увлечением читал "Морские сборники", которые выпрашивал у офицеров. Однако вскоре наша райская жизнь нарушилась.
   Стали пропадать вареные яйца, которые мы каждый вечер получали на завтрак для офицеров и мичманов. Хранились они в подсобке, в стоявшем на палубе большом лагуне. Ключи от нее были только у нас. За ночь исчезало до десятка и никаких следов.
   По утрам, обделенные полагающимся им по приказу Главкома продуктом, командиры начинали брюзжать и выражать нам свое недовольство, требуя этот злосчастный эмбрион. Причем делали они это не от скупости, а из принципа, положено - отдай. И неважно, что зачастую яйцо не съедалось, оставаясь сиротливо лежать на тарелке. Оно должно быть выдано и точка. Такой вот "бзик".
   Несколько раз мы выходили из положения, выпрашивая злосчастные яйца у коков на камбузе, однако кражи не прекращались. Неуловимые воры продолжали разрушать наше благополучие.
  Ими оказались крысы.
   В один из поздних вечеров, мы как обычно сидели в кают-компании. Виктор проявлял отснятую накануне фотопленку, а я, сидя на диване и дымя папиросой, размышлял как изловить вора. Свет у нас был вырублен, а в подсобке горел. Внезапно там послышался какой-то шорох и у стоящего на палубе лагуна, до верху наполненного яйцами, появилась огромная крыса. Я легонько толкнул приятеля в бок и указал пальцем в сторону подсобки.
   Поводив усатой мордой по сторонам, грызун ловко взобрался на лагун и носом столкнул с него одно яйцо. Затем спрыгнул вниз, обхватил его лапками и опрокинулся на спинку. Тут же откуда-то появились еще две крысы поменьше, которые зубами ухватили ворюгу за хвост и потащили его в дальний угол подсобки. Там вся компания носами затолкала яйцо за отставший плинтус и вновь вернулась к лагуну. На наших глазах крысы проделали эту операцию еще несколько раз и исчезли, как только почувствовали неладное. Плинтус мы тут же укрепили и долго обсуждали увиденное.
  То, что эти грызуны очень умны, не новость. Однако, чтобы дать такое представление, нужен и богатый опыт. Не иначе, как та крыса была ветераном судна, может быть еще с военных времен.
   После этого случая кражи прекратились, но было поздно - хлебных должностей нас лишили и вновь водворили на лодку.
   Весна в тот год в Северодвинске была ранняя. Уже в начале мая у поровых пакгаузов робко зазеленела трава, проклюнулись почки на деревьях, а с растаявшего залива потянуло терпким запахом моря.
   В этот период весеннего томления мы научились делать брагу и тайно потреблять ее в укромных местах. Наставниками выступили моряки плавбазы за небольшую мзду, в виде нескольких пластин плексигласа и эбонита, которые мы принесли им с завода. Оказывается ушлые парни давно освоили это производство и успешно пользовались его плодами.
   Суть заключалось в следующем. Практически на всех боевых постах плавбазы, а также верхней палубе, были развешены пенные огнетушители. Местные умельцы разоружали некоторые из них, стравливая пену за борт, а сами емкости выпаривали кипятком.
   После этого в емкость заливалось несколько банок яблочного сока, засыпался сахар и дрожжи. Перевооруженный огнетушитель водружался на штатное, как правило находившееся в тепле место, и в течение недели в нем созревала крепчайшая военно-морская брага. Однако попользоваться чудным напитком удалось недолго.
   В одном из небрежно закупоренном "бражном" огнетушителе, давлением забродившего напитка сорвало крышку. Причем висел он на солнечной стороне надстройки верхней палубы судна и "взорвался" в самый неподходящий момент - при подъеме флага. Последствия были плачевные.
   Так как виновных не нашли, всех без исключения моряков плавбазы лишили увольнений на месяц, нам для профилактики тоже сократили их до минимума.
  Примерно в это же время, не иначе как под влиянием полярной весны, в нашем славном экипаже произошло ЧП, едва не закончившееся трибуналом для его участников. Суть заключалась в следующем.
   В один из дней штурманская боевая часть с командиром группы и старшиной команды выехала в Архангельск для получения навигационных приборов на флотских базовых складах. Все необходимое им выдали без проволочек и, поскольку время еще оставалось, лейтенант и мичман отправились в город, предоставив моряков самим себе. А что делает в таких случаях истинный североморец? Правильно. Ищет приключений.
   Для начала парни достали у местных аборигенов шила и по братски распили его. Затем двинулись на железнодорожный вокзал на людей посмотреть, да и себя показать.
  Там к несчастью стоял ждущий отправления на Ленинград поезд со студенческим строительным отрядом, в котором было много симпатичных девчат. Поскольку весна в головах и шило в желудках настраивали на поэтический лад, ребята решили приударить за несколькими приглянувшимися им девушками. Студентам, которые тоже были навеселе, это не понравилось.
  В итоге возникла потасовка, в ходе которой наши орлы Антоненко, Гордеев, Корунский и Лука здорово отметелили инфантильных питерцев.
   На шум драки прибежали два сержантских патруля, попытавшихся унять буянов и доставить их в комендатуру. Не тут-то было. Разошедшиеся штурмана отлупцевали и патрульных. Причем темпераментный гагауз Лука, которому разорвали форменку до пупа, вконец озверел и намотав на руку ремень с бляхой, стал загонять в вагон всех студентов, которые еще не успели сбежать.
   Спасли положение инструктора-десантники из ближайшей учебки, вызванные избитыми патрульными. Их привалил целый грузовик, в кузов которого, после непродолжительной схватки и позабрасывали бесчувственные тела сильно помятых, но непобежденных романтиков. В учебке их определили на местную гауптвахту, откуда подоспевшие командиры вызволили "героев" без лишнего шума.
   Впрочем шум был. Уже в экипаже все участники побоища были посажены на свою родную, морскую гауптвахту.
  Помимо Вани Луки в команде служили еще двое ребят из Молдавии - Володя Дараган и Витя Будеев. Это были веселые и добродушные парни. Но если Будеев был скромен и рассудителен, то Дараган отличался бесшабашностью и удальством. Он был любимцем замполита, так как активно участвовал в выпуске стенгазеты, а также корабельным почтальоном. Своим положением почмейстера Виктор дорожил и никаких посягательств на эту должность не терпел. Но весна и с ним сыграла злую шутку.
   Как всякий молдаванин, Дараган был неравнодушен к вину. А его в городе было навалом. Особым успехом пользовался у моряков дешевый и крепкий портвейн "Три семерки". И каждый раз, следуя на почту за корреспонденцией, а затем возвращаясь на базу перед обедом, лукавый молдаванин приносил в своем почтовом чемодане несколько бутылок портвейна, купленного для нас на заранее собранные деньги. Их содержимое употреблялось за обедом, причем довольно хитро. Из чайников с компотом отливалась часть напитка, а вместо него заливалось вино. И все это выпивалось под маркой компота, иногда даже в присутствии дежурного офицера или мичмана.
  Но как говорится в известной пословице "Не долго музыка играла, не долго фраер танцевал...".
  Все хорошее, когда-нибудь, да кончается.
   Был понедельник, день политзанятий. С учетом тихой солнечной погоды их проводили на причале, у борта плавбазы. Присутствовали все свободные от вахты моряки, чинно восседая на расставленных в ряд корабельных банках.
  Башир Нухович что-то вещал по поводу милитаристской политики США, а мы записывали его умные мысли в тетради и грезили ожиданием обеда.
   Вдруг сзади раздались какие-то перешептывания и тихие возгласы. Оборачиваюсь и вижу следующую картину.
   По пустынной территории от КПП вдоль пакгаузов, в нашу сторону неверными шагами движется какая-то вихляющаяся фигура с чемоданом на плече. Это был смертельно пьяный Дараган.
   Не обращая внимания на сидящую недалеко от трапа команду и напевая что-то на непонятном языке он, оступаясь на крутом трапе, карабкается по нему на судно и исчезает из поля зрения.
   Передав конспект с тезисами помощнику, вслед за Витькой по тралу поднялся взбешенный Башир Нухович.
  Еще через несколько минут из крайнего верхнего иллюминатора, за которым находилась каюта замполита, стали вылетать и плюхаться за борт бутылки с заветным напитком.
   - Одна, вторя, третья... пятая,- заворожено считали мы.
  Всего было выброшено с утоплением девять бутылок. Еще через некоторое время по трапу, теперь уже вниз, в сопровождении дежурного мичмана продефилировал Дараган, облаченный в робу, сапоги и бушлат.
   - На губу...,- прошелестело по рядам.
  Так закончилась эта винная эпопея и карьера великого почтальона.
   В одно из воскресений, играя на причале в футбол, мы стали свидетелями возвращения с моря дизельной подводной лодки 613 проекта.
   Ее никто не встречал и с рубки нам прокричали в мегафон, чтобы приняли конец.
  Мы закрепили его на ближайший кнехт и раскрыв рты, с интересом взирали на лодку, корпус которой был покрыт многочисленными пятнами выцветшего сурика и ржавчины. После швартовки на причал шагнул обросший бородой здоровенный детина в шапке и ватнике, и потребовал мяч. Мы дали.
   Примерившись, он ловко вогнал его в ворота вместе с вратарем.
   -Так-то, салаги, - довольно прогудел здоровяк, снимая ватник и передавая его чумазому моряку с лодки, который принес ему фуражку и дипломат. Под ватником оказался китель с погонами капитан-лейтенанта.
   -Штаб базы на старом месте ?,- поинтересовался каплей.
   -На старом, - хором ответили мы.
   -Ну-ну, играйте пока. Вразвалочку пошел в сторону КПП.
   -Откуда вы такие ободранные?, - интересуемся мы у чумазого.
   - Известно откуда, из Средиземки. Вообще то мы с Полярного, но получили радио, после автономки своим ходом чапать сюда в ремонт.
   - А у них тут весна и футбол, здорово!, - кричит он нескольким появившимся из рубки морякам. Мы угощаем парней сигаретами и предлагаем погонять мяч.
   - Не-е, - отказываются они, - нам не то что бегать, ходить тяжело. Почти полгода в морях...
   В последних числах мая на корабль прибывает государственная комиссия во главе с членом Политбюро ЦК КПСС Д.Ф.Устиновым, главкомом ВМФ адмиралом флота Советского Союза С.Г. Горшковым и ответственными работниками ЦКБ "Рубин".
   Их сопровождает свита высокопоставленных партийных и военных начальников. Они будут осуществлять государственную приемку ракетного крейсера с контрольным выходом в море.
   К нему все готово. Корабль приведен в идеальный порядок.
  Мы вымыты, подстрижены и наряжены в новенькие "РБ" с белыми воротничками. В лодочную провизионку, помимо штатных продуктов, загружена оленья туша и ящик армянского коньяка.
   Выход формальный и длится недолго. Несколько часов мы ходим по морю в надводном положении переменными галсами.
  За это время члены комиссии обходят лодку, боевые посты и беседуют с личным составом, после чего их кормят обедом.
   Узнав, что коньяк в рационе подводников отсутствует, гости просят заменить его вином, которое нам выдают.
  После швартовки в заводе, под звуки государственного Гимна СССР экипажу вручается военно - морской флаг, после чего все вместе фотографируемся на память.
   Приближается День военно-морского флота и командующий Беломоро-Балтийской ВМБ приказывает провести соревнования между экипажами находящихся на ремонте и строящихся подводных лодок.
   Соревнование планируется в форме эстафеты в городском парке отдыха, прилегающем к заводу.
  Главный организатор этого процесса в экипаже - Башир Нухович. Он отбирает участников эстафеты, вместе с ними выходит в парк на тренировки, о чем-то подолгу беседует с судьями.
   В результате эстафету выигрываем мы, за что получаем кубок командующего и грамоту. Замполит несказанно доволен. Рады и мы.
   К началу осени государственные испытания успешно завершаются, что сказалось на воинских званиях офицеров. Многие из них повышены в чинах.
   Командир стал капитаном 1 ранга, старпом и замполит получили звание капитанов 2 ранга, Мыльников - капитан-лейтенанта.
  Не обошло своим вниманием командование и матросов.
   Я, например, стал старшиной 2 статьи, получил наградной жетон "Отличник ВМФ" и две почетные грамоты за безупречную службу.
   В этот период со мной произошла довольно занимательная история.
   В числе высокопоставленных гостей из Москвы и Ленинграда, посетивших наш корабль, был и его главный конструктор - академик С.Н. Ковалев. По этому поводу неугомонный замполит пригласил меня к себе в каюту и стал интересоваться, не родственник ли я тому. В родстве с ученым я не состоял, о чем и сообщил Башир Нуховичу.
   Однако в экипаже распространился слух об обратном, и несколько дней офицеры то ли в шутку, то ли в серьез, третировали меня, называя племянником академика. Хотел бы я иметь такого дядю.
   Затем началась подготовка к переходу в Гаджиево, а оттуда в Гремиху, где по слухам из крейсеров нашего класса будет сформировано новое ударное соединение.
  На лодку загружаем ящики с ЗИПом и множество другого снаряжения.
   Этот процесс очень непростой, поскольку заводские хозяйственники стараются чего-то недодать, а наши - получить все в полном объеме и даже сверх того. Запас, как известно, карман не тянет. К тому же до прихода на постоянное место базирования, в Гаджиево мы будем на правах бедных родственников, так что надеяться в первую очередь следует только на себя.
  В дело идут самые различные приемы и в том числе такой, как подкуп береговых интендантов ректифицированным лодочным спиртом.
   С ним, кстати, связана занимательная история, о которой стоит рассказать.
  Для этого нужно сделать экскурс в недалекое прошлое и познакомить Вас с одним из тогдашних моих приятелей Валерой Тигаревым.
   В экипаж, еще в Эстонии, мы пришли вместе, только из разных учебных отрядов.
   По специальности он был ракетчик и еще тогда обратил на себя внимание недюженными знаниями в области радиотехники и телемеханики. Починить телевизор, магнитофон или транзисторный приемник для него не составляло труда, и скоро в команде Тигарев стал известен как непревзойденный "самоделкин".
   Многие офицеры и мичманы, и не только наши, пользовались его услугами когда у них выходила из строя бытовая техника.
  Любимым занятием Валеры являлось изучение самых различных схем, технических пособий и устройств, которые в избытке имелись в ракетной боевой части.
   Порой доходило до курьезов, молодые офицеры-ракетчики обращались к нему за консультациями по вопросам обслуживания стартового комплекса.
   Ну, так вот, незадолго до прибытия на корабль государственной комиссии, мы готовились к очередному выходу в море для выполнения практических ракетных стрельб по Новой Земле. Перед ним заводские специалисты тщательно проверили все ракетное хозяйство и установили, что в системе охлаждения ракетных шахт недостает почти тонны спирто-водной смеси. При осмотре самой системы, был обнаружен разблокированный электромеханический кодовый замок, через который злоумышленники и умыкали ценное сырье. Об этом сообщили представителям конструкторского бюро, которые монтировали хитрое устройство. Они подтвердили факт отключения замка, но не смогли определить, каким образом это было сделано - следов взлома на нем не было.
   В это же время, проведенное на лодке с пристрастием дознанием установило, что замок вскрыли умельцы из БЧ-2, а конкретно Тигарев, по просьбе старослужащих.
  Сначала отлили пару килограммов для себя, затем для мичманов, и пошло-поехало. Систему потихоньку "доили" почти месяц. Не скрою, что минеры тоже получили свою долю.
  Когда представители режимного КБ побеседовали со злоумышленником, то пришли к единому мнению, что перед ними самородок, место которому не в дисбате, или на подводной лодке, а как минимум в МВТУ им. Баумана. Тем более, что с перепугу Валера подсказал им техническое решение по какому - то злободневному вопросу, над которым ученые корпели не один месяц.
   В результате утечку пополнили, а Тигарева отправили в краткосрочный отпуск на родную Вологодчину, где он закуролесил и угодил в места не столь отдаленные.
   - Золотая голова, да дураку досталась,- прокомментировал этот случай кто-то из старших офицеров.
  Однако, к теме.
   Помимо этого, прямо сказать криминального, у нас имелись и относительно законные способы получения жидкого эквивалента денег.
  Дело в том, что каждая боевая часть или служба, ежемесячно получала у старпома строго определенное количество ректифицированного спирта для обработки клемм, плат и соединений в различных приборах. На эти цели использовалась мизерная его часть, а остальное шло на личные нужды, либо для товарообмена. За спирт можно было достать все, что пожелаешь.
   И так подготовка к переходу в базу шла полным ходом. Механики, пользуясь всякими ухищрениями, тащили в свои отсеки всевозможные железяки, электрики - кабеля и лампы, боцмана - различные краски, тросы и штерты. Башир Нухович провел блестящую операцию по изготовлению полного набора мебели и всевозможных стендов для ленинской комнаты. Все это с огромными предосторожностями было упаковано и загружено в одну из ракетных шахт.
   Короче, к моменту выхода наш крейсер напоминал Ноев ковчег, с той лишь разницей, что на нем превалировал различный неодушевленный груз.
  Не в укор строителям, но на корабле имелось множество недоделок, в связи с чем вместе с нами следовали и представители завода, в обязанности которых входило их устранение на переходе. Например, в нашем отсеке не был герметичным входной люк, а гидропривод механизированного торпедопогрузочного лотка на погрузках стравливал в трюм немало гидравлики. Это было далеко не безопасно, так как на глубине тубус люка заполнялся водой и нараставшим в нем давлением могло вырвать внутреннюю крышку.
   Попадавшая же в трюм гидравлика, при определенных условиях могла спровоцировать пожар или взрыв. Естественно, что в море эти неполадки были устранены формально и остались на совести предприятия. Окончательно их устранять придется в базе.
  
  Глава 6. На Кольской земле.
  
   Переход прошел без происшествий, если не учитывать сильный шторм, в который мы попали при выходе из горла Белого моря, и в первых числах октября прибыли в Гаджиево. Корабль пришвартовали к седьмому пирсу, а нас поселили все в той же пятой казарме. Началась отработка курсовых задач, предшествующих первому выходу крейсера на боевое дежурство.
  В этот период к нам вновь зачастил оперуполномоченный Особого отдела флотилии старший лейтенант Г.А.Петров. В одной из кают он беседовал с моряками, задавая самые различные вопросы. Вызвал и меня. Поинтересовался, как служилось в Северодвинске и каковы планы на будущее. Службу я хулить не стал и заявил, что наверное останусь на сверхсрочную.
  Через несколько дней мой близкий приятель Слава Гордеев рассказал по секрету, что ему предложили поступать в школу КГБ. Причем не кто-нибудь, а сам начальник Особого отдела флотилии, к которому из Москвы приезжал Славкин шурин, занимавший какую-то крупную должность в этом ведомстве. Гордеев согласился и попросил, чтобы вместе с ним для поступления направили и меня.
   Это новость заинтриговала, ибо зря Славка никогда не трепался и считался у нас особенным человеком. Он был из семьи военного летчика, командовавшего в свое время эскадрильей, в которой начинал свою службу Ю.А.Гагарин.
   И это не досужий вымысел.
   У Гордеева имелось несколько снимков, где он запечатлен со своим отцом и первым космонавтом, тогда еще никому не известным старшим лейтенантом. Впрочем по этому поводу Славка особо не распространялся.
   Попал он на флот, будучи исключенным из одного из московских ВУЗов за разгильдяйство и не без участия родителя, который после демобилизации из ВВС занимал крупную административную должность в этом городе. Впрочем, не в укор Славе, особой любви к службе он не питал и мечтал о "гражданке".
   Уже через несколько дней меня вызвали в Особый отдел, где навещавший нас Петров сообщил, что в Москве находится высшая школа КГБ, которая готовит контрразведчиков. Ему поручено подобрать двух кандидатов для поступления в это учебное заведение. Один имеется - это Гордеев. Если я не против, то буду вторым.
  Согласие я дал без колебаний, ибо всегда тяготел ко всякого рода авантюрам и предложение меня заинтриговало. Тем более, что оно касалось системы, деятельность которой тогда была тайной за семью печатями.
   Спустя некоторое время Гордеева и меня пригласили в Особый отдел вместе, где теперь уже с нами беседовал сам начальник - громадный капитан 1 ранга, разъяснивший, что для поступления в их учебное заведение необходима серьезная подготовка, поскольку по рангу оно приравнено к военной академии.
   Слава воспринял эту новость без энтузиазма и немного поколебавшись отказался, я же заверил нахмурившегося начальника, что постараюсь должным образом подготовиться и поступить. После этой беседы нас никуда больше не вызывали и служба покатилась дальше.
   Сдавая курсовые задачи, мы постоянно находились в море, где помимо прочего осуществили торпедные и ракетные стрельбы, а затем в районе мыса Могильный занялись размагничиванием корабля.
  Это было довольно тяжелое и вымотавшее весь экипаж мероприятие, необходимое для отлаживания навигационного космического комплекса субмарины, а также ее защиты от магнитных мин.
   Для начала мы отшвартовали крейсер на бочки - разновидность плавучих якорей. Затем к нам подошло специальное судно с громадными барабанами, на которых был намотан электромагнитный кабель, который подали на лодку и швартовные команды, усиленные всеми свободными от вахт, начали наматывать его на корпус подобно спирали. Если учесть, что кабель был в тяжелой водонепроницаемой оболочке и диаметром в пятьдесят миллиметров, а кроме того через каждый метр пропускался под днище корабля вручную, то можно представить, насколько тяжелой была эта работа. Бурлаки Репина, которые на Волге, отдыхают.
   Тем не менее, под бодрые возгласы отцов-командиров, неоднократно упоминавших Творца и наших мам, обливаясь потом, мы довольно быстро справились с ней и облегченно вздохнули. Кто-то из специалистов кабельного судна даже угостил нас хорошими сигаретами.
   Но бойтесь данайцев, дары приносящих!
   Включив свои системы, они потребовали через определенные промежутки времени разворачивать крейсер под различными курсовыми углами. А поскольку наша "букашка" водоизмещением более десятка тысяч тонн сама этого делать не умела, пришлось ворочать ее дедовским способом, а именно на шпилях. Таких же, какие стояли и на парусных судах, с той лишь разницей, что у нас они были электрическими.
   Это были устройства в виде массивных шкивов, располагающихся в носу и на корме субмарины, опускавшиеся в надстройку в походном положении. При швартовых же работах они поднимались и вместе с выдвижными кнехтами и "утками", использовались как тяговая сила. Причем громадная. Электроприводы у них были мощнейшие.
   Между легким и прочным корпусом, в надстройке, находились, кроме того, жестко закрепленные "вьюшки", на каждой из которых было намотано метров по сто тяжеленного металлического троса, щедро промазанного солидолом.
   При швартовых работах, через специальные люки, трос сматывался с вьюшек на необходимую длину и разносился по палубе. После этого к его петле, по морскому "огону", крепился тонкий пеньковый проводник, иначе "бросательный", с "легостью", на конце. Это на самом деле было грузило, в виде небольшого мешочка, набитого свинцовыми шариками.
   При подходе корабля к месту швартовки, с мостика поступала команда "Подать носовой!", после которой специально обученный моряк раскручивал в руке свернутый в бухту бросательный и на манер лассо метал его на пирс, желательно на головы, собратьям, которые принимали проводник с тем, чтоб вытащить и набросить на кнехты прикрепленный к нему швартов. После этого, излишне стравленный за борт трос обносился несколькими петлями вокруг шпиля, который включался и выбирал слабину, подтягивая корабль к пирсу.
   Если швартовная команда была опытной, весь этот процесс проходил четко и слажено. В противном же случае был чреват самыми негативными последствиями.
  Наши швартовщики, в числе которых были все ракетчики и минеры, к тому времени были достаточно хорошо натасканы, благодаря неустанным заботам своих начальников в лице Толокунского и Мыльникова, а также старпома, который гонял нас, как сидоровых коз.
   Досталось однажды и мне, как штатному метателю носового бросательного. Для этой операции я был отряжен с учетом того, что швырял его дальше всех, включая здоровенного Ксенженко. В то утро, возвратившись с моря, мы швартовались к причалу при сильном волнении. На расстоянии примерно тридцати метров от него, я по команде с мостика метнул свой снаряд на берег. Однако в середине полета он был отброшен встречным порывом ветра. Следующие две попытки также не увенчались успехом.
  Все это время два работавших с нами буксира, непрерывно лавируя с подветренного борта, с трудом удерживали крейсер на месте.
   В конечном итоге, воодушевленный рычанием командира в мегафон с мостика и подкрепляющими его матами Сергея Ильича, я забросил проклятую снасть на причал. Принявшие ее моряки стали выбирать конец, а мы травить швартов, который по закону подлости заклинило. Когда вся эпопея закончилась, к построенной у рубки команде подошел старпом.
   - Сергей Ильич, у вас не швартовщики, а пингвины. Всем неделю без берега. А этого ковбоя,- указал на меня,- тренировать, пока не посинеет...
   Несколько следующих дней, под присмотром Ксенженко, я мечу злосчастную снасть с носа лодки на причал, к немалой радости зевак с ближайшего дебаркадера. Наука не проходит даром. В ближайшее время я достиг немалых успехов и возвратил было утраченное расположение командования.
   Но вернемся к размагничиванию.
   Приведя в рабочее состояние все швартовное хозяйство, мы под команды Мыльникова и Толокунского, которые руководили всей оперцией, стали заводить швартовы на расположенные с четырех сторон крейсера бочки. Они находились примерно в кабельтове и представляли из себя выполненные из прочного металла герметичные цилиндры диаметром по несколько метров, стоящие на мертвых якорях. Лодочные швартовы доставлялись на них катером и там крепились к рымам. Эту работу выполняли ракетчики Сережа Осмачко и Фарид Гарифуллин из кормовой швартовной команды. После того, как лодку таким образом "привязали", с помощью шпилей одни концы выбирались, а другие потравливались и крейсер ворочался вокруг своей оси.
   При подготовке к очередному повороту едва не случилась трагедия. Как только работавшие на очередной бочке ракетчики успели закрепить на ней правый носовой швартов, корабль, имевший небольшую инерцию, стало относить и трос мгновенно натянулся.
   Через секунду раздался хлопок, швартов лопнул и бочка исчезла в пучине. А вместе с ней и ракетчики. Через несколько секунд на этом месте возник фонтан, из которого вынырнула бочка со скрючившимися на ней моряками.
  Их быстро сняли и примчали на корабль. От ледяной купели ребята посинели и потеряли дар речи.
   Потерпевших спустили вниз, раздели и долго оттирали спиртом. Ракетчиков спас рым, за который парни уцепились при погружении. В противном случае, тяжелая экипировка неминуемо утащила бы их на дно. Повезло и нам, поскольку лопнувший швартов никого не перерубил пополам. А такое случалось.
   После возвращения в базу, а это было накануне воскресенья, Башир Нухович организовал в экипаже соревнования по перетягиванию каната.
  Этот вид спорта издавна культивировался на флоте и по популярности стоял тогда на втором месте после забивания "козла".
   Были сформированы две команды, в одну из которых включили личный состав БЧ-5, а во вторую моряков из так называемых люксовых подразделений. В качестве приза командование выделило ящик сгущенки. Победившей считалась команда, трижды перетянувшая противников.
  Боцмана притащили мягкий швартов и растянули по пирсу.
   Затем с разных сторон за него ухватились атлеты и по знаку замполита стали тянуть в разные стороны. Поскольку с каждой из них действовало по два десятка крепких парней, можно представить, какова была тяговая сила. Швартов натянулся как струна и с переменным успехом медленно полз то в одну, то в другую сторону. Все это сопровождалось криками и улюлюканьем многочисленных зевак с нашей и соседней лодки.
   Большинство прочило победу команде люксов, в которой находились все корабельные швартовщики во главе с Ксенженко. Однако ни тут-то было. Поднаторевшие в таскании кабелей при приеме электропитания с берега, механики оказались сильнее. Через несколько минут канат неумолимо пополз в их сторону. Этим маслопупы не ограничились и по знаку командира БЧ-5 рванули канат в сторону.
   Часть люксов повалилась на пирс, а остальные во главе с матерящимся Олегом были утянуты за роковую черту. То же самое повторилось еще дважды и механики уже предвкушали победу, когда выяснилось следующее. В то время как мы тупо тянули канат, хитрые механики особо не напрягались, ибо находящийся с их стороны конец оказался закрепленным за одну из уток пирса. Проделал это трюмный из числа болельщиков, по кличке "Желудок".
   В результате победа никому не досталась, хотя сгущенку у нас и не отобрали.
   К стати, этот трюмный был весьма оригинальным кадром. За давностью лет фамилию я его запамятовал, но отлично помню, что был он москвичем и внешностью напоминал херувима. На этом все его достоинства исчерпывались.
   Малый отличался ленью, отвращением к воде и небывалой прожорливостью. Но если с первой его начальники худо-бедно справлялось, водобоязнь и чувство голода, у Желудка были неистребимы. Он никогда не умывался и постоянно что-нибудь жевал.
   Когда экипаж следовал в баню, грязнуля прятался и туда его тащили принудительно. Мыли тоже общими усилиями, награждая зуботычинами. В то же время аппетит Желудка мы всячески развивали, ибо он служил предметом своеобразного развлечения.
   Между корабельными обжорами регулярно устраивались негласные соревнования, проводившиеся, как правило, на камбузе. В течение зимы наш Гаргантюа со значительным перевесом победил нескольких соперников из лодочных экипажей и был допущен к встрече с местной знаменитостью. Это был кок-азербайджанец с базового камбуза. В отличие от тощего подводника весил он больше центнера и об аппетите сына гор в матросской среде ходили легенды.
   Встреча состоялась после ужина в варочном цехе, когда мы стояли в камбузном наряде. Весь день Желудка держали впроголодь, и он закатывал истерики.
  Однако, как только их с коком усадили за стол и перед каждым поставили по полному бачку котлет, успокоился и сразу же проглотил половину из них. Причем это были не те жалкие полуфабрикаты, что подаются в столовых, а настоящие флотские котлеты - сочные, душистые и величиной с небольшой кулак. Размеренно двигающий челюстями кок усилил их ход, но было поздно. С невозмутимым видом Желудок заглотал все оставшееся в его посудине, затем сыто рыгнул и продекламировал, - еще бокалов жажда просит, залить горячий жир котлет! После чего прямо из соска выдул целый чайник компота.
   Азербайджанцу ничего не оставалось, как признать свое поражение.
   В казарму мы возвращались затемно, бережно ведя под руки что-то жующего сонного победителя.
  Незаметно пришла весна. Нарождающийся день радовал первыми лучами солнца, о котором мы забыли за долгую полярную ночь
   В составе гаджиевской флотилии, состоявшей из ракетных крейсеров класса "Янки", "Мурена" была единственным кораблем нового поколения и на нее часто приходили поглазеть моряки из других экипажей.
   Пришвартованы мы были к седьмому пирсу, с другой стороны которого стоял и был готов к выходу на дежурство один из заслуженных "Янки", под командованием капитана 1 ранга Ю.Ф. Бекетова
   Это был один из лучших экипажей флотилии, регулярно ходивший в автономки в районы Северной Атлантики. Между командами сразу же установились дружеские отношения.
  Борт "Мурены" посетил командующий флотилией, в составе которой мы пока находились, вице - адмирал Г.Л.Неволин.
   То ли по причине временного подчинения (решался вопрос о перебазировании корабля в Гремиху), или по другим каким - то мотивам, но командующему мы не глянулись. Это незамедлительно сказалось на взаимоотношениях с береговыми службами, не торопившимися доставлять на лодку оружие, необходимые технических средства и продовольствие.
   Наконец, в начале мая, в бухте Окольная загрузились ракетами. Шли мы туда своим ходом по Кольскому заливу под маскировочной сетью, с находящимися на корпусе швартовными командами. На рейде бухты, в полумиле от нас, на бочках был отшвартован ракетный крейсер, который слегка раскачало, от разведенной нашей "букашкой" волны. Вскоре на его надстройках появились группы моряков, судя по жестикуляции гадающих, - что же это за ковчег? Флотские всегда отличались любознательностью, и скоро оттуда донесся крик, - кореша, на чем вы чапаете!?
   На мостике находились командир со старпом, и мы промолчали. На повторный вопрос Ксенженко запросил у командира разрешение на достойный ответ. Тот не возражал.
   - На крейсере, и не чапаем, а идем!, - пробасил мичман в сторону серой громадины.
   - А мы на чем!?, - вновь заорал дотошный морячок.
   - А на том самом, что не ходит, а плавает!, - срезал крикуна Олег. Вся надстройка грохнула дружным смехом.
   В бухте пришвартовались к плавкрану. Здесь же покачивался на волнах пожарный буксир, на корме которого стояла симпатичная девушка в белой курточке и колпачке и удивленно глазела на наше "чудо-юдо".
   Мы приосанились, а Допиро, ткнул себя в грудь и представился - я Витя, давай дружить!
  Девица хмыкнула и гордо удалилась в рубку откуда появился хмурый усач, по виду боцман, молча погрозивший нам кулаком.
   На корабле объявили готовность два, сообщив, что грузиться будем на рассвете. Сход с корабля запрещен.
  Попив кофе, вместе с Допиро и Гарифуллиным отпрашиваемся наверх, покурить. В центральном посту, на вахте мой "бычок". Настроение у него благодушное и он, мурлыча под нос какую-то песенку, милостиво разрешает.
  На мостике драят "рыбины" несколько молодых под присмотром боцмана и моего приятеля - Сережи Алешина, который возится с ратьером.
   - Видал какая там цаца?, - спрашиваем мы у Сереги, кивая на буксир.
   - Ничего особенного, у нас в Калуге лучше,- бурчит тот. -
   - Зато эта рядом, - смеется Допиро.
   - Прошвырнемся?,- вопросительно смотрит он на нас.
   - Пошли, - соглашается Гарифуллин. На корпусе как раз маслопупы шебуршатся, чего-то на пирс тягают, ну и мы, вроде будем с ними.
   На корме действительно наблюдается какая-то возня, сопровождающаяся негромкими командами. Маслопупы, это личный состав электромеханической боевой части, у которых всегда полно работы, что в море, что на берегу. Афоризм "Морда в масле, зад в тавоте, но зато в подводном флоте" - точно про них.
   Все остальные на лодке: штурмана, ракетчики, торпедисты, радиометристы, акустики химики - на флотском жаргоне "люксы". Почему - никто не знает. Может потому, что служба у нас полегче. Отстоял вахту, и как говорят, - Гуляй, Вася!
   Если нет авралов, можешь смотреть фильм в кают - компании или на базе, забивать козла, читать книги, орать песни или тягать гири. Механики же всегда при деле. Едят и спят на ходу, пахнут соляром, роб и обуви на них не напасешься. В то же время пользуются уважением, особенно главный механик, он же командир БЧ -5.
   Мягко ступая кожаными тапочками по трапу, спускаемся с мостика, проскальзываем в рубочную дверь и перемахиваем с пирса на палубу буксира, где в иллюминаторе камбуза тускло горит свет. Он отдраен. Тихонько заглядываем внутрь. Девушка стоит у плиты и чистит рыбу, наверное команде на завтрак.
   - Эй, коза, - громко шепчет Витька. Та вскидывает глаза на иллюминатор, видит наши ухмыляющиеся рожи и пронзительно визжит.
  Сзади меня кто-то хватает за плечо. Оборачиваюсь - это наш знакомец боцман. От него попахивает луком и перегаром.
   - Ну что, попались, салаги,- торжествует он, явно готовясь нас измордовать А зря. Мы далеко не салаги и грубого обращения не терпим. Допиро молча бьет усача в челюсть, я вырываюсь и коленом пинаю в пах. Уже сползающего на палубу дядю Фарид глушит кулаком по кумполу.
   - Рвем когги,- шипит Витька. Мгновенье и мы на борту лодки, в рубке. На все "свиданье" ушло не более пяти минут. Его наблюдал с рубки Алешин, который, кстати, очень не любит боцманов с буксиров.
   - Правильно дали, не хрен было ему мешаться, - бормочет Серега, продолжая налаживать свой прожектор. Дернул шильца и кемарь, если ты боцман. Вот мой, принял и наверное уже второй сон видит, а этот, сука, все бродит, высматривает. Точно мыслит у нас чего-нибудь слямзить!
   Перекуриваем, наблюдая из иллюминатора рубки за буксиром. Боцмана на палубе уже нет, видать уполз, или унесли. Если Допиро бьет, то обычно уносят. За время службы в экипаже, или, как у нас говорят "большого круга", мы дрались неоднократно. В Палдиски с морпехами, в Архангельске с десантниками, в Северодвинске с курсантами мичманской школы и уже здесь, в Гаджиево, между собой. Почему?
   Наверное по традиции. На флоте всегда увлекались мордобоем, и не только моряки. Точно знаю, что наши мичмана, например, несколько раз здорово дебоширили в Северодвинских ресторанах. Как там вели себя офицеры история умалчивает, но любому зарвавшемуся матросу и даже старшине, пенделя они могли выдать с полоборота. Хотя бы наш помощник командира.
   Был он в звании капитан-лейтенанта, по фамилии Колбунов. Помимо своих прямых обязанностей, которых у него было множество, Михаил Иванович никогда не забывал о воспитании личного состава. Причем в отличии от замполита, делал он это по методу Макаренко. Тем более, что отличался завидной статью и немногословностью.
   Например, как бы поступил Башир Нухович, увидя, после побудки, когда основная масса моряков выскочив из казармы бегала по сопкам, изображая зарядку, мирно почивающих в койках годков ? Он бы вызвал их к себе в каюту и долго рассказывал о пользе физической культуры с позиций марксистско-ленинской философии. После этого, заверив что все поняли, хитрецы разбрелись бы припухать до завтрака по другим укромным местам.
   А как делал Колбунов? Очень просто. Нагрянув с утра в казарму и обнаружив уклонистов, он вместе с матрацами сбрасывал их из коек, после чего те мчались к выходу, на ходу запрыгивая в робы. Последнему доставался здоровенный пинок. Это действовало гораздо убедительнее.
   Или, как бы повел себя замполит, обнаружив после отбоя пьяного Гарифуллина, который матерясь по татарски, с "банкой" в руке гонялся за сослуживцами, пытаясь проломить кому-нибудь череп? Посадил бы на губу, а затем стал идейно воспитывать. Тот бы слушал и размышлял, кого бы еще отлупцевать?
   Михаил Иванович и здесь поступил по своему. Он возник из каюты и поманил дебошира к себе. Тот прекратил орать, поставил "банку" и как сомамбула поплелся к помощнику. Через минуту за дверью каюты что-то упало, и спустя непродолжительное время оттуда появился абсолютно трезвый Фарид. Он рысцой пробежал по коридору, быстренько разделся и улегся спать. Свои выступления с тех пор ракетчик больше не повторял.
   Погрузку ракет закончили к ночи. По боевой тревоге приняли все двенадцать. Следует отметить, что операция эта была далеко небезопасная и простая, если учесть, что вес каждой загружавшейся в шахту тринадцатиметровой ракеты составлял более тридцати тонн. К тому же она имела ядерный заряд мощностью в одну мегатонну, что в определенной степени действовало на психику. На моей памяти, одна такая погрузка, осуществлявшаяся на лодку класса "Янки" непосредственно в базе, закончилась весьма печально. Ракета сорвалась с крана и с высоты двух десятков метров рухнула на пирс. В результате произошла разгерметизация бака с окислителем, от паров которого серьезно пострадали несколько находившихся рядом моряков.
   Кроме того, со слов очевидцев, над местом аварии образовалось солидное облако, напоминающее ядерный "гриб", в поселке завыли собаки, а часть женщин, схватив детей, убежала в сопки. По теории, ядерный взрыв при самопроизвольном падении ракеты исключен. Но чем черт не шутит?
   В базу вернулись утром, и через сутки приступили к погрузке торпед. Их необходимо принять на борт в количестве восемнадцати и в том числе, две с ядерными зарядами. Остальные снаряжены боеголовками с " морской смесью". Поскольку с боевыми торпедами на корабле мы работаем впервые, боевая часть на время погрузки усиливается старшиной команды торпедистов с соседней лодки по фамилии Тоцкий.
   Ему далеко за сорок, за плечами десятки автономок и стрельб, так что свое дело мичман знает туго. Об этом свидетельствуют и жетон "Мастер военного дела", а также несколько орденских нашивок на кителе с широкими золотыми шевронами со звездами на рукавах. Кроме того, по слухам, ветеран любитель потравить морские байки в хорошей комании. Короче, живая история подводного флота.
  Утро. Залив серебрится под лучами полярного солнца. В конце пирса радостно орут бакланы, поедая остатки нашего завтрака из мусорных контейнеров.
   После подъема флага, по боевой тревоге перешвартовываемся к стационарному плавкрану, с которого на лодку и будем принимать боезапас. Тихо постукивают дизеля влекущих нас к громадине крана буксиров, журчит вдоль настройки аквамариновая зелень воды. Настроение приподнятое. Торпеды опасное и капризное в обслуживании оружие. В 1962 году на лодке 633 проекта в Полярном взорвался боезапас, разнесший корабль почти полностью. При этом сильно повредило соседнюю лодку и погиб почти весь личный состав обоих кораблей. Взрыв был такой силы, что баллоны с воздухом высокого давления этих лодок потом находили в сопках и на крышах городских зданий.
   На пирсе, у крана, уже стоят несколько тележек с торпедами, окрашенными в зеленый и серый цвет. Здесь же обслуга, доставившая их с базового склада.
  В отсеке к погрузке все приготовлено еще ночью - поднят и вооружен торпедопогрузочый механизированный лоток, приготовлено к приему боезапаса все остальное наше хозяйство.
   Швартуемся. К лодке подходит пожарный катер. На рубке субмарины взвивается сигнальный флаг "Веду прием боезапаса", и погрузка начинается.
  Общее руководство осуществляет с рубки старпом. Наверху работают Мыльников и Порубов. Внизу, в отсеке, Ксенженко с Тоцким и я. Связь из отсека напрямую включена на мостик.
   - Внимание, первая, пошла!.- слышится через торпедо -погрузочный люк команда "бычка". Двухтонная восьмиметровая сигара, объятая автоматическим бугелем, зависает над люком и ложится на палубный лоток. Выполняю несколько манипуляций на гидропульте и ее серебристый обтекатель показывается в зеве погрузочного люка
   - Пошла торпеда вниз!, - командует Олег . Репетую -Есть! - и плавно подаю ее в чрево лодки. В отсеке вой и визг гидромототоров лотка, урчанье электродвигателей подвижных торпедных стеллажей, щелканье бугелей. Все это сопроваждается веселым матерком и прибаутками мичманов. Погрузка началась явно удачно.
   К полудню в отсеке находится половина боезапаса, часть из которого сразу же загружается в аппараты, предварительно приводясь в боевой состояние.
  Наверху заминка с подвозом торпед с базы. Перекур.
   Вылазим на него из отдраенного люка первого, по очереди дымим в рубке. Старпом доволен, команда работает четко и значительно опережает нормативы погрузки лучших экипажей "Янки". Нет нареканий и с берега. И это при всем том, что у нас с момента прихода в базу постоянно барахлит гидропривод лотка, стравливая в трюм массу гидравлики и неполадку безуспешно пытаются устранить специалисты плавмастерской.
   Временный перерыв командование корабля использует для быстрого обеда. В меню уха, плов, компот и знаменитые булочки с курагой кока Абрамова. Он сует мне их целый пакет, учитывая, что после погрузки в отсек последней торпеды и отбоя тревоги, нам с ними колдовать еще до полуночи. Сашка не бескорыстен, ибо знает, что в этом случае мы разрешим ему поглазеть, как снаряжаются спецторпеды. Это таинство для ограниченного круга, а кок не лишен амбиций. К тому же он жаждет пообщаться со знаменитым Тоцким, который на заре своей службы, якобы тоже был коком.
   К двадцати часам весь боезапас в отсеке. Мы валимся с ног.
   Перешвартовываемся на свой пирс. Отбой боевой тревоги. Свободные от вахты собираются в конце пирса и дружно дымят сигаретами, делясь впечатлениями от погрузки.
  После ужина в первый приходит командир и Тоцкий подробно инструктирует нас о правилах подготовки к бою торпед с ядерным боезапасом. Их две.
   Это обычные электроторпеды СЭТ-60 с акустической системой наведения, но с ядерным зарядом. Любая из них способна уничтожить авианосное соединение на дистанции более 20 морских миль.
   После инструктажа приводим все торпеды в боевое состояние, снимая с них несколько степеней предохранения, затем загружаем в нижние аппараты, которые пломбируются. В вахтенном журнале делается соответствующая запись.
   С этого момента у трапа, ведущего на торпедную палубу, выставляется круглосуточный пост с вооруженным матросом. Ее, кроме минеров, имеет право посещать ограниченный круг лиц - командование корабля, вышестоящее начальство и офицер особого отдела.
   Поблагодарив нас за хорошую работу, командир уходит в штаб.
   Выполняем последние операции по раскреплению торпед по штормовому, приведению систем и механизмов в исходное. Отсек преобразился. В нем стало теснее от хищных тел торпед, их специфического запаха опасности и чудовищной силы. Вслед за командиром уходит Мыльников, ему заступать на вахту.
   - Ну что, Петрович, может перекусим ?-, дружески хлопает Олег Тоцкого по спине.
   - А почему нет ?, - милостиво соглашается ветеран.
  По знаку Ксенженко спускаюсь вниз и приказываю уже стоящему там вахтенному из первогодков никого не допускать к трапу, ведущему на торпедную палубу.
   - Засыпаем уран в торпеды, усек !? - громко шепчу ему на ухо.
   - Усек,- испуганно округляет глаза вахтенный и судорожно хватается за висящий на поясе штык.
   - Вот- вот, как только кто сунется, сразу коли !
   Поднимаюсь на палубу и задраиваю люк.
   В отсеке уже стоит снятый с подволока раскладной стол и мичмана быстро комплектуют его чем бог послал. А послал он нам к "тайной вечере" несколько бутылок "Старого замка", батон копченой колбасы, шпроты, консервированный сыр и шоколад. Есть еще несколько банок томатного сока и галеты. Наполняем кружки вином и смотрим на Тоцкого.
   - За Подплав, быть ему вечно!, - провозглашает он тост. Молча сдвигаем кружки, пьем кисловатое вино, закусываем. Гудит зуммер отсечного телефона. Снимаю трубку. В ней голос Абрамова.
   - Валер, ты?, я вам тут эскалопов нажарил, нести?
   - Товарищ, мичман, - обращаюсь к Олегу, кок лично желает угостить нас эскалопами.
   - Давно пора,- смеется Ксенженко, пусть тащит.
   Отдраиваю люк, свешиваюсь вниз.
   -Вахтенный! Сейчас подойдет кок со взрывателями, пропустишь!
   - Есть пропустить, товарищ старшина!
   Через несколько минут в люк протискивается Саня с картонной коробкой, из которой вкусно пахнет. На стол водружается судок с сочными кусками мяса и жареным картофелем,
  и несколько пышных, только что испеченных лавашей. Следует еще пора тостов, после чего начинается неизменная морская травля.
   Вино легкое и располагает к задушевной беседе. И она льется неспешно, как это бывает только на кораблях после тяжелых работ и авралов, в кругу близких друзей. Не забываем и молодого, спуская ему толику мяса с хлебом.
   -Да, под твою свинину Абрамов, хорошо бы по ломпадке шила - заявляет Порубов. Да его Мыльников в свой шкаф зашхерил, - кивает на отсечный сейф.
   - А что, у вас своего нету?- удивляется Тоцкий.
   -Веришь, Петрович, в данную минуту ни грамма, ну да ничего, сейчас найдем. Ковалев, дуй к ракетчикам, они нам должны!- басит Ксенженко и тянется к телефону.
   - Отставить!,- смеется ветеран. Шила у вас навалом. Ну, так где оно? Что подсказывают знания?, -хитро щурится Тоцкий, похлопывая по брюху ближайшей торпеды.
   - Правильно, в ней есть, - отвечает Олег. Килограммов шестьдесят, но оно же со рвотными присадками !?
   - А что подсказывает опыт войны?, - интересуется Троцкий.
   - Что пили его, но как, кануло в лету, никто не знает, - чешет в затылке Олег.
   - Обижаешь, мичманец, хищно блестит золотой фиксой во рту Троцкий. Все, что касается минного дела, знаю я, и ношу вот тут - стучит себя по лбу. Вам, салагам, так и быть, расскажу, что - то вы мне глянулись.
   - Плесни-ка пайкового, - бросает он раскрывшему от удивления рот Абрамову.
   Хлебнув вина и немного помолчав, мичман выдает краткую историческую справку.
   Начиная с первой мировой войны, при использовании торпед в арктических широтах, в целях надежной работы имеющихся у них механизмов, в торпеды заливали чистейший ректифицированный спирт. У обслуживающих их минеров организмы замерзали не меньше, в связи с чем спирт зачастую, в тех или объемах, выкачивался из торпед и выпивался. А вместо него, в чрева роковых красавиц закачивалась банальная вода.
   В результате, при стрельбе такими торпедами, они нередко тонули. Атакуемые корабли, в свою очередь, обнаружив атакующих, топили их. Получаемая от "доения" торпед продукция, в русском флоте называлась "минным ликером" или "торпедухой", и неизменно использовалась и во вторую мировую войну.
   Есть основания полагать, что в силу бесшабашности русского характера, наиболее ярко проявляющегося в авиации и на флоте, торпедуху открыли и потребляли только наши моряки. В принципе, суть ее схожа с русской рулеткой, с той лишь разницей, что в первую играли отдельные офицеры и прапорщики армии, а во вторую целые подразделения, а то и экипажи военных кораблей.
   В борьбу с этой роковой привычкой, помимо командования и соответствующих органов, активно включились закрытые НИИ, и примерно в начале 40-х годов придумали присадки, напрочь исключающие потребление минного ликера.
  Они превращали великолепный ректификат в тошнотворную смесь, отторгаемую нормальным человеческим организмом. Недостаток разработки заключался в том, что крепость спирта оставалась прежней и он горел. А по старой флотской поговорке, подтвержденной ни одним поколением военморов, "моряк пьет все, что горит и "дерет" все, что шевелится".
   В результате торпедуху продолжали пить со всеми вытекающими последствиями.
  Ученые снова ринулись в бой и примерно в 50-е годы придумали новую присадку, вызывающую непреодолимую травлю даже у видавших виды закоренелых потребителей минного ликера. Ее назвали рвотной присадкой. Торпедушный кошмар был побежден. Время от времени, как гласят флотские байки, отдельные корабельные умельцы пытались возродить историческую традицию, пытаясь очистить опоганенный спирт с помощью разных кустарных приспособлений. Но, увы, успеха не добились. Моряк, будь он даже мастер военного дела, против академиков и профессоров неуч.
   - Такие вот дела, сынки,- с грустью закончил рассказ Троцкий.
   - И что ж, так и похерили дедовскую традицию?, - прошептал со слезой в голосе Порубов.
  Вместо ответа ветеран хлопнул ладонью по брюху ближайшей СЭТ - 60.
   - Традиция жива, я угощаю! Не сдрейфите?
   - Обижаешь, Петрович!, - гудит Ксенженко.
   -Добро! Ключ от горловины, чистую емкость и ИП -46 с запасными фильтрами сюда!
   Через минуту все необходимое у ног мичмана.
  Он ставит емкость - ею служит десятилитровая банка из -под сухарей, под сливную горловину торпеды и быстро "отдает" утопленную в корпус медную заглушку.
  В банку тонкой струйкой начинает течь жидкость фиолетового цвета со сладковатым запахом ректификата. Когда посудина заполняется наполовину, Тоцкий ввертывает заглушку на место.
   В банке глянцево поблескивает примерно пять кило этой смеси, при виде которой отпадает любое желание, связанное с ее потреблением.
   - Ну, как?,- хитро подмигивает нам мичман. Блевонтин?
   - По моему хуже,- вякает кок и тут же получает от Олега крепкую затрещину.
   - А сей - час будет от - личный ликер,- поет Тоцкий.
  Банка на палубе, над ней перевернутый ИП с отвернутой маской и вынутой из седловины пробкой, а сверху воронка, в которую он осторожно льет "блевонтин" из банки.
  На наших глазах происходит чудо.
   На выходе из нижнего отверстия ИПа, появляется тонкая струйка голубоватой жидкости, похожей на денатурат. Содержимое банки еще раз фильтруем, сменив гипкалитовый патрон в противогазе и через десяток минут имеем не менее четырех килограммов чистейшего ректификата.
  Олег осторожно макает палец в емкость и облизывает его.
   -Ну, как?,- вопрошает Порубов.
   - Чистейшее шило. Нам для работы выдают хуже. Ты, дед, великий химик, только без степени,- глубокомысленно изрекает Ксенженко.
   - Но запомните,- предупреждает Тоцкий. Больше чем на пять килограммов, доить торпеду нельзя. Запорите.
  После этого дегустируем продукт. Пьем по северному, не разбавляя и запивая томатным соком. Спирт ударяет в головы и мы наваливаемся на снедь, которой еще в избытке.
   Затем Порубов осматривает отсек и докладывает в центральный пост о результатах. Абрамова отправляем отдыхать - ему готовить завтрак для ночной смены. Я тоже укладываюсь спать на поролоновый матрац за торпедами правого борта, поскольку в восемь утра мне поднимать гюйс и заступать на вахту.
   Мичмана тихо обсуждают сегодняшнюю погрузку и строят планы на грядущую автономку. Изредка слышится стук сдвигаемых кружек и кряканье. Засыпаю, как всегда на лодке, мгновенно.
   Будит меня металлический голос Мыльникова, раздающийся из отсечной трансляции
   - Ковалев, подъем! Приготовиться к подъему флага!
   - Есть!,- ору в сторону "Каштана" и его красный глазок гаснет. Выбираюсь из-под торпед.
   В отсеке ни следа от ночного пиршества. Уронив курчавую голову на пульт, в кресле командира дремлет Ксенженко. В кресле вахтенного, задрав ноги на направляющую балку, сидит осоловелый Порубов и читает журнал. Заботливо укутанный шерстяным одеялом, у кормовой переборки на снятых с торпед чехлах умиротворенно похрапывает Тоцкий. Рядом стоит стоит пустая банка из-под минного ликера.
   - Да-а, крепки советские подводники,- бормочу я, вытаскивая из металлической шкатулки сложенный вчетверо военно-морской гюйс. Затем отдраиваю люк первого и поднимаюсь наверх. Свежий воздух пьянит. Утро погожее, без пяти минут восемь. В рубке маячит Сергей Ильич и копошится сигнальщик, готовящий к подъему корабельный флаг.
   Я привычно креплю гюйс к носовому флагштоку и, придерживая рукой его свернутое полотнище, докладываю о готовности.
   На плавбазе, где располагается штаб флотилии, включается метроном. Его размеренный звук будит тишину залива.
   - На Флаг, и Гюйс, смирно-о!! - разносится по водной акватории усиленный боевой трансляцией голос дежурного по флотилии.
   Сидящие на волнах чайки испуганно взмывают в синеву неба.
   - Фла-аг и Гю-юйс.., поднять!!
  На надводных кораблях флотилии звонко бьют склянки, голосят свистки боцманов.
   - Флаг и Гюйс, поднять!, - репетуют команду вахтенные офицеры подводных ракетоносцев.
   Краем глаза слежу за полотнищем вздымаемого над рубкой нашей лодки флага и одновременно поднимаю гюйс до клотика.
   - Во-о-льно!- разносится над заливом. На Флоте начинается новый день.
  
   В этот период корабль начинает посещать наш второй экипаж, который прибыл на стажировку из Палдиски. Это нам не особенно нравится, так как приходится чаще делать приборку и внимательно следить, чтобы стажеры чего-нибудь не сломали или не сперли.
   С ними у меня связано одно очень неприятное воспоминание. Поскольку этот экипаж был сформирован недавно и в ближайшее время должен был убыть в Северодвинск для приемки очередной, уже серийной "Мурены", появлялся он у нас в спецодежде, получаемой на санпропускнике. Была она далеко не новой, без отличительных боевых номеров и различить, кто перед тобой - офицер, мичман или матрос, было довольно сложно.
   В одно из таких посещений на торпедную палубу без разрешения взобрался какой-то тип в матросской пилотке и ватнике, потребовавший чтобы я показал ему отсек. По виду он походил на мичмана, и я послал его подальше.
   Через пять минут меня вызвали в центральный, где рядом с командиром, в кресле восседал этот человек. Он оказался командиром второго экипажа в чине капитана 2 ранга.
  Без долгих слов Валентин Николаевич впилил мне пятнадцать суток гауптвахты и приказал находящемуся здесь же Мыльникову с утра отправить меня по назначению.
   Настроение упало до нуля. Этот дурацкий залет мог исключить направление на учебу.
  Однако мне вновь повезло. Из штаба поступил приказ об экстренном выходе в море, за ним последовали еще несколько, и на губу я так и не попал.
   Между тем, в Особый отдел меня больше не вызывали, хотя всю зиму я усиленно готовился к поступлению. Причем все минеры приняли в этом самое деятельное участие. Ксенженко с Порубовым помогли достать пособия и в том числе очень редкий в то время учебник по истории России под редакцией С.М. Соловьева, а Мыльников разрешил не ходить на базу и заниматься в отсеке, где я стал нести бессменную вахту. Она, кстати, была необременительной и сводилась к вентиляции торпед, замерам в них сопротивления изоляции и осмотру отсека. Все остальное время я усиленно грыз гранит науки.
   Поскольку уверенности в том, что Особый отдел не забыл о моем существовании не было, и нам уже точно было известно о предстоящем выходе на боевую службу, решаю посетить это учреждение и выяснить, дадут мне направление, или нет.
   Для этого субботним майским утром, после подъема флага самовольно покидаю корабль и вместе с чужим экипажем, следующим в жилой городок, выхожу из режимной зоны.
   Подойдя к подъезду здания, в котором находился Особый отдел, звоню в дверь и сообщаю дневальному, что пришел по вызову к Петрову. Тот нехотя впускает меня и предлагает обождать - старшего лейтенанта еще нет. В этот момент как из кабинета начальника, выходит какой-то офицер. Когда он исчезает, решаю напрямую обратиться прямо к тому. Мне помогает случай - дневальный на минуту отлучается, а я подбегаю к кабинету и, постучав в дверь, вхожу в него.
   Капитан 1 ранга сидит за столом и читает какие-то бумаги. Увидев меня хмурится.
   - Ты кто такой?
   - Старшина второй статьи Ковалев, из экипажа капитана 1 ранга Милованова.
   - Зачем здесь?
   - По поводу направления на учебу, вы со мной беседовали месяц назад.
   - Почему без вызова?
  Я сообщаю, что в ближайшее время мы уходим на боевое дежурство, и хотелось бы знать, могу ли рассчитывать на поступление.
   Начальник долго о чем-то размышляет, затем откладывает в сторону бумаги и жмет какую-то кнопку на столе.
  Через минуту в кабинет входит Петров. Он явно озадачен моим появлением и вопросительно смотрит на начальника.
   - Узнаешь?,- кивает тот на меня.
   - Конечно, я его подбирал на учебу.
   - Ну и как поступим?
   - Вы же знаете, Василий Ефимович, нам одну кандидатуру срезали.
   - Кто в плане?
   - Матрос из штаба флотилии.
   -Сколько прослужил ?
   - Полтора года.
   - А ты?,- обращается ко мне Худяков.
   - Два с половиной.
   -Значит так, Геннадий Петрович, штабного отставить, пусть еще послужит. Оформлять Ковалева.
   На этом встреча заканчивается. Петров уводит меня в свой кабинет, где я заполняю анкету и пишу автобиографию. Вопреки ожиданию он не упрекает меня за проявленную инициативу и настроен весьма благодушно. Проверив исполненные документы, в которых я указал, что мой отец ранее был судим, старший лейтенант заставляет их переписать, исключив упомянутое.
   - Что конкретно тебе известно об этой судимости? - интересуется он.
   Я сообщаю, что со слов отца, в 1945 году в Германии он застрелил польского офицера, за что по приговору военного трибунала пять лет отсидел в колымских лагерях.
   - Ну, так вот, - хмурится Петров. Этот вопрос мы проверили. Осуждался твой родитель незаконно, в связи с чем Президиумом Верховного Совета в 1950 году был реабилитирован. Так что об этом забудь и никогда не упоминай. Понял?
   - Точно так.
   - Ну и отлично. В ближайшее время будь готов пройти медкомиссию,- заявляет на прощание старший лейтенант и я покидаю отдел.
   С этого дня мною действительно серьезно занялись. Петров несколько раз появлялся на лодке и о чем-то беседовал с начальством. После одного из таких посещений я был приглашен в каюту командира. Там же находился и старпом.
   - Послушай, Ковалев, зачем тебе куда-то поступать, оставайся на сверхсрочную,- предложил командир. Образование у тебя подходящее, сейчас же пошлем бумаги в Североморск и через месяц ты мичман.
   - Нет вопросов, товарищ капитан первого ранга, но разрешите мне сначала попытать счастья. Не сдам экзамены - остаюсь на сверхсрочную.
   На том и порешили.
   В течение нескольких следующих дней, по направлению Особого отдела я прохожу медицинскую комиссию в Мурманском военно-морском госпитале. Со здоровьем все отлично и Петров сообщает день, в который надлежит прибыть в Североморск, для получения необходимых документов в Особом отделе флота, и оттуда вылететь в Москву, для сдачи экзаменов. Он через неделю.
   Все это время я активно ввожу в курс дела назначенного на мою должность моряка.
  Это двухметрового роста тощий детина, прибывший на корабль в числе молодого пополнения. У мичманов он сразу же получил прозвище Паганель.
   Встреча с ним происходит при довольно оригинальных обстоятельствах.
   К тому времени наборы Юркина и Допиро уже демобилизовались и мы сами стали старослужащими. Я к этому отнесся спокойно, но многие из ребят всячески подчеркивали свой новый статус. Особенно преуспевали в этом механики.
  У них появился свой коновод - Витя Миронов, в свое время один из самых незаметных и пресмыкавшихся перед годками матросов.
   Родом он был из подмосковной Балашихи, на вид крепок и смазлив. Вокруг Виктора сформировалась компания старшин и матросов электромеханической боевой части, которые понемногу стали притеснять молодых.
   Я несколько раз вмешался и приобрел в лице Миронова непримиримого врага. Ситуация усугублялась тем, что его сторону приняли практически все старослужащие, за исключением нескольких человек.
   В тот вечер, я как обычно находился на вахте и корпел над учебниками. Группу молодых, среди которых находился и мой сменщик, привели из штаба прямо на лодку.
  Когда матрос появился в отсеке, я оторопел. На его голове красовалась измятая маломерная бескозырка, кургузый заношенный бушлат был явно с чужого плеча, на ногах вместо ботинок видавшие виды яловые сапоги.
   - И откуда ты такой красивый?, - интересуюсь у очумело хлопающего глазами парня.
   - Из Севастополя, товарищ старшина.
   - Вас что там, одевают на барахолке?
   - Да нет, бескозырка, бушлат и ботинки у меня были первого срока, только их забрали здесь, на лодке.
   Когда я интересуюсь деталями, он рассказывает, что из центрального поста всю группу привели сначала в десятый отсек, где находившиеся там вахтенные их обшмонали и отобрали часть вещей. Затем ему приказали идти в первый.
   - Кто отбирал?
   - Один длинный, рыжий, в наколках, а второй черный, длинный его Мироном называл.
  Судя по описанию, это Свеженцев и Миронов.
   Для начала приказываю молодому снять обноски и облачаю его в запасной комплект РБ.
   - Ел давно?
   - Утром.
  Достаю из заначки тушенку и галеты, вскрываю банку и вручаю ему,- ешь. Затем звоню в десятый. Трубку берет Свеженцев.
   - Серега, это вы шмонали молодых?
   - Мы,- смеется тот, а в чем дело?
   - По вашим я претензий не имею, а все, что взяли у моего отдайте, иначе сам отберу.
   Немного покобенившись, Свеженцев соглашается, так как знает, что ссориться со мной небезопасно.
   Минут через десять в отсеке появляется матрос из БЧ-5 по прозвищу "Годок", который приносит все отобранное у севастопольца и по секрету сообщает, что Миронов подбивает старослужащих разобраться со мной.
   - Ну и как они?
   - Да что-то никто не соглашается.
  Я принимаю информацию к сведению и до отъезда решаю проучить москвича. Бушлат, кстати, у молодого оказывается великолепным, с настоящими медными пуговицами и я забираю его себе. Что сделаешь, положено по традиции. Взамен дарю ему свой, а в придачу и весь гардероб, который решил не тащить с собой в Москву.
   Передаю наследнику и свой личный сейф-шкатулку, по блату установленный мне в отсеке на заводе, а также шикарное спальное место за торпедными стеллажами, с двумя десятками книг и журналов, которые приготовил для автономки.
   С Мироновым разбираюсь на следующее утро, после завтрака. Для лодочной вахты он накрывается в семь часов. Я же встаю в шесть, делаю в отсеке зарядку, затем моюсь, бреюсь и одним из первых завтракаю в старшинской кают-компании.
   Это удобно во всех отношениях. Нет скученности и толчеи, не приходится есть второпях и до развода можно подняться наверх и покурить.
   Когда я допиваю кофе, в кают-компании появляется сонный Миронов и начинает что-то брюзжать в мой адрес.
  Я выслушиваю его и предлагаю подняться наверх для разборки. Не желает.
   Выхожу из кают-компании и поджидаю его у одной из ракетных шахт. Как только сыто рыгающий Витька появляется в проходе, без предисловий бью его в морду. Причем очень удачно. Годок падает в хитросплетенье трубопроводов и заклинивается в них. Молочу его еще пару минут и, удовлетворившись результатами, исчезаю.
   Еще через пару дней, простившись с командованием и ребятами, ранним утром я уезжаю.
   До выхода с пирса меня провожает Ксенженко. На прощание Олег жмет мне руку и желает удачи. Через несколько лет он трагически погибнет при швартовке.
   На небольшом морском вокзале, расположенном рядом с базой, уж идет посадка немногочисленных пассажиров на следующий в Североморск катер.
   Предъявив билет и пройдя досмотр, прохожу на корму. Через несколько минут катер отваливает и бойко стуча дизелями скользит вдоль залива. В последний раз окидываю взглядом базу и застывшие у пирсов крейсера.
   С рубки одного из них кто-то семафорит в сторону катера флажками. Срываю с головы бескозырку и машу в ответ, -"До встречи, ФЛОТ!
  
  
  Часть 2.
  
  У рыцарей плаща и кинжала
  
  
   "Чекистом может быть лишь человек с холодной головой, горячим сердцем и чистыми руками"
   Ф.Э. Дзержинский
  
  
  
   Глава 1. Школа.
  
  Москва встретила солнцем, теплом и запахом разогретого асфальта.
  Получив в багажном отделении чемодан, подхожу к веренице такси, стоящих у здания аэропорта. Водители с интересом разглядывают мою флотскую экипировку и весело предлагают свои услуги. Останавливаю выбор на пожилом таксисте в форменной фуражке и называю адрес.
  -Далековато едешь, морячок,- произносит он и заламывает двадцать рублей.
  -А в Балашихе конкретно куда, она не малая?
  Называю адрес.
  -Это никак к "зеленым человечкам?" - вопрошает водитель,- так бы и сказал.
   Я не знаю, каких человечков он имеет в виду, но часть, куда мне надлежит прибыть для сдачи экзаменов, по описанию имеет зеленую ограду, тянущуюся вдоль автострады.
  Еще через минуту мы следуем по назначению, и я с интересом рассматриваю открывающиеся перед глазами пейзажи Подмосковья.
  После Заполярья они здорово впечатляют обилием лесов и рощ, разнообразием весенних красок и запахов.
  В Балашиху въезжаем через несколько часов, минуем ее, и, следуя вдоль автострады, окаймленной густым сосновым бором добираемся до нужного места. Такси останавливается на небольшой стоянке, у встроенного в зеленое ограждение закрытого КПП. Расплачиваюсь, забираю вещи, открываю массивную дверь, вхожу.
  В помещении меня встречает подтянутый моложавый прапорщик с кобурой на портупее. Докладываю о прибытии.
  Он внимательно изучает предъявленные документы и куда-то звонит, после чего предлагает пройти в расположенную рядом с КПП курилку и подождать сопровождающего.
  За почти трехлетнюю службу мне пришлось повидать немало флотских подразделений, которые, как правило, отличались благоустроенностью и чистотой. Здесь же с первого взгляда было видно, что в этой части все на порядок выше. Впечатляло само ограждение, выполненное из тщательно подогнанных трехметровых досок, окрашенных в зеленый цвет, помещение КПП из красного кирпича, территория курилки с удобными скамейками и бетонным покрытием, окаймленная цветочной клумбой. Параллельно ей тянулась асфальтированная аллея, исчезающая за раскидистыми соснами. И воздух был по настоящему свежий, лесной.
  Через несколько минут на аллее показался коренастый моряк в синей робе, топающий в мою сторону. Знакомимся. Парня зовут Александр Екименко. Он главстаршина с Тихоокеанского флота, по специальности шифровальщик. Как и я приехал поступать в ВКШ несколько дней назад. Сегодня дневалит, встречая прибывающих из армейских и флотских частей абитуриентов.
  Оставшись довольными состоявшимся знакомством, выкуриваем по сигарете и идем по аллее в сторону виднеющихся вдали зданий. Они расположены в сосновом бору метрах в трехстах от КПП и представляют собой окрашенные в ярко - зеленый цвет аккуратные щитовые дома, в каждом из которых может разместиться около полуроты. Здания расположены в два ряда, по четыре в каждом. Площадка между ними заасфальтирована. Перед домами, справа, под сенью высоких раскидистых сосен, обширная курилка со скамейками и "грибком". В дальнем конце открытый умывальник человек на пятьдесят, и рядом с ним спортивная площадка, оборудованная различными физкультурными снарядами.
  В курилке, усиленно дымя сигаретами, расположилась группа сержантов и старшин самых различных родов войск. Здесь пограничники в зеленых фуражках, десантники в голубых беретах, танкисты артиллеристы и пехотинцы в пилотках, а также несколько моряков в корабельных робах. Как всегда в таких случаях идет оживленная травля, прерываемая раскатистым хохотом.
  Все ребята как на подбор, рослые, крепкие и подтянутые, в ладно подогнанном обмундировании.
  При нашем появлении разговор прерывается - знакомимся. Аборигены сообщают, что жить здесь можно - казармы удобные, кормежка неплохая и с дисциплиной не досаждают. Но ухо следует держать востро, поскольку за малейшую провинность откомандировывают в часть.
  Принимаю полученную информацию к сведению и вместе с моряками иду в отведенную для нас казарму. Там сдаю командировочные документы дежурному офицеру, и мне определяют спальное место, после чего переоблачаюсь в робу, сдав вещи на хранение в баталерку.
  Еще через пару часов, строем шагаем по уже знакомой аллее на ужин. Столовая расположена примерно в полукилометре от казарм и представляет собой одноэтажное кирпичное здание с вычурной крышей. В ней довольно просторно и уютно - кафельный пол из метлахской плитки, разноцветные пластиковые столики на четверых, на окнах кисейные занавеси, под стенами раскидистые фикусы в вазонах. Здесь же, в смежном зале, находится кафе с обширной стойкой и витриной.
  Вопреки ожиданию обед оказывается довольно скудным и не идет ни в какое сравнение с флотским. Тем не менее, наши сухопутчики наворачивают его с аппетитом и даже хвалят. Мы же прикупаем в кафе несколько бутылок кефира, вареной колбасы и булок. Теперь нормально.
  После ужина, до отбоя проводим время в курилке, продолжая знакомиться и обмениваясь новыми впечатлениями.
  В последующие два дня на объект прибывают все остальные абитуриенты из самых различных регионов СССР и армейских группировок, расположенных за границей.
  Нас примерно четыреста человек. Контингент - сержанты и старшины срочной службы всех родов войск.
  Кроме того, имеется группа офицеров и прапорщиков госбезопасности, направленных для поступления в ВКШ территориальными подразделениями КГБ.
  Ранним утром третьего дня, одетых в парадную форму нас выстраивают на плацу перед штабом части, из которого появляется группа старших офицеров во главе с представительным полковником. Мы уже знаем, что это начальник объекта полковник Г.I. Бояринов. Впоследствии он стал Героем Советского Союза и погиб в одной из спецопераций в Афганистане.
   -Товарищи абитуриенты!, - обращается он к нам, - поздравляю с прибытием на объект Балашиха, Высшей Краснознаменной школы КГБ СССР имени Феликса Эдмундовича Дзержинского, куда вы имеете честь поступать. Не сомневаюсь, что нашими коллегами на местах для этого отобраны наиболее достойные сержанты и старшины.
   Однако это не значит, что экзамены станут для вас простой формальностью.
  Наоборот, они будут предельно строгими, что позволит объективно осуществить необходимый набор слушателей для обучения в Школе.
  С сегодняшнего дня начинается самоподготовка, помощь в которой вам окажут опытные педагоги. Через месяц экзамены, по результатам которых определится дальнейшая ваша судьба. У меня все.
  После этого нас разбивают по учебным группам, формируемым по родам войск: пограничная, морская, несколько общевойсковых и офицерская.
  В нашей морской группе порядка сорока человек.
  В их числе, впоследствии зачисленные в ВКШ черноморцы Юрий Свергун, Сергей Семенов и Константин Бобков; балтийцы Семен Иванов, Борис Рыбаков и Александр Петрушкин; тихоокеанцы Сергей Токарь, Александр Екименко и Евгений Худяков; североморцы Василий Нечай, Владимир Мазаев, Виталий Мельничук, Иван Харин и я.
  Из названных рябят, практически все старшины и старшие матросы. Мы с Нечаем служили на подводных лодках; Мазаев, Токарь, и Бобков - на надводных кораблях; Харин и Петрушкин - в морской авиации; Екименко на узле связи ВМФ; Рыбаков - в подразделении морских диверсантов; Худяков - в морской пехоте; Свергун, Иванов и Семенов - в морских учебных отрядах.
  Срок службы у всех от двух до трех лет. За плечами у ребят морские походы, учения и сборы. Все - отличники ВМФ и классные специалисты.
   Впечатляют и физические данные. Парни в подавляющем большинстве рослые и тренированные, многие имеют спортивные разряды. Боря Рыбаков даже мастер спорта по самбо.
  Есть у нас еще одна группа абитуриентов. Очень необычная.
  В ней три десятка студентов МВТУ имени Баумана и выпускников московских школ с математическим уклоном. В полевой солдатской форме эти пацаны выглядят уморительно. Обмундирование на них висит как на вешалках, тонкие ноги болтаются в тяжелых сапогах, пилотки налезают на оттопыренные уши. Зовем мы этих ребят "биномами". Из них будут готовить офицеров оперативно- технических подразделений госбезопасности.
  При всей своей неброской внешности они очень умны, и постоянно беседуют о биноме Ньютона, теории относительности Энштейна и других, малопонятных нам вещах. Командует "биномами" сержант с университетским "поплавком".
  Однажды в курилке мы слышим, как один из них жалуется другому. - Представляешь, Андрюша, я проспал подъем, и товарищ сержант вечером приказал мне вымыть туалет. Я спрашиваю чем? А он отвечает, руками.
  Разве так можно?
  - Да, Витя, тут много странного. Все сержанты кушать ходят строем и поют какие-то дикие песни, а разговаривают только о службе и девушках. А еще они сапоги утюгами гладят, я сам видел...
  Мы так и повалились со скамейки.
  В учебных корпусах, расположенных напротив казарм, с девяти часов утра и до обеда, преподавателями Школы с нами проводятся регулярные занятия по русскому языку и литературе, истории СССР, а также иностранным языкам. После обеда, до ужина - самоподготовка. Заниматься тяжело, поскольку за время службы многое мы здорово подзабыли.
  Примерно через неделю, среди многочисленных абитуриентов я встречаю своего земляка и приятеля Юру Павленко, с которым учился в Кадиевском горном техникуме у себя на родине. Нашей радости нет предела.
  Это ж надо, встретиться при таких обстоятельствах и в таком месте. Вот уж точно, тесен мир!
  Юра сержант-артиллерист, приехал для поступления из Южной группы войск.
  Уединившись на скамейке в отдаленной аллее, долго вспоминаем друзей и знакомых, оставшихся на гражданке, рассказываем, друг другу о прошлой службе, делимся насущными впечатлениями. А они не радуют.
  С каждым днем мы все больше убеждаемся, что поступаем в действительно уникальное учебное заведение, которое готовит необычных специалистов для тайной войны. И это не голословные предположения.
  Мы уже давно не наивные мальчишки. Армейская и флотская школы приучили нас к наблюдательности и анализу.
  Повседневно общаясь с командным и профессорско - преподавательским составом Школы мы отмечаем их высокую эрудицию, широкий кругозор, особое поведение с абитуриентами и между собой. Чувствуем, что они знают и умеют неизмеримо больше, чем в настоящее время делятся с нами. Это здорово интригует.
  Кроме того, являясь как все молодые люди нашего возраста любознательными, мы довольно неплохо изучили объект и убедились, что он используется не только для занятий с абитуриентами.
  Помимо тех зданий и сооружений, которые нам разрешено посещать, на его обширной, покрытой густым сосновым лесом территории располагаются удаленные друг от друга одно и двухэтажные коттеджи, в которых проживают какие - то необщительные люди, явно не гражданского склада.
  В глубине леса скрыт хорошо охраняемый полигон с проложенной по нему узкоколейкой, складами и ограждениями из колючей проволоки. В кафе периодически появляются небольшие группы загорелых до черноты вооруженных офицеров в выцветшем камуфляже, не походящих на армейских.
  Мы понимали, эти необычные люди - действующие сотрудники контрразведки и попасть в их число нам будет чрезвычайно трудно. Затем узнали, что они были офицерами КУОС (курсов усовершенствования офицерского состава), на базе которых и была создана впоследствии знаменитая "Альфа".
  Месяц самоподготовки прошел в поте лица. Занимаемся как проклятые. Многие остаются в аудиториях после ужина до отбоя. Я в их числе. Голова забита темами сочинений, историческими датами, иностранными словами и фразами.
  Первый экзамен - история СССР. Облаченные в парадную форму со всеми заслуженными регалиями, нервно тремся у дверей аудиторий. Приглашают сразу по несколько человек. Я попадаю в первую партию. Вхожу, представляюсь, беру билет. В глазах темнеет - тринадцатый.
  - Все, кранты, - проносится в сознании,- чертова дюжина к добру не приведет. Называю номер билета миловидной преподавательнице, ловя сочувствующие взгляды вошедших вместе со мной ребят.
  Сажусь за стол, нервно читаю вопросы билета. Первый - возникновение, рассвет и падение Киевской Руси. Второй - предпосылки, развитие и поражение первой русской революции 1905 года. Третий - этапы построения социализма в СССР. Ни по одной из этих тем, ничего существенного на ум не приходит. Однако беру себя в руки и пытаюсь сосредоточиться. Внезапно осознаю, что знаю ответы на все вопросы. Спокойно, опасаясь спугнуть неведомо откуда появившиеся в голове знания, начинаю подготовку. Все получается и постепенно укладывается в конспективные записи. Мой ответ длится около получаса. Время от времени преподавательница благосклонно кивает головой, затем останавливает меня и констатирует - отлично. Я гляжу на нее и бормочу,- сколько?
  -Пять баллов,- повторяет педагог. - По какому пособию вы готовились?
  -По учебнику Соловьева.
  -Налицо и результаты,- улыбается она. - Это очень редкий учебник, берегите его.
  Из аудитории выхожу с чувством переполняющей меня радости.
  -Сколько?,- вопрошают стоящие у двери потные абитуриенты. - Пять баллов! - чеканю я и с чувством выполненного долга следую в курилку.
  Там уже сидят несколько проэкзаменованных. Результаты написаны на их лицах. Сдавшие радостно возбуждены. Получившие "неуд"- молчаливы и подавлены. Сразу же после окончания экзамена, учебник истории под редакцией профессора Соловьева, не смотря на ее протесты, я подарил педагогу.
  Этот и последующие экзамены, опустошили наши ряды на добрую половину. Не сдавшие возвращались в свои части для последующей службы или демобилизации. Ко времени сдачи последнего предмета - иностранного языка мы знали, что поступившими в ВКШ будут считаться абитуриенты, набравшие не менее восемнадцати баллов в общем зачете. Из морской группы таких счастливчиков оказалось всего четырнадцать человек и в их числе Ваш покорный слуга.
  Не добрал двух баллов и мой друг Юра Павленко. Наше расставание было тягостным и невеселым. Так как он подлежал демобилизации и уезжал на родину, я попросил Юрия сообщить моим родителям, где нахожусь в настоящее время и мы обменялись адресами. Пожимая мне руку на прощание, он заявил, что все равно вернется в Москву, что впоследствии и сбылось.
  Ветра в голове у нас тогда еще было достаточно и мы с Серегой Токарем и Юрой Свергуном после отбоя рванули в "самоход", решив отметить это событие. Мероприятие удалось. Перемахнув через забор в глухом месте, мы немного потолкались на городской танцплощадке, и, прикупив несколько бутылок портвейна, без помех вернулись в часть. Правда по дороге к нам привязалась какая-то местная шпана, но быстро отстала, определив по робам, что мы из-за зеленого забора. Видать наши предшественники чем-то их здорово напугали.
  На следующий день, на торжественном построении, сдавшие экзамены и прошедшие конкурс абитуриенты, руководством ВКШ были поздравлены с зачислением на первый факультет Школы, готовивший оперативных работников и следователей для органов контрразведки. Из нас вновь были сформированы шесть учебных групп, в четырех из которых предполагалось готовить оперативников и в двух следователей. Группы комплектовались с учетом их последующего целевого использования: одна - пограничная, для оперативной работы в погранвойсках, вторая - морская, для аналогичной работы в ВМФ, третья - сухопутная, для оперативной работы в армейских частях, четвертая - офицерская - для работы в территориальных органах госбезопасности, пятая и шестая - следственные. Состав групп двадцать пять-тридцать человек. Общее количество слушателей факультета - сто восемьдесят.
  Поскольку в нашей флотской группе после экзаменов осталось всего четырнадцать моряков, она была доукомплектована ребятами из других родов войск. К нам пришли десантник Евгений Аферов, авиаторы Владимир Слепнев и Виталий Мартыненко, артиллеристы Сергей Николенко и Николай Штец, танкист Раис Хузин, связист Юрий Мамадалиев, ракетчики Вячеслав Кузнецов и Николай Хрящев.
  Через несколько дней всех сфотографировали, отобрали подписку о неразглашении секретных сведений и выдали удостоверения установленного образца, в которых значилось, что имярек - сержант или старшина такой-то, является слушателем Высшей Краснознаменной школы КГБ при СМ СССР им. Ф.Э. Дзержинского, что удостоверялось подписью начальника Школы и гербовой печатью. По внешнему виду и оформлению этот документ практически не отличался от удостоверений оперативного состава органов государственной безопасности и предоставлял нам ряд определенных прав.
  В этот же период нас переобмундировывают: сухопутчиков в форму курсантов высшего военного училища связи, моряков - курсантов инженерного военно-морского училища.
  Де юре - наше учебное заведение называется Школой, де факто - это Академия, со всеми ее атрибутами. Срок обучения в ВКШ, в зависимости от факультетов составляет от четырех до пяти лет. Обучающиеся именуются слушателями и могут проживать как в общежитии, так и в служебных или на съемных квартирах. Размер стипендии составляет от семидесяти пяти до ста пятнадцати рублей, в зависимости от курса обучения. По окончании Школы выдается диплом о высшем юридическом образовании, академический жетон и присваивается воинское звание - лейтенант.
  В конце августа, из Балашихи нас перевозят в Москву к постоянному месту жительства, расположенному на тихой улице, в районе Шаболовского телецентра. Оно представляет собой довольно обширную территорию, обнесенную глухим забором с КПП. Внутри, по периметру, располагаются добротные жилые и учебные корпуса, а также сооружения инфраструктуры.
  В центральной части несколько спортивных площадок и действующий фонтан. Все пространство между ними засажено деревьями и цветами.
  В жилых корпусах располагаемся небольшими группами, в просторных светлых комнатах с одноярусными койками и тумбочками.
  В этих же зданиях находятся умывальники и душевые, столовая и кафе-бар, за столиками которого в непринужденных позах расположились несколько групп иностранцев, оживленно переговаривающихся на различных языках и смакующих пиво.
  Мы приятно удивлены всем этим великолепием и, косясь на них, намериваемся воспользоваться гостеприимством бара, однако не успеваем.
  Всех собирают в клубе, где начальник курса полковник Н.М. Андреев знакомит нас с правилами поведения на объекте и вне его.
  Как следует из сообщения, с сегодняшнего дня мы будем постоянно проживать в отведенных нам помещениях и пользоваться всеми бытовыми услугами, какие здесь имеются.
  Занятия начнутся с сентября и будут проводиться непосредственно в ВКШ, которая в то время располагалась в районе Белорусского вокзала, куда нам предстояло добираться самостоятельно на общественном транспорте.
  Выход в город после занятий свободный, до двадцати трех часов, в выходные и праздничные дни разрешается выезжать к родственникам, в том числе за пределы Москвы. В свободное время можно носить гражданскую одежду.
  Помимо названного, полковник сообщает нам о том, что на объекте проживают и обучаются офицеры госбезопасности Кубы, ГДР, Польши и Монголии, контакты с которыми, по возможности, должны быть сведены до минимума.
  Далее нам представляется старшина курса капитан В.Н.Черных, которого мы знаем по совместному поступлению в Школу. Одновременно он является командиром обучающейся с нами офицерской группы. Назначаются командиры и нам. Бразды правления в морской группе передаются главному старшине Сергею Семенову, ранее служившему на строевой должности в учебном отряде Черноморского флота. Он невысок, сухощав и явно любит командовать. Данное воспринимается с пониманием.
  Первого сентября впервые попадаем в стены Высшей школы. Добираемся туда трамваем с последующей пересадкой на метро. Время в пути около двадцати минут, что по столичным меркам немного.
  ВКШ в то время располагалась неподалеку от Белорусского вокзала и представляла из себя комплекс зданий, главное из которых, затененное высокими деревьями, выходило фасадом на Ленинградский проспект. Никаких табличек, говорящих о ведомственной принадлежности на нем не было, широкая входная дверь была затенена изнутри и охранялась вооруженной охраной из прапорщиков.
  В отделанном мрамором обширном вестибюле, под стеклом стояло бархатное знамя Школы, с застывшим у него часовым из числа слушателей младших курсов. На стенах висели мраморные плиты с именами выпускников, погибших в годы Великой Отечественной войны, а также окончивших учебное заведение с золотой медалью. На верхних этажах располагалось руководство, во главе с начальником Школы генерал-майором И.С. Розановым и начальником парткома контр-адмиралом А.М. Тихоновым, а также руководители факультетов, курсов и кафедр.
  Вестибюль был проходным и вел на внутреннюю территорию Школы, по периметру которой располагались многоэтажные учебные корпуса с обширным плацем между ними и различными хозяйственными постройками вроде гаражей, мастерских, складов и котельной на заднем плане. В учебных корпусах находились актовые залы, аудитории, спецкабинеты и библиотеки, а также столовая и буфет. В расположенных под зданиями подвалах, располагались стрелковый тир, склады и архивы. Практически все эти помещения были оборудованы по последнему слову техники. Доступ в отдельные из них осуществлялся по спецпропускам.
  Занятия начинаются сразу же после принятия Присяги. Это мероприятие происходит на плацу в торжественной обстановке и сопровождается выносом знамени Школы, а также выступлениями различных именитых гостей.
  Учебная программа была предельно насыщенной и на первом курсе включала в себя такие дисциплины как история КПСС, марксистско-ленинская философия, политическая экономия, научный коммунизм, логика, общая и социальная психология, иностранный язык, военная и физическая подготовка. На последующих курсах нам преподавались все правовые науки в объеме программы юридического факультета МГУ, а также специальные чекистские дисциплины, носившие кодовые названия 1А, 1Б, 2, 3А, 3Б, 5, 9 и 17.
  Помимо этого, весь период обучения в ВКШ сопровождался регулярной огневой подготовкой и обучением приемам рукопашного боя, а также самыми различными практическими занятиями оперативного плана, проводимых как в стенах Школы, так и за ее пределами.
  Кроме того, мы несли внутренние караульные наряды по охране ее объектов и, являясь действующим резервом КГБ СССР, использовались для различного рода специальных мероприятий, в том числе связанных с охраной руководителей партии и правительства, а также обеспечением безопасности встреч иностранных правительственных делегаций.
   Без преувеличения можно сказать, уровень подготовки слушателей ВКШ, в то время не имел аналогов ни в одном высшем учебном заведении Страны, будь то престижные гражданские ВУЗы или элитарные военные училища.
  По моему глубокому убеждению, весь этот идеологический и специальный конгломерат, в первую очередь направлялся на выявление и максимальный отсев более слабых слушателей на начальной стадии обучения, с последующей подготовкой фанатично преданных коммунистической идее и своей корпорации, высококлассных специалистов тайной войны.
  На достижение этой же цели была направлена и существующая в ВКШ система поведения слушателей в стенах учебного заведения и за его пределами. Поскольку оно являлось военизированным, мы носили форму и имели специальные звания. В Школе существовала достаточно высокая дисциплина и определенная субординация.
  В то же время отношения слушателей между собой и с профессорско-преподавательским составом были достаточно демократичными, и строились на основе доверия. В ВКШ отсутствовали как таковые запреты и ограничения, за исключением режима секретности. Это было свято.
  Слушатель обязан был исправно посещать занятия и вести их конспектирование. Однако никто не принуждал нас заниматься самоподготовкой и ходить на факультативы. В свободное время мы могли посещать любые просветительные и культурные учреждения столицы, рестораны, бары и кафе, студенческие и молодежные вечера, общаться с неограниченным континентом сограждан, по возможности исключая иностранцев. В Школе имелась великолепная библиотека художественной литературы, в которой можно было получить практически любое произведение, когда-либо издававшееся в России. Здесь же находился спецфонд, где были собраны диссидентские издания, запрещенные к публикации. При необходимости, начиная со второго курса обучения, каждый слушатель мог знакомиться с ними и читать в полном объеме.
  Указанная система формировала у нас самостоятельность мышления, поведения и принятия решений, ответственность за них. Она же помогала наставникам выявлять реальные идеологические качества слушателей, используя это в целях последующей подготовки.
  При внешне кажущейся демократии нам не прощалось невыполнение учебной программы и правил поведения. Если слушатель "заваливал" какой-либо экзамен, пересдача допускалась только один раз. В случае повторной неудачи он отчислялся из учебного заведения. Аналогичная мера следовала за дисциплинарные проступки. При этом никакие предшествующие заслуги во внимание не принимались.
  Не спасало даже наличие влиятельных родственников.
  Необходимо отметить, что с учетом престижности учебного заведения, в нем обучалось немало отпрысков руководящих партийных, советских и хозяйственных работников, деятелей науки, культуры и искусства, а также крупных военачальников. Никакими привилегиями они не пользовались, и их рейтинг в ВКШ определялся общепринятыми критериями, важнейшим из которых являлась успеваемость.
  Наиболее трудным для нас оказался первый семестр первого курса. Утром вставали в семь, делали зарядку на спортплощадке, умывались, завтракали и уезжали на занятия. Они длились до шестнадцати часов с небольшим перерывом на обед.
  Затем следовала самоподготовка и примерно в девятнадцать часов мы возвращались в общежитие. Там ужинали и вновь самостоятельно занимались допоздна. В головах стоял сплошной сумбур и мешанина. Казалось мы никогда не освоим тот материал, который вбивался в наши несчастные головы многочисленными мастистыми преподавателями. Появились первые потери. Не выдержав нагрузки, в нашей группе подали рапорта об отчислении Юра Мамадалиев и еще два слушателя, фамилии которых по прошествии времени я запамятовал. Такое же отмечалось и в других группах. Все рапорта были незамедлительно удовлетворены.
  Обстановка нормализовалась после первой зимней сессии, которую к своему удивлению мы сдали без потерь. После нее съездили в двухнедельные отпуска к родителям, которых не видели более двух лет. Оттуда вернулись физически отдохнувшими и морально обновленными.
  Учеба пошла легче и, обзаведясь гражданской одеждой, мы стали чаще выходить в город, знакомясь со столицей.
   Этап становления прошел.
   Как ни странно, наиболее интересной на первом курсе для нас была марксистско-ленинская философия. В то время этот предмет являлся обязательным во всех гуманитарных ВУЗах СССР, однако в силу сложности и заумности изложения, студентами он практически не воспринимался. Все изучение сводилось к зазубриванию определенных догм и постулатов, а также конспектированию работ классиков марксизма. Применительно к этому предмету действовал принцип: сдал экзамен и забыл.
  В ВКШ было обратное, что на первый взгляд являлось само собой разумеющимся, поскольку органы государственной безопасности неразрывно были связаны с партийной системой Страны, а она являлась практическим воплощением данной науки в жизнь. Однако главное заключалось не в этом. Все дело было в необычности изложения предмета и неординарности лектора. Им был кандидат философских наук, доцент В.И. Газенко.
  Ко времени нашего обучения это был преклонного возраста изможденный и практически слепой старик, фанатично преданный своей науке. У него был целый ряд учеников, ставших известными профессорами, но не разделявших взглядов своего учителя.
  По нашим сведениям, в тридцатые годы Газенко руководил одним из секторов ЦК ВКПб, готовившим политические доклады непосредственно И.В. Сталину.
   Впоследствии он написал и опубликовал несколько работ по теории марксизма-ленинизма не вписавшихся в общепринятые рамки и стал подвергаться гонениям.
   В конечном итоге оказался в нашем учебном заведении, где и продолжил свою научную деятельность, одновременно читая соответствующий курс.
  Лекции Газенко были блестящими и резко отличались от материалов, имеющихся в учебниках. На многие, ставшими догматическими понятия, у него были свои, порой диаметрально противоположные взгляды.
  В процессе занятий преподаватель вызывал слушателей на полемику и она увлекала настолько, что мы забывали о перерывах. Дискуссии были бурными и откровенными. После них о многих, ранее очевидных для нас политических категориях, думалось несколько иначе.
  И только по прошествии значительного времени, встречаясь в своем кругу, мы единодушно констатировали, что еще тогда, ныне покойный Владимир Иванович эзоповым языком предрекал крах нашей политической системы, в силу неверного толкования и применения основ теперь опороченной науки.
  Сразу же увлекла всех отлично налаженная в Школе физическая и специальная подготовка. Она включала в себя регулярные занятия рукопашным боем и стрельбой.
  При этом на нашем факультете культивировалось боевое самбо, на втором и третьем- каратэ.
  В то время в СССР, для широкого круга лиц они были практически неведомы и официально запрещены. Названные разновидности боя в том или ином виде существовали только в спецподразделениях Комитета государственной безопасности, Главного разведывательного управления Министерства обороны, Воздушно-десантных войсках и Военно-морском флоте.
  Занятия по самбо с нами проводили преподаватели спортивной кафедры, как правило, являвшиеся мастерами спорта и призерами СССР и Европы в этом виде. Занимались в специально оборудованных залах несколько раз в неделю, весь период обучения и сверх того, на дополнительных тренировках. Уже после первого курса любой из нас мог профессионально обезвредить самого агрессивного нападающего, а после четвертого - готовить боевых самбистов, что подтверждалось выдаваемыми нам удостоверениями инструкторов-общественников по этому виду спорта.
  Замечу, что наиболее подготовленными бойцами в тот период были слушатели морских групп. У нас - Боря Рыбаков, пришедший в Школу из подразделения боевых пловцов ПДСС Балтийского флота и к моменту поступления имевший разряд мастера спорта по самбо, в морской группе третьего курса - Леша Ковалев, являвшийся лучшим каратистом ВКШ и выступавший на первенство КГБ. Серьезное внимание уделялось также занятиям легкой атлетикой и плаванием. Они проводились на стадионе "Динамо" и в плавательном бассейне "Москва".
  В зимнее время постоянно организовывались лыжные кроссы в районе Водного стадиона.
  Огневую подготовку с нами осуществляли преподаватели военной кафедры в специально оборудованном тире Школы, на спецобъекте Балашиха и стрелковом полигоне отдельной мотострелковой дивизии особого назначения имени Ф.Э.Дзержинского (ОМСДОН). Стреляли регулярно, изо всех видов короткоствольного отечественного и зарубежного оружия, а также автоматов и пулеметов Калашникова.
  Боеприпасов в то время не жалели и к моменту выпуска слушатели имели достаточно высокие практические навыки в этом деле. Кстати, в стрельбе из автоматического оружия, я и сейчас дам фору любому мотопехотинцу.
  На одном из занятий в тире, которое проводил с нами преподаватель военной кафедры капитан 3 ранга В.А. Спиридонов, в целях ознакомления с боевыми свойствами, зарубежных образцов короткоствольного оружия, мы упражнялись в стрельбе из "Кольта", "Браунинга", "Парабеллума", "Вальтера П-38" и "Зброевки". В открытые кабины для стрельбы входили по пять слушателей, с пистолетами этих систем и делали несколько выстрелов по мишеням. Затем менялись оружием и снова стреляли. Огонь велся поочередно, слева направо. Причем каждый последующий слушатель, начинал стрельбу только после ее завершения предыдущим. И здесь со мной произошел казус.
  В порядке очередности я получил для стрельбы польскую "Зброевку", с очень легким спуском, а находившийся в смежной кабине Саша Екименко американский "Кольт" 45-го калибра. Эта "машина" палила громоподобно. Когда очередь дошла до Сани, он дважды выстрелил в мишень, а третий выстрел задержал. Я же, проявив невнимательность и, считая что он отстрелялся, держа "Зброевку" стволом вверх, стал опускать ее в сторону цели. Выстрелить не успел. Над ухом грохнул "Кольт", палец на спуске непроизвольно дрогнул и пуля "Збруевки" с визгом отрекошетировала от бетона свода тира. По этому поводу, обычно спокойный наставник, выдал незадачливому стрелку по полной программе, и самым мягким эпитетом, которым он меня наградил, было ласковое слово "мудак".
   Преподавателями военной кафедры, и в первую очередь капитаном 1 ранга Э.А. Ивановым, с нами проводились занятия и по противодиверсионной деятельности, включавшие в себя теорию и практику. Для этого слушатели вывозились в Балашиху, где надлежащим образом экипировались и в течение месяца на полигонах ОМСДОНа обучались навыкам ориентации на местности, скрытому передвижению, маскировке и наблюдению, способам выявления, преследования и захвата диверсионных групп противника. Для проведения занятий с нами привлекались офицеры и бойцы спецподразделений дивизии.
  Здесь тоже не обходилось без "хохм", ребята мы были молодые и веселые.
  Как-то, раз, загрузившись в Школе в армейские грузовики, экипированные в пятнистые маскхалаты, увешанные оружием, противогазами и прочей амуницией, во главе с капитаном 3 ранга Спиридоновым и еще несколькими преподавателями, мы выехали на очередные занятия в Балашиху. Наша флотская группа находилась в последней машине и орала морские песни. К этому располагали быстрая езда, недельная жизнь в лесу и возможность "повоевать". Это дело мы любили.
  У заднего борта грузовика сидели Сережа Токарь, Юра Свергун, Виталик Мартыненко и я.
  Мы с интересом наблюдали за проносящимися рядом легковыми авто, а их пассажиры, с неменьшим, пялились на нас. Тогда военные в камуфляже встречались не часто. Да и ребята в ВКШ у нас были на подбор. Ну так вот, едем и откуда не возьмись, колонну догоняет шикарная иномарка со здоровенным бугаем за рулем. А рядом с ним хорошенькая блондинка. Свергун тут же помахал ей рукой. Она в ответ своей. Мартыненко на языке жестов показал девице, что непрочь с ней развлечься. Бугай в ответ погрозил нам кулаком. Тогда Токарь, всегда предпочитавший действия словам, вытащил из подсумка взрывпакет, поджег его запал и метнул изделие под колеса авто. Раздались визг тормозов, взрыв и наш веселый хохот. Грузовик сбавил ход и приткнулся к обочине. Из кабины вышел Спиридонов и подойдя к заднему борту поинтересовался, что там у нас гремит.
  - Это не у нас, товарищ капитан 3 ранга, - вякнул кто-то из ребят,- это у капиталиста сзади скат лопнул. Спиридонов оглянулся на стоявшую вдалеке иномарку, что-то хмыкнул и мы двинулись дальше.
  Очень нравилось слушателям зачищать перед занятиями "в поле" обширный лесной массив, в котором они проводились.
  Он находился в ведении ОМСДОНа и охранялся. Тем не менее, жители окрестных деревень нередко проникали туда, занимаясь сбором грибов и ягод, имевшихся в лесу в изобилии. Вот их то, по соображениям безопасности, и надлежало выдворить из массива.
  Делалось это просто.
  После выгрузки из автомобилей, нас разворачивали в цепь, с интервалом в десяток метров друг от друга и начиналось прочесывание.
  Оно сопровождалось непрерывной пальбой из автоматов холостыми патронами и метанием взрывпакетов в лесные озерца, болотца и буреломы. Грохот стоял адский и все живое, что там находилось, естественно, уносило ноги.
  Через пару часов, на опушке леса, оказавшись "в мешке", как правило, задерживались перепуганные грибники, которых после небольшого "внушения" наши инструктора отпускали.
  Затем следовал короткий отдых, выдавались боевые патроны и начинались боевые упражнения.
  Стреляли мы из автоматов и ручных пулеметов Калашникова, в том числе, только принятого тогда на вооружение и еще не поступавшем в войска АКМ калибра 5,45мм, отличавшегося повышенными боевыми характеристиками.
  Огонь велся из стационарных окопов, стрелковых ячеек и открытых позиций по неподвижным и движущимся мишеням. Кроме того, стреляли из положений лежа, с колена, стоя и в движении.
  Проводились и ночные стрельбы "с подсветкой". Боеприпасов инструктора не жалели и каждый слушатель отрабатывался до тех пор, пока не выполнял необходимые нормативы. Причем были они жесткие, выше армейских. Обучали нас и метанию боевых гранат, наступательных РГД -42 и оборонительных Ф-1.
  Последние, насколько помнится, мы метали из окопов по трофейному немецкому "Тигру".
  Знаменитой "Альфы" тогда еще не было, но наши преподаватели, отдельные из которых раньше служили в спецподразделениях войск КГБ и прошли не одну "горячую точку", демонстрировали слушателям такие навыки стрельбы, которые и сейчас мало кто видел.
  Отрабатывались и приемы рукопашного боя с оружием и подручными средствами, навыки поиска, пеленгации, а также захвата диверсионно-разведовательных групп вероятного противника. Причем роль таковых, исполняло спецподразделение ОМСДОН.
  К концу занятий, которые длились не одни сутки, мы были черны как эфиопы, покрыты многочисленными ссадинами, и готовыми ехать хоть к черту на рога. Но это все было еще впереди.
  А пока мы возвращались в Балашиху, где до одурения драили свое оружие, после чего расставались с ним до следующих занятий.
  Навсегда остались в памяти лекции по судебной медицине, которые блестяще читал нам главный судебно - медицинский эксперт Вооруженных Сил СССР, профессор Томилин. В то время он считался ведущим специалистом в этой области и достаточно глубоко познакомил нас с основами этой науки. Более того, под его руководством мы выезжали в одну из московских клиник, где нам демонстрировалась практика паталогоанатомического исследования трупов. Этот процесс выдерживали не все, наивно полагая, что присутствовать при вскрытиях, в будущей деятельности нам не придется. Как показала жизнь, это суждение было ошибочным. Уже через несколько лет мне например, пришлось провести в моргах не один десяток часов, участвуя в исследованиях самых различных криминальных трупов.
  К концу первого курса каждый слушатель морально и физически был подготовлен для дальнейшего, теперь уже специального обучения и воспринимал его осознанно, как свое второе "я".
  К этому времени наши учебные группы превратились в довольно сплоченные коллективы, в которых существовала настоящая мужская дружба, поддержка и взаимовыручка. При наличии здоровой конкуренции в учебе, считалось в порядке вещей оказание помощи товарищу в изучении тех или иных дисциплин и решении любых, порой самых личных проблем. Такие же взаимоотношения существовали и между слушателями других групп. Конфликты между нами возникали крайне редко и, как правило, разрешались самостоятельно.
  Как я уже отмечал, пройдя период становления, мы более часто стали бывать в городе, понемногу осваивая интересующие нас в столице места.
  В первую очередь досконально был изучен район проживания, вблизи которого располагались Донской монастырь и рынок, кинотеатр "Алмаз" и общежитие университета имени Патриса Лумумбы. Последнее нас интересовало в первую очередь, так как в нем проживало множество студенток - иностранок и там постоянно устраивались танцевальные вечера. Кинотеатр привлекал широкоформатным экраном, что тогда было редкостью и отличным буфетом, в котором всегда имелось свежее пиво в неограниченном количестве. На Даниловском рынке по воскресеньям, когда у нас не работала столовая, мы покупали молоко, французские батоны и недорогую колбасу. Местные хулиганы нас всегда обходили стороной, поскольку знали, что в противном случае будут жестоко биты.
  Донской монастырь мы посещали неоднократно, так как на его территории захоронен прах легендарного разведчика Абеля, ставшего прототипом известного фильма "Мертвый сезон", ныне незаслуженно забытого.
  Он умер незадолго до нашего поступления в Школу, где неоднократно выступал с интереснейшими лекциями перед слушателями. В моем личном архиве поныне хранится фотография скромной могилы этого человека, увенчанная небольшой надгробной плитой. В период нашей учебы, перед нами неоднократно выступал с лекциями из своей практики другой знаменитый разведчик "Бэн", в свое время возглавлявший подразделение ЦРУ, работавшее против СССР.
  Как не парадоксально, но, начиная со второго курса, учиться становится значительно легче. И это при том, что учебная программа предельно насыщена специальными и юридическими дисциплинами. Спецкурс нам читают преподаватели, имеющие значительный оперативный опыт работы в органах контрразведки, юриспруденцию - профессора права, за плечами многих из которых годы следственной и прокурорско-судебной практики. Поныне с чувством благодарности мы вспоминаем фамилии профессоров А.И. Цветкова, В.Н. Струнникова, И.И. Васильева, В.Я. Дорохова и В.М. Калеандровой, кандидатов юридических наук Героя Советского Союза И.И. Ларкина, С.В. Корнакова и Э.Ф. Мичулиса.
  Курс международного права у нас читали бывшие разведчики, долгое время проработавшие за рубежом под дипломатическим прекрытием.
  Лекции перемежаются семинарами и практическими занятиями. Причем все это осуществляется в комплексе, позволяющем достигнуть максимального усвоения изучаемого предмета.
  Например, по курсу оперативной деятельности органов госбезопасности, нам вначале излагается довольно обширный теоретический материал. Затем он иллюстрируется учебными фильмами, с последующими семинарами по конкретным темам, чем окончательно закрепляется в сознании слушателей. Финалом служат максимально приближенные к действительности практические занятия, проводимые в специально оборудованных кабинетах Школы или на территории столицы и принимаемые в зачет только в случае их отличного выполнения. При этом возникали трагикомичные случаи, которые мы нередко вспоминаем на встречах выпускников.
  Так, навсегда запомнились слушателям морской группы наши первые учебные приобретения негласных сотрудников, которые во все времена и во всех спецслужбах являлись основным средством их оперативной деятельности. Получив определенные теоретические познания в этой области на лекциях и семинарах, пообщавшись с профессионалами, а также просмотрев целый ряд учебных фильмов по данной тематике, мы с трепетом готовились к первым практическим занятиям. Они должны были проходить в Школе и за ее пределами, в конспиративных номерах, расположенных в гостинице "Россия".
  Суть занятий заключалась в следующем.
   Каждому слушателю определялся объект приобретения, в качестве которого выступал находящийся в отставке опытный сотрудник госбезопасности, ранее специализировавшийся в работе с негласным аппаратом. По легенде он являлся сотрудником режимного учреждения, располагающего государственными секретами. Мы, выступая в роли оперработников, получали заранее подготовленные преподавателями в отношении таких лиц сведения, необходимые для изучения и приобретения последних. При этом предполагалось, что с указанными гражданами мы уже ранее встречались и проверили их на выполнении ряда конфиденциальных поручений. Очередная встреча должна быть завершена дачей согласия кандидата на сотрудничество
  Первое такое мероприятие осуществлялось непосредственно в Школе, в специально оборудованном кабинете, интерьер которого отображал жилую комнату.
  Ее передняя стена была выполнена из специального материала, позволяющего всей группе, находящейся в смежном кабинете, наблюдать за происходящим и слышать ведущийся там разговор.
  Предварительно нас знакомят с легендой кандидата на сотрудничества, его деловой и психологической характеристикой, особенностями личности. После этого вызывается желающий испытать себя. Возникает минутное замешательство и первым поднимает руку Вася Нечай. Что ж, кандидатура достойная. Он один из лучших слушателей в группе и на курсе. Следует подробный инструктаж, после чего Василий выходит из кабинета и через минуту появляется в "хитрой" комнате. Держится непринужденно. Еще через несколько минут, туда же входит объект-преподаватель спецкафедры, и начинается необходимый процесс.
  По существующим канонам Нечай устанавливает с объектом психологический контакт, берет инициативу общения в свои руки, получает от кандидата информацию о выполнении очередного поручения. Далее он высказывает мнение о целесообразности сотрудничества кандидата с органами госбезопасности на постоянной основе и ловко дезавуирует его попытки уклониться от такового. Примерно через полчаса объект, как говорят "созрел" и Василий переходит к завершающей стадии беседы, венцом которой должно стать согласие кандидата на сотрудничество с оформлением соответствующей подписки.
  Мы следим за разворачивающимся перед глазами действом, затаив дыхание. Находящиеся здесь же начальник кафедры и преподаватель одобрительно его комментируют. И тут первопроходца, что называется "понесло". Внезапно, нарушая сценарий общения, он предлагает собеседнику выпить по чашке кофе. Тот с готовностью соглашается. Нечай достает из шикарного серванта пустые кофейник, чашки и делает вид, что наливает в них кофе. Одну из чашек подает кандидату. Тот недоуменно заглядывает в нее, делает круглые глаза и вопрошает, - А где же кофе?
  Мнута тягостного молчания.
  -Ну, вы ж понимаете,- бормочет наконец Вася и делает несколько пассов руками в воздухе.
  -Наоборот, я ничего не понимаю! - возмущаетсят объект и делает обиженную мину.
  В конечном итоге он замыкается в себе, и приобщить его к постоянномусотрудничеству, на этой встрече Василию не удается.
  Далее следует разбор мероприятия, где основным тактическим просчетом слушателя признается отступление от плана беседы, потеря инициативы на ее завершающей стадии и утрата психологического контакта с собеседником. Мы принимаем полученную информацию к сведению и два последующих наших товарища, действуя в поте лица, с грехом пополам добиваются успеха.
  В конечном итоге, через "хитрую" комнату, с внутренним мандражом, проходят все слушатели. На втором этапе аналогичные мероприятия мы проводили самостоятельно в конспиративных номерах гостиницы "Россия".
  Нам назывались апартаменты и время, к которому в них надлежало быть. Перед этим изучалась легенда кандидата, в качестве которого выступали как женщины, так и мужчины, являвшиеся профессиональными агентуристами.
  Далеко не всегда эти встречи были успешными, что влекло их повторение.
  Достаточно комично заканчивались иногда занятия по практике наружного наблюдения. Это было целое искусство, включающее в себя умение конспиративно брать объект под наблюдение и сопровождение, с фиксацией интересующих нас действий.
  
  Такие отработки проводились непосредственно в городе, порой в самых непредсказуемых местах, куда нас таскали за собой инструкторы из числа бывших кадровых сотрудников, выступающих в качестве наблюдаемых.
  Приведу два таких случая. В первом, в нашу задачу входило взятие под наблюдение объекта, легендированного в качестве разведчика, действующего под прикрытием сотрудника посольства одной из капстран.
  По сценарию он должен был встретиться со своим агентом из числа советских граждан в заранее определенном месте и конспиративно получить от него документы секретного характера. Наша задача заключалась во взятии его под наружное наблюдение, с последующим выявлением места встречи и лица, пришедшего на нее, а также фиксацией момента передачи материалов. Перед этим с нами был проведен самый тщательный инструктаж и во главе с руководителем занятий на небольшом автобусе с затененными окнами мы выехали в город. Наблюдение за объектом должно было осуществляться так называемыми бригадами, то - есть группами слушателей в количестве трех человек, один из которых являлся старшим. При этом использовался метод "цепочки", в соответствии с которым первый из нас должен был следовать за объектом на расстоянии от пяти до десяти метров, второй на расстоянии до десяти метров от первого и третий на таком же расстоянии от второго. По условному сигналу мы должны были меняться местами в целях исключения расшифровки наблюдения. Следует отметить, что до начала занятий мы были ознакомлены с целым рядом специальных приемов, которые использовались разведчиками и их агентами в целях выявления слежки, а также ухода от нее.
  Первой бригаде слушателей "шпион", оказавшийся довольно пожилым и тщедушным старичком, был передан под наблюдение в многолюдном здании ГУМа, где он, не спеша, прогуливался перед расположенным на первом этаже, окруженным зеваками, фонтаном.
  - Да, такого дедулю мы уж точно не упустим, главное, чтоб он не развалился за время сопровождения, - самонадеянно подумали мы и глубоко ошиблись.
  Бригада потеряла объект через несколько минут наблюдения и, несолоно хлебавши, вернулась в стоящий неподалеку от универмага автобус. После этого, по указанию инструктора, мы подъехали к скверу напротив Большого театра, где узрели нашего старичка, мирно читающего газету на одной из садовых скамеек. Из автобуса незамедлительно была выпущена вторая бригада, которая к ее чести, в течение примерно получаса сопровождала объект, двигавшийся в сторону улицы Горького, где тоже потеряла его в районе подземного перехода. Очередной бригаде, в которой находился и я, коварный старикан был передан под наблюдение на станции метро "Площадь революции", где стоя на платформе, он с интересом рассматривал бронзовую фигуру революционного матроса.
  Наученные горьким опытом своих предшественников, которые по нашему мнению слишком далеко отпускали объект от себя и, пользуясь царящим на станции столпотворением, мы приблизились к старику практически вплотную. Судя по его поведению, он явно собирался удрать от нас на очередной, въезжающей на платформу электричке. Так на первый взгляд все и выглядело. Поезд с гулом ворвался на станцию, лязгнули открываемые двери, и в них хлынул поток пассажиров. Одним из последних в вагон втиснулся и объект. Наша тройка едва успела заскочить в следующий.
  - Осторожно, двери закрываются!,- пропела магнитофонная запись, и в этот же миг наш сопровождаемый, придержав ногой сходящиеся створки дверей, шустро выскочил из вагона. Плавно набирая ход, поезд унес проклинающую все на свете бригаду к следующей станции. Примерно через полчаса мы добрались к нашему автобусу, и он перевез группу на станцию метро "Маяковская".
  Следующую бригаду объект с позором расшифровал при посадке на эскалатор. Двигаясь в потоке пассажиров следующих на выход, у самой кабины дежурной, он внезапно отошел в сторону и стал внимательно рассматривать столпившихся за ним пассажиров. Поскольку подниматься по эскалатору старичок не спешил, а потерять его в очередной раз и "расшифроваться", слушатели не желали, они попытались выбраться из движущейся в соответствующем направлении толпы, что повлекло возмущение и брань пассажиров. В конечном итоге, поддавшись неумолимому давлению граждан, ребята оказались на эскалаторе, который унес их от ухмыляющегося объекта. Последнюю бригаду слушателей зловредный старик навел на наряд милиции, которому сообщил, что они преследуют и оскорбляют его. Бдительные стражи порядка не поленились проверить документы у ребят, и пока шло разбирательство, объект вновь испарился.
  К вечеру все мы были предельно измотаны и наскоро перекусили в автобусе заранее припасенными бутербродами.
  - Вот таков хлеб сотрудников наружного наблюдения, - улыбаясь, сообщил нам преподаватель. - А этот, как вы его называете старичок,- подполковник в отставке, в прошлом "оттоптавший" не одного разведчика- дипломата.
  Далее начался завершающий этап занятий, на котором мы должны были зафиксировать момент получения объектом секретных документов от его помощника. Он происходил в час "пик" в экспресс - кафе на улице Горького и тоже оказался для нас плачевным. Ни одна из запускаемых в зал бригад не смогла уловить этот момент. А ларчик просто открывался. В руке помощника, в роли которого выступала миловидная и тоже пожилая женщина, находились две свернутых в трубку газеты, одна из которых была вставлена в другую и немного выступала из нее. После завершения встречи, отходя от стойки, за которой они пили кофе, женщина проходила мимо объекта, держа руку с газетами опущенной вниз, а тот в этот момент выдергивал внутреннюю газету из внешней. Причем делалось это виртуозно и ни в одном из повторов нами не фиксировалось. Вот что значит класс работы.
  Но, как говорят, опыт и практика дело наживное, а мы их только нарабатывали и верили в свои силы.
  Как я уже упоминал ранее, на занятия мы, как правило, ездили в форме. Но если слушатели других групп, облаченные в щегольские мундиры курсантов - связистов, обычно не привлекали особо пристального внимания москвичей, а тем паче, комендантских патрулей, то с моряками дело обстояло намного сложнее.
  Москвичи, как известно, народ ушлый и дотошный. И нередко в трамвае, метро, а то и просто на улице к нам приставали самые разные личности, пытаясь выяснить, что за военно-морское училище мы представляем. Обычно мы отделывались шутками и никаких конкретных пояснений по этому поводу не давали.
  Сложнее обстояло дело с патрулями. Они в то время в столице имелись во множестве и обязанности свои исполняли рьяно. Появление морских курсантов в поле зрения блюстителей военного порядка воспринималось ими как мулета для быка. В итоге нас довольно часто "тормозили" и проверяли документы.
  При этом предъявляемые красные "корочки" с наименованием системы, к которой мы принадлежали, всегда производили один и тот же эффект - у офицеров выпучивались глаза и на лицах отражалась напряженная работа мысли. В конечном итоге нас отпускали и так до очередного патруля.
  Но однажды все слушатели морских групп чуть не попали под тяжелую пяту московской комендатуры.
  Было это осенью 1975 года. Шла очередная демобилизация, и через Москву ехало множество отслуживших свой срок солдат и матросов.
  Это были не те изможденные и забитые пацаны в форме, которых мы видим сейчас, а крепкие и разбитные парни, которых воспитала советская военная система. В период демобилизации им был сам черт не брат.
  И вот солнечным ноябрьским утром мы втроем - Володя Мазаев, Вася Нечай и я, как обычно, облаченные в морскую форму ехали на занятия в Школу. В районе Белорусского вокзала решили купить свежие газеты в киоске, располагавшемся тогда в подземном переходе под Ленинградским проспектом.
  Но не пришлось, рядом с киоском стоял патруль, который на наших глазах остановил следующего по переходу в сторону вокзала моряка. Тот был явный "дембель", со старшинскими лычками на погонах, аксельбантом и небольшим баулом в руке. Какой диалог состоялся между ними мы так и не поняли. Моряк опустил на землю баул, резко выпрямился и врезал офицеру - начальнику патруля по физиономии. Тот загремел под киоск, а стоявшие рядом патрульные - курсанты общевойскового училища на мгновение остолбенели. Пока суть да дело, моряк сгреб свою кису и рванул по переходу в сторону второго часового. А мы в обратную, к Школе, от греха подальше.
  Там рассказали ребятам, в какую историю едва не влипли. Парни посмеялись, но самый рассудительный из нас - Саня Екименко заявил, что комендатура это так не оставит и моряков будут отлавливать по всей Москве. Так оно и случилось.
  После занятий и самоподготовки мы стали собираться на Хавскую и кто-то из парней увидел из окна аудитории, выходящей на проспект, что перед Школой прохаживается патруль, в составе майора и двух курсантов училища имени Верховного Совета, которых за их высокий рост дразнили "фитилями". В это время из подъезда Школы появились несколько наших сухопутных слушателей, поприветствовали патрульных и беспрепятственно двинулись в сторону вокзала. За ними вышли двое моряков - третьекурсников, которых патруль задержал и повел за угол здания.
  Затем снова вышли армейцы и их пропустили, а очередного слушателя-моряка задержали.
  Кто-то из ребят сбегал в ту часть здания, которая окнами выходила в переулок, и сообщил, что там стоит автобус комендатуры, куда препровождают всех задержанных. Возмутившись, мы доложили об этом руководству курса и с нетерпением стали ждать возмездия.
  Оно не заставило себя ждать. Минут через десять из подъезда Школы вышел дежурный офицер и о чем - то переговорив с начальником патруля, увел его в здание. Примерно через полчаса тот выскочил из подъезда и зарысил к своему автобусу, откуда незамедлительно появились задержанные. По слухам, майор попал на расправу к заместителю начальника Школы по строевой подготовке капитану 1 ранга Л.Г. Александрову и тот выдал ему по "полной программе", чтоб служба раем не казалась. С той поры, насколько я помню, нареканий на слушателей ВКШ со стороны комендатуры Москвы не было. Наоборот, однажды нас даже похвалили.
  Героем дня стал наш одногрупник, Сережа Токарь. К тому времени он был женат и снимал комнату в районе Арбата, неподалеку от Министерства обороны. Как на грех, ежедневно его путь в Школу пересекался с многочисленными старшими офицерами, следующими в свои пенаты на службу.
  - Не поверите, мужики, - сетовал Сергей,- как только выхожу из подъезда, приходится брать "под козырек" и рубить строевым мимо всех этих "полканов" до самого метро. И обязательно кто-нибудь "прихватит".
  Пора съезжать оттуда, а то с ума сойду от этой шагистики.
  Но съехать без последствий Токарь не успел. Когда его в очередной раз стал мордовать какой-то полковник, главстаршина надерзил ему, за что был задержан патрулем и доставлен в комендатуру Москвы. Там он попал в ласковые руки помощника коменданта, который определил Сереже четыре часа строевых. Кто служил, тот знает, что это такое.
  Здесь следует отметить, что до поступления в Школу Токарь три года прослужил на сторожевом корабле Тихоокеанского флота, где был строевым старшиной. А эта должность напрямую была связана с тем, чем сейчас предстояло заняться Сереге.
  И он отдался этой стихии. Лихо выполняемые здоровенным Серегой строевые приемы вызвали восхищение офицеров комендатуры, старший из которых предложил ему позаниматься с другими нарушителями воинского устава, которые в поте лица отрабатывали строевые приемы на плацу.
  - Ну, я и дал им копоти, - рассказывал потом Серега. Все эти салаги в сапогах прыгали по плацу как ужаленные.
   Начиная со второго курса, слушатели ВКШ постоянно привлекались к разного рода оперативным мероприятиям, проводимым органами КГБ в столице. В их числе было обеспечение безопасности руководителей партии и правительства на проводимых в то время парадах и демонстрациях на Красной площади 1 Мая и 7 Ноября, и обеспечение безопасности встреч правительственных делегаций зарубежных стран, прибывающих в Москву. Задействовались мы и для других, более целевых мероприятий, таких как поиск лиц, распространявших антисоветские листовки в столице, совершивших ряд взрывов на ее улицах и в метро, а также участия в студенческих выступлениях у посольств капстран, в случаях их недружественного поведения в отношении СССР.
  Парадоксально, но факт, диссидента длительное время распространявшего антисоветские листовки и активно разыскиваемого московским управлением КГБ, задержал слушатель второго курса ВКШ, находившийся в ночное время в одной из засад, в районе вероятного появления злоумышленника. Почуяв неладное, тот бросил свои листовки и пытался скрыться, но через несколько кварталов был настигнут и задержан. Впоследствии оказалось, что в прошлом этот деятель активно занимался спортом и был призером столицы по бегу на длинные дистанции.
  А вот пример участия наших слушателей в одной из студенческих демонстраций, происходивших в то время у стен Китайского посольства в Москве, по поводу агрессивных действий КНР в отношении СССР.
  На первом факультете были отобраны лучшие метатели диска и толкания ядра, проинструктированы и отправлены на Ленинские горы выразить свой протест в числе московских студентов.
  Из нашей группы туда попал Боря Рыбаков, который мог метнуть на значительное расстояние не только эти железяки, но и любого среднего обывателя.
  Как он потом рассказывал, на месте демонстрации по каким-то причинам, наверное, случайно, оказалась пара машин булыжника, часть из которого каким-то образом влетела в окна посольства.
  Участие в обеспечении парадов и демонстраций на Красной площади мы считали для себя двойным праздником. Кто из советских граждан не мечтал в то время побывать на них? Таких, несомненно, были единицы. Там же мы как говорят "вживую" могли в непосредственной близости увидеть первых руководителей Страны, крупных военачальников, космонавтов, спортсменов и других именитых людей.
  За неделю до этих торжеств, руководством Школы при участии представителей девятого Главного управления КГБ СССР с нами проводился подробный инструктаж.
  При этом мы получали информацию об оперативной обстановке в столице на время проведения названных мероприятий, определялся порядок несения службы и наши действия в экстремальных ситуациях. Далее, в течение нескольких дней, в вечернее время мы выезжали на Красную площадь, доступ на которую к тому времени закрывался, где совместно с военнослужащими ОМСДОН и Кремлевского полка отрабатывали свои действия.
  Они заключались в следующем. Слушатели ВКШ, которые задействовались на мероприятии в значительном количестве, занимали исходную позицию у Исторического музея. Подразделения ОМСДОН, в полной экипировке и с автоматическим оружием, располагались в Спасской и Никольской башнях Кремля. По сигналу, подаваемому руководителем мероприятия с трибуны мавзолея, цепью с интервалом в один метр между собой, мы шли по кромке площади вдоль кремлевской стены в сторону собора Василия Блаженного. Затем в строго определенное время останавливались напротив центральной трибуны мавзолея, выполняли левый поворот и оказывались лицом к площади и спиной к трибунам.
  По сценарию наше перемещение синхронизировалось с движением праздничных колонн, входящих на площадь и со стороны, особенно с телевизионных экранов, было совершенно незаметным. В цепи, через каждого десятого слушателя, находился действующий офицер госбезопасности. Далее наступала очередь подразделений ОМСДОНа, которые должны были задействоваться в случае необходимости.
  Под ней понималось несвоевременное предотвращение возможного террористического акта на площади силами оперсостава и находящихся на крышах ГУМа снайперами.
  В этом случае, из ранее названных башен Кремля на предельной скорости и практически вплотную друг к другу выбегали вооруженные бойцы, целью которых было расчленение демонстрантов на квадраты размером десять на десять метров с их последующим плотным оцеплением. Далее в них должны были запускаться оперативники для поиска и локализации террористов.
   Слава Богу, за все советское время, таких инцидентов на Красной площади допущено не было. Однако когда во время тренировок за нашими спинами раздавался грохот кованых сапог стремительно несущихся поперек площади бойцов, каждый из которых был под два метра ростом, чувствовали мы себя довольно неуютно.
  За сутки до торжеств, каждому из нас выдавался именной пропуск на Красную площадь, выполненный особым типографским способом.
  К месту сбора мы выезжали самостоятельно, ранним утром на метро, облаченные в гражданскую одежду.
  Москва в этот час была практически безлюдна, подходы к Площади перекрывались тройным кольцом оцепления из работников милиции и сотрудников госбезопасности. Предъявляемые нами удостоверения и пропуска тщательно проверялись.
   У Исторического музея уже работали буфеты, в которых продавались различные бутерброды, свежая выпечка, шоколадные наборы, лимонад и кофе с коньяком. Съедали по нескольку бутербродов, запивая их обжигающим кофе.
  Вдоль Площади в гордом одиночестве, заложив руки за спину, величаво прогуливался старший наряда от ВКШ капитан 1 ранга Л.Г.Александров, которого слушатели называли между собой "черным полковником" и боялись как огня. К этому обязывала должность - он был заместителем начальника Школы по строевой части, внешний вид - ростом Леонид Григорьевич был за два метра, могучее телосложение и громогласный голос. Он обладал свойством неожиданно появляться в момент, когда тот или иной слушатель находился в неустановленной форме одежды, курил в неположенном месте или использовал ненормативную лексику. Провинившиеся подвергались самому жестокому разносу, который запоминался надолго. Жертвами капитана 1 ранга, как правило, были слушатели младших курсов. Более зрелые всегда успевали вовремя исчезнуть.
  Примерно к девяти часам на Площади появлялись первые гости, многие из которых тоже пользовались услугами буфетов, отдавая предпочтение кофе и активно раскупая красочные шоколадные наборы фабрики "Большевичка". Больше всех нам нравились космонавты, обычно следовавшие единой группой.
  Они всегда были веселыми, шутили и неизменно приветствовали состав наряда.
  Ровно в десять на трибунах мавзолея появлялись руководители Страны и торжество начиналось. Описывать его нет нужды, ибо старшее поколение отлично помнит насколько красочными и впечатляющими были в ту пору демонстрации и парады на Красной площади. Примерно за час, перед нами проходили до ста тысяч трудящихся столицы с различными транспарантами, воздушными шарами и цветами в руках, скандирующих лозунги, поющих и просто радостно смеющихся. Все это время над Площадью гремела музыка, прерывающаяся комментариями диктора центрального телевидения.
   Нам же было не до веселья. Приходилось непрерывно наблюдать за шествующими вдоль нашей цепи согражданами, выискивая возможно шагающих в их рядах злоумышленников. К концу действа от музыки, криков и непрерывно мелькающих перед глазами лиц, в головах шумело, но бдительности мы не утрачивали, поскольку за спинами прохаживался вездесущий Александров, изредка порыкивающий на нас.
  По завершению наряда возвращались на Хавскую, где вскладчину организовывали скромное застолье, что слушателям не возбранялось.
   Ко второму курсу в нашей и других группах сформировались микрогруппы слушателей, наиболее близко друживших между собой. Они состояли из трех-четырех человек. Основным объединяющим признаком служило совместное проживание и общность интересов. Я сдружился с Васей Нечаем, Володей Мазаевым и Виталием Мартыненко. Первые двое тоже ранее служили на Северном флоте, а Мартыненко был моим земляком. Проживали мы вместе в одной комнате. Наиболее эрудированным из нас был Нечай, происходивший из старинного рода запорожских козаков, отец которого был известным украинским журналистом и писателем. Володя Мазаев был непревзойденным спортсменом, охотником и рыбаком, а Виталька Мартыненко просто хорошим парнем, обладавшим недюжинной силой, любящим дружеское застолье и симпатичных девчат. Вместе с нами, в этой же комнате располагалась вторая микрогруппа, в которую входили тоже ранее служившие на флоте Саша Екименко, Женя Худяков и Виталий Мельничук. Здесь же проживал, но держался особняком бывший армейский сержант, а теперь старшина 1 статьи Николай Штец, попавший в морскую группу после вступительных экзаменов. С ним у меня произошел неприятный конфликт, едва не закончившийся отчислением из ВКШ.
  В то время мы обустраивали свой быт и вскладчину купили эспандер, гантели, гири и подержанный магнитофон "Комета". По утрам, перед занятиями и вечером, после них, все без исключения активно занимались гиревым спортом и слушали эстрадную музыку.
  В воскресенье общежитие пустело и, проводя время в городе, мы возвращались в него затемно.
   В один из таких дней я приехал несколько раньше. Верхний свет в нашей комнате был погашен и в дальнем ее конце почивал Саша Екименко. На первой от входа кровати, заложив руки за голову и уставившись в потолок, при свете настольной лампы, о чем - то мечтал Штец. На стоящем рядом столе дымился включенный магнитофон со вращающейся вхолостую кассетой. Я быстро его отключил и сделал Николаю замечание. В ответ он обматерил меня и обозвал салагой. На флоте это слово всегда являлось оскорбительным и применялось только в отношении молодых необученных моряков. Таковым я себя не считал, к тому же ни одного дня на кораблях Николай не служил, что возмутило меня вдвойне. Будучи по натуре вспыльчивым, не долго думая я сгреб обидчика за грудки и врезал по физиономии, а когда он попытался сопротивляться - схватил прикроватную тумбочку и насадил ее сослуживцу на голову. Тот обмяк и сполз на пол.
  В этот момент вовремя проснувшийся Саня растащил нас, и разборка закончилась.
  На следующий день по этому поводу в группе состоялись бурные дебаты, и о моем проступке было доложено начальнику курса, принявшему решение рассмотреть этот вопрос на комсомольском собрании. Следует отметить, что партийное начало в Школе в то время было главным и решения, принимавшиеся на партийных или комсомольских собраниях, как правило поддерживались руководством.
  Собрание состоялось после занятий в одной из пустующих аудиторий. Участвовали в нем все комсомольцы, а также бывшие к тому времени членами КПСС Семенов и Мазаев.
  Руководил действом Нечай, являвшийся нашим комсомольским вожаком. В качестве приглашенного от руководства, выступал старшина курса, капитан Черных.
  
  Настроение было подавленное, хотя я и знал, что часть ребят, из числа бывших моряков, потерпевшему не сочувствовали. Была надежда и на Василия, бывшего тогда моим ближайшим другом, который, как комсомольский босс, мог что - нибудь предпринять в мою защиту. Обнадеживало и то, что по успеваемости я был одним из первых на курсе и незадолго перед дракой, парткомом ВКШ был награжден
  почетным знаком ЦК ВЛКСМ, врученным мне у ее Знамени.
  Однако надежды не оправдались. Нечай разнес меня в пух и прах, потребовав исключения из комсомола. Я покрылся холодным потом, поскольку это автоматически влекло изгнание из Школы. С таким же предложением выступил и командир группы Семенов. За ними слово взял Рыбаков, предложивший мне повиниться, а собранию ограничиться более мягким взысканием. Я отказался. Последней надеждой оставался Мазаев, но он не проронил ни слова.
  Спас меня тогда Ваня Харин.
  - Ребята, что же мы делаем, ведь топим своего же товарища. Да, он поступил необдуманно. Но в той ситуации Штецу накостылял бы, наверное, каждый из нас.
  Его мнение поддержали Саша Екименко, Серега Токарь и Юра Свергун.
  В итоге постановили ограничиться обсуждением. Руководство курса с этим мнением согласилось, и наказан я не был. Но моя дружба с Василием и Володей, с этого момента дала первую трещину.
  В мае мы сдавали свою вторую сессию, после которой потеряли Виталия Мартыненко. Виноват в произошедшем он был сам. Высокого роста и атлетического телосложения, с голубыми глазами и вьющимися русыми волосами, всегда веселый и жизнерадостный, Виталий пользовался неизменным успехом у слабого пола. В столовых общежития и Школы, млеющие под его взглядом юные работницы кухни, неизменно подкармливали неотразимого старшину. На молодежных вечерах Мартыненко был непревзойденным танцором и душой компании. Это его и сгубило. Виталик стал серьезно приударять за одной из преподавательниц иностранного языка, но вместо взаимности получил "неуд" на экзамене, который повторился при следующей пересдаче. В результате он был отчислен из Школы.
  Впрочем, оптимист по жизни, Виталий здорово не унывал и в ближайшее время был принят на службу в знаменитый МУР.
  Примерно в это же время нашу группу пополнили слушателями, ранее обучавшимися на втором факультете. Это были старшины 1 статьи Леша Цаплин и Миша Тимошин, которые в свое время тоже служили на флоте.
  В период этой сессии произошел довольно забавный случай, который многим из нас памятен поныне.
  В числе других мы сдавали экзамен по военной подготовке, которую у нас - моряков, вел капитан 1 ранга Э.А. Иванов. Это был бессменный опекун и наставник всех без исключения морских групп, со времени их создания в ВКШ. При всей своей любви к нам, Эдуард Андреевич был достаточно строгим преподавателем и по флотским наукам гонял нас как сидоровых коз.
   Особенно доставалось бывшим сухопутчикам, которым они давались с трудом. В числе последних был и бывший авиатор Володя Слепнев, по прозвищу "казак", поскольку он действительно был таковым и происходил из знаменитой станицы Вешенской, что на Дону. Обладая взрывным темпераментом и недюжинной силой, Володя, тем не менее, был одним из самых доброжелательных слушателей нашей группы, всегда готовым прийти на помощь товарищу, за что пользовался уважением.
   Накануне экзамена, в нашей комнате откуда-то появилось несколько литров медицинского спирта, скорее всего полученного кем-то из ребят из дому. Так как экзамен по военной подготовке был завершающим, мы решили спирт употребить после его сдачи.
  Первыми "отстрелялись" мы с Нечаем и, вернувшись на Хавскую в самом радужном настроении, наполнили веселящим напитком графин, в котором обычно находилась вода. Нашелся в общих запасах и солидный шмат сала, который приехавшие вслед за нами Екименко и Мазаев дополнили привезенными с собою хлебом и овощами. Наскоро организовав стол, мы без промедления выпили по четверти стакана, закусили и стали ждать остальных. Каждый вновь прибывший встречался радостными возгласами и той же мерой спиртного. Последним, весь в мыле приехал взъерошенный Слепнев, который заявил, что "Эдик" (так между собой мы звали Эдуарда Андреевича), гонял его до седьмого пота, но поставил "хорошо".
  В комнате раздались бурные овации и, поскольку Володя явно нуждался в допинге, казаку набулькали полный стакан. Едва он его взял, как открылась входная дверь и в комнату неспешно проследовал начальник первого факультета полковник В.Г. Кузнечиков, сопровождаемый начальником нашего курса полковником Н.М. Андреевым. Все вскочили со своих мест, а Слепнев застыл у стола с судорожно зажатым в руке стаканом.
  - Сидите, сидите, - благодушно пророкотал Кузнечиков. Ну, как экзамен, надеюсь на уровне?
  - Точно так, товарищ полковник,- проблеяли мы, с трепетом ожидая неизбежного разоблачения.
  Однако начальники продолжали доброжелательно улыбаться, ошибочно отнеся наши раскрасневшиеся физиономии к трудностям военной подготовки.
  - Слепневу наверное досталось больше всех, вон как вспотел,- включился в разговор Николай Михайлович, - чего тянешься, вижу, что в горле пересохло, выпей водички,- кивает он на стакан.
  -А-ага,- просипел Вовка и неотрывно глядя на полковников, высосал все содержимое из него.
  - Ну отдыхайте, ребята, заслужили,- подвел итог Кузнечиков и начальство покинуло нас, величественно направившись дальше.
  Несколько минут в комнате стояла мертвая тишина, нарушенная заплетающимся голосом Слепнева.
  -А все - таки, наука "Эдика", это поэма.
  Впоследствии, в экстремальной ситуации в море, Володя проявил недюженные мужество и стойкость и кто знает, не заслуга ли в этом нашего Учителя.
  После сдачи экзаменов мы пришили на рукава форменок по третьему золотому шеврону, достойно отпраздновали это событие в только что открывшейся на Октябрьской площади "Шоколаднице" и выехали на первую оперативную стажировку на Флот.
  Половина группы проследовала на Балтику в Ленинград, остальные были отправлены на Черное море в Севастополь. Добирались туда самостоятельно, в гражданской одежде, имея в чемоданах форму морских курсантов - сверхсрочников.
  Высадившись на Московском вокзале, наша часть группы проследовала в Особый отдел КГБ СССР Ленинградской военно-морской базы, руководством которого была распределена по флотским частям и учреждениям.
   Мазаев и я попали в Балтийский учебный отряд, располагавшийся рядом с площадью Труда и готовивший моряков различных специальностей для надводных кораблей. Нечай - в одно из высших военно - морских училищ. Нашим с Володей куратором стал обслуживавший подразделение оперуполномоченный В.П. Пшеничный. Он был в звании старшего лейтенанта, примерно тридцати лет, отличался броской южной внешностью и оказался моим земляком из Донецка.
  С первых же дней между нами и Валерием установились самые дружеские отношения. Свои обязанности наставника он выполнял ненавязчиво и без амбиций, передавая нам тот опыт работы, которым обладал сам. А он оказался немалым.
  Дело в том, что находясь в названной должности и считаясь одним из наиболее перспективных работников отдела, Пшеничный не имел высшего и даже среднего специального образования. По тем, и даже нынешним беспредельным временам, это было немыслимо. Но так было.
  Вот его история, рассказанная лично.
   В середине шестидесятых годов Валера проходил срочную службу в одном из флотских подразделений Кронштадта. На танцевальном вечере в базовом матросском клубе познакомился с симпатичной девушкой, с которой решил связать свою судьбу. Она оказалась дочерью начальника Особого отдела кронштадского гарнизона, который не только не "отшил" простого моряка, но и дал благословение на их брак.
  После демобилизации, в звании мичмана Пшеничный поступает на службу в кронштадский Особый отдел в качестве начальника секретной части, а по прошествии некоторого времени его переводят в Особый отдел ЛенВМБ, где присваивают звание младшего лейтенанта и назначают на оперативную должность. В этот же период тесть Валеры погибает в Финском заливе при трагических обстоятельствах. Спустя много лет я увидел фото этого офицера у своего учителя, Э.А. Иванова, знавшего его.
  - Представляете мужики, каково мне было? Тестя нет, соответственно нет и поддержки. Образование десять классов и флот, оперативного опыта никакого. Думал, выбросят за борт, как балласт. Однако оставили, да и я все это время работал как одержимый и вот, теперь даже передаю опыт вам, - смеется Пшеничный. - В этом году, кстати, заканчиваю юрфак Ленинградского университета, чтоб не выглядеть белой вороной.
  Со своими помощниками, старший лейтенант работал артистически, как бы играя. А они у него были самыми разнообразными, начиная от старших офицеров и заканчивая женщинами из числа вольнонаемных
  Поначалу мы только присутствовали на встречах, но уже через несколько дней Валерий разрешил нам принимать участие в работе с отдельными помощниками, вместе с ним.
  Не считаясь со временем, наставник знакомит нас с целым рядом тактических приемов, используемых в работе с негласными помощниками в корабельных условиях на берегу и в дальнем плавании, особенностям конспиративного получения информации от них, способам зашифровки конспиративных источников.
  Один день в неделю Пшеничный посвящает работе непосредственно в Отделе, который находится в здании УКГБ по Ленинградской области на Литейном проспекте, именуемым в народе Большим домом. При этом он исчезает в его замысловатых лабиринтах порой до вечера, а мы изучаем и штудируем те оперативные материалы, которые наставник предоставляет в наше распоряжение.
  По воскресеньям целые дни проводим в городе, посещая Эрмитаж, Петропавловскую крепость, Исаакиевский собор и другие исторические места, купаемся в заливе и загораем на пляже в Кировском парке. Ленинград того времени отличался чистотой, покоем и немноголюдностью. Практически весь его центр состял из различных архитектурных ансамблей, являвшихся памятниками истории и содержался в образцовом порядке. Особенно впечатляли разводные мосты через Неву и грохот полуденной пушки в полдень, раздающийся с равелинов Петропавловки. В это время как раз наступил период белых ночей и мы с Володей вдоволь смогли насладиться этим чудным явлением природы, до утра катаясь на прогулочных судах по Неве и Финскому заливу.
  В одну из суббот, после работы, Валера предложил нам посетить базовый Дом офицеров флота, славившийся своим рестораном и танцзалами. Переодевшись в штатское, примерно в двадцать часов встречаемся в фойе этого заведения. По нему с задумчивым видом дефилирует десяток помпезно одетых молодых дам.
  - Это местные путаны из начинающих,- комментирует наставник,- пришли подцепить флотских офицеров на ночь. Наверх, в ресторан, их пускают только в паре с военными, которых они здесь и отлавливают. Настоящие жрицы любви уже давно там и ведут свою охоту более избирательно. Связываться с ними не советую - многие из этих особ профессиональные сексоты.
  О чем - то переговорив с хмурым швейцаром, Пшеничный проводит нас в зал первого этажа, где расположены кафе, бар со сверкающей стойкой и обширный танцзал, в котором уже гремит музыка.
  - Он у нас называется "лейтенантским",- сообщает наш гид,- здесь обычно проводят досуг младшие офицеры. Более серьезная публика "заседает" наверху.
  По широкой, отделанной мрамором лестнице поднимаемся на второй этаж и попадаем в зал ресторана. Он довольно просторный, с высоким лепным потолком и отделан в классическом стиле: вверху массивные бронзовые люстры, на стенах такие же бра и мягких тонов гобелены. Массивная мебель выполнена из темного мореного дуба. На столах белоснежные накрахмаленные скатерти и отливающие тусклым серебром приборы. По периметру зала, у стен - несколько раскидистых декоративных пальм в кадках.
  - Как вам апартаменты ?,- вопрошает наставник.
  - Впечатляют,- дружно отвечаем мы.
  Словно из - под земли возникает худосочный дядя неопределенного возраста в белой куртке с бабочкой и смешных круглых очках с зелеными стеклами, очень похожий на Паганеля.
  - Валерий Петрович, сколько лет, сколько зим!?, радостно вопрошает он, всплескивая руками. - Вы по работе, или отдохнуть?
  - То и другое,- подмигивает наставник.
  - Понял,- умиляется Паганель и щелкает пальцами.
   Тут же возникает официант с продувной рожей и в таких же очках.
  - Виктор, обслужишь гостей по полной программе. Столик как обычно, под деревом?
  - Под ним ,- смеется Пшеничный.
  Проходим через зал и усаживаемся за угловой стол, под одной из раскидистых пальм. Отсюда отлично виден весь зал. Взяв в руки лежащее на столе меню и бегло обозрев его, Валера вопрошающе глядит на официанта.
  - Рекомендую взять икру паюсную, только что получили, солянку сборную по питерски и телятину в винном соусе соусе. На десерт - ананасы со льдом. Горячительное - русская водка, кубинский ром, или армянский коньяк, - самозабвенно поет Виктор.
  - Остынь, кормилец,- осаживает его наставник.- Ты же видишь, что мы местные, а не с северов. Тащи нам поесть и выпить.
  - Водочку прикажете по - флотски или ординарно?
  - По флотски, конечно, - смеется Валерий.
  Мы не знаем, что такое водка по - флотски и получаем следующие разъяснения. Традиционно этот напиток в ресторане ДОФа, морским офицерам подается не в бутылках, а в граненых массивных графинах. Такие штатно используются на всех военных кораблях и далеко не всегда заполнены водой.
  А ресторан между тем начинает наполняться гостями. По той же традиции, большинство из офицеров в гражданской одежде. Многие в сопровождении дам. В противоположном конце зала размещается шумная компания иностранцев в неведомой нам форме.
  - Эти ребята военно - морские атташе. Среди них есть наши собратья по оружию,- поясняет Пшеничный.
  Недалеко от иностранцев, за двумя сдвинутыми столами устраивается вторая компания, но уже в парадной форме старших офицеров нашей родной Советской Армии.
  - Эти обучаются в военной академии. Судя по всему, будут отмечать выпуск или очередные звания, - кивает Валерий на сухопутччиков. - Под шафе обязательно поскандалят с моряками.
  - А вот эти, кто?,- спрашивает Володя, указывая глазами на сидящих парами за несколькими столами смазливых девиц. Выглядят они довольно эффектно и с выражением скуки на лицах смакуют шампанское.
  -Я ж вам говорил, питерские жрицы любви,- улыбается наставник. - А вон там, - указывает на вторую группу не менее привлекательных дам, - юные жены седых адмиралов. Когда те в отлучке, мамы культурно отдыхают.
  Появляется Виктор с заказом и быстро накрывает стол. Валера разливает водку из запотевшего графина по стаканам.
  - За нас! Дружно выпиваем и наваливаемся на еду.
  А веселье в зале набирает силу. С эстрады голосит цыганский романс волоокая певица с пышным бюстом, вокруг звучит смех, стук приборов и звон бокалов. Над головами отдыхающих витает табачный дым.
  Вся эта какофония периодически заглушается зычным рыком: - Господа офицеры!, - под который слушатели академии пьют стоя.
  - Ох и докричатся они сегодня, - неодобрительно заявляет наставник. Наши не любят гусарства и точно набьют морды академикам.
  По традиции выпиваем за тех, кто в море и закуриваем. Неожиданно у нашего стола появляется рослый капитан - лейтенант в потертом кителе и заключает Пшеничного в объятия. Несколько секунд они хлопают друг друга по спинам и явно довольны встречей.
  Валера знакомит нас. Верзила оказывается его давним приятелем и в настоящее время на Севере командует малым ракетным кораблем, который накануне привел в ремонт на Кировский завод.
  - Ну и как говорится с корабля на бал, даже китель менять не стал,- растроганно басит каплей. Где еще, как не здесь, встретишь старых друзей? Выпиваем за встречу, и он приглашает нас за свой стол, где расположилась компания офицеров его корабля. Мы с Володей не прочь пообщаться с северянами, но под каким - то предлогом Пшеничный отказывается от приглашения, и они договариваются о встрече на следующий день. Еще через минуту, после очередного громогласного тоста здорово подгулявших "академиков", между ними и североморцами возникает потасовка, которую довольно быстро гасит кем-то вызванный офицерский патруль. Сухопутных дебоширов уводят и веселье продолжается. Свободных столов в зале уже нет. Все путаны и скучающие жены нашли себе пары. Среди посетителей ресторана полное единение.
  - Ну, посмотрели, как "загнивают" офицеры флота?,- спрашивает наставник.
  - Посмотрели,- отвечаем мы, впечатляет.
  На десерт выпиваем по чашке кофе и Валера расплачивается. Пытаемся войти в долю, но он категорически отказывается взять деньги.
  - Вы мои гости. В следующий раз, при встрече, расчет за вами. Пока спускайтесь вниз и подождите меня в фойе, скоро буду.
  На первом этаже веселье тоже в самом разгаре. В танцзале гремит музыка, в кафе дым коромыслом. И только в пустом фойе на мягких диванах одиноко скучает офицерский патруль.
  Минут через двадцать появляется наставник и по пустынной улице, над которой сияет Луна, мы неторопливо следуем домой.
  -Как вам вечер,- спрашивает Пшеничный.
  - Здорово, отлично отдохнули.
  - Не только отдохнули, но и поработали, - произносит он.
  - Как это?
  - А вы не догадываетесь?, - заливается он смехом.
  - Так понравившийся вам каплей, мой помощник. Он в самом деле с корабля, пришедшего накануне с Севера. Со вчерашнего дня стоит в доке. Сегодня я принял его на связь и получил интересную информацию. Так что, учитесь парни совмещать приятное, с полезным.
  Через несколько дней Валерий сообщает нам, что в Ленинград с дружеским визитом прибывает эскадренный миноносец флота ее Величества королевы Нидерландов и нам предстоит участвовать в оперативном обеспечении его встречи.
  - Наша задача в цивильном платье находиться в толпе встречающих корабль восторженных горожан, большая часть из которых будет представлена путанами и фиксировать их поведение,- инструктирует нас наставник. В случае каких - либо эксцессов, что маловероятно, принимать участие в их задержании, совместно с милицией и флотскими патрулями. Далее работаем в отряде по своему плану и по завершению визита, в числе тех же горожан, провожаем гостей. Вопросы?
  - А будут ли моряки эсминца сходить на берег?
  -Непременно, но это уже не наша забота. Наблюдение за ними прерогатива другого подразделения.
  В назначенное время прибываем в порт и смешиваемся с толпой встречающих. В своем большинстве она действительно состоит из молодых девиц явно не комсомольского типа. Здесь же наряды милиции и несколько флотских патрулей, ограждающие доступ зевак к месту швартовки корабля. Она происходит торжественно, под звуки гимнов обеих стран и радостные вопли встречающих. После короткой церемонии обмена любезностями, сошедшие с эсминца чопорные офицеры в сопровождении командования базы и руководителей города на автомобилях убывают в Смольный. Еще через некоторое время с эсминца на причал спускается весело балагурящая группа моряков, уволенных на берег. Все скандинавы рослые, упитанные и в очках. На груди фотоаппараты, за плечами или в руках объемистые спортивные сумки. Держатся нагло и развязно.
  Сразу же за линией оцепления моряки попадают в руки восторженно визжащих девиц, вместе с которыми усаживаются в такси и уезжают в город. Еще немного поглазев на заморский корабль, толпа расходится и причал пустеет.
  Этот визит для Валерия далеко не первый и он рассказывает нам, что сейчас потомки викингов пройдутся по всем лучшим ресторанам Питера, где немеряно выпьют русской водки. Затем набьют свои кисы спиртным и сувенирами, позабавятся со своими случайными подружками, после чего вернутся на корабль.
  - Это будет целый спектакль, рекомендую посмотреть,- резюмирует Пшеничный.
  Примерно в двадцать часов мы вновь навещаем место стоянки эсминца.
  К этому времени из увольнения начинают возвращаться моряки. Все они приезжают на такси, в сопровождении тех же девиц, с которыми отправлялись в город. Парни здорово навеселе, но на ногах держатся устойчиво. Оживленно переговариваясь и перемалывая во рту жвачку, они прощаются со своими подружками и поднимаются на корабль. Но не для всех из них увольнение заканчивается благополучно. Из очередного подъехавшего такси несколько девиц с трудом извлекают что-то орущего моряка. Он пьян в стельку и едва передвигает ноги. Кое - как добравшись до трапа, двухметровый детина с трудом взбирается на палубу.
  Там его встречает дежурный офицер и вахтенные.
  Что-то коротко пролаяв, офицер с ходу врезает пьянице по физиономии и тот валится на палубу. Подхватив бесчувственное тело, вахтенные утаскивают его вниз.
  - Вот вам наглядный пример капиталистической демократии,- многозначительно подняв кверху палец, изрекает Валера. - Далее этого малого посадят в карцер, у них на "коробках" они есть, а затем подвергнут солидному штрафу. У НАТО ведь моряков срочной службы нет, только контрактники.
  Еще через несколько дней срок нашей командировки истекает, и мы прощаемся с Пшеничным, который дарит нам на память пару выполненных на дереве линогравюр с изображением крейсеров, несколько блоков сигарет "Кэмэл", а мне лично, свои первые лейтенантские звезды, отлитые из какого-то золотистого сплава, полученные им от тестя.
  - Они счастливые, носи, а затем передай своему стажеру.
   Так впоследствии, я и сделал.
  Далее наш путь лежит в Кронштадт, где в течение следующего месяца предстоит пройти морскую практику на сторожевом корабле с грозным названием "Россомаха".
  Туда мы прибываем на пароме, вместе с остальными ребятами, находившимися на Балтике. Сюда же должны приехать и остальные наши однокашники, стажировавшиеся на Черноморском флоте.
  В Кронштадте небывало знойное лето, что не характерно для этих мест. На КПП небольшого морского вокзала предъявляем документы вахтенным и выходим в город. Он такой же, каким запомнился мне по службе в учебном отряде, только с поправкой на сезон. Те же, мощеные гранитом безлюдные улицы, массивные форты и казармы из потемневшего от времени кирпича, немногочисленные группы военных моряков, следующих в сопровождении хмурых старшин по своим делам.
  В гавани Усть Рогатка, у пришвартованного к пирсу сторожевого корабля, нас уже поджидает группа черноморцев. Следуют радостные возгласы и объятия, обмен новостями, после чего все вместе поднимается на борт.
  "Росомаха" далеко не первой молодости, однако выглядит внушительно.
  Встретивший нас старший лейтенант, представившийся помощником командира, не проявляет особой радости, и после проверки документов препоручает группу пожилому мичману, который размещает слушателей по жилым помещениям.
   Токарь, Свергун, Нечай , Мазаев и я, попадаем в небольшую пятиместную каюту, остальные ребята устраиваются в кубриках. На следующее утро встречаем прибывшего из Ленинграда руководителя практики, капитана 1 ранга Э.А. Иванова.
  С этого момента, с участием офицеров корабля, с нами проводятся занятия по его устройству.
  Помимо прочего изучаем штурманское, артиллерийское и минное вооружение СКРа, его главную энергетическую установку и организацию корабельной службы, в которую с первых же дней вносим посильную лепту.
  Следует отметить, что в отличие от слушателей морских групп старших курсов, в которых обучались такие солидные ребята как Зданович, Дувалов, Ковалев, Милютин, Водяный, Гетя, Сладков или Шабрин, к нам Эдуард Андреевич относился более прохладно, что было вполне объяснимо.
  При достаточно высокой успеваемости мы нередко бузили. И в этот раз, наши "черноморцы", находившиеся в Севастополе, что-то не поделили с местной милицией и учинили с ней разборку. Чем она закончилась - чуть позже. А пока о нашей лепте в организацию службы на "Росомахе" .
  Уже с первых часов пребывания на ней выяснилось, что в море корабль давно не ходит и имеет на борту половинный экипаж, очень смахивающий на анархистов. В свободное от вахт время командование "припухает" в Питере, а оставленная без должного надзора команда пьянствует и дебоширит.
  В первый вечер нашего пребывания на судне, несколько вернувшихся в сильном подпитии из увольнения старшин, ничуть не стесняясь незнакомых курсантов, пытаются выкинуть за борт, сделавшего им замечание мичмана. Последнего мы отстояли, но связываться с бузотерами пока не стали. Однако на этом дело не закончилось.
   Как и на других надводных кораблях, на СКРе существовала бачковая система питания для моряков срочной службы. Она заключалась в том, что каждое подразделение - боевая часть или служба, получали на камбузе пищу в бачках и потребляли ее в кубриках. Для доставки харчей назначались дневальные из числа матросов первого года службы.
  По такой системе надлежало питаться и нам, с той лишь разницей, что сами на камбуз мы не ходили, а как будущие офицеры пользовались услугами вестовых.
  На следующий день эти кормильцы в замызганных робах, притащили нам кашу без масла и чай без сахара на завтрак, борщ без мослов и макароны без мяса на обед. Дожидаться ужина с портянками мы не стали и проведя небольшое дознание выяснили, что весь приварок с камбуза попадает старослужащим, именуемым на флоте годками. Со слов вестовых, таких на корабле было с десяток и жировали они внаглую, объедая и третируя молодых.
  Так как многие из нас сами служили на кораблях, незамедлительно решаем проучить наглецов, для чего формируем карательную группу. В нее входят Токарь, в прошлом строевой старшина на однотипном корабле и большой любитель мордобоя, любящий это дело Свергун, наш тяжеловес Рыбаков и я.
  Дождавшись отбоя, навещаем кубрик старослужащих. В нем человек пять, половина из которых явно в подпитии. Один, лежа на рундуке, бренчит на гитаре, остальные, матерясь, азартно забивают козла. В помещении непередаваемый запах сивухи и табачного дыма. Борис остается у входа, а мы подходим к играющим.
  - Встать!, - оглушительно рявкает Токарь и пинает ногой стол. Он отлетает к переборке и сшибает двоих игроков. В это же мгновение Свергун бьет в челюсть опешившего гитариста, а я опускаю кулак на бритый затылок сидящего к нам спиной старшины. Ушибленные столом годки пытаются удрать, но лучше бы им этого не делать. У трапа они натыкаются на Рыбакова и валятся на палубу.
  Бить больше некого. Мы втроем усаживаемся на рундуки, а Серега подходит к годкам, выпучивает глаза и вновь орет - Встать! Подвывая и тихо матерясь, парни выполняют команду.
  После этого Токарь выстраивает их вдоль борта и обращается со следующей проникновенной речью.
  - Салаги! Уведомляю вас, что на "коробку" прибыла группа курсантов военно-морского училища из Москы. Все мы оттрубили по три года на флотах и были путевыми годками. Вы же плесень, видели море с берега - корабль на картинке. И если не дай Бог в наших бачках снова будет постный клев, я вас на части порву. Усекли?!
  Годки со страхом взирают на Серегу и бормочут что - то нечленораздельное.
  - Не слышу!- багровеет он и сжимает здоровенные кулачищи.
  - Так точно, ясно, товарищ главстаршина! вытягиваются моряки.
  - То-то же, - рычит Токарь. С завтрашнего дня будете выходить на зарядку и дневалить у нас бачковыми. Свободны.
  После этой разборки дисциплина и качество пищи на корабле существенно улучшились. Первогодки стали выглядеть бодрее, а старослужащие еще долго находились в прострации. Скажете непедагогично? Может быть. Но как говорили в то время флотские острословы - битие определяет сознание.
  Поскольку время после восемнадцати часов у нас считалось личным, его проводили в городе. Хотя в историческом плане Кронштадт не уступал Ленинграду, по части досуга он в точности соответствовал местному названию "Город Трех Б". Посвященные меня поймут. Посетив базовые матросский и офицерский клубы, не вызвавшие у нас особых эмоций, свободные вечера мы стали проводить в пивном баре, расположенном в центре, по соседству с городским отделом милиции. Бар располагался на первом этаже старинного здания и был довольно экзотичен. Стены двух небольших залов отделаны морской галькой и украшены засушенными представителями океанских глубин, с потолков свисали медные корабельные светильники, столы из тяжелого мореного дуба, вместе стульев небольшие бочонки. Пиво было отменным и подавалось с наборами из различных сортов вяленой рыбы. Вход платный. Однако уже после первого визита, с учетом объема выпитого, радушные официантки стали пускать нас в заведение беспошлинно, узрев настоящих клиентов.
  В один из таких вечеров, прихватив с собой бутылку коньяка, решаю навестить учебный отряд, в котором начинал службу. На его КПП пожилой мичман долго изучает мое удостоверение, явно его смущающее. Я разъясняю ветерану, что начинал здесь службу в роте торпедистов и по возможности хотел бы увидеться с кем-либо из ее командования. Мичман оживляется и сообщает, что сейчас в роте как раз находится ее командир, капитан 3 ранга Иванов. После его звонка, на КПП появляется разбитной старшина, вместе с которым мы проходим на территорию части. Она ничуть не изменилась. Тот же просторный и пустынный в это время плац, с расположенной на его противоположной стороне массивной казармой. Справа, в окружении сосен, клуб и остатки древнего крепостного вала.
   По чисто вымытым истертым ступеням поднимаемся в роту.
  Александр Иванович находится в своем кабинете. При моем появлении встает из-за стола и делает несколько шагов навстречу. Он ничуть не изменился - та же эспаньолка, ладно подогнанная форма, сухощавая стройная фигура. Вот только ростом вроде стал пониже, да волос на голове поменьше. В горле у меня першит.
  - Здравия желаю, товарищ капитан 3 ранга! Курсант роты торпедистов выпуска 1972 года Ковалев. Пользуясь случаем, прибыл Вас навестить.
  -Ну что ж, добро пожаловать. Давненько у меня бывшие воспитанники появлялись, а вот поди ж ты, помнят, оказывается, - улыбается Иванов.
  Мы пожимаем друг другу руки, усаживаемся на старый клеенчатый диван и я коротко рассказываю ему о себе. Услышав фамилии командира и старпома лодки на которой я служил, Иванов оживляется и заявляет, что знает их.
  - Отличные офицеры, у них есть чему поучиться. После этого наша беседа принимает более душевный характер. В кабинете появляется крепко заваренный чай с баранками и лимоном, поданный сопровождавшим меня старшиной, пригодился и захваченный мною коньяк. Засиживаемся допоздна. На корабль возвращаюсь переполненный воспоминаниями и около часа сижу на скамейке в безлюдном в это время Петровском парке.
   На следующий день Эдуард Андреевич организовывает для нас выход в залив на морском яле. Это большая весельная шлюпка, являющаяся необходимой принадлежностью каждого надводного корабля. Устройство яла и теорию управления им, мы изучали в учебных отрядах. Однако в море на этой посудине выходили только Семенов, Свергун и Токарь, который назначается старшим. Усаживаемся в ял, разбираем тяжелые весла и с грехом пополам отваливаем от стенки.
  Видя наши жалкие потуги, Эдуард Андреевич приказывает далеко не ходить и, расхаживая по причалу, о чем-тобеседует с офицером, который руководит аналогичными занятиями группы курсантов военно - морского училища, прибывшей из Ленинграда. В отличие от нас эти ребята лихо носятся вдоль акватории под парусами.
  Примерно через час, благодаря потугам Токаря, изрыгающего на наши головы лавину перемежающихся матом команд, начинаем справляться с ялом и, забыв о приказе, лихо выгребаем на фарватер.
  Там решаем передохнуть и немного принять солнечные ванны. Однако не тут - то было.
  С первого же проходящего метрах в двадцати от яла судна нас облаяли и потребовали убраться с фарватера. Такие же сентенции в мегафон высказал и капитан чумазого буксира, тащившего за собой баржу с углем.
  Не став испытывать судьбу, чертыхаясь, погребли к виднеющемуся в паре милях от фарватера небольшому острову с заброшенным фортом, на котором по слухам хранились орудийные стволы, демонтированные еще с царских дредноутов и крейсера "Киров", совершившего в 1941 году свой небывалый переход из захваченного немцами Таллина, в Кронштадт.
  Как нам рассказывали очевидцы в период службы в Палдиски, из Таллина легендарный корабль уходил одним из последних, под непрерывными бомбежками, имея на борту помимо команды семьи армейских и флотских офицеров.
  В этот момент в порт прорвалась группа немецких танков, которые он разнес в щепки залпами главного калибра.
  Досталось и "братьям эстонцам", палившим по крейсеру из зданий порта, навсегда затаившим смертельную обиду на балтийских моряков.
  На покрытых мохом бастионах форта действительно оказалось множество старых демонтированных орудий, хранящихся под открытым небом. Таких калибров ни до, ни после этого, встречать нам не приходилось. В стволы некоторых из них свободно влезал миниатюрный Екименко. Не помню по каким причинам, но к общему огорченью, наши фотографы Харин и Мазаев, в тот день оказались без фотоаппаратов. А жаль...
  Как и оперативная, морская практика проходит очень быстро, и в августе мы возвращаемся в Москву. Там нас ожидает неприятное известие - за драку с милицией в Севастополе, из Школы отчисляется Токарь. Он уезжает в Ленинград и судьба Сергея нам неведома поныне.
  Третий курс для меня, Нечая и Мазаева, тоже едва не становится последним. Дело в том, что уже почти год мы встречаемся с тремя девушками - медичками. Как и наша тройка, они близкие подруги и вместе проживают в общежитии в Тимирязевском районе Москвы. Мою девушку зовут Татьяна, ее подруг - Людмила и Валентина. Это миловидные и добрые создания, в отношении которых мы питаем самые серьезные намерения. Практически все свободное время проводим одной компанией, вместе посещая кинотеатры, музеи и другие интересующие нас места.
  В одну из таких встреч, после затянувшейся вечеринки, решаем не возвращаться в общежитие и остаемся ночевать у девчат, в выделенной для нас комнате. В эту же ночь в гостинице "Россия" случается наделавший тогда много шума в столице пожар, унесший многие жизни. Слушатели Школы, проживающие на Хавской, поднимаются по тревоге и привлекаются для участия в оцеплении гостиницы. Наше отсутствие незамедлительно устанавливается, о чем докладывается руководству.
  Последствия очевидны - отчисление.
  Спасает нас контр-адмирал А.М.Тихонов, к которому я попадаю на прием и честно рассказываю где мы находились.
  - Встречаетесь давно ?
  - Почти год, товарищ адмирал.
  - А девчата хоть стоящие?
  - Вполне, после выпуска собирались жениться.
  - Ну вот и женитесь, выгоним вас к ядреной фене!,- внезапно обозляется он.
  -Ладно, девушки через час должны быть у меня, сам с ними поговорю. А вы пока ждите.
  Через полчаса на такси доставляем перепуганных подруг к адмиралу и маемся в приемной. Воображение рисует самые мрачные картины. Беседа у начальника парткома длится кажется целую вечность. Наконец он выходит из кабинета, мы вскакиваем.
  - Я к начальнику Школы,- бросает адмирал секретарше и удаляется. Возвращается довольно скоро и приглашает нас зайти.
  - Присаживайтесь,- указывает на стулья. Садимся. В кабинете возникает напряженная тишина. Несколько долгих мгновений Тихонов смотрит на нас.
  - Все, отчисляют,- проносится в головах.
  - Девчата, подождите пока в приемной, сейчас эти герои вас проводят,- слышится словно издалека голос адмирала.
  - А вы задержитесь.
  Остаемся в кабинете.
  - Так когда вы решили бракосочетаться?, - вопрошает он.
  Мы переглядываемся и понимаем, что пронесло.
  - Когда прикажете, товарищ адмирал!
  - Ну что ж, чем скорее, тем лучше. А девчата действительно стоящие. Свободны. Идите на занятия.
  Свое обещание мы сдержали и в течение третьего курса сочетались законным браком с нашими подругами. Сначала была свадьба у Нечая, затем у Мазаева, я завершил эту эпопею. У нас с Татьяной, кстати была не свадьба а вечер, на который мы пригласили самых близких своих друзей. В качестве свидетеля бракосочетания, с моей стороны выступал Юра Свергун, а почетным гостем был Юра Павленко.
  Да, именно тот самый земляк из Донбасса с кем мы поступали в ВКШ и который дал слово вернуться в столицу. К моменту нашей встречи он работал мастером на автозаводе имени Лихачева и заочно учился в одном из ВУЗов. Эта встреча была не последней и судьба впоследствии не раз сводила меня с этим интересным человеком.
  Бракосочетались мы в ЗАГСе Тимирязевского района Москвы, а затем катались по столице на самой настоящей "Чайке", которую мне удалось заказать в свадебном бюро. Вечер прошел весело и непринужденно, в теплой дружеской обстановке. Общежитие на Хавской потеряло еще трех своих постояльцев.
  К тому времени, кстати, большинство слушателей нашей группы были уже женаты и проживали на съемных и в служебных квартирах. Закончились и мои скитания по казармам, плавбазам и общежитиям.
  Таня оказалась очень практичной женой и буквально через несколько дней нашла для нас хорошую комнату в доме, расположенном рядом с ее работой. Сразу же за ним располагался старый Тимирязевский парк с его тенистыми аллеями и чистыми прудами. Хозяева оказались пожилыми милыми людьми из коренных москвичей, с которым у нас установились самые теплые отношения. Тот год, прожитый в старой московской квартире, без сомнения, был самым счастливым в нашей жизни.
  В этот период у меня происходит встреча с еще одним земляком - Володей Винником, с которым мы вместе росли, ходили в школу и жили по соседству.
  Закончив институт радиоэлектроники на Украине, он был распределен в Подмосковье и работал инженером на Апрелевском заводе грампластинок.
  Володя привез мне в подарок только что вышедшую тогда и пользующуюся небывалой популярностью пластинку Тухманова "По волнам моей памяти". Узнав где и на кого я учусь, посетовал, что выбрал не самую интересную профессию, а я, шутя, посоветовал ему переквалифицироваться в контрразведчика. И как в воду глядел. Впоследствии, работая в одном из областных управлений КГБ Украины, друг детства не забыл о той встрече и здорово прикрыл мои тылы в жестоком противостоянии с крупными партийными бонзами, опекаемыми Москвой.
   А пока я учусь на четвертом курсе и в числе других слушателей корплю над выполнением практических работ по спецдисциплинам, выезжаю на такие же занятия в Балашиху. Все это - прелюдия перед последней оперативной стажировкой, после которой нам предстоят государственные экзамены.
  На стажировку убываем в полном составе ранней весной. Ее срок два месяца. Пункт назначения - Особый отдел КГБ СССР по Балтийскому флоту, расположенный в Калининграде, бывшим Кениксберге.
  На Белорусском вокзале практически все появляются в сопровождении жен и подруг, навьюченные чемоданами и сумками со снедью. Настроение приподнятое. Обещая женам не посещать вагон - ресторан и зря не транжирить деньги, в ближайшем киоске покупаем несколько ящиков "Жигулевского" и загружаем его в вагон.
  Еще десяток минут и под мелодию "Сиреневого тумана", записанного у кого - то из ребят на магнитофон, поезд уносит нас в эту самую даль. Группа занимает четыре смежных плацкарты. Поначалу переодеваемся и занимаемся травлей, а затем организуем ужин из домашних гостинцев.
  На десерт смакуем пиво с янтарными лещами, презентованными всей компании Мазаевым. Далее начинаются занятия по интересам.
  Несколько наших холостяков отправляются в обход поезда в надежде на романтическую встречу, остальные играют в дорожные шахматы, карты или читают прихваченные с собой журналы. К числу последних относимся и мы со Свергуном. Однако это занятие скоро надоедает и, прихватив с собой Сашу Екименко, мы отправляемся на разведку в вагон - ресторан.
  Он довольно уютен - с блестящей никелем стойкой, тихо льющейся из динамиков музыкой и запахом хорошего кофе. Решаем выпить по чашке и усаживаемся за первый от входа столик, украшенный розеткой с живыми подснежниками. Пока официант выполняет заказ, я изучаю меню и к своему удивлению обнаруживаю в нем известный по службе в Эстонии и очень почитавшийся моряками на Балтике ликер "Вана Таллин". Цена невысока и мы заказываем бутылку этого напитка.
  Прихлебывая кофе с ликером и покуривая московскую "Яву", с удовольствием слушаем музыку.
  Иллюзия прерывается подошедшим официантом, который сообщает, что ресторан закрывается и предлагает его покинуть. Зная, что до закрытия заведения еще несколько часов, мы выражаем недоумение и просим разъяснений.
  - Вот они,- официант кивает на сидящую в центре зала явно подгулявшую компанию,- оплатили время работы ресторана до закрытия и желают отдыхать самостоятельно.
  Гуляк человек десять.
  Это рослые загорелые парни постарше нас, в импортных спортивных костюмах, с бритыми головами и в наколках. Столы перед ними ломятся от изобилия бутылок и еды.
  - Какие - то блатные,- сквозь зубы цедит Свергун и, не сговариваясь, мы принимаем решение остаться.
  Официант рысью возвращается к весело гогочущей компании и что- то шепчет на ухо самому здоровому из них. Тот багровеет, встает и обозвав нас салагами предлагает убраться из ресторана по хорошему. В ответ демонстрируем международный жест отказа и чувствуя, что без мордобоя не обойтись, посылаем Саню за подкреплением. Оно незамедлительно прибывает в лице Слепнева, Ермакова, Мазаева и еще нескольких ребят. Зная свои возможности, за исход разборки мы особо не переживаем и намериваемся измордовать блатных по полной программе. Однако подраться не удается - в зале появляется солидный дядя в морской форме, который что - то прорычав сразу сбавившим обороты бритоголовым, подходит к нам.
  - Какие проблемы, парни?
  - У нас никаких, а у этих дебилов сейчас будут,- флегматично произносит Рыбаков.
  - Это не блатные,- смеется дядя,- а команда траулера.
   Я их капитан. А вы кто будете?
  - Ну, а мы не салаги, а курсанты военно - морского училища,- бурчит Свергун.
  На этом конфликт исчерпывается. Оскорбивший нас здоровяк, оказавшийся боцманом, извиняется, а капитан приглашает всех нас разделить с ними трапезу.
  Нам интересно пообщаться с рыбаками и приглашение принимается. Пьем мировую и завязывается непринужденная беседа, из которой выясняется, что эти парни более года ловили рыбу по контракту в Индийском океане для Индонезии. Теперь получили расчет и через Москву добираются в родной Калининград. Ну и как все моряки, долго не видевшие суши, в дороге немного расслабляются...
  Часу в третьем ночи мы прощаемся с радушными рыбаками и возвращаемся в свой вагон. На прощание они дарят нам несколько блоков импортных сигарет и пару бутылок виски. Однако спать в эту ночь не приходится. Дело в том, что за время учебы помимо дружбы, среди нас возникли и некоторые трения. Например, некоторые в группе недолюбливали нашего командира Семенова, парторга Тимошина и отдельных, очень уж идейных партийцев. Короче мы здорово подрались между собой. Удивительное дело, но по физиономии досталось и святому человеку - Екименко, пытавшемуся нас образумить. Прости нас, Саня.
  На Калининградский вокзал поезд пришел ранним утром. Встретивший нас представитель Особого отдела в чине капитана 1 ранга справедливо остался недоволен видом слушателей, физиономии которых украшали синяки и ссадины. Коротко отчитав нас, он приказал грузиться в стоящий неподалеку от вокзала автобус, который быстро доставил группу в гостиницу Калининградского морского пароходства.
  Здесь нам было приказано привести себя в порядок и к четырнадцати часам самостоятельно явиться в Отдел.
  К назначенному времени и в отутюженной форме мы предстали перед грозные очи начальства, ожидая серьезного разноса. Однако его не последовало. Тот же офицер, оказавшийся начальником кадрового сектора, выдал нам командировочные предписания, согласно которым надлежало явиться в различные гарнизоны Балтфлота для стажировки. В их числе были Каунас, Лиепая, Быхово, Остров. Мне предписывается явиться в приграничный с Польшей гарнизон Мамоново, в распоряжение старшего оперуполномоченного, капитана 3 ранга В.П.Сильницкого, обслуживающего учебный отряд, в котором готовятся специалисты для надводных кораблей ДКБФ.
  Выяснив, что этот гарнизон находится в часе езды от Калининграда и туда ходит электричка, я прощаюсь с ребятами и во второй половине дня отбываю к месту назначения. В Мамоново приезжаю вечером и быстро нахожу необходимое мне подразделение. На КПП предъявляю документы и прошу доложить о прибытии Сильницкому, который появляется через полчаса. Это высокого роста рыжеватый мужчина, с залысинами на высоком лбу, в ладно сидящей на нем форме старшего офицера. Он весело приветствует меня и проводит на территорию части. Сразу же за КПП сворачиваем на мощеную булыжником аллею, обсаженную старыми липами и через несколько минут оказываемся перед несколькими двухэтажными зданиями, выстроенными в готическом стиле.
  - Сегодня переночуешь у меня, жена как раз на несколько дней уехала к родне в Каунас, а с утра я тебя размещу и займемся текущими делами.
  Квартира Сильницкого на втором этаже, состоит из трех комнат, кухни, ванной с необычным титаном и туалета. В зале высокий камин, облицованный изразцами.
  - Это все еще немецкой постройки,- увидев мое удивление, поясняет хозяин. - Давай мой руки, будем ужинать. Оставив чемодан в прихожей и, сняв бушлат, привожу себя в порядок и прохожу на кухню, где уже накрыт стол. На нем исходящий паром отварной картофель, какая -то незнакомая мне копченая рыба, мясо и зелень.
  - По сто граммов для знакомства ?
  - Не возражаю, товарищ капитан 3 ранга.
  - Ну и отлично, тем более, что мы однокашники, я тоже заканчивал ВКШ.
  За ужином, который затягивается у нас далеко за полночь, Вадим Петрович рассказывает мне о своей учебе, существовавших в то время порядках, соучениках и преподавателях. Спать ложимся, когда за окнами уже сереет рассвет.
  Утром пьем крепкий чай с пряниками и следуем в часть.
  Со слов Сильницкого, ранее на ее территории находилась немецкая танковая школа, которую фашисты не успели взорвать при отступлении. Город с ходу был взят нашими танкистами под командованием полковника Мамонова, имя которого с тем пор и носит.
  - Так что, все эти казармы, учебные классы, танковый плац с ангарами и прочая инфраструктура нам достались как трофеи, - улыбается наставник. Далее он представляет меня командиру отряда и двум его заместителям, с которыми у Сильницкого явно неплохие отношения и мы следуем на завтрак в офицерскую столовую. Она располагается на втором этаже штаба части, в небольшом стильном зале, стены которого украшены разноцветными витражами.
  В столовой практически пусто, если не считать нескольких девиц, оживленно болтающих у стойки. На них темно - синие морские курточки с погонами сверхсрочников и такие же короткие юбки. Военная форма дополняется кокетливыми фартучками и туфлями на шпильках.
  - Доброе утро, красавицы, чем кормите ? - спрашивает девушек наставник.
  - Для вас все самое лучшее, товарищ капитан 3 ранга, весело откликаются они, поглядывая на меня.
  - Знакомьтесь, это мой заместитель, будет питаться у вас по полной программе. Вопросы имеются ?
  - А вы женаты?,- лукаво обращается ко мне одна из девиц.
  - Женат малышка, можешь не сомневаться, - демонстрирую ей свое обручальные кольцо на безымянном пальце. Девчата явно разочарованы.
  После завтрака, состоящего из мясного гуляша, какао и булочек, следуем в расположенную рядом со штабом казарму, где нас уже поджидает пожилой упитанный мичман. Меня поселяют в отдельную небольшую комнату рядом с баталеркой. В ней находятся платяной шкаф, пара стульев и металлическая койка с постелью. Ж
  - Ну а теперь пройдем в наши пенаты, - говорит наставник и мы выходим из казармы. Пенаты находятся в здании напротив, в котором располагаются учебные классы и представляют из себя два смежных кабинета с отдельным входом в торце коридора.
  В первом стоит массивный двухтумбовый стол, несколько стульев с высокими резными спинками, два сейфа, явно не отечественного производства и платяной шкаф.
  У боковой стены видавший виды кожаный диван и небольшая вычурная этажерка со стоящим на ней ламповым радиоприемником неизвестной системы. Все это дополняется выцветшими бархатными шторами на окнах и портретом Дзержинского.
  Обстановка тоже от бывших хозяев, - поясняет Вадим Петрович,- вот даже "Телефункен", обрати внимание, работает. Щелкает клавишей, шкала приемника загорается зеленым кошачьим глазом и раздаются позывные "Маяка". Смежный кабинет значительнее меньше первого и явно необитаем. Окно в нем зашторено, мебель покрыта слоем пыли. В углу замечаю прислоненную к стене винтовку и автомат ППШ без диска.
  - Руки все не доходят сдать на утилизацию, - смеется наставник. - Этого добра тут предостаточно. Постоянно находим в подвалах зданий, старых развалинах и изымаем у населения. А в лесах до сих пор полно трофейной техники. Туда, кстати, не вздумай ходить, они не разминированы.
  - А теперь познакомлю тебя со смежниками. В моем ведении, как ты понимаешь, учебный отряд. Город находится в оперативном обслуживании территориалов и милиции. Имеется еще пограничная комендатура, там, кстати, наш однокашник заправляет.
  Выходим в город. Он небольшой и тянется вдоль залива, на свинцовой глади которого застыла пара сейнеров. Дома из красного кирпича, одно и двухэтажные, в основном старой постройки. Улицы вымощены булыжником и обсажены деревьями.
  В центре несколько административных зданий, магазины, кинотеатр и ресторан. Вдали расположен небольшой рыбоперерабатывающий завод с крохотным портом. Короче, типичный прибалтийский городок с населением в несколько тысяч.
  Первым посещаем коллегу - территориала. Его кабинет находится в одноэтажном особняке и в отличии от нашего обставлен стильной мебелью. На полу ковровая дорожка, на стене все тот же портрет.
  За столом сидит плотный крепыш, примерно тридцати с небольшим лет в модном костюме и с кем - то тихо беседует по телефону. При нашем появлении он оживляется и жестом предлагает сесть.
  - Все, вечером увидимся, не скучай.
  - Так это и есть твой стажер? Спрашивает он у Сильницкого, пожимая нам руки. Будем знакомы - Гапурин Юрий, по должности старший опер, по званию капитан. Обслуживаю город и по мере сил защищаю обывателей от поползновений его подопечных, - показывает на наставника.
  - Каких еще поползновений?,- удивляется тот. В отряде карантин, увольнения отменены.
  - Но только не для твоих морячек. Мне сейчас отзвонилась Марьяна, они вчера вечером в кабаке учинили драку с комсомолками, приехавшими на встречу с польскими харцерами. Милиция и патруль еле растащили.
  - Так какое же это поползновение,- смеется Сильницкий. Весь город знает, что все эти "комсомолки" самые настоящие б..., наезжающие сюда на отработку поляков. И правильно мои девчата им всыпали. Если подумать, они предотвратили целый ряд нежелательных для нас с тобой контактов этих стерв с иностранцами. Так, что ты меня благодарить должен, а не подначивать, да еще в присутствии стажера, - подмигивает мне наставник.
  - А ведь точно, Петрович, это же можно обыграть в плане взаимодействия и даже в отчет включить! Как ты думаешь?, - загорается Гапурин. - У меня как раз показатели по этой линии низковаты.
  -Вот-вот,- многозначительно поднимает вверх палец Сильникий. Ты слушайся старших, капитан, тогда может и до майора созреешь. А теперь признавайся, хорошая рыба у тебя есть?
  - Зубан вяленый, несколько "хвостов".
  - Пойдет, давай сюда, за науку.
  Из шкафа появляется увесистый пакет, который передается в руки наставника, а от него мне.
  - Бывай капитан, будет что по моей линии, звони. Марьяне пламенный привет.
  По дороге в милицию Вадим Петрович рассказывает мне, что Гапурин выпускник средней школы КГБ, с хорошими оперативными способностями и перспективами. Чем могут, помогают друг другу и общаются семьями.
  - А что за морячки были в ресторане ?, - интересуюсь я.
  - Те самые, которые тебя утром кормили. Всего их в части пятеро. Двое в санчасти - фельдшера. Девчата, палец в рот не клади. Вернемся, выясню у них детали.
  - А кто такие харцеры?
  - Польские пионеры. В основном великовозрастные. Через нашу погранкомендатуру они регулярно наезжают в область по каналам культурного обмена. Практически все фарцовщики, есть данные, что интересуются и военными объектами.
  - А Марьяна?
  - Много вопросов, старшина, надеюсь сам понял, - обрывает разговор наставник.
  
  Мы подходим к городскому отделу милиции, который находится в здании новой постройки, приветствуем дремлющего за стеклянным барьером дежурного и поднимаемся на второй этаж. Начальника на месте нет. Уехал с отчетом в область.
  Петрович знакомит меня с заместителем по оперативной работе - хмурым прибалтом, который в общих чертах рассказывает о работе милиции, и примерно через час мы возвращаемся в отряд.
  - Считай, что до обеда я немного познакомил тебя с оперативной обстановкой в части наших сил и средств. Ты представлен командованию и коллегам, а также нескольким моим помощникам.
  - С первыми двумя категориями мне понятно, а вот с последней не совсем.
  - Угадай с двух раз, - смеется капитан 3 ранга.
  Подумав, называю одну из девушек - матросов и пожилого мичмана.
  - Это двое из четырех, констатирует Сильницкий, для начала неплохо. Ну а теперь двигаем на обед, его мы заработали. Теперь столовая более многолюдна. В ней неспешно подкрепляют свои силы несколько старших офицеров, приветствующих наставника. Усаживаемся за тот же столик и через несколько минут уплетаем салат из редиса и наваристый флотский борщ. За ними следуют макароны по флотски и компот из сухофруктов.
  - Как тебе питание?
  - Не хуже чем в Школе.
  - Еще бы, у нас свое подсобное хозяйство и теплицы. Добавки хочешь?
  - Спасибо, сыт.
  - Добро. Вот тебе ключи от кабинета, жди меня там. Я через часик подскочу.
  Поблагодарив хлебосольных девчат за обед, следую по назначению. В кабинете усаживаюсь за стол и первым делом закуриваю, благо на подоконнике обнаруживаю пепельницу, выполненную из стакана артиллерийского снаряда.
  Более детально осматриваю помещение.
  На одном из сейфов стоит портативная пишущая машинка. На полках этажерки, под радиоприемником, множество журналов "Огонек" и "Морской сборник". Рядом с ней, на полу, пудовая гиря. Зеленое сукно крышки стола накрыто большим листом прозрачного плексигласа, под которым на белых машинописных листах отпечатаны должности и фамилии командования части, а также все ее подразделения и службы, с номерами телефонов. Аналогичные сведения имеются и по городу.
  Телефонный аппарат у Вадима Петровича старого образца, из матового черного эбонита. Поднимаю трубку, из нее раздается сигнал готовности. Мое внимание привлекает объемистая, лежащая на столе папка, с надписью на ней "Материалы для выступлений". Раскрываю. В ней несколько десятков отпечатанных на машинке лекций по вопросам борьбы со шпионажем, идеологической диверсией, антисоветской агитацией и пропагандой. Исполнены они в популярной форме и проиллюстрированы примерами из практики органов госбезопасности. Лекции явно предназначены для выступлений перед военными.
  Когда я дочитываю вторую из них, в кабинете появляется Сильницкий.
  - Знакомишься с лекторскими материалами? Похвально, однако теперь немного поработаем с документами. Я тут пока оформлю агентурное сообщение,- вынимает из папки лист бумаги, исписанный убористым почерком, - а ты почитаешь литерное дело. Из сейфа извлекается толстенный, листов на четыреста фолиант в глянцевой картонной обложке, с грифом "Совершенно секретно" и многочисленными оттисками разноцветных штампов на нем.
  
  -Обрати внимание, ведется с 1945 года, можно сказать, предмет истории.
  В соответствии с канонами контрразведки, литерные дела заводятся на все объекты, обеспечивающиеся оперативным прикрытием и сосредотачивают в себе материалы, получаемые в ходе оперативной деятельности.
  Поскольку ведутся они непрерывно, каждый оперативный работник, принимающий объект в обслуживание, изучив такое дело, имеет самое полное представление как о нем, так и обо всех мероприятиях, проводившихся на объекте, силах и средствах, использованных при этом, текущих и конечных результатах работы. Литерное дело, как правило, состоит из двух частей. В первой сосредотачиваются сведения непосредственно об объекте, В частности, характеристика и особенности его деятельности, места использования и хранения изделий, материалов и документов, представляющих интерес для противника, вероятные каналы проникновения противника на объект и в его ближайшее окружение, меры по их перекрытию, а также многое другое.
  Во второй части отражаются данные о негласных помощниках, других силах и средствах, используемых контрразведкой на объекте, а также результаты работы с ними. Важно отметить, что литерное дело не является простым накопителем материалов. Основная цель его неустанного и кропотливого ведения - непрерывный анализ и отслеживание складывающейся на объекте оперативной обстановки, и проведение с ее учетом всего необходимого комплекса оперативных мероприятий.
  Кроме того, оно с достаточной объективностью позволяет определить, насколько квалифицированно обеспечивается безопасность объекта подразделением контрразведки и его оперативными работниками.
  Как следует из литерного дела отряда, мой наставник опекает его по высшему разряду. Обращает внимание дифференцированный подход к подбору секретных сотрудников, в числе которых имеются все категории военнослужащих не только постоянного, но и переменного состава. Созданы негласные позиции и в ближайшем окружении. Для встреч с помощниками на территории части имеются явочные места, а в городе - квартиры. Судя по многочисленным копиям сообщений, справкам о встречах и другим документам, негласный аппарат используется достаточно активно. - Ну а результаты? В деле имеются материалы нескольких профилактик, связанных с утратой служебных документов и разглашением сведений секретного характера - неплохо. Переворачиваю очередную страницу. Передо мной копия постановления о заведении дела оперативной проверки с кодовым названием "ВАБА". Оно датировано текущим годом. Это уже серьезно, ибо дела такой категории в оперативных подразделениях заводятся при наличии достаточно наработанных материалов, свидетельствующих о фактах подрывной деятельности, отнесенных к компетенции органов государственной безопасности. К ней тогда относились измена Родине, шпионаж, вредительство, антисоветская агитация и пропаганда, а также некоторые другие. Выезжая на стажировку, в то время все мы мечтали принять участие в работе по таким делам, так как по ним проводились уже не отдельные, а целый комплекс оперативных мероприятий, позволяющих получить серьезные профессиональные навыки.
  - Вадим Петрович, так у вас оказывается и ДОП имеется?
  - А почему бы и нет?- отвечает Сильницкий, продолжая писанину,- вот по нему после обеда я как раз и получил неплохое сообщение, потом ознакомишься. Через некоторое время он подшивает исполненный документ в объемистую папку и прячет ее в сейф.
  - Как тебе литерное дело? Впечатляет?
  - Да, читается как песня, однако многое непонятно.
  - Ничего, не все сразу. Давай его сюда. Дело тоже исчезает в сейфе.
  - А теперь попробуем зубана. Он вроде леща, только обитает в море. Кстати, у меня и пиво имеется. Жирный зубан по вкусу действительно напоминает леща, а пиво у наставника какое - то импортное, я такого раньше не пробовал.
  - Баварское,- бормочет Петрович, - я его у замполита реквизировал, как идеологически вредный продукт. А теперь рассказываю о заинтересовавшей тебя разработке.
  Полгода назад в отряд прибыли четверо курсантов - литовцев. Ознакомившись с их личными делами я установил, что все они бывшие студенты Вильнюсского университета, откуда были исключены за какие - то прогрешения. Через некоторое время от своего доверенного получаю информацию о том, что на политзанятиях ребята высказывают довольно нелестные суждения о положении прибалтов в Союзе и ратуют за предоставление им особых прав. Внедряю к ним своего помощника, тоже литовца и тот выясняет, что из университета они исключены якобы за какое - то студенческое выступление политического характера. Согласись, такая информация уже заслуживает нашего внимания. Связываюсь с нашими коллегами в Вильнюсе и от них получаю информацию, подтверждающие мои сведения.
  Более того, смежники сообщают, что во время выступления, один из этих парней нес флаг буржуазной Литвы и выкрикивал националистические лозунги. Через некоторое время тот же агент сообщает, что на перекурах и после отбоя, эта четверка на литовском языке активно пропагандирует среди других курсантов - прибалтов образ жизни в Скандинавии, куда эмигрировали в период войны родственники одного из них. Провожу по ним установку по месту жительства и знаешь, что получаю? У одного действительно родственники в Швеции, у второго отец во время войны находился в подразделениях "Даугавас Ванаги" - это литовские "лесные братья". Был осужден и получил десять лет лагерей. Вот такой букет. Фамилии этих парней Виркшалас, Абрайтис, Будрайтис и Альгидарс. Вот тебе и "ВАБА". Материалы доложил начальству, которое санкционировало заведение ДОПа с окраской антисоветская агитация и пропаганда.
  - А можно будет с ним ознакомиться?
  - Отчего же нет, ознакомишься по полной программе и не только, Сильницкий многозначительно подмигивает, - будешь привлечен мной к работе по нему. Я внутренне ликую.
  На следующий день Вадим Петрович вручает мне заветное дело, и я погружаюсь в его изучение. Затем участвую в составлении плана оперативных материалов по разработке. Они включают в себя подбор и приобретение еще одного помощника из числа близкого окружения фигурантов, установление и изучение их связей в отряде, получение дополнительной информации с прежнего места жительства, спецпроверку и многое другое.
  - Хорошо бы поставить на перлюстрацию их корреспонденцию, - с умным видом заявляю я.
  - И организовать прослушку, - смеется наставник. Ты же знаешь, это возможно только при разработке, а у нас с тобой, пока проверка. Впрочем, за корреспонденцию можешь не беспокоиться. Оперативные позиции на почте у нас имеются, и их переписку возьмем на контроль самостоятельно.
  В течение следующей недели я участвую в целом ряде конспиративных встреч с помощниками, проводимых капитаном 3 ранга, как в части, так и за ее пределами. В отряде Вадим Петрович работает, как правило, с помощниками из числа старшин и курсантов, в городе - с офицерами, мичманами и членами их семей. Имеются у него помощники и из числа вольнонаемных. Затем мы выезжаем в Особый отдел флота в Калининград, где Петрович уходит на доклад к руководству, а я встречаюсь с проходящими там практику Аферовым и Кузнецовым.
  Мы рады встрече и живо обмениваемся впечатлениями. Как и у меня, стажировка у них проходит нормально, но имеются проблемы бытового плана. Ребята проживают в многоместном номере той же гостиницы, где мы останавливались в день прибытия. Основной контингент обитающих в ней - моряки торгового и рыбного параходств, возвратившиеся из плаваний или уходящие в них.
  - Ну и сам, понимаешь, - удрученно басит Аферов, нам со Славиком все время приходится с ними бухать, хорошо еще хоть не за наш счет. Так что спиваемся потихоньку.
  - Кстати,- включается в разговор Кузнецов,- тут Юрка Свергун недавно заезжал, он неподалеку, в Быхово, в полку морской авиации. Договорились встретиться в следующее воскресенье, приезжай, если сможешь. Заодно и Кениксберг посмотришь.
  Я с удовольствием соглашаюсь и мы расстаемся.
  По дороге в Мамоново, в электричке рассказываю наставнику о встрече с ребятами и выясняю возможность их посещения.
  - Отчего ж, поезжай, встреча с друзьями святое дело, заодно и город посмотришь, там много интересного.
  Очередное воскресенье Аферов, Кузнецов, Свергун и я проводим вместе. Посещаем памятник Иммануилу Канту, старинный костел и некоторые другие исторические места древнего города. Женя и Слава рассказывают, что в Особом отделе флота по настоящее время ведется разработка по розыску Янтарной комнаты, с которой они знакомились. Кстати, с легкой руки Сильницкого, мне тоже удалось ознакомиться с некоторыми ее материалами, которые я помню поныне.
  Сам город, отстроенный после войны заново, имеет под собой массу подземных лабиринтов, сооружений и коммуникаций, затопленных немцами при отступлении. В окружающих его старых фортах и развалинах, до сих пор находят оружие, боеприпасы, а также различные документы вермахта и спецслужб фашистской Германии.
  Далее ребята, и присутствующий при этом их куратор, поведали о случае, произошедшем в городе незадолго до нашего приезда, проиллюстрировав рассказ документальными материалами.
  Из них следовало, что городской порт частично сохранился со времен войны и после восстановления используется поныне. В тот день, в нем, команда танкера осуществляла перекачку нефти из емкостей судна в одно из подземных хранилищ. После откачки первой сотни тонн, механик танкера позвонил специалисту порта, принимавшему горючее, интересуясь количеством принятой нефти.
  Тот в свою очередь заявил, что по показаниям приборов, она в хранилище не поступает. Посоветовав коллеге проверить приборы, моряки продолжили работу и выключили насосы только после очередного сообщения с берега о не поступлении горючего. Тут же были проверены все измерительные приборы и магистральные системы танкера и порта, задействованные в цикле. Они оказались исправными. Общее количество перекачанной судном в хранилище и неизвестно куда девшейся нефти составило солидную цифру. Никаких разливов в районе порта и в водной акватории не обнаружили. Поудивлявшись, происшествие заактировали и откачку завершили в другое, такое же хранилище.
  Аналогичные мистические случаи отмечались на городской электростанции, тоже оставшейся от немцев.
  При ремонтных работах на ней, электрики обнаружили ряд подземных, ранее не установленных кабелей, оказавшихся под напряжением. Их обесточили, после чего в одном из приграничных с Калининградом польских городов исчезло освещение.
  А узел связи, до замены его телефонной станции, регулярно выдавал калининградцам звонки из Западной Германии.
  Полный впечатлений от услышанного, на следующий день я поделился ими с Петровичем, и он не только все подтвердил, но и показал мне расположенный в нескольких километрах от гарнизона подземный немецкий аэродром, который наша авиация так и не смогла обнаружить до конца войны.
  - Во все времена немцы были непревзойденными специалистами по устройству различных фортификационных и прочих сооружений с секретами,- констатировал он.
  В течение месяца разработка по "ВАБЕ" значительно продвинулась вперед.
  Был приобретен так необходимый нам второй агент - литовец, ибо работавший по делу помощник, в ближайшее время увольнялся в запас, понемногу накапливались оперативные материалы, с достоверностью подтверждавшие идеологически вредную деятельность фигурантов.
  Я в очередной раз побывал у наставника в гостях, где он показал мне свою коллекцию янтаря.
  Она состояла из множества различных по величине и форме осколков этого солнечного минерала, встречаемого у нас только на побережье Балтики.
  Имелось в коллекции несколько художественно выполненных поделок, и в их числе фигурка какого - то неизвестного нам животного, напоминавшего белку, но с небольшими перепончатыми крыльями.
  - Ее я нашел на побережье после шторма, - рассказал Петрович. Показал специалистам. Все сошлись во мнении, что вещь древняя и очень ценная, но что это за зверь, не знает никто. У нас тут янтарь собирают многие, находят на берегу после сильного волнения. Интересное хобби и никаких затрат не требует. Кстати, как твоя жена относится к янтарю?
  - Не знаю, у нас его нет.
  - Напомни мне перед отъездом, мы с Гапуриным организуем для нее пристойное ожерелье. Юра часто бывает в Янтарном у друзей, а там единственный в Союзе комбинат по его добыче и обработке. Кстати, режимное предприятие, поскольку продукция в основном идет на экспорт, за валюту. Внутрь Страны попадает мизерная часть и практически все изделия производятся из так называемого "каленого" янтаря, который получается методом переплавки отходов от обработки естественного сырья.
  - Так значит в ювелирных салонах Москвы янтарь "туфтовый"?
  - Практически да, хотя установить это может только специалист. Твоя подруга будет иметь настоящий.
  Свое обещание наставник сдержал и до настоящего времени у женщин моей семьи хранится ожерелье из настоящих зерен этого необычного минерала.
  В очередной раз навещаем Особый отдел, где Вадим Петрович получает "втык" за пассивную работу по подбору кандидата для поступления в ВКШ.
  - Понимаешь, в оперативно плане я практически все выполнил - спецпроверку, изучение на отдельных поручениях и через помощников, а вот оформить документы, руки не доходят, - сокрушается Вадим Петрович.
  - Давай, подключайся, тем более, что это пойдет тебе в зачет, да и в будущем пригодится.
  Я подключаюсь и на следующий день знакомлюсь с кандидатом, приглашенным в наш кабинет.
  Это здоровенный улыбчивый главстаршина. Зовут его Николай Ярцев.
  Парень занимает должность заместителя командира одной из учебных рот и служит по последнему году. В разговоре держится непринужденно, на поставленные вопросы отвечает обстоятельно и толково. Общая эрудиция на уровне.
  - Каким видом спорта занимаешься?
  - Тяжелой атлетикой. Кандидат в мастера спорта по штанге.
  Пообщавшись с Ярцевым около часа отпускаем его, и наставник интересуется моим мнением о кандидате.
  - Мне понравился. Разбитной и неглупый. Оценки в аттестате хорошие, к тому же спортсмен, если серьезно будет готовиться, должен поступить.
  - Добро. Вот папка с материалами на него, там, кстати, перечень всех документов, которые необходимо подготовить.
  С завтрашнего дня займись их оформлением, с моим участием, естественно.
  Последующую неделю, после выполнения текущего плана, мы допоздна задерживаемся в кабинете и довольно быстро готовим все необходимы бумаги, которые сдаем в кадровый сектор Отдела при очередном вояже в Калининград.
  Со слов Сильницкого начальство остается довольным их качеством, и Ярцеву отдается предпочтение перед другими кандидатами, подобранными еще несколькими оперработниками.
  В ВКШ он поступил, и я встретил Николая в 1989 году в Москве амбициозным подполковником, поднаторевшим в "хлопковых" делах в Узбекистане.
   Стал ли он генералом, не знаю.
  В мае срок командировки заканчивается и Сильницкий оформляет отзыв на меня. Впоследствии этот документ я видел в своем личном деле и был приятно удивлен массой положительных качеств, о которых раньше в себе не подозревал.
  На прощание Вадим Петрович дарит мне щегольскую мичманку с шитым крабом. - Носи на здоровье!
  В Калининграде мы получаем проездные документы, в городском "Океане" затариваемся различными дарами моря и вечерним поездом убываем в Москву.
  На этот раз без приключений.
  Уже через сутки, в Школе составляем отчеты о стажировке.
  Благодаря Петровичу, у меня в дебите работа по делу оперативного учета, участие в двух мероприятиях по приобретению помощников и более двадцати конспиративных встречах, подготовка кандидата в Высшую школу и... одно самостоятельное приобретение.
  Помимо этого я привез с собой практически все перепечатанные по вечерам лекции Сильницкого, которые по достоинству были оценены нашими преподавателями и размножены для желающих.
  Результаты моей стажировки оказались лучшими в группе, а за самостоятельное приобретение помощника, я едва не был наказан.
  Дело в том, что согласно ведомственным документам, это ответственное мероприятие вправе были проводить только оперативные работники.
  Впрочем, все обошлось и мы с новыми силами стали крушить гранит науки.
  Примерно в это же самое время у нас произошла встреча с Председателем КГБ СССР Юрием Владимировичем Андроповым.
  
  Отмечался очередной юбилей органов ВЧК-КГБ, и нам приказали рибыть в ведомственный клуб им. Ф.Э. Дзержинского на Большую Лубянку, облаченными в парадную форму. Дополнительно выдали аксельбанты, белые ремни и перчатки.
  Как только началось торжественное заседание, в актовый зал клуба, печатая шаг, по ведущим к сцене проходам, двинулись две шеренги слушателей со знаменами частей и подразделений КГБ СССР. Одна в парадной форме курсантов-связистов, вторая в морской парадной форме. Грянул гимн Советского Союза и все сидящие на сцене и в зале офицеры встали по стойке "смирно".
  Затем с речью выступил Юрий Владимирович, который помимо прочего пожелал и нам - слушателям достойно закончить учебу и влиться в ряды действующих чекистов.
  После этого нас отпустили и, выйдя из зала мы спустились в фойе, решив выпить в буфете кофе с пирожными. Там увидели одиноко сидящего у одного из столиков за рюмкой коньяка, Героя Советского Союза Бабанского, который несколько лет назад, отразил с группой товарищей-пограничников нападение китайских милитаристов на остров Даманский. У него тогда были какие-то трения с начальством, которые он понемногу глушил спиртным.
  К весне 1978 года я уже был кандидатом в члены КПСС и вторично столкнулся с коварством близких друзей. Дело в том, что рекомендации для вступления в Партию слушатели, как правило, получали от своих сослуживцев уже являвшихся таковыми. В нашей группе к тому времени коммунистами были Семенов, Мазаев, Нечай, Тимошин и еще несколько ребят. Один из них доверительно сообщил, что партийцы договорились отказать мне в рекомендациях. Это явилось для меня неожиданностью, поскольку никаких поводов к этому не имелось. К тому же, такое их решение, могло повлечь самые негативные последствия при выпуске.
  Выяснять отношения и унижаться перед заговорщиками я не стал и, не афишируя своих действий, получил необходимые рекомендации у начальника парткома ВКШ контр-адмирала А.М.Тихонова, начальника факультета полковника В.Г. Кузнечикова и нашего наставника, капитана 1 ранга Э.А. Иванова. Дали они мне их без лишних вопросов, поскольку отлично знали каждого из слушателей.
  До дня собрания коммунисты группы так и оставались в неведении, чьи же рекомендации у меня имеются, хотя и пытались это выяснить. Когда же оно состоялось, ни один из них не высказался против. Молчали и блудливо отводили глаза. Тогда, впервые, я задумался над библейской заповедью "Убереги, Господи нас, от друзей наших, от врагов мы и сами как-нибудь убережемся...".
  За несколько месяцев до выпускных экзаменов в ВКШ прибыла группа начальников Особых отделов крупных соединений родов войск и флотов, которые прочли нам курс лекций по специфике их обслуживания. В числе выступающих был и начальник Особого отдела КГБ СССР 3 флотилии ракетных подводных крейсеров стратегического назначения контр-адмирал В.Е. Худяков, по направлению которого я поступал в Высшую Школу.
  Лекции были интересными, вызвали массу вопросов и длились несколько дней. Мне очень хотелось увидеться с адмиралом, так как я мечтал вернуться на атомный подводный флот. И видимо кто-то за меня молился. Буквально в последний день этих занятий последовал вызов в партком, где в кабинете А.М. Тихонова находился В.Е. Худяков.
  - Здравствуй, старшина, смотрю сам не приходишь, решил пригласить тебя через партийные органы,- ворчливо заявил он.
  - Здравия желаю, товарищ адмирал. Неудобно было беспокоить.
  - А когда в Школу просился, помнится беспокоил. Не забыл, как ловко ты ко мне прорвался?
  - Помню, товарищ адмирал.
  - Ну, да ладно, это я к слову. Вот Александр Михайлович говорит, что ты слушатель не из последних.
  - Руководству виднее, товарищ адмирал.
  - Это верно, а мне, как раз, раз пару оперативников требуется, пойдешь ко мне?
  - Почту за честь, Василий Ефимович.
  - Добро,- произносит Худяков,- смотри экзамены не завали.
  - Экзамены он сдаст,- включается в разговор Тихонов. При желании мог стать медалистом, да много ветра в голове. Кстати, как семейная жизнь, ты ведь женился?
  -Точно так, Александр Михайлович, с Вашей легкой руки. Женой доволен. Адмиралы переглядываются и смеются.
  - На этом все, вызов я организую, - подает мне руку Худяков.
  Все государственные экзамены, за исключением уголовного права, сдаю на "хорошо" и "отлично". Этот же, не сложный для меня предмет - на "удовлетворительно". До сих пор помню один из его экзаменационных вопросов - понятие преступления и его объективная сторона. Мог ли я тогда предположить, что именно борьбой с преступностью вплотную буду заниматься много лет, но в несколько ином качестве.
  По результатам экзаменов мы потерь не имели, а мой земляк Сережа Николенко даже стал золотым медалистом.
  Еще через несколько дней, в актовом зале, руководством ВКШ нам были вручены дипломы о высшем образовании, в которых указывалось, что имярек такой-то, "В 1974 году поступил в Высшую Краснознаменную школу КГБ при Совете Министров СССР имени Ф.Э. Дзержинского и в 1978 году окончил полный курс названной школы по специальности правоведение и решением Государственной экзаменационной комиссии от 19 июля 1978 года ему присвоена квалификация юриста. К дипломам прилагался академический жетон и морской кортик.
  Далее был зачитан приказ Председателя КГБ СССР Ю.В. Андропова ? 334 от 19.07.78 о присвоении нам воинского звания "лейтенант". Мероприятие завершилось исполнением Гимна Советского Союза.
  Еще через несколько дней состоялось распределение вновь испеченных офицеров по местам будущей службы.
  Оно проходило менее торжественно и вызвало немалый трепет в наших сердцах, так как каждый тешил себя надеждой попасть в определенное место.
  Для нас - морских контрразведчиков, таковым был только Флот, в его четырех эпостасиях: Северный, Тихоокеанский, Балтийский и Черноморский.
  Наиболее перспективным, в то время, считалось распределение на Северный и Тихоокеанский, поскольку их оснащенные по последнему слову техники корабли господствовали на всем пространстве Мирового океана. Здесь можно было получить серьезный оперативный опыт, да и денежное содержание было самым высоким в Вооруженных Силах.
  К сведению, оперуполномоченный в звании лейтенанта, обслуживавший ракетный подводный крейсер, по первому году службы получал 600 рублей в месяц, без учета валютных сертификатов, выплачиваемых ему в дальних походах. Такую же примерно сумму, получал на суше командир полка.
  По результатам распределения Женя Аферов, Володя Мазаев, Виталик Мельничук, Вася Нечай, Володя Слепнев, Ваня Харин и я, направляемся в распоряжение Особого отдела КГБ СССР по Краснознаменному Северному флоту.
  Сережа Николенко, Саша Екименко, Семен Иванов, Валик Гребенщиков, Миша Тимошин, Леша Цаплин, распределяются в Особые отделы Тихоокеанского; Юра Свергун, Сережа Семенов, Володя Шишкин Черноморского; Саша Петрушкин, Костя Бобков, Раис Хузин, Коля Штец и Коля Хрящев - Черноморского флота.
  Вся последующая неделя проходит в лихорадке оформления командировочных и проездных документов к месту будущей службы, и получении так называемых "подъемных" денежных сумм, выдававшихся молодым офицерам после окончания ими учебных заведений, кстати немалых.
  Одновременно мы получаем немыслимое количество форменной одежды и обуви.
  Без преувеличения скажу, что в то время офицеры Вооруженных Сил, а в особенности моряки и летчики, при выпуске экипировались как невесты на выданье.
  По таким же нормам обеспечивались и офицеры контрразведки.
  Мы, в частности, получили помимо парадной, сшитой в Кремлевском ателье, парадно - выходную и повседневную форму.
  К ней прилагались корабельные кителя с несколькими комплектами брюк. Дополнялось все это двумя шинелями и шапками, осенним пальто и плащом, а также целой кипой рубах, тельняшек и обуви.
  Короче, той прорвой добротного обмундирования, которую мы тогда получали, свободно можно было одеть десяток современных офицеров.
  Следующим этапом был выпускной вечер, состоявшийся в очередную субботу в ресторане "Золотой колос" на ВДНХ. В советские времена это было одно из самых красивых и посещаемых мест столицы.
  На банкете присутствовали выпускники нашего факультета с женами, его руководство, многие преподаватели и наши друзья.
  В их числе - Виталик Мартыненко с женой, к тому времени тоже получивший офицерский чин.
  Было произнесено множество тостов, сказано теплых слов и спето душевных песен.
  Это была наша последняя встреча в полном составе. Выпускное фото морской группы, к сожалению, получилось неважным. Сделать его наши "летописцы" перепоручили кому-то из сухопутчиков. А чего ждать от них? Только тумана.
  После выпускного вечера, вместе с женами до утренней зари бродили по столице. Кто знает, когда доведется побывать здесь снова?
   В последующие дни, отпраздновав "междусобойчики" и распрощавшись, мы разъехались по отпускам, по завершению которых надлежало явиться к новому месту службы.
  
  Глава 2. Морская контрразведка.
  
  Навестив родных и близких, в конце августа, вместе с Татьяной выезжаем в Москву, чтобы оттуда следовать в Заполярье. Как всегда в это время года, на ее вокзалах столпотворение. Сдав вещи в камеру хранения и отстояв несколько часов в воинской кассе, приобретаю билеты серии "СВ" в двухместное купе поезда, следующего до Мурманска. В это время появляется моя жена с увесистым пакетом в руках. В нем жареная курица, сыр, зелень и хлеб.
  - А это зачем, в поезде же вагон - ресторан?
  - На всякий случай, мало ли чего, - улыбается она. Садимся в поезд. Наш вагон оказывается прицепным и довольно древним. Однако в нем небывало просторные и комфортабельные купе, каких впоследствии я больше не встречал. Через некоторое время состав трогается и хмурый проводник, проверяющий у нас билеты сообщает, что вагона - ресторана в поезде нет. Мы с женой переглядываемся и начинаем хохотать.
  - Ну, хоть чай есть?
  - Чай и кофе имеются, будете брать?
  - Непременно.
  Заказываю несколько стаканов чаю, после чего мы размещаем наши чемоданы на багажной полке и переодеваемся. Через некоторое время появляется чай. Вопреки ожиданиям он крепко заварен и даже с лимоном. Ужинаем московской курицей, так кстати купленной моей заботливой женой. До Мурманска наш поезд, окрещенный пассажирами "голодным", следовал двое суток. На остановках раздраженные граждане, чертыхаясь штурмовали небогатые станционные буфеты и немногочисленных на этом направлении торговок, которые в основном продавали вареный картофель, молоко и овощи. На одной из таких станций, выскочив из вагона в числе первых, я прикупил еще продуктов и от голода в дороге мы не страдали.
  В столицу Заполярья прибыли утром и из лета попали в глубокую осень. День был хотя и солнечный, но прохладный, с налетавшим со стороны Кольского залива порывистым ветром.
  На выходе из вокзала мне удалось поймать такси, и мы сразу же выехали в Североморск. За окнами поплыли невысокие сопки, покрытые низкорослыми березками и лишайником, небольшие озера с прозрачной водой, умиротворенно спокойные перед долгой полярной зимой.
  На главную базу Северного флота добрались около полудня. За четыре года она несколько изменилась - появился выстроенный по последнему слову архитектуры морской вокзал, над заливом вознеслась монолитная фигура матроса с автоматом на груди, увеличилось число новых домов.
  При въезде в город, на стационарном КПП морской патруль проверяет наши документы, и через несколько минут такси останавливается у конечного пункта нашего вояжа - гостиницы "Ваенга".
  Расплатившись с водителем и захватив вещи, проходим в холл. Гостиница самая обычная, типовая и расположена в высотном здании. Предъявив администратору паспорта, без проблем получаем двухместный номер на третьем этаже. Распаковав один из чемоданов, приводим себя в порядок, после чего обедаем в гостиничном кафе. К вечеру подъезжают остальные наши североморцы с женами, и мы организуем совместный ужин. Ровно в десять утра следующего дня, облаченные в морскую форму, прибываем в Особый отдел флота для распределения по соединениям.
  Мы с Нечаем попадаем в Гаджиево, остальные ребята в другие флотские гарнизоны, расположенные на Кольском полуострове. После короткого напутствия начальника Особого отдела контр - адмирала А.И. Налетова, получаем удостоверения оперуполномоченных, возвращаемся в гостиницу за вещами и боевыми подругами. У ее подъезда нас встречает Сережа Сладков, выпустившийся из Школы годом раньше. Он возмужал и еще больше раздался в плечах.
  - Кто на Гаджиево?, карета подана!,- весело вопрошает он после взаимных приветствий и делает радушный жест в сторону стоящего рядом с гостиницей трехосного армейского ЗИЛа с затянутым брезентом кузовом.
  Через полчаса чета Нечаев и мы с Таней, простившись с ребятами, располагаемся на скамейках в кузове автомобиля и выезжаем из города. Путь наш лежит в сторону Полярного, на расстоянии нескольких десятков километров от которого находится наша база.
  Сразу же за городом дорога становится заметно хуже, а северный пейзаж колоритнее. Слева он представлен цепью перемежающихся между собой сопок, озер и скал, порой вплотную приближающихся к трассе, справа - тянущимся вдоль нее пустынным заливом.
  Примерно через час мы останавливаемся и, поскольку заметно холодает, облачаем наших подруг в извлеченные из чемоданов шинели. В кабину сажать их не полжено, так как по военным правилам в ней обязательно должен находиться старший, которым в данный момент является Сладков. Видно, что непрерывная тряска утомила девчат, но они стойко переносят все "прелести" езды по серпантину.
  В гарнизон въезжаем поздним вечером. На КПП останавливаемся, и после проверки документов Сергей развозит нас по гостиницам. Мы с Таней поселяемся в так называемой "Пятидесятой". Она стоит на сопке, по местному "вертолетке" и представляет собой многоэтажное панельное здание, без каких - либо архитектурных достоинств. В просторном вестибюле нас встречает дежурная, у которой Сладков получает ключи от одного из номеров на втором этаже. Он расположен в начале длинного коридора, рядом с лестничной площадкой и состоит из небольшой комнаты с прихожей. В комнате кровать, стол, пару стульев и кресло. В прихожей, разделенной перегородкой на две части - встроенный платяной шкаф и умывальник. "Удобств" не имеется.
  - Номер, конечно не люкс,- заявляет Серега,- но и в моей гостинице не лучше. Однако не расстраивайтесь, в ближайшее время по моим сведениям получите квартиры, хотя с ними в гарнизоне и проблема.
  Это мне, холостяку, неизвестно сколько еще болтаться по гостиницам. А теперь отдыхайте. Завтра сбор без четверти девять у пятнадцатого дома, что у озера. Оттуда в отдел ходит наша машина. Оставшись вдвоем, распаковываем вещи, и пока жена водворяет их в шкаф, выхожу на разведку.
  В конце коридора обнаруживаю туалеты и несколько душевых комнат. Затем спускаюсь вниз и у дежурной выясняю порядок оплаты, а также условия проживания. Она сообщает, что номер оплачивается Особым отделом, питаться можно в расположенных на первом этаже кафе или буфете, горячая вода подается только вечером, отопление включат на днях. С ее слов в гостинице проживают гражданские специалисты из Ленинграда и Северодвинска, а также морские офицеры - холостяки.
  Поблагодарив словоохотливую даму за информацию, поднимаюсь в номер и делюсь ею с женой. Затем мы ужинаем предусмотрительно захваченными из Североморска продуктами и укладываемся спать.
  Утром завтракаем в небольшом гостиничном кафе, в котором довольно прилично готовят и, посоветовав Тане познакомиться с поселком, я впервые отправляюсь на службу в новом качестве. Иду солидно, как и положено вновь испеченному лейтенанту. На мне щегольская мичманка с шитым крабом, осеннее офицерское пальто с белым шарфом, расклешенные брюки и хромовые ботинки. В руках кожаный "дипломат". В обусловленное время подхожу к нужному дому, у которого стоит о чем-то беседуя, группа офицеров и несколько женщин. У одного из них, плотного капитана 3 ранга, удивительно знакомое лицо.
   - Ну что, узнал?,- улыбаясь, спрашивает он.
   - Точно так, четыре года назад вы оформляли на меня документы в Высшую школу.
   - Не отказываюсь, было дело, и очень рад видеть тебя снова. Обмениваемся рукопожатием и Геннадий Александрович Петров, а это именно он, представляет меня остальным офицерам. К этому времени появляются Нечай со Сладковым, и все мы усаживаемся в кузов лихо подкатившего к дому уже знакомого "ЗИЛа".
  - Это наш персональный транспорт, на нем добираемся в Отдел,- берет на себя роль гида Петров. Не забыл, где он находится?
  - Помню, Геннадий Андреевич.
  - При желании можно и пешочком, через "вертолетку", времени всего полчаса.
  - Как там ВКШ, все кует кадры?,- обращается к нам рослый капитан 3 ранга, чем - то напоминающий известного в то время комика Тарапуньку.
  - Кует, как видите,- отвечает Василий.
  - Да, не прочь бы и я там снова поучиться, - мечтательно произносит Тарапунька.
  - Тебе Василь Мефодьевич, что бы не делать, лишь бы к Москве поближе,- подначивает того щеголеватый капитан - лейтенант.
  - Полегче, детка, а то снова вместо меня в автономку пойдешь,- рявкает капитан 3 ранга под хохот офицеров.
  После этого в кузове на несколько минут наступает тишина, поскольку грузовик немилосердно трясет на крутом спуске.
  - И куда он гонит,- сердится Петров,- снова за руль какого - то салагу посадили! Того и гляди угробит.
  - Тебя, Гена, если кто и угробит, так это теща, - басит кто - то из особистов, под гомерически хохот окружающих.
  Последний раз натужно взревев двигателем, ЗИЛ резко останавливается и один из пассажиров падает со скамейки. Звонко хлопает дверца кабины, и чья-то рука отбрасывает заднюю створку тента.
  - Прошу выгружаться, приехали.
  Перед нами хмурый старший матрос в замызганной робе и давно не чищенных ботинках.
  -Огнев?!,- удивляется Петров, - тебя что, уже с "губы" выпустили?
  - Ну да, у меня ж первый класс, кто вас возить будет, если в команде одни салаги остались?
  - Значит так, если снова вздумаешь лихачить, как сегодня, снова посажу, ты меня знаешь. И робу постирай, "гады" почисти, выглядишь как чмо!
  - А я что?, я ничего,- обижается моряк. Мне дежурный, капитан - лейтенант Дятчик, приказал доставить вас сегодня побыстрее. Еще предупредил, что вы его меняете и хотели бы приехать пораньше. В кузове снова хохот и мы выгружаемся.
  Особый отдел флотилии находится в том же здании, что и прежде, но теперь перед ним обширная заасфальтированная стоянка, на которой красуются несколько новеньких "Жигулей". Все остальное практически не изменилось. Те же исхлестанные ветрами пятиэтажные казармы у подножия массивных скал, громада камбуза на дальней сопке, здания штаба и различных служб у ее подножия. Неподалеку, в излучине залива, вороненые тела ракетоносцев, пришвартованных к стальным пирсам.
  На крыльце Отдела нас встречает среднего роста офицер в фуражке и кителе, с оттягивающей пояс пистолетной портупеей и повязкой "РЦЫ" на рукаве. Насколько я понимаю, это упомянутый водителем Дятчик.
  - Привет бойцам невидимого фронта!, - вещает он, пожимая руки, поднимающимся по ступеням офицерам.
  - Геннадий Александрович, ты готов к заступлению?, обращается Дятчик к Петрову.
  - После такой езды не очень, Огневу не людей возить, а дрова, бурчит тот.
  - Это он от радости, что с "губы" забрали, - смеется капитан - лейтенант.
  - Вы наши новые коллеги? Будем знакомы, я - Дятчик, - протягивает руку.
  - Адмирал на месте, прошу к нему.
  Наскоро приведя себя в порядок в комнате дежурного, препровождаемся в знакомый мне кабинет. Как и раньше, он располагается в конце длинного коридора за массивной дверью с тамбуром.
  Докладываем о прибытии. Василий Ефимович встает из-за стола, пожимает нам руки и предлагает садиться. Усаживаемся на стоящие вдоль стены стулья.
  - Не сюда, это для посетителей, а вы теперь офицеры отдела, - указывает на стулья за приставным столом. Присаживаемся.
  - Вот теперь порядок, слегка улыбается адмирал.
  - Как разместились?
  - Нормально.
  -Прибыли с женами?
  -Точно так.
  -Разумно, пусть привыкают к кочевой жизни. Гостиницы у нас не из лучших, но долго в них вы не задержитесь. Через пару месяцев вам жилье. Работу для жен, пока не обещаю, с ней в гарнизоне проблемы. А теперь к делу.
  Что за соединение мы обслуживаем, знаете, в прошлом лодочники, тем более Ковалев здесь служил.
  Насколько важна безопасность флотилии объяснять, думаю, вам не надо. Скажу главное. Кандидатуры командиров наших ракетоносцев согласовываются с ЦК Партии, вот из этого и исходите. Коллектив у нас неплохой. Руководители дивизионных отделов и большинство оперативников имеют значительный опыт работы как в море, так и на берегу. Для начала настраивайтесь на работу в море. Корабли флотилии постоянно несут боевой дежурство в Атлантике и без нас туда не ходят.
  Служить будете в Особом отделе 31 дивизии. Начальником в нем капитан 2 ранга Касаткин, у него есть чему поучиться. Кстати, ваши однокашники Сладков и особенно Шабрин, показали себя с неплохой стороны, рекомендую брать с них пример. На этом все. Удачи.
   Мы выходим из кабинета и встречаем идущего по коридору Петрова, который уже принял дежурство.
  - Представились? Молодца. Куда определены?
  - К капитану 2 ранга Касаткину.
  - Жаль, что не к нам. Ну да ничего, флотилийский отдел ведь один. Кстати, Валера Шабрин на днях приходит из автономки. Знаете такого?
  - Еще бы, они со Сладковым наши однокашники.
  Геннадий Андреевич вместе с нами выходит на крыльцо и указывает на расположенную в ста метрах казарму, в которой находится Особый отдел 31 дивизии.
   Он дислоцируется на втором этаже за массивной дверью. Нажимаем на кнопку звонка, дверь приоткрывается и мордастый старшина 2 статьи с повязкой дежурного на рукаве интересуется целью нашего визита.
  - К начальнику.
  - Прошу минуту подождать, - он кивает на несколько стоящих у двери стульев и снимает трубку висящего на стене телефона.
  - Товарищ капитан 2 ранга, к вам лейтенанты Ковалев и Нечай. Есть пропустить!
  - Пожалуйста, проходите, - кивает на дверь ближайшего по коридору кабинета.
  В нем два офицера, которые о чем - то горячо спорят, усиленно дымя сигаретами.
  Первый, с коротким рыжим ежиком и веснушками на лице, с погонами капитана 2 ранга, по видимому и есть начальник. Сидящий за приставным столом капитан 3 ранга похож на монгола. Обоим далеко за сорок.
  При нашем появлении спор прекращается.
  - Давай, Мариоз Галимыч, потом зайдешь,- говорит рыжий собеседнику и тот, что-то бормоча, покидает кабинет.
  Нам предлагается сесть, после чего капитан 2 ранга закуривает очередную сигарету и несколько минут молчит, словно собираясь с мыслями.
   Затем примерно в течение получаса вводит нас в курс дела, которым предстоит заниматься. А заниматься нужно многим, начиная с изучения оперативной обстановки и заканчивая приемом секретных сотрудников на связь, а также подбором явочных квартир.
  - Для начала старшие оперуполномоченные Габидулин - вы его видели и Гуменюк, передадут вам в обслуживание по одному своему крейсеру. Это будут ваши основные объекты, причем с работающей агентурой. Ну а там, посмотрим. Вообще то у нас каждый оперативник обслуживает два корабля, так что имейте это в виду. Работать будете в третьем кабинете с названными мной товарищами, места для вас приготовлены. Вопросы ?
  - Пока все ясно.
  - Хорошо, идите, работайте.
  Выходим в коридор, по обеим сторонам которого несколько обитых дерматином дверей с номерными табличками. Открываем нужную и оказываемся в довольно просторном помещении с большими окнами. У них, за двумя расположенными друг против друга столами сидят уже знакомый нам Тарапунька и "монгол", который был у начальника. Ближе к выходу еще два таких же стола, по видимому предназначенные для нас. У стены несколько сейфов, шкаф и вешалка.
  - Здравия желаем!, - приветствуем хозяев.
  - Здоровее видели!, - весело откликается Тарапунька, - я капитан 3 ранга Гуменюк Василий Мефодьевич. А это,- показывает на что - то отстукивающего на машинке хмурого соседа, - Мариоз Галимович Габидулин, тоже пока капитан 3 ранга, но думаю скоро будет с приставкой " в отставке" - очень уж любит перечить начальству.
   - Мели Емеля, твоя неделя, - ворчит Габидулин, затем встает и, набычившись, здоровается с нами. В отличие от рослого Гуменюка он приземист, с коротким ежиком черных волос и сросшимися на лбу густыми бровями.
  Через минуту выясняется, что оба они выпускники ВКШ и сразу же располагает нас друг к другу. Во время завязавшейся беседы в кабинет входит молодой мичман в щегольски подогнанной форме.
  - А это наш начальник секретной части,- представляет его Гуменюк.
  - Виктор Минченко, - протягивает тот руку. Прошу ко мне, получить ключи от сейфов, печати и тетради для записей.
  Секретная часть располагается в противоположном конце коридора за металлической дверью, оборудованной сигнализацией. Нам выдаются ключи, с прилагаемыми к ним пластмассовыми пеналами, небольшие бронзовые номерные печати и объемистые офицерские тетради с пронумерованными листами.
  - Бумагу для черновиков, бланки и другую канцелярию я пока подбираю, занесу после обеда, - обещает Минченко, и мы возвращаемся в кабинет.
  Там ветераны уже приготовили для нас пару десятков личных дел агентов, с которыми предстоит работать. Эти документы принимаем по акту.
  - Не дела, а конфетки, - проникновенно заявляет Гуменюк, - от сердца отрываем, цените. Немного смущаясь, благодарим заботливых коллег.
  - Ну, а теперь не грех и отобедать, - заявляет Габидулин, взглянув на часы. Прячем "секреты" в сейфы, облачаемся в пальто и все вместе выходим на улицу.
  В пустынном с утра жилом городке чувствуется оживление.
  Из казарм и так называемой "рабочей зоны", в которой отшвартованы корабли соединения, в направлении камбуза мерно двигаются многочисленные команды матросов. Отдельными группами следуют офицеры и мичманы.
  По бетонной балюстраде поднимаемся на сопку и оказываемся перед кубическим зданием, в широкий подъезд которого непрерывным потоком вливаются грохочущие сапогами строи.
  - Отставить разговоры, по трапу бегом!, - раздаются команды сопровождающих их старшин.
  На втором этаже, куда мы поднимаемся, в расположенных по обеим сторонам от входа залах, одновременно обедают несколько сотен матросов и старшин. Слышен дружный стук ложек и сдержанный гул голосов. Между столами снуют разносящие пищу дневальные. В дальнем крыле камбуза, за декоративной решеткой, столуются офицеры и мичманы. Минуем их и оказываемся в небольшом зале, предназначенном для приема пищи командирами лодок, их заместителями и старпомами.
  В нем десяток четырехместных столов, с туго накрахмаленными белоснежными скатертями и сверкающими никелем приборами. В дальнем конце, за перегородкой, небольшая подсобка. В зале неспешно обедают несколько старших офицеров, с которыми наши коллеги обмениваются вежливыми приветствиями.
  Усаживаемся за один из столов, к которому подбегает смуглый вестовой в белой форменке.
  - Чем обрадуешь, кормилец?, - интересуется Гуменюк.
  - На пэрвый борщ илы рассолнык, патом пилав илы катлэт, на трэтий компот и пирох.
  Наши гиды заказывают только рассольник и компот, а мы с Василием все блюда в первом варианте.
  - Что - то Галимыч тебя давно на обеде не видно, - обращается к Габидулину сидящий за соседним столом седой капитан 1 ранга, - думал в автономку с кем - нибудь из чужих ушел.
  
  - Ты ж, знаешь, Петрович, туда я только с тобой хожу, - откликается капитан 3 ранга, - кстати, что слышно с нашим выходом?
  - Все по плану, через пару недель в море, так что будь готов.
  - И нарды свои не забудь,- добавляет сидящий рядом с седым, грузный капитан 2 ранга, - малость тебя потренирую.
  - Ты своего начпо лучше тренируй, он в последнем походе нашему Матяеву все до одной партии продул - парирует Мариоз Галимович.
  В это время появляется вестовой, несущий в каждой руке по тарелке с дымящимся первым. Одну из них он ставит перед Гуменюком, а вторую, в которую на четверть утоплен его большой палец, перед Габидулиным.
  Тот внимательно на него смотрит и проникновенно спрашивает, - не обжегся, поди горячо?
  - Ничо, товарищ капитан 3 ранга, иой прывык. Вытирает палец о форменку.
   Все сидящие в зале корчатся от сдерживаемого смеха.
  - Мичман!,- рявкает Габидулин. Из подсобки выкатывается облаченный в белоснежную куртку весьма упитанный субъект с продувной рожей.
  - Ты где взял этого джигита? В каком ауле?
  - Неделю назад прибыл с очередным пополнением.
  - Чтоб я его больше не видел!
  - Мариоз Галимович, куда ж я его дену?
  - А куда хочешь, хоть в подхоз. Завтра проверю. И замени мне тарелку, там полно бацилл.
  Присутствующие уже не сдерживают хохота.
  - Правильно, Галимыч, эти барбосы совсем оборзели, вчера старпому Лойконнена таракана в супе принесли,- утирая слезы, сообщат один из офицеров.
  Финал трапезы проходит без эксцессов, и мы следуем в родные пенаты. По дороге, лукаво поглядывая на невозмутимо шествующего Габидулина, Василий Мефодьевич сообщает, что помимо двух лодок, тот обслуживает еще и военторг, с подчиненным ему кабузом.
  - Так что, тараканы и пальцы в первом, это издержки его трудов, - подмигивает Гуменюк.
  - А чай индийский у нас есть?,- внезапно спрашивает Габидулин.
  - Кончается, пора бы достать.
  - Ну, вот и достань, а я подожду. Хитро смотрит на собеседника.
  - Понял, Миша, один - ноль в твою пользу, - хохочет Гуменюк А кормят вообще то на камбузе очень даже недурно, ведь верно, мужики ?
  - Отлично кормят! - рявкаем мы.
  После обеда, предупредив нас о том, что они будут общаться в поселке с помощниками, оба приятеля исчезают, а мы с Василием вникаем в полученное в секретной части у Минченко литерное объектовое дело. Примерно через час в кабинете появляется Сладков и знакомит нас с остальными оперативниками отдела. Это капитан - лейтенанты Анатолий Воронин и Николай Карелин, а также старший лейтенант Николай Матяев. Все они примерно нашего возраста, может быть немного старше, и закончили Новосибирскую школу КГБ. Завязывается общий разговор, во время которого ребята сообщаютт нам много полезной информации, так необходимой на первых порах.
  Из нее следует, что Особый отдел флотилии на хорошем счету у вышестоящего начальства, поскольку имеет неплохие оперативные результаты.
  Достигается это жестким стилем руководства со стороны адмирала, который относится к сотрудникам в зависимости от их деловых качеств. Режим работы предельно напряженный и не регламентируется временем. В автономки опера ходят в два раза чаще моряков.
  В то же время в Отделе активно культивируется спорт и субботнее посещение гарнизонного спортзала является обязательным. Не обижены коллеги и в бытовом плане - практически все обеспечены жильем, на очередные звания и отпуска Худяков тоже не скупится.
  - Короче, парни, как поработаете, так и полопаете, - говорит в заключение самый общительный из собеседников - Карелин.
  Около восемнадцати часов появляются ветераны и предлагают нам собираться для отъезда в поселок на дежурном автотранспорте, уже стоящим перед флотилийским отделом. Однако, находясь под впечатлением от общения с более молодыми сотрудниками и желая с первых дней проявить себя, мы с Нечаем стоически отказываемся.
  - Ну вот, Миша, не успели дела принять, а нас уже подсиживают,- сетует Гуменюк.
  - И правильно делают, нам с тобой давно пора поближе к Югу перебираться, - ворчит Габидулин. Как в поселок добираться не забыл?,- вопросительно смотрит он на меня.
  - Помню, через базу или вдоль нее по верху, через сопки.
  - Лучше через базу, быстрее получится. Они прощаются и уходят.
  Свой первый рабочий день мы с Нечаем заканчиваем в десятом часу вечера и покидаем отдел затемно.
  Идти в поселок решаем через базу, которая располагается неподалеку и ярко освещена.
  На КПП предъявляем удостоверения и неспешно шагаем вдоль застывших у пирсов субмарин, таинственно мерцающих рубочными огнями. Одна из них пришвартована к громадному плавкрану, с которого в ее шахты загружают ракеты. В призрачном свете прожекторов, картина довольно фантастическая и даже жутковатая.
  Примерно через полчаса минуем территорию базы и поднимаемся к поселку, где прощаемся и следуем в свои гостиницы. Не смотря на позднее время, гарнизон довольно оживлен. На улицах и центральной площади, освещенных электрическими фонарями, группы прогуливающихся с женами офицеров, на детских площадках стайки радостно визжащих детишек. Из ресторана дома офицеров слышатся звуки эстрадной музыки.
  Против ожидания, в гостинице тоже довольно многолюдно. Кафе заполнено посетителями, среди которых немало гражданских, по коридорам дефилируют офицеры, с верхних этажей слышится разухабистая песня.
  Стучу в дверь своего номера, она распахивается и меня встречает жена. Помещение преобразилось. Окно вымыто и оклеено бумагой, на тумбе новенькая электропечка, на столе ужин. Обмениваемся впечатлениями о прошедшем дне. Со слов Татьяны, поселок ей понравился, особенно магазины, которые значительно богаче, чем на материке.
  - Представляешь, в гастрономе такой ассортимент рыбы, которого я не встречала даже в Москве, а в универмаге полно импортных вещей. Очень неплохие хозяйственные магазины, при желании можно приобрести кое - что для обустройства квартиры.
  - Кстати о квартире, - вспоминаю я.
  - Василий Ефимович обещал нам с Нечаем выделить жилье в течение одного - двух месяцев. Это было бы здорово, - мечтательно произносит Таня,- так хочется иметь свой угол. А в поселке есть больница и спецполиклиника, - оживляется она, завтра с утра схожу туда, узнаю, нет ли свободных вакансий. Мне известно, что вакансий там нет, но я молчу, чтобы не расстраивать Татьяну.
  В течение следующего месяца мы с Василием трудимся в поте лица, задерживаясь на работе допоздна. Габидулин и Гуменюк активно передают нам на связь своих помощников, в достатке имеющуюся на обслуживавшихся ими кораблях. Передача осуществляется на явочных квартирах в поселке и в каютах плавбаз (ПКЗ), используемых оперработниками для конспиративных встреч. За это время, практически "из рук в руки" мы принимаем на связь по полтора десятка негласных сотрудников из различных категорий военнослужащих. Из числа гражданского окружения мне передаются для работы две "Мата Хари" с цветочными псевдонимами " Ромашка" и "Астра".
  Незадолго до этого, из нашего подразделения в флотилийский отдел с повышением переводится капитан - лейтенант Вениамин Дятчик, который по указанию руководства уступает мне свою явочную квартиру. Для молодого сотрудника это крупная удача, поскольку такого рода квартиры имеются далеко не у всех оперативников, и приобретать их в условиях закрытого гарнизона чрезвычайно трудно.
  Кстати, приобретать, не значит покупать, тем более, что практически все жилье в то время принадлежало государству. Это специальный термин, под которым понимается целый комплекс оперативных мероприятий, направленных на поиск, проверку и фактическое приобщение к нашей работе ответственного квартиросъемщика, который на добровольных началах предоставлял свое жилье для нужд органов госбезопасности.
  Каждая такая квартира имевшими их сотрудниками использовалась предельно аккуратно и крайне неохотно предоставлялась для работы коллегам. И это естественно, так как при ее отсутствии или утрате, у оперативника снижались возможности по относительно безопасному приему наиболее ценных помощников.
  На втором месяце мы с Василием уже достаточно бойко работаем с ними, получая более - менее значимую информацию и даже расширяем негласный аппарат, осуществив ряд новых приобретений.
  Адмирал держит свое слово, и в октябре этого же года мы с Нечаем получаем благоустроенное жилье в расположенных рядом домах.
  Мы с Татьяной въезжаем в двухкомнатную квартиру, ранее занимаемую семьей Дятчика, а Василий с Валентиной, в такое же жилье убывшего в загранкомандировку сотрудника.
  Нашей радости нет предела. Дом старой постройки, но это первое наше жилье. Оно состоит из прихожей, двух жилых комнат, кухни и ванной с туалетом. На полу настоящий дубовый паркет, правда основательно вытертый. Помимо парового отопления, на кухне имеется небольшая голланская печь. В спальной комнате заботливым Дятчиком для нас оставлен массивный двухстворчатый шкаф и полутороспальная металлическая кровать.
  В течение последующей недели приобретаем все необходимое для быта, включая мебель, телевизор и холодильник, и обустраиваем свое новое жилье.
  Та наша первая в Заполярье осень выдалась на удивление теплой и солнечной. Магазины поселка были завалены горами астраханских арбузов и самыми различными сортами дынь, виноградом и даже персиками. Продавались они по государственным ценам и с удовольствием раскупались местным населением, не избалованным свежими фруктами.
  В один из таких погожих дней, руководством Особого отдела флотилии было принято решение о проверке надежности охраны базы и находящихся в ней кораблей, являющихся особо режимными объектами. В то время такого рода объекты Заполярья, расположенные, как правило, в труднодоступных местах, охранялись достаточно надежно и квалифицировано. Осуществлялось это силами Северного флота, специальными подразделениями войск ПВО и Арктическим погранотрядом, находившимся в ведении КГБ СССР.
  В наш гарнизон, находящийся на оконечности Кольского полуострова, с Большой Земли можно было попасть тремя путями: по заливу, минуя Североморск и Полярное; по проложенной вдоль него через эти города единственной автотрассе и по воздуху.
  Водный путь перекрывался расположенными на морских вокзалах Североморска и Полярного контрольно - пропускными пунктами, сухопутный - такими же КПП на трассе, и воздушный - укрытыми в сопках ракетными частями. Помимо этого, тундра и сопки постоянно наблюдались подвижными пограничными нарядами.
  Сама база, находящаяся в сопряженной с заливом бухтой, со стороны моря прикрывалась боновыми заграждениями и постоянно несущим там дежурство сторожевым кораблем. С суши, по периметру, она была обнесена стационарными проволочными заграждениями, с расположенными вдоль них сторожевыми вышками, на которых находилась часовые.
  За ближайшей к базе грядой сопок располагалась ракетная часть ПВО с постоянно работающими радарами. На входе и выходе из базы находились стационарные КПП с охраной, внутренняя территория контролировалась патрулями.
  Помимо этого, у трапа каждого ракетного крейсера постоянно нес вахту матрос, вооруженный автоматическим оружием. Передвижение личного состава кораблей осуществлялось, как правило, строями, в сопровождении мичмана или офицера.
  На состоявшемся у адмирала совещании нам было поручено проверить надежность всей этой системы непосредственно в базе и на кораблях флотилии.
  Суть мероприятия сводилась к тому, чтобы оперработники под видом обычных военнослужащих или гражданских специалистов, снабженные фиктивными документами, удостоверяющие личность, проникли в базу и по возможности осуществили условное минирование ее объектов. Такими, в первую очередь, являлись наши ракетоносцы, имеющие на борту ядерное оружие.
  Сложность заключалась в том, что практически все оперативники Отдела обслуживали соединение не первый год и были известны личному составу несущему службу как на КПП, так и на подводных лодках. Естественно, что выбор пал на нас с Нечаем. К тому времени Василий был переведен от нас в Особый отдел 19 дивизии, расположенный в основном здании. Ему было поручено инспектировать корабли нашей дивизии, а мне ихней. Способы проникновения на объекты предлагалось разработать самостоятельно, непосредственно в отделах. Срок исполнения - до 24 часов текущих суток.
  Вернувшись в подразделение, по согласованию с Касаткиным я решил не использовать имевшиеся у нас документы прикрытия, ввиду их явной недоброкачественности и предложил свой вариант проверки.
  До настоящего времени в моем архиве хранится полученный еще в 1971 году военный билет, в котором я значусь как старшина 2 статьи одного из ракетных крейсеров, базировавшихся до 1974 года в Гаджиево. Учитывая, что за четыре года моя внешность существенно не изменилась, решаю проникнуть в базу под видом моряка, якобы проходящего службу на одной из плавмастерских флотилии.
  Начальник план одобрил, а присутствовавшие при этом Габидулин и Гуменюк, помогли с экипировкой и дали ряд советов, на какие из кораблей мне легче будет проникнуть.
   К слову, между дивизионными отделами у нас существовала здоровая конкуренция, постоянно подогреваемая Василием Ефимовичем на оперативных совещаниях.
  Например, в нашем подразделении не было тогда дел оперативного учета. В то же время оно несло основную нагрузку по обеспечению боевого дежурства кораблей дивизии.
  В море постоянно находилось до половины оперативных работников.
  В особом же отделе 19 дивизии, которым руководил капитан 2 ранга Виль, в автономки ходили реже, зато имелась перспективная разработка по инициативному шпионажу.
   В этой связи, на оперативных совещаниях адмирал периодически журил за отсутствие аналогичных дел Касаткина, советуя ему брать пример с Виля.
   Тот, в свою очередь, с невинным видом предлагал Алексею Сергеевичу посильную помощь, а наш начальник распекал подчиненных.
  Больше всех доставалось нашим ветеранам, от которых после очередного адмиральского внушения тот требовал активизации работы по поиску скрытых врагов. Василий Мефодьевич относился к этому по философски спокойно и даже с юмором. Темпераментный же Габидулин наоборот, вступал с руководством в горячую полемику, которая неизбежно заканчивалась для него разносом.
  - Запомни, Миша, азиатская твоя душа,- в очередной раз увещевал Гуменюк рассерженного друга,- начальство, оно от Бога!, - и при этом многозначительно поднимал вверх указательный палец. А шпиона ты давай ищи, ведь где-то же он затаился?
  - Вот ты и ищи, - хохляцкая морда, - хмуро огрызался тот, после чего приятели на некоторое время успокаивались.
  Мы понимаем, что в случае успеха проверки, будет чем уесть наших более удачливых коллег, да и Василий Ефимович не станет возражать, если у него появится очередная возможность пригласить к себе на беседу нерадивых воинских начальников, которым затем непременно устроит разнос командующий флотилией, Герой Советского Союза вице - адмирал Л.А. Матушкин, по кличке "Лева", не терпящий, если информация о каких - либо серьезных нарушениях в соединении поступала не по военным каналам, а из Особого отдела. И это при том, что с Худяковым они были близкими друзьями.
  Примерно через час я был экипирован в робу старшины срочной службы, доставленную из взвода охраны вместе с бескозыркой, и обеспечен фибровым чемоданчиком, укомплектованным слесарными инструментами. Помимо этого получил несколько магнитных пластин, имитирующих мины.
  На операцию решено было выйти в тринадцать часов, поскольку в это время в гарнизоне начинался обеденный перерыв и, соответственно, интенсивное передвижение личного состава экипажей лодок с базы на камбуз и обратно.
  Осваиваясь со своим новым положением, я немного погулял по кабинету, а затем вскинул на плечо ремень чемодана и козырнул Габидулину.
  - Разрешите убыть, товарищ капитан 3 ранга!
  - Валяй, старшина, будет тяжело, звони. Если "заметут", не признавайся, что особист, а то потянут к Леве, а тот тебя уже один раз арестовывал. На этот раз расстреляет.
  Такой случай действительно был и о нем стоит рассказать.
   Как и все военачальники такого ранга, глубоко уважаемый на флотилии вице - адмирал Лев Алексеевич Матушкин имел свой "бзик".
  Тогда мы считали это дурь, сейчас же я уверен, что это был обычный флотский юмор, но на адмиральском уровне. Без этого атрибута Флот немыслим, о чем немало написано такими известными маринистами как Соболев, Пикуль или Конецкий. И это не случайно, ибо в условиях дальних плаваний он является важным атрибутом, скрашивающим нелегкую морскую службу. Не зря же еще на парусном флоте существовал порядок, согласно которому после обеда следовал приказ "Команде петь песни и веселиться!
  "Бзик" адмирала заключался в том, что неспешно следуя по гарнизону на своей черной адмиральской "Волге" и замечая идущий впереди нее автотранспорт, Лев Алексеевич приказывал водителю идти на обгон, после чего выходил из своего лимузина, останавливал жертву и отбирал у нее права.
  Если, ни дай бог, водитель пытался выяснить, за какое прогрешение он столь строго карается, следовал его "разнос" и помещение транспортного средства на штрафную стоянку. Причем адмиралу было наплевать, следовал ли по своим надобностям на личном автомобиле офицер, мичман или вольнонаемный, либо это был водитель - стройбатовец, перевозивший грузы. Кара была жестокой и неотвратимой.
  Особенно "почитал" командующий дежурную автомашину Особого отдела. Она задерживались с завидным постоянством. В то злосчастное утро, не помню, по какой причине, в качестве старшего, наши ветераны поручили ехать в кабине мне.
  Как обычно, за рулем восседал все тот же старший матрос Огнев, в замасленной робе. Мы благополучно миновали поселок и стали спускаться к базе. В это время сзади раздался автомобильный сигнал. Взглянув в зеркало заднего вида, матрос невозмутимо заявил, что за нами следует автомашина командующего.
  - Ну, так пропусти ее.
  - Как я пропущу, если идем под уклон, и справа нет съезда?
  Действительно, в этот момент дорога уходила круто вниз и справа к ней вплотную подступали скалы. Сзади сигналили уже непрерывно.
  Метров через пятьсот, в седловине распадка, Огнев принял вправо и остановил наш "ЗИЛ" на небольшой площадке.
  - Кранты, товарищ лейтенант, сейчас он нам сделает "козью морду"!
  - Ты лучше помолчи и не вздумай высовываться.
  "Волга" останавливается в нескольких метрах впереди и из нее появляется адмирал. Внешне он напоминает английского премьера Черчиля, только без сигары.
  Я быстро выскакиваю из кабины и представляюсь.
  - С каких это пор машина Особого отдела не считает нужным пропускать командующего ?! - возмущенно рявкает Лев Алексеевич.
  - Виноват, товарищ адмирал, на спуске нам некуда было отвернуть.
  - Это не оправдание, на первый раз делаю вам замечание! После рейса машину на штрафную стоянку.
  Я знаю, что с генералами, адмиралами, милиционерами и кассирами спорить нельзя, но черт дернул за язык.
  - Прошу не задерживать автомобиль, нарушений дорожных правил водитель не совершал.
  - Ну, так я арестовываю вас, так и доложите своему начальству! На пять суток за пререкания с командующим. Завтра в 9.00 быть на гауптвахте!
  - Есть!
  - Пока свободны, - бурчит адмирал и уезжает.
   Стою в полной растерянности, из которой меня выводит приглушенный хохот, доносящийся из кузова. Подхожу к нему и приоткрываю тент.
  - Чего смешного? Ведь он же меня ни за что арестовал, и машину, кстати, тоже.
  - Не дрейфь, Валера, из наших ты не первый!, - смеется Веня Дятчик.
  - Ну, посидишь, немного, отоспишься, - присоединяется к нему Толя Федченко.
  - Ладно, кончайте издеваться над парнем, - унимает весельчаков Петров.
  - Дуй в кабину, поехали, а то уже опаздываем. А про "губу" ты не забирай в голову. Это Лева так шутит.
  Авторитет Геннадия Александровича в Отделе непререкаем и я несколько успокаиваюсь.
  Последствий этот случай для меня не имел, хотя наш автомобиль и поместили на штрафную стоянку.
  - Ладно, Бог не выдаст, свинья не съест, - бормочу я, натягивая на голову бескозырку, и покидаю кабинет. Для начала направляюсь к камбузу, следуя к нему не по центральной части городка, а по так называемой "партизанской тропе", вьющейся за казармами вдоль сопок. Обычно по ней ходят на работу военные строители, именуемые у нас партизанами за свой внешний вид и расхлябанность. К цели добираюсь без приключений и начинаю высматривать подходящую команду моряков, с которой надеюсь пройти на территорию базы.
  Внимание привлекает одна из таких групп, состоящая примерно из двух десятков матросов и старшин, выходящих из дверей камбуза.
  Сопровождающий ее лейтенант приказывает построиться, и моряки образуют небольшую колонну. В этот момент я пристраиваюсь к ее последней шеренге. Однако офицер не спешит начать движение и, обходя строй, обнаруживает мое присутствие.
  - Ты кто такой?,- озадаченно спрашивает он.
  - Я с пээмки, отстал от своих, разрешите с вами пройти, товарищ лейтенант, - делаю скорбную рожу.
  - Вы раздолбаи, только и можете, что отставать, пошел из строя!
  Далее следует команда и мои несостоявшиеся спутники уходят.
  Почти вслед за ними, из тех же дверей вываливает вторая группа весело балагурящих моряков. Этих человек сорок и все они с вещмешками, чемоданами и улами в руках. Пока парни на скорую руку перекуривают, я, угостив одного из них сигаретой, узнаю, что их лодка уходит на ремонт в Северодвинск. Еще через несколько минут, в сопровождении пожилого мичмана и эта команда шагает в сторону базы.
   В последней шеренге и ваш покорный слуга.
  Так как возвращающиеся с обеда экипажи следуют друг за другом почти непрерывно, ворота КПП открыты и проверка военнослужащих осуществляется упрощенно. Строй останавливается, старший команды называет номер части и количество следующих с ним моряков. Дежурный по КПП пересчитывает их, после чего дает разрешение на дальнейшее движение. Однако делается это далеко не всегда. Повезло и в этот раз, в результате чего мы беспрепятственно проходим на территорию базы, где я незаметно покидаю своих невольных пособников.
  Однако расслабляться не приходится, режим на территории базы более жесткий, чем в жилом городке и одиночные передвижения запрещены. Исключением являются лодочные "секретчики" и специалисты плавмастерских, имеющие постоянные или временные пропуска. У меня такого нет, и приходится опасаться постоянно дежурящих в базе патрулей.
  Корабли 19 дивизии отшвартованы в центральной ее части у нескольких плавпирсов, с пунктами дозиметрического контроля при входе на них. Однако дежурные по КДП мне не страшны. Их волнует только состояние радиоактивного фона выходящих из лодок подводников.
  Подхожу к одному из таких пунктов, в курилке которого расположились несколько моряков в синих репсовых костюмах. Судя по боевым номерам на нагрудных карманах, они не офицеры, что мне и нужно.
   -Привет, кореша, загораем?
  - А то, - сонно откликается один из них. Закурить есть?
  Я угощаю парней сигаретами и присаживаюсь рядом.
  - С пээмки?,- кивая на мой чемодан, интересуется все тот же моряк.
  - Ну да, по заявке вот на эту лодку,- показываю на субмарину с цифрой 250 на рубке. У торпедистов поломка.
  - У наших "румынов" всегда какие-нибудь заморочки,- включается в разговор второй моряк. Мы, кстати, с этой "азухи", вчера пришли из автономки, экипаж в казарме отсыпается, а мы на вахте мучаемся.
  - Ничего, через неделю сдадим ее второму экипажу и в санаторий, а потом в отпуска,- мечтательно произносит первый моряк и внезапно оживляется.
  - Слушай, старшина, а у тебя в кисе, - толкает ногой чемодан,- целлулоида случайно нету, под погоны на бушлат?
  - В кисе нету, а на пээмке есть, я тут у вас, наверное несколько дней буду корячиться, так что принесу.
  - Добро!, - радуется моряк и угощает меня шоколадкой.
  - Алик, - протягивает мне короткопалую руку с наколотым на тыльной стороне ладони якорьком.
  - Валера.
  -Ну что, почапали, провожу тебя, а то еще заплутаешь,- смеется доброхот. А вы тут не засиживайтесь, нам еще генератор перебирать, - бросает он разомлевшим на солнце парням и мы проходим на пирс.
  - А командир БЧ на месте?
  - Это Стрельников - то?, - держи карман шире.
  Офицеры и сундуки уже сутки оттягиваются в поселке. На лодке только вахта и механик с замполитом.
  По узкому пружинящему трапу поднимаемся на борт, где прислонившись к рубке дремлет молоденький матросик в канадке и с автоматом на груди.
  - Не спи, салага, замерзнешь, - рявкает на него Алик, и мы исчезаем в рубочной двери. Поднявшись на мостик спускаемся в центральный пост, в котором уютно расположившись в одном из кресел и закинув ноги на пульт, сидит дежурный по кораблю, углубившись в чтение книги.
  - Товарищ старший лейтенант,- обращается к нему мой знакомец, - тут спец с пээмки к нашим минерам.
  - Какой еще спец?,- недовольно бурчит офицер, оторвавшись от книги.
  - Я по заявке Стрельникова, у них неполадки в системе осушения аппаратов.
  - Стрельникова, говоришь?, сейчас посмотрим,-открывает один из лежащих на пульте журналов и листает его.
  - Нету такой заявки.
  - Не знаю, может ваши забыли записать, он сам звонил моему командиру.
  - Возможно, нам вчера не до писанины было,- произносит дежурный.
  - Добро, дуй в первый, кстати, как тебя звать?
  - Старшина 2 статьи Ковалев, старший специалист.
  - Так и запишем, Ковалев, - делает он какую-то отметку в журнале.
  Из центрального поста мы спускаемся на среднюю палубу, где я расстаюсь со свои провожатым.
  - Так смотри, про целлулоид не забудь,- напоминает он.
  - Не забуду.
  - И не заблудись.
  - Будь спокоен,- бормочу я. Лодки этого проекта я знаю достаточно хорошо, так как в свое время проходил на них стажировку, а затем служил на однотипной. Миновав второй отсек, отдраиваю переборочный люк и оказываюсь в первом. Вахтенного у трапа, ведущего на торпедную палубу нет, что облегчает мою задачу, и я беспрепятственно поднимаюсь на нее. По обоим бортам матово отсвечивают хищные тела торпед.
  - Полный боезапас, - отмечаю про себя, взглядом отыскивая дежурного торпедиста. Обнаруживаю его мирно спящим на разножке у концевой переборки. Бужу. Ничего не понимающий моряк, явно первого года службы, долго не может врубиться, чего я от него хочу, и только удивленно хлопает глазами.
  - Да проснись, ты, наконец, салага! За мной идет твой Стрельников, он на пирсе задержался. Мало того, что сам дрыхнешь, у трапа на палубу вообще никого нет. Срочно ищи своего кореша, а то бычок вам сейчас бошки поотрывает, - выдаю я.
  Лицо парня принимает осмысленное выражение и с возгласом, - щас!, он исчезает в палубном люке.
  Я в это время, поставив чемодан на пайолу, быстро прохожу в носовую часть отсека, достаю из кармана имитатор мины и пришлепываю его за прибором установки глубины первого торпедного аппарата. Судя по тому, что его задняя крышка опечатана мастичной печатью, в аппарате торпеда с ядерной боеголовкой.
  Сзади раздается тяжелое сопение и в люке появляется голова торпедиста.
  - Ну что, нашел своего напарника?
  - Ага.
  Он в компрессорной выгородке кемарил, - радостно сообщает матрос.
  -Товарищ старшина, вы только бычку не докладывайте. Мы вторые сутки на ногах, всю ночь провели на разгрузке.
  -Не буду, только на вахте не спи, у тебя ж в отсеке ядерный боезапас. А с аппаратами у вас все нормально, я посмотрел. Так командиру и передай. Спускаюсь на нижнюю палубу, вдоль которой с решительным видом прохаживается бдительный страж со штыком на поясе.
  Я отлично понимаю этих ребят.
  Сон на вахте, да еще на таком корабле, серьезный дисциплинарный проступок. Но это следствие не их безалаберности, а результат дури разного рода военных чиновников, которая всякий раз проявляется при выходе лодок на боевое дежурство, а тем более, при возвращении с него. В первом случае весь экипаж, начиная с командира и кончая последним матросом, сбивается с ног, выбивая, получая, и загружая корабль всем необходимым для похода. Во втором, по прибытии с моря, находящаяся в крайней степени физического и нервного истощения команда проделывает все то же самое в обратном порядке. И так, с времен Петра Великого.
  - Ну ладно, будем пакостить дальше.
  Проходя по второму отсеку бегло его осматриваю, и не обнаруживаю ничего интересного. Осторожно поднимаюсь на верхнюю палубу, где находится офицерская кают - компания и каюты старших офицеров. Дверь в одной из них приоткрыта, внутри пусто. На миниатюрном столе бутылка из-под "Боржоми" и офицерская тетрадь в черной обложке. Из дверцы вмонтированного в переборку сейфа торчит связка ключей. Из кают - компании доносится стук фишек.
  - Все ясно, там играют в нарды, по флотски в "кашу". Мгновенно хватаю тетрадь и скольжу по трапу вниз. Там запихиваю ее под робу, перебираюсь в третий отсек и поднимаюсь в центральный пост. Дежурный все также читает книгу.
  - Ну как, самоделкин, починил систему?
  - Точно так, починил, все в порядке, прощайте товарищ старший лейтенант.
  - И ты не кашляй, - меланхолично бормочет офицер,- вновь углубляясь в чтение.
  Через десяток минут я уже метрах в пятистах от корабля.
  - Так, нужно передохнуть и отдышаться.
  В центре базы, напротив пирсов, высится многоэтажное здание санпропускника, в котором следующие на корабли экипажи переодеваются в специальную одежду радиационной безопасности (РБ). Зная, что в это время здание совершенно безлюдно, а из окон его верхних этажей просматривается значительная часть базы, я смело вхожу в открытую дверь. Как и раньше, внутри оно довольно неприглядно, с пустыми гулкими коридорами, вдоль которых расположены двери с табличками войсковых частей. Поднимаюсь на четвертый этаж, прячу тетрадь в чемодан, закуриваю и из окна осматриваю территорию, выискивая очередную жертву. Нахожу ее довольно быстро.
  Это стоящая у пятого пирса с двумя открытыми крышками ракетных шахт лодка, вокруг которой снуют несколько десятков моряков, загружающих на корабль какие - то грузы. Судя по бортовому номеру, она тоже из 19 дивизии. Покинув здание, прохожу на пирс и первым, кого я встречаю, оказывается мичман, сопровождавший команду, с которой я попал на базу.
  Матерясь и размахивая руками, он руководит погрузкой в носовой части корабля. По видимому, это та самая лодка, которая готовится к переходу в Северодвинск. Пройдя вдоль ее корпуса, оказываюсь в районе десятого отсека, в открытый люк которого опускают какие - то ящики. Выбрав момент, пристраиваюсь за двумя матросами, волокущими по трапу очередной ящик и помогаю им спустить его в люк. Выглядит это естественно, поскольку в такие моменты на кораблях бывают самые различные специалисты береговой базы.
  Оказавшись в отсеке, где тоже кипит работа, с озабоченным видом следую в носовую часть корабля. Очередную мину - имитатор решаю установить в реакторном отсеке. В нем отсутствуют боевые посты, а, следовательно, и люди, что значительно облегчает мою задачу. Через несколько минут, благополучно пришлепнув свой магнит под одну из распредкоробок, и запомнив ее номер, оставляю лодку и с чувством выполненного долга следую к выходу из базы. Покидаю ее, уже проверенным способом.
  К зданию казармы подхожу около восемнадцати часов. В отделе никого нет, за исключением наших ветеранов.
  - А мы уж думали тебя повязали,- заявляет дымящий сигаретой Мариоз Галимович. Касаткин только что спрашивал, он у адмирала. Снимает трубку телефона и набирает номер дежурного по Отделу.
  - Лазебный?, привет, Габидулин. Александр Васильевич еще у вас? Доложи ему, что наш "казачок" вернулся. Нет, не привели, сам пришел. Все. Бывай.
  - Касаткин у Виля, сейчас будет, - сообщает он мне. - Ну, докладывай, как сходил, а мы пока чифирьку сварганим. Мефодьевич, распорядись.
  Гуменюк вызывает дежурного, отправляет его в буфет, а сам начинает колдовать над вместительным фарфоровым чайником, стоящим на лодочной электрогрелке. Чай в нашем кабинете дело святое и потребляется в огромном количестве, как правило, при исполнении документов, особенно во второй половине дня. Заваривают его только ветераны, по своему особому рецепту. В результате получается крепчайшая смесь, иначе - чифирь, существенно повышающая работоспособность.
  Пока закипает вода, я переодеваюсь и рассказываю о своем вояже. Затем извлекаю из чемодана похищенную тетрадь и вручаю ее коллегам.
  Некоторое время они молча ее листают, затем Гуменюк интересуется, знакомился ли я с ее содержанием.
  - Не успел, Василий Мефодьевич, не до того было.
  - Ну, так ознакомься, - протягивает тетрадь.
  Открываю плотную обложку. В правом верхнем углу следующего за ней титульного листа стоит гриф "Секретно". Ниже крупным каллиграфическим почерком значится, что это рабочая тетрадь и принадлежит она ни много ни мало, замполиту лодки. Все листы прошиты, пронумерованы и скреплены печатью. В тетради несколько разделов, включающих в себя материалы закрытых совещаний политотдела и штаба дивизии, а также боевой и политической подготовки соединения. Даже при их беглом изучении видно, что они не подлежат огласке.
  - Представляешь, какую сейчас икру мечет этот политрабочий!, - хохочет Гуменюк, толкая в бок невозмутимого Габидулина.
  - Да-а, басит тот, вот мы и прищучили неприкасаемых.
  Даже без учета закладок, разборка, чую, будет крутая.
  Я отлично понимаю своих коллег.
  Дело в том, что осуществляя контрразведовательную работу в отношении практически любого контингента лиц, органы госбезопасности в то время не имели права ее вести среди политработников, будь то гражданские или военные партийные функционеры. А между тем, они являлись далеко не безгрешными, о чем отлично знали наши руководители и оперативный состав. Не был исключением и Особый отдел флотилии, располагавший сведениями о злоупотреблениях служебным положением ряда ответственных работников политотдела соединения.
  Нарушений закона с нашей стороны в этом не было, ибо получены названные сведения были в процессе взаимодействия с поселковой спецмилицией, которая, помимо прочего, осуществляла в гарнизоне борьбу с хищениями соцсобственности.
  А воровать тогда было что. Склады и базы военторга ломились от всякого рода дефица, начиная от легковых автомобилей и импортной мебели, и заканчивая коврами и хрусталем. К их "справедливому" распределению и прикладывали руку эти деятели, обеспечивая в первую очередь себя и вышестоящее начальство.
  Являясь в то время совсем молодым опером, я еще верил в непогрешимость Партии и не понимал, почему Василий Ефимович не дает ходу этим материалам. Уразумел через несколько лет на собственном опыте, столкнувшись с этим вплотную, и никто из коллег в то время мне не завидовал.
   Не пользовались у нас авторитетом и замполиты, многие из которых с ведома командования тайно и явно старались всячески мешать оперативной работе, особенно в море. Делать им это было не сложно, тем более, что службой комиссары обременены не были.
  Официально она заключалась в проведении политзанятий, организации выпуска боевых листков и просмотров фильмов. Неофициально - в слежке за оперработниками в целях выявления их негласных помощников. О наличии таких лиц на корабле, знали все. Делалось это с единственной целью - предотвратить утечку сведений о любых, имевшихся нарушениях, будь это банальная пьянка, утрата секретных документов или авария с материальной частью. К сожалению, такие факты были неединичными и интересы командования и замполитов по их сокрытию совпадали.
  Для их реализации необходимо было не давать особисту встречаться со своими осведомителями или всячески затруднять такие контакты, а также выявлять "сексотов" и под различными предлогами освобождаться от них. Вот и приходилось несчастному оперу придумывать десятки хитроумных способов обмана партийных "контрразведчиков", которые, кстати, имели целую сеть своих оседомителей. И не всегда удавалось их переиграть.
  Бывали случаи, когда деятельность отдельных оперработников, как правило из числа молодых, усилиями таких деятелей практически парализовывалась, и в том числе с расшифровкой наших помощников.
  Для оперуполномоченного это было чревато самыми серьезными последствиями. Причем официально упрекнуть в политодельцев в противодействии было невозможно, и они всегда выходили сухими из воды.
  В этой связи, думаю, становится понятной наша неприязнь к идеологическим вождям в погонах. Однако и в их среде встречались достаточно порядочные люди, которые действительно были настоящими комиссарами.
  К какой категории принадлежит хозяин попавшей к нам тетради мы не знали, так как пути моих старших товарищей с ним не пересекались.
  
  Попить чаю с принесенными дежурным бутербродами мы не успеваем, в кабинет входит чем - то озабоченный Касаткин и сразу же интересуется результатами проверки. Я обстоятельно докладываю о своих приключениях, а сидящие здесь же ветераны передают ему добытый трофей.
  Начальник листает тетрадь и удовлетворенно хмыкает.
  - Вы знаете этого кадра?,- обращается он к коллегам, тыча пальцем в титульный лист. Те отрицательно мотают головами.
  - А мне приходилось бывать с ним в море. Редкостная гнида.
   Ну что ж, результаты у нас на уровне, есть что докладывать руководству. Ты, кстати, бортовые номера лодок запомнил?
  - Обижаете, Александр Васильевич.
  - Добро, готовьте подробную информацию, в 21 час мне на доклад к адмиралу.
  - А как там по нашей дивизии, много сюрпризов?,- интересуется у начальника Габидулин.
  - Ни одного, Нечай на базу не попал.
  Честно признаться меня это удивило, так как я знал изобретательность Василия в осуществлении разного рода комбинаций.
   В назначенное время начальник уходит на доклад, имея при себе обстоятельную информацию с приложенной к ней тетрадью. Назад возвращается примерно через час и сообщает, что нашими результатами Худяков остался доволен и поставил их в пример начальникам других отделов.
  - Завтра на десять вызваны командир 19 дивизии с начальником политотдела и руководитель учебного центра флотилии, - добавляет Касаткин.
  - А учебный центр здесь причем?, - спрашивает Гуменюк.
  - Все при том же, - улыбается начальник. Вы, кстати, с Нечаем в ВКШ не подворовывали?, - обращается он ко мне.
  - Да нет, товарищ капитан 2 ранга, нужды не было.
  - Он из Цента упер несколько секретных формуляров.
  Домой возвращаемся на новеньких "Жигулях" Алексанра Васильевича, на которых он ездит, как бог на душу положит и опасаемся свалиться с серпантина. Но все обходится благополучно, начальник справляется с заснеженной дорогой, и в поселок добираемся без происшествий.
  Каковы были последствия встречи адмирала с отцами-командирами я сейчас не помню, но на очередном оперативном совещании в Отделе он одобрительно отозвался о наших с Васей скромных персонах.
  Примерно в ноябре Касаткин был переведен в Ленинград, и на его место из Таллина прибыл А.С. Лисицин.
  Он был в чине капитана 3 ранга, невысок ростом и худощав, с вкрадчивыми манерами и тихим голосом.
  - "Мямлик",- сразу же окрестили нового начальника ветераны и здорово ошиблись.
  При кажущейся инфантильности, Алексей Сергеевич оказался цепким и грамотным руководителем. Уже в первые дни, проведя контрольные встречи с агентурой, состоящей на связи у старших оперуполномоченных, он уличил некоторых из них в завышении числа явок, за что устроил "ударникам" разнос. Однако "сор из избы" выносить не стал и адмиралу об этом не доложил.
  Задерживаясь на работе допоздна, он быстро вник в оперативную обстановку и заставил нас переработать текущие планы, сделав их более предметными и напряженными. При всем этом, Лисицин был прост и доступен в общении.
  Достаточно скоро он сошелся и с командованием дивизии, старшие офицеры которой дали ему прозвище "Ли-Си-Цин".
  В отличии от Касаткина, который недолюбливал выпускников ВКШ, Алексей Сергеевич наоборот, благоволил к нам, ибо сам окончил это учебное заведение.
  Помимо оперативной работы мы постоянно дежурили по Особому отделу флотилии. Оно было необременительным и нередко сопровождалось различными забавными происшествиями. Расскажу об одном из них.
  Как любой закрытый гарнизон с достаточно рутинной службой, пусть даже и морской, в бытовом плане соединение жило достаточно весело и бесшабашно. В ресторане и на квартирах постоянно отмечались проводы и встречи экипажей кораблей, уходящих на боевую службу или возвратившихся с нее. Остававшиеся по нескольку месяцев без любимых мужей, офицерские и мичманские жены порой нарушали супружескую верность, даря свою любовь их сослуживцам, находящимся на берегу. Отдельные такие ловеласы имели сразу по несколько пассий. В их числе был начальник спецполиклиники, в чине полковника медицинской службы, который менял любовниц из числа медперсонала, как хирург свои перчатки.
  Обо всех этих художествах мы были прекрасно информированы, но в дела морали не вмешивались, оставляя их на откуп политотдельцам.
  И вот наш Казанова, пресытившись очередной наложницей, дает ей отбой и заводит себе новую.
  Вопреки обыкновению, дамы не ссорятся, как это водится в любовных романах, а решают проучить любвеобильного начальника. Делают это довольно оригинально.
  Когда после амурных забав с новой подругой в ее квартире, приняв изрядную дозу спиртного полковник засыпает, девица впускает в нее свою подругу, и они выбрасывают пьяного начальника на лестничную площадку. Из одежды на нем только часы.
  В это же время с верхнего этажа спускается группа подгулявших офицеров, которые принимают несчастного за гомосексуалиста и, немного попинав, сдают его проходящему рядом с домом патрулю. Тот, в свою очередь, доставляют горемыку в комендатуру, где он помещается в камеру, а бдительным дежурным в соответствующем журнале делается запись "в 23 часа доставлен пьяный неизвестный, без одежды. Со слов начальника патруля л-та Охлобыстова, ломился в дверь чужой квартиры. По объяснениям граждан, вызвавших патруль - гомосексуалист".
  Вполне возможно, что утром проспавшийся медицинский бог смог бы без последствий "по тихому" покинуть свое случайное пристанище, однако вмешался случай.
  Дело в том, что после 23 часов, помимо прочего, дежурному по Особому отделу вменялось в обязанность обзванивать дежурных по флотилии, дивизиям, спецмилиции и комендатуре, в целях получения информации о всех происшествиях, случившихся в гарнизоне. Наиболее серьезные из них заносились в журнал и утром докладывались руководству, которое при необходимости организовывало их проверку.
  В ту ночь дежурил кто-то из оперативников Виля, подразделение которого помимо прочего, обслуживало комендатуру.
   Получив оттуда информацию о задержании неизвестного, наш дежурный приказал срочно установить его личность. Для вытрезвления последнего, в комендатуру вызвали врача поликлиники, который с ужасом узнал в пациенте своего начальника. Дежурный офицер сразу же доложил об этом нашему коллеге, зафиксировавшему полученную информацию в журнале. Утром, в числе прочих, она была доложена адмиралу и, через несколько дней, любвеобильный полковник с позором покинул гарнизон.
  Если дежурство по Отделу было достаточно спокойным и воспринималось как должное, от регулярных командировок в Особый отдел флота оперативники шарахались как черт от ладана.
  Причиной тому были значительная удаленность базы от Североморска, добираться куда приходилось, как правило "на перекладных". Целью этих вояжей была доставка и получение секретных документов, так как своей фельдъегерской службы Отдел не имел.
  С учетом названного, в них попадали самые молодые, какими тогда были мы с Нечаем.
  Добираться до места назначения приходилось через Полярное, по суше и заливу, на попутном автотранспорте и катерах, которые ходили, как Бог на душу положит. Выезжали в такие путешествия затемно, имея при себе оружие, кейс с подлежащими доставке бумагами, а зимой еще и фляжку спирта.
  В Североморск попадали в лучшем случае к полудню, сдавали или получали очередные засургученные пакеты и, если не задерживало начальство, сразу же отправлялись в обратный путь. В гарнизон возвращались обычно за полночь, еле волоча ноги.
  Одна такая поездка едва не стоила нам жизни.
  Где-то в середине ноября, я должен был доставить в Североморск очередные документы. Готовясь к поездке узнал, что следующим утром в Особый отдел Полярного, по делам, едет на своем автомобиле Толя Федченко. Место для меня нашлось и в шесть утра мы выехали из гарнизона. Кроме нас в автомашине был еще один офицер, фамилию которого я по прошествии времени запамятовал. В это время года в Заполярье уже зима со всеми ее "прелестями": глубоким снегом, штормовыми ветрами и полярной ночью. Накануне барометр упал и началась оттепель, из-за которой на трассе возник гололед.
  Анатолий опытный водитель - каждый отпуск на своей "шестерке" ездит с семьей на Юг в Донецк, откуда родом, но даже он через десяток километров выматывающей душу поездки начинает тихо материться, едва удерживая автомобиль на обледенелом покрытии.
  С грехом пополам осилив часть пути, останавливаемся передохнуть на небольшой скальной площадке. Здесь уже стоят несколько груженых песком КРАЗов, у одного из которых группа водителей-стройбатовцев меняет переднее колесо. Через несколько минут один из грузовиков отъезжает, и мы пристраиваемся за ним, следуя метрах в пятидесяти сзади.
  В нескольких километрах от Полярного, дорога превращается в узкий серпантин, зажатый с одной стороны гранитными скалами, а с другой круто обрывающимся в море склоном.
  На спусках машину носит из стороны в сторону и бешено манипулируя рулем, Федченко едва удерживает ее на обледенелом покрытии, которое к тому же заливает бегущая с сопок талая вода.
  В одном из таких мест поворот круто уходит вправо, за нависающую над ним скалу и Анатолий отстает от идущего впереди КРАЗа на сотню метров. Когда же мы его минуем, то обнаруживаем только ведущие в пропасть следы торможения и сбитый парапет ограждения.
  Федченко пытается остановить автомобиль, но это не удается и он тоже начинает скользить к обрыву. В последний момент, каким-то чудом натыкаемся на обломок гранита, и машина останавливается. Несколько секунд сидим в оцепенении, затем выскакиваем из салона и склоняемся над обрывом.
  В средней его части, зацепившись за скальный выступ, висит практически сломанный пополам грузовик, из кабины которого слышатся душераздирающие крики водителя.
  Сбросив шинели и не сговариваясь, мы с Анатолием осторожно спускаемся к КРАЗу, а наш товарищ убегает за поворот, остановить следующие сзади грузовики, которые в любую минуту могут появиться оттуда и тоже свалиться вниз.
  Добравшись до машины обнаруживаем, что боец жив, но зажат в деформированной кабине, дверцы которой заклинило намертво. В этот момент сверху появляются несколько спускающихся к нам солдат, которых Федченко возвращает за домкратом. Примерно через час, общими усилиями удается извлечь из кабины потерявшего сознание парня, поднять его наверх и доставить в госпиталь.
  В тот раз привезенные в Особый отдел флота документы мне пришлось сдавать дежурному, так как добрался я туда поздним вечером. Самое интересное то, что назад, в Гаджиево, от Полярного меня подвезли те же ребята на КРАЗах, совершающие очередной смертельный рейс.
  В ноябре на боевое дежурство со своими экипажами уходят Габидулин, Гуменюк и Сладков. В отделе, помимо начальника, остаются Воронин, Карелин, Матяев и я. Нагрузка резко возрастает, и работать приходится допоздна. К этому времени я получаю в обслуживание еще один экипаж, недавно прибывший в дивизию из атомного учебного цента Палдиски. За неимением жилья весь его личный состав проживает на плавбазе. Наших помощников в нем практически нет, так как подразделение создано менее года назад.
  В течение двух месяцев активно знакомлюсь с подопечными и формирую сеть осведомителей.
  К концу декабря эта работа завершена, и я имею в активе десяток помощников.
  А до Нового года остаются считанные дни. В гарнизон приходят несколько барж с елками и апельсинами, которые раскупаются "на ура". Покупаем эти новогодние атрибуты и мы с Таней, готовясь отпраздновать наш первый заполярный год. Однако мы предполагаем, а Господь располагает. Накануне праздника меня вызывает адмирал и поручает на двое суток выехать в Сайду губу, где на текущем ремонте находятся несколько лодок флотилии. Делается это в целях усиления оперативного обеспечения в праздничные дни. Мне выделяется дежурный УАЗ, на котором надлежит отбыть из гарнизона утром 31 декабря.
  Предпраздничное настроение улетучивается, но делать нечего, готовлюсь к отъезду.
  Однако утром начинается густой снегопад с ураганным ветром и все дороги на Кольском полуострове закрываются. Не переставая, снег валит до самого вечера и примерно в двадцать два часа дежурный по Отделу сообщает мне, что командировка отменяется. Естественно, что мы с женой обрадовались, и я решил сходить в магазин за свежим хлебом. Одевшись потеплее, выхожу на улицу и как в гоголевской "Ночи перед Рождеством", метель прекращается и устанавливается чудесная полярная ночь с играющими на небе сполохами. Картина непередаваемая, ее нужно только видеть. Поселок оживает и на его заснеженных улицах появляется множество людей, снующих в разных направлениях.
  Перед единственным, работающим в это время хлебным магазином, большущая очередь. В ней в основном мужчины, дымящие сигаретами и перебрасывающиеся шутками.
  Внезапно с гребня высоко сугроба, тянущегося вдоль дома, в котором находится магазин, к нашим ногам скатывается большой мешок, а вслед за ним хохочущая Снегурочка и громадный Дед Мороз. Едва удержавшись на ногах, он оглядывает удивленных людей и весело рявкает - "С Новым Годом, дети!
  - С Новым Годом!,- дружно откликается хохочущая очередь.
  Получив в руки пару булок еще горячего хлеба, спешу домой и успеваю туда за несколько минут до боя курантов.
  В январе наступили настоящие холода с постоянными штормовыми ветрами, прилетающими с Ледовитого океана и поселок погрузился в дрему полярной ночи.
  По утрам температура воздуха в нашей квартире опускалась до пяти градусов, на кухне замерзала вода, и по ее углам нарастал пушистый иней.
  К тому же в туалете и ванной стали протекать стояки водоснабжения. Нужно было срочно что-то предпринимать. К местным коммунальщикам я обращаться не стал, так как от сослуживцев знал, что это бесполезно. Вместе с военными строителями они едва успевали ликвидировать многочисленные аварии на наружных теплотрассах и в котельных гарнизона, которые уже в то время были в плачевном состоянии.
  Пришлось прявить военно-морскую смекалку. Выяснив у Габидулина, что на последнем этаже гарнизонного камбуза ведутся сварочные работы моряками инженерной службы (ОМИС), я навестил их и довольно быстро договорился с их начальником - прапорщиком о ремонте системы водоснабжения и отопления своего жилья. Его стоимость составила две сотни рублей и несколько килограммов спирта. Запрошенная сумма была мне по плечу, так как в то время я уже получал более шестисот рублей.
  Как у всякого уважающего себя флотского офицера, имелся у меня и некоторый запас ректифицированного спирта. На Кольской земле он всегда ценился и при расчетах использовался наравне с деньгами.
  Свое обещание прапор сдержал и в течение следующего месяца, навещавшая по вечерам наше жилье бригада чумазых умельцев привела в порядок все его хозяйственные системы. В квартире значительно потеплело, но на повестку дня встал вопрос ее дальнейшего ремонта, поскольку после сварочных работ, сопровождавшихся заменой труб и радиаторов парового отопления, она имела не самый лучший вид.
  Однако заняться дальнейшим благоустройством жилья мне не пришлось.
  В первых числах марта, с экипажем капитана 2 ранга Павлова, я ухожу на боевую службу.
  Для кораблей нашего класса она составляла семьдесят пять суток и неслась в районах Северной Атлантики.
  В отличие от экипажей подводных лодок, подготовка к автономкам для следующих с ними оперативников не была обременительной. Исключение составляли случаи, когда предстоял поход не со свои кораблем, что случалось довольно редко.
  Заранее зная о времени выхода, наш сотрудник проводил встречи с помощниками и в зависимости от оперативной обстановки давал им конкретные задания на период плавания. При этом оговаривались места и способы встреч, порядок передачи и получения информации, экстренные способы связи, действия в экстремальной обстановке. Вот в принципе и все, что касалось негласного аппарата. Далее закупались сигареты, одеколон, сладости и минеральная вода, которые вместе с десятком книг и журналов доставлялись в медицинский изолятор корабля, где, как правило, обитал контрразведчик.
  За несколько часов до выхода, он получал в своей секретной части небольшую металлическую шкатулку, в которой находились шифр личной связи, а также необходимые для работы документы. Затем следовал инструктаж у адмирала и убытие на корабль в специально выделявшемся для этого автомобиле.
  Помимо названного, по существующей традиции, за сутки до выхода виновник торжества обязан был у себя дома накрыть стол для товарищей.
  Следует отметить, что наши офицеры всегда ходили в автономки с большим желанием. Это объяснялось тем, что наряду с оперативными результатами, высокая "наплаванность", в морской контрразведке учитывалась при выдвижении на вышестоящую должность и присвении очередных воинских званий.
  Кроме того, в период плавания значительно повышалось денежное содержание, а после него следовали отдых в санатории и продолжительный отпуск.
  Присутствовал, конечно, и элемент романтики.
  К нашему приходу в Отдел, такие зубры как Петров, Габидулин и Гуменюк, имели за плечами более десятка автономок, а наш однокашник Валера Шабрин, выпустившийся годом раньше, находился в третьей по счету.
  Были ли они опасными? На этот вопрос исчерпывающе ответил древний философ Анахарсис Скифский, "Люди имеют быть в трех состояниях: живые, мертвые и находящиеся в море..." В этой фразе суть морских походов. А у нас они проходили не просто в море, но в его пучинах, столь же неизведанных, как Космос. Но это отдельная тема, а пока вернусь к текущей.
  Нередко такие выходы в силу нашей психики, или по другим каким причинам, сопровождались различными забавными случаями. Расскажу о двух из них.
  Первый произошел с нашим коллегой из подразделения Виля - капитан - лейтенантом Сашей Лазебным, считавшимся неплохим опером, но с элементами бесшабашности.
  Он постоянно попадал в различные истории, не все из которых приветствовались начальством.
  
   В ту осень Лазебный готовился к выходу в свою очередную автономку и был в прекрасном настроении.
  Экипаж ракетного крейсера, с которым ему предстояло идти в поход был хорошо отработан и надежно опутан созданной Сашей коспиративной сетью.
  К тому же адмирал, от которого он только что вышел, остался доволен докладом капитан-лейтенанта о проведенной на корабле перед выходом работе и прозрачно намекнул о повышении в звании после возвращения.
  Как было не радоваться?
  Даже погода в этот день удалась на редкость погожей.
  По существующему правилу, на лодку оперработник прибывал за несколько часов до отхода.
  Однако Саша не торопился и вместе с нами балагурил на площадке перед Отделом, тем более, что было время обеденного перерыва.
  - Не пора ли тебе на лодку, паренек,- поинтересовался пунктуальный в таких делах Петров.
  - А куда мне спешить, без меня не уйдут!, - смеется Лазебный. Старпома предупредил, чтоб позвонил нашему дежурному. Через пять минут после звонка я на борту. Вахтенный! - обращается он к стоящему на крыльце матросу,- с триста седьмой меня не спрашивали?
  - Никак нет, товарищ капитан-лейтенант.
  - Смотри у меня, не проворонь!,- бросает ему Саша и начинает рассказывать очередную байку.
  В это время кто-то из присутствующих замечает лодку, следующую по заливу в сопровождении буксиров к выходу из базы.
  - Не твои ли это уходят, Саня?,- показывает он на корабль.
  Некоторое время Лазебный пристально вглядывается в проходящкю субмарину, а затем матерясь и размахивая зажатой в руке шкатулкой, бросается к стоящему на площадке дежурному УАЗУ. Как на грех тот не заводится, и из машины слышатся вопли и стенания разъяренного капитан-лейтенанта.
  Наконец двигатель запускается, и автомобиль уносится в сторону базы.
  Через несколько минут, вслед за безмятежно скользящей по глади залива подлодкой, на всех парах несется разъездной катер. Поровнявшись с ней он сбрасывает ход и по сброшенному с корабля штормтрапу Саша карабкается на его борт.
  - Это никак Лазебный снова чудит?,- раздается за нашими спинами.
  Оборачиваемся. На крыльце отдела стоят Василий Ефимович и Виль.
  - После возвращения наказать!,- бросает ему адмирал и величаво шествует мимо нас к автомобилю.
  Героем второго происшествия стал наш Мариоз Галимович.
  Однако в отличии от Лазебного, который пострадал от собственной безалаберности, он стал жертвой розыгрыша Василия Мефодьевича.
  К слову, оба наших ветерана отличались неистощимой фантазией в такого рода делах и подшучивали друг над другом постоянно, причем иногда довольно жестоко.
  В последний раз их "пикировка" закончилась в пользу Гуменюка и состояла в следующем.
  Во время обеда в кают-компании Габидулин на несколько минут отошел к вестовым и в это время Гуменюк высыпал ему в рассольник почти весь перец, находившийся в розетке со специями.
  Ничего не подозревающий Галимыч вернулся к столу и поскольку был голоден, успел хлебнуть несколько ложек этой адской смеси, прежде чем почувствовал ее вкус. Глаза его вылезли из орбит, а из перехваченного спазмой горла стали вырываться нечленораздельные звуки, отдаленно напоминающие человеческую речь. Затем капитан 3 ранга рысью выскочил в умывальник и вернулся оттуда с красным как помидор лицом.
  - В чем дело?,- невозмутимо хлебая рассольник, поинтересовался Мефодьевич,- обжегся, что ли?
  - Ну погоди хохол, ты еще не так ошпаришься, дай время, - просипел Габидуллин, с опаской принимаясь за второе блюдо.
  - Кхы, кхы, кхы,- захлебывается смехом Гуменюк.
  Уже через час, как ни в чем ни бывало, приятели весело балагуря, допекают Колю Матяева за отпущенные им рыжие усы. Но мы знаем, что Габидуллин в долгу не останется и с нетерпением ждем, как он расквитается с Гуменюком.
  Происходит это через несколько дней, в момент, когда Мефодьевича неожиданно вызывает адмирал по какой-то срочной надобности.
  Уходя он забывает закрыть сейф, что немедленно используется Галимычем.
  Капитан 3 ранга достает из ящика стола яркую новогоднюю хлопушку, запихивает ее под кипу лежащих в сейфе дел, а ее шнур укрепляет на внутренней стороне дверцы по принципу растяжки, после чего, подмигнув мне, невозмутимо занимается писаниной.
  Через некоторое время в кабинете появляется что-то напевающий Мефодьевич с папкой в руках, подходит к сейфу и распахивает его дверцу. Следует оглушительный взрыв, сопровождающийся снопом огня, дыма и воплем перепуганного Гуменюка.
  В кабинет вбегают ничего не понимающие Матяев с Минченко, за ними появляется Лисицин.
  - Что тут у вас за война?,-спрашивает он, невозмутимо дымя сигаретой.
  - Да вот,- указывает Габидуллин на обсыпанного разноцветным конфетти приятеля,- разной херни в сейф напихал, а она взрывается, работать мешает.
  - Ну как же так, батенька, поосторожней надо быть, - назидательно произносит начальник и уходит к себе.
  На несколько минут в кабинете воцаряется тишина, а затем все начинают хохотать.
  - Твоя взяла, татарин, - хрипло проиносит Гуменюк, стряхивая с лысины конфетти.
  - Это тебе Вася за перец, ты уж не сердись, - ласковово бормочет Габидуллин, продолжая работать с документом.
  И вот он уходит на боевую службу.
  В отличии от Лазебного, Мариоз Галимович как всегда хмур и сосредоточен. Он несколько раз сам звонит на лодку и уточняет время выхода.
  На доклад к Худякову ему идти к пятнадцати часам. Мы посещаем камбуз и отобедов возвращаемся в отдел. Там Габидуллин еще раз проверяет содержимое своей секретной шкатулки, после чего запирает ее в стол.
  - Миша, а чаю ты взял?,- обращается к нему Гуменюк. Мишей он называет приятеля в периоды благодушия, которые наступают между ними после очередной подначки.
  Габидуллин хмурит свои густые брови и на минуту задумывается.
  - Взял, но запас не помешает.
  - Ну так докупи в кафе, туда как раз цейлонский привезли, - заботливо произносит Гуменюк.
  Как только приятель уходит за чаем, он стучит кулаком в стену и в кабинете появляется Дятчик с молотком и несколькими гвоздями, которые они быстро заколачивают в нижнюю планку стола, находящуюся под ящиком со шкатулкой.
  После этого Веня исчезает, а Мефодьевич, напевая что-то про Галю, которую козаки увезли с собою, расхаживает по кабинету, время от времени поглядывая в окно.
  Минут через десять появляется Габидуллин с десятком пачек чая в пакете и на пробу сразу же заваривает одну из них.
  - Миша, а ты не опоздаешь на доклад?,- интересуется Гуменюк и смотрит на часы. Уже половина третьего.
  - Не твоя забота, выйду без пяти, чего спешить,- бурчит Габидуллин, прихлебывая чифирь.
  Ровно в указанное время он отпирает ящик стола и пытается его выдвинуть. Ничего не получается. Капитан 3 ранга прилагает более значительные усилия и отрывает у ящика ручку.
  - Заклинило наверное, - участливо произносит Гуменюк из-за своего стола, еле сдерживая смех.
  На мгновенье их глаза встречаются и Галимычу все становится ясно.
  Бешеным усилием он переворачивает массивный стол и несколькими ударами ноги разбивает нижнюю фанерную часть ящика, из которого выдирает злосчастную шкатулку.
  На шум, как ни в чем не бывало, в кабинет заходят Дятчик, Воронин и Минченко, по постным лицам которых ясно, что они в сговоре с Гуменюкам.
  Хрипя что-то на татарском языке, Габидуллин расталкивает их и рысью выскакивает в коридор.
  - Кхы, кхы, кхы!,- заливается своим непередаваемым смехом Мефодьевич, наблюдая как приятель резво мчится к Особому отделу флотилии.
  - Все равно опоздал, щас ему Ефимыч вставит фитиль! Это тебе не хлопушка!
  От адмирала Габидуллин возвращается действительно не в лучшем настроении и в кабинете разыгрывается вторая часть драмы, теперь уже в словесной форме.
  Впрочем, ко времени убытия Галимыча на корабль он остывает и даже прощается с Гуменюком за руку. Друг Вася им прощен. До возвращения из автономки.
  Вслед за Габидулиным ухожу в море и я.
  В свое первое плавание в новом качестве готовлюсь основательно, так как от старших коллег знаю, что зачастую оно определяет всю дальнейшую карьеру морского контрразведчика.
  Не считаясь со временем, на явочных квартирах и в конспиративных местах встречаюсь со всеми своими помощниками, давая им необходимые задания и проводя инструктаж.
  С учетом служебной специфики каждого, оговариваю с ними места встреч и способы передачи информации в условиях похода. Одновременно штудирую имеющие в отделе нормативные документы, регламентирующие обеспечение боевых служб. Помимо названного, дорабатываю лекции Сильницкого, которые, кстати, сугубо положительно оценены начальством и рекомендованы оперработникам для выступлений перед личным составом. Не забываю и о быте, для чего закупаю и доставляю на лодку курево, шоколад, минеральную воду, а также кипу книг и журналов.
  Насколько удастся мне работа с помощниками в море, могла показать только практика. Тем более, что эта форма деятельности в корабельных условиях была предельно затруднена.
  Представьте себе ограниченное замкнутое пространство до предела напичканное самой сложной техникой и далеко не глупыми людьми, каждый из которых знает, кто ты такой и чем занимаешься. Плюс вахтовый способ несения службы и довольно жесткий режим передвижения по лодке. А для полноты ощущений, различные экстремальные ситуации, без которых не обходится ни одна автономка.
  Хотелось бы мне увидеть, как в этих условиях сработали бы "великие" агентуристы-территориалы, порой нелестно отзывавшиеся о военных контрразведчиках.
  Уверен, не сработали бы, а тихо сошли с ума в первый же месяц плавания. А наши ребята работали и довольно успешно.
  Экипаж, с которым я ухожу в море, как и многие в то время, был достаточно опытным и имел за плечами не одну автономку. Однако в этот раз он выходил на боевое дежурство с новым командиром, недавно назначенным на эту должность.
  Капитан 2 ранга Павлов (имя отчество, виноват, запамятовал) был приземистым крепышом с довольно приятным лицом и короткой стрижкой под полубокс. Начальственными амбициями он не страдал, характером был весел, и еще до похода между нами установились неплохие отношения. Знал я к тому времени и многих офицеров корабля, в числе которых были замполит - капитан 2 ранга Э.И.Чернов, старпом - капитан 2 ранга А.С. Ширяев, помощник командира - капитан 3 ранга П.Н.Малько и командир БЧ-2 капитан-лейтенант В.П.Лунякин.
  Без преувеличения скажу, что с этими офицерами можно было идти куда угодно, хоть к черту на рога.
  От командования соединения старшим на борту у нас был заместитель командира 31 дивизии капитан 1 ранга Хлебойко.
  Нельзя не упомянуть и корабль, на котором предстояло плавание.
  Это был ракетный подводный крейсер стратегического назначения 667А проекта, по натовской классификации "Янки", несший на своем борту шестнадцать баллистических ракет с ядерными боеголовками. Не мудрствуя лукаво, скажу, что его бортовой залп мог стереть с лица Земли добрую часть Америки, к берегам которой лежал наш путь
  
  В первых числах марта 1979 года, из Мотовского залива мы вышли в открытое море. День был солнечный и необычно тихий, порождающий ностальгию. По инициативе командира сфотографировались на мостике, затем рубочный люк был задраен и субмарина ушла под воду.
  Путь был не близкий и лежал вдоль берегов Скандинавии в открытый Океан, а оттуда к побережью Флориды. Предстояло скрытно пройти противолодочный рубеж системы "Сосус", оборудованный НАТО в Норвежском море. Она представляла из себя мощный радиоэлектронный комплекс, состоявший из береговых станций слежения, подводных буев-пеленгаторов, корабля радиоразведки "Мариатта" и базировавшихся на норвежских аэродромах самолетов морской авиации класса "Орион".
  Работала это зловредная система следующим образом. Если береговые станции или морские буи засекали шум винтов или сеанс связи нашей подлодки, они тут же фиксировали ее местонахождение и передавали необходимую информацию с указанием координат цели "Мариатте", а та патрульным "Орионам".
   После этого начиналась игра в кошки-мышки, где лодка исполняла роль последней, пытаясь оторваться от назойливого и далеко не безопасного преследования.
  Иногда оно продолжалось несколько суток и если субмарине удавалось удрать, она следовала далее, в район патрулирования. Если же нет, туда ее сопровождали удачливые охотники. В этом случае к ракетному крейсеру пристраивалась американская торпедная субмарина, в сопровождении которой и проходило все дежурство. В последнем случае оно считалось формальным и для командира было чревато не самыми лучшими последствиями.
  Объясняется это просто.
  По существовавшей в то время военной доктрине, в случае начала ядерной войны, находящийся на боевой службе ракетоносец считался выполнившим свою задачу при производстве бортового залпа. В случае же сопровождения его торпедной лодкой противника, он мог быть уничтожен ею до получения сигнала на применение оружия. Вот такая романтика.
   О том, что при ядерном конфликте своей базы ему не видать, знал экипаж каждого, находящегося на дежурстве ракетоносца и воспринимал это как должное.
  Что это было? Героика, фанатизм или фатализм? Не знаю, но с уверенностью могу сказать, что в случае поступления команды на ракетный залп, она была бы выполнена незамедлительно.
  Не так давно, в одной из телепередач маститый демократический журналист брал интервью у командира современного ядерного ракетоносца Северного флота.
  Ключевым был вопрос - выполнит ли он команду на пуск баллистических ракет в случае войны. Ответ был очевиден и не порадовал писаку. Более того, после интервью некоторые масмедиа разродились публикациями, шельмующими позицию командира. Она, де, противоречит заповеди - "Не убий".
  А я со своим приятелем, кстати, бывшим командиром такого же ракетоносца, подняли тост за его преемника. Пока у нас будут такая техника и офицеры, предстоящую войну мы не проиграем. В том, что она случится - уверен. Все к тому идет.
  А пока мы тихо крадемся вдоль спящей Европы. Один из нескольких десятков ракетоносцев, бороздивших в то время Мировой океан и наводивших страх на наших западных "друзей". И страх не шуточный.
  Сколько было воплей, когда в западную прессу просочилась информация о том, что во время Карибского кризиса на Кубу шли несколько лодок Северного флота с ядерным оружием. Или когда в печати появились снимки головного американского авианосца "Энтерпрайз", считавшимся неуязвимым, выполненные через перископ советской субмарины с расстояния оптимального применения торпедного оружия.
  Первые дни похода проходят в обустройстве быта и приведении корабля в порядок. Обживаются каюты, убираются на штатные места громоздящиеся в некоторых отсеках и необходимые для дальнего плавания грузы, после чего в них наводятся лоск и чистота.
  Я тоже обживаю изолятор санчасти корабля, в котором предстоит жить вдвоем с лодочным врачом. Она состоит из двух помещений, в первом из которых находится собственно санчасть, приспособленная для приема пациентов, а также проведения в ней различных хирургических операций и изолятора, в котором расположены одна над другой две койки и закрытый гальюн с умывальником. Все помещения довольно комфортабельны и отделаны по последнему слову техники.
  Корабельный врач в звании лейтенанта медицинской службы и в плавании впервые. Зовут его Александр Руденко и он мой земляк, родом из Днепропетровска. Четвертый по счету. Старпом и командир БЧ-2 родом из Ворошиловграда. Хоть клуб любителей сала создавай.
  Мы довольно быстро находим общий язык и договариваемся, что в ночное время-с полуночи до шести утра, Саша не будет посещать санчасть.
  О том, что в ней я планирую принимать отдельных своих помощников, я естественно умалчиваю и объясняю свою просьбу необходимостью работы с секретными документами. К сведению, в корабельных условиях санчасть, при правильном ее использовании оперработником, является одним из наиболее удобных мест для конспиративных встреч.
  Это объясняется тем, что практически в любое время это притягательное место беспрепятственно посещают не только пациенты, но и свободные от вахт офицеры мичмана и матросы, желающие позагорать в миниатюрном солярии. Помимо этого лодочная санчасть зачастую выполняет роль своеобразного клуба по интересам, где можно поиграть в нарды или шахматы, послушать магнитофон, а то и просто потрепаться.
  Однако из этого не следует, что оперативнику стоит ограничиваться только ею. Он должен как можно больше передвигаться по кораблю, посещая все без исключения боевые посты и общаясь с личным составом. Но не как держиморда, а между прочим, весело и ненавязчиво.
  Достигнуть этого можно было только одним способом - максимально сблизиться с экипажем и завоевать его доверие.
  В этом случае оперативник становился как бы своим и его появление на том или ином боевом посту в любое время суток, воспринималось как должное.
  По такому пути я и пошел. Для начала посетил каюту замполита, который вместе с несколькими моряками корпел над выпуском первого номера корабельной стенгазеты и предложил свои услуги. Дело в том, что я недурно рисовал и на срочной службе поднаторел в изготовлении такого рода агитации. Уже через несколько минут Чернов выдворил местного Айвазовского, и я за пару часов оформил художественную часть идеологического творения, за что был поощрен стаканом ледяного "Нарзана". Не останавливаясь на достигнутом, предлагаю капитану 2 ранга прочесть несколько лекций для старшин и матросов из практики деятельности военной контрразведки. Он соглашается, и уже на следующий день я выступаю перед личным составом одной из боевых смен, свободной от вахты.
  Лекция проходит на "ура" и со второй, более серьезного плана, по просьбе замполита выступаю перед офицерами. С этого момента
  Чернов начинает явно благоволить ко мне, а это немало - после командира, он второе лицо на корабле. Кстати, как потом выяснилось, этот политработник оказался глубоко порядочным человеком, о котором я сохранил самые теплые воспоминания.
  Уже на вторую неделю плавания от одного из помощников получаю информацию о том, что несколько старших офицеров, с которыми я питаюсь в кают-компании в одну смену, перед обедом регулярно подкрепляют себя лодочным ректификатом. Несколько дней наблюдаю за ними и убеждаюсь в этом сам. Появляются они всегда вместе, с небольшим опозданием и раскрасневшимися лицами.
  Двое из них - минер и механик, корабельные ветераны.
  На берегу такая информация не представляет из себя оперативного интереса, но в условиях боевой службы, чревата самыми серьезными последствиями.
  Что делать? С одной стороны я обязан немедленно пресечь их действия с последующим информированием командования корабля, а по прибытию в базу докладом своему руководству. В этом случае офицеров ждет суровое наказание, а командование жестокий разнос. Не поздоровится и старшему на борту, который без пяти минут адмирал.
  С другой - все можно скрыть, но тогда не поздоровится мне. На оперативно сленге такое называется двурушничеством и карается изгнанием из органов.
  Принимаю аппиево решение. Проинформировать только командира в присутствии замполита. Хлебойко в известность не ставить. С докладом своему руководству определиться в конце похода. Делаю так по двум причинам.
  Во-первых, впереди еще вся автономка, и мне не улыбается оказаться в изоляции в случае доклада о пьянках непосредственно комдиву, который очень крут на расправу. Во-вторых, я глубоко уважаю офицеров-подводников, особенно старшего поколения. На том и порешил.
  Встреча состоялась в каюте замполита, куда по моей просьбе он пригласил командира. Павлов пришел явно встревоженный и сразу же спросил, в чем дело.
  Я не стал тянуть кота за хвост и поинтересовался их мнением о капитане 3 ранга Ивановском, который как раз и являлся самым активным из выпивох.
  - Значит вам уже известно о замачивании минерами торпеды ?,- пробурчал Павлов, переглянувшись с Черновым. Об этом я ничего не знал, но виду не подал и утвердительно качнул головой.
  - Такой факт позавчера действительно был, но мы установили, что это следствие скопившегося в передней части аппарата конденсата, торпеда не пострадала, и вины личного состава в этом нет.
  - А мнение комдива?
  - Аналогичное, - отвечает командир. По приходу будете докладывать по своей линии?
  - Все зависит от состояния торпеды, я хочу ее осмотреть.
  - Нет вопросов, тем более, что на всякий случай аппарат мы перезарядили.
  Следуем в первый отсек, где мне демонстрируют одну из лежащих на верхнем стеллаже торпед, которая к счастью имеет обычный заряд.
  Словно угадав мои мысли, находящийся здесь же Ивановский показывает на нижние аппараты, в которых находятся изделия с ядерными боеголовками и сообщает, что в них сухо.
  Все вместе внимательно осматриваем виновницу торжества и не находим на ней никаких подозрительных следов.
  - Сопротивление изоляции замеряли?,- спрашиваю я у минера.
  - Все в норме,- кивает он головой и громко икает.
  - Во-во,- язвительно произносит Чернов,- только икать тебе Викторыч и остается, - после чего мы покидаем отсек.
  В каюте замполит угощает нас "Нарзаном" и мы некоторое время молчим.
  - Ну так, что, Валерий Николаевич,- нарушает затянувшуюся паузу командир,- будем считать инцидент исчерпанным?
  - Этот, да.
  - А разве есть еще что-то?,- ошарашено спрашивает Чернов.
  
  - Пока нет, но назревает. Механик с Ивановским перед обедом угощаются спиртом у начхима.
  - Это точно?,- заливается краской командир.
  - Точно, минер и сейчас в подпитии, удивляюсь, как вы не заметили.
  - А ты покрутись с мое!,- внезапно взрывается Павлов, - у меня таких Ивановских сто двадцать душ на корабле, попробуй за всеми уследить!
  - Вот я и слежу, о чем вас сейчас и информирую.
  - Почему не комдива?
  - Считаю преждевременным, сочтете нужным, сами ему доложите.
  - А в базе по твоей линии будет доклад?,- интересуется замполит.
  - Там посмотрим.
  - Добро, лейтенант - веселеет командир. Мы с ними разберемся своей властью, да так, что в плавании они не только "шило", вино пайковое пить не станут.
  Не знаю, из каких источников, но Хлебойко стало известно о нашем разговоре, и с этого дня он стал здороваться со мной за руку, а при каждом удобном случае приглашать к себе в каюту поболтать на различные темы. Был ли в этом какой-то расчет, не знаю, по всей видимости замкомдиву было просто интересно пообщаться с офицером, который от него не зависил.
  На очередном сеансе связи, когды мы подвсплыли на перескопную глубину, Павлов пригласил меня с собой в прочный корпус рубки и дал полюбоваться ночной Атлантикой в лодочный перископ. Картина, должен сказать, незабываемая.
  В инфракрасных лучах корабельной оптики цветовая гамма окружающего кажется нереальной. На бездонном куполе небесного свода сияют мириады звезд, мерно вздымающаяся поверхность океана фосфорицирует планктоном и серебрится лунной дорожкой, убегающей за горизонт. Так, наверное, и выглядит центр мироздания.
  Все эти знаки внимания я воспринял как определенное доверия к своей скромной персоне, но расслабляться не стал и переключился на сближение с другими членами экипажа.
  Как раз в это время Чернов развил бурную деятельность по подготовке к празднику Нептуна, в связи с предстоящим нам пересечением экватора. Данное событие традиционно отмечается со времен парусного флота на всех кораблях и судах, минующих этот географический рубеж. Под его руководством умельцы из электромеханической боевой части изготовили из подручных материалов корону, бороду и трезубец для Владыки морей, а также все необходимые атрибуты для его многочисленной свиты. У боцмана для этого случая оказались припасенными даже несколько париков и бюстгальтеров, предназначавшихся наядам.
  Был разработан сценарий действа, завершающийся праздничным концертом в старшинской кают-компании. В нем изъявили желание принять участие многие из команды, среди которых нашлись певцы, чтецы и даже фокусник. С музыкантами дело обстояло хуже, хотя на борту и имелось несколько начинающих гитаристов. Лучшим из них считался командир группы дистанционного управления, капитан-лейтенант Василий Белякин, который мог брать несколько аккордов. Не смотря на просьбы замполита, он наотрез отказался участвовать в концерте в качестве аккомпаниатора для местных Карузо.
  Это я и использовал в своих корыстных целях, так как в то время недурно играл на гитаре, баяне и даже имел некоторый эстрадный опыт, о чем между прочим и сообщил Чернову.
  Тот несказанно обрадовался, и мы с Василием, получившим от меня несколько уроков, приступили к репетициям, которые проходили в санчасти.
  А поскольку я знал солидное количество модных в то время бардовских песен, туда немедленно потянулись их любители, которых в экипаже оказалось великое множество.
  На этой почве у меня установились доверительные отношения со многими другими членами команды, включая матросов и старшин.
  Праздник Нептуна удался на славу.
  Как только субмарина пересекла линию экватора, переместившись в Южное полушарие, экипаж был оповещен об этом по корабельной трансляции, и из старшинской кают-компании в сторону носовых отсеков двинулась необычная процессия.
  Впереди важно шествовал Нептун, в роли которого выступал рослый командир группы гидроакустиков, в золоченной короне и с трезубцем в руках, с наброшенной на плечи сетью. За ним следовала охрана из пиратов. Самым колоритным из них был лодочный боцман, малый рост которого компенсировался дородностью и выполненной на изрядном животе наколкой "Ташщой".
  Замыкала шествие группа чертей и полуобнаженных наяд, хохочущих и визжащих от щипков свободных от вахты зрителей.
  Проследовав в центральный пост, где собралось все командование, Нептун вопрошает, что за корабль посетил его владения и с какой целью.
  Поднявшись из командирского кресла, с самым серьезным видом Павлов отвечает на все его вопросы и просит покровительства в дальнейшем плавании. По его знаку один из офицеров ставит у ног владыки картонный ящик, доверху наполненный пачками печенья и банками со сгущенкой и соком. Следует непродолжительная пауза, в ходе которой черти, скорчив умильные рожи, осматривают подношения, после чего Нептун благословляет наш поход.
  Далее он интересуется, кто из мореходов впервые пересекает Экватор, и Чернов передает владыке заранее подготовленный список.
  Из присутствующих в центральном офицеров, в нем трое - врач, командир штурманской группы и я.
  Каждому вручается по стакану забортной воды, выпив которую мы получаем дипломы, свидетельствующие о пребывании в этих водах и нарекающие нас именами различных морских обитателей. Я поименован Меч-рыбой.
  Затем веселящаяся процессия направляется в первый отсек и начинается "крещение" всего экипажа. Молодым мичманам и матросам приходится несладко - океанская вода преподносится им уже в фонарных плафонах. Через пару часов феерия завершается праздничным обедом, за которым следует концерт.
  К обоюдному удовольствию артистов и зрителей он проходит успешно и сопровождается фотосъемкой, осуществляемой замполитом с моего ведома.
  
  Вскоре мы входим в район боевого патрулирования, и на лодке устанавливается режим тишины.
   Это значит, что все корабельные системы и механизмы, за исключением гидроакустических и некоторых других, работают в экономичном режиме, обеспечивающем скрытность корабля. Запрещены увеселительные мероприятия, за исключением трансляции кинофильмов.
  А их у нас, благодаря стараниям замполита, более тридцати, в том числе "Операция "Ы", "Кавказская пленница" и "Мимино", пользующиеся неизменным успехом у моряков. Кино транслируют поочередно в офицерской и старшинской кают-компаниях. И часто, совершая ночные вояжи по отсекам, я слышу, как под аккомпонемент дремотно жужжащих ламп освещения, сидящие на боевых постах моряки тихо напевают непонятные нам, но такие мелодичные слова "...чита брита, чита маргарита...". Только по прошествиеи времени, находясь в одной из командировок в Грузии, от участников ансамбля, исполнявших для нас эту песню узнаю, что переводятся они как "птичка-невеличка".
  После одной из таких "прогулок", пообщавшись с очередным помощником, я возвращаюсь в изолятор, намериваясь отдохнуть, но в это время звонит телефон и мне передают просьбу Хлебойко, подойти в офицерскую кают-компанию.
  По времени второй час ночи и такое приглашение явно неспроста. Иду.
  Уютно расположившись в креслах, в кают-компании о чем-то беседуют и мирно пьют чай Хлебойко, Павлов и Чернов.
   Здесь же еще несколько старших офицеров, сонный вестовой и лодочный киномеханик, меняющий кассету на кинопроекторе.
  При моем появлении разговор прекращается, и все вопрошающе смотрят на замкомдива. Тот, в свою очередь, предлагает мне почаевничать с ними, после чего интересуется, не снимался ли я в кино.
  Я не понимаю, в чем дело и отвечаю, что не доводилось.
  - А вот и заливаешь, лейтенант, - произносит он и делает знак киномеханику.
  Старшина вырубает свет и запускает кинопроектор. На экране появляются титры документального фильма "Главная площадь", снятого на Мосфильме в 1977 году.
  - Ты этот фильм видел?,- наклоняется ко мне Хлебойко.
  - Нет.
  - Ну, так внимательно смотри.
  Все еще не понимая, к чему клонит высокий начальник, переношу внимание на экран.
  Сюжет фильма исторический и посвящен Красной площади. На цветных кадрах запечатлены многочисленные парады и демонстрации, со стоящими на трибунах первыми лицами государства и приветствующими их манифестантами.
  Крупным планом демонстрируются радостные лица, шествующих вдоль трибун граждан.
  И вдруг камера плавно следует вдоль линии стоящих перед мавзолеем молодых людей со знакомыми лицами, среди которых я узнаю Нечая, Харина, себя и других слушателей морской группы ВКШ. Причем это не беглый художественный мазок оператора, а планомерная детальная съемка каждого из нас с довольно близкого расстояния.
  Когда фильм заканчивается и в кают-компании врубается свет, офицеры выжидательно смотрят на меня, желая получить разъяснения.
  Приходится рассказать им, каким образом я оказался в столь почетном в то время месте.
  - Н-да,- констатировал замкомдива,- если тебя туда для охраны допускали, то нам можно спать спокойно. После этого мы отправляемся отдыхать.
  В последующие дни этот фильм смотрят поочередно все боевые смены, и неугомонный замполит предлагает выступить перед моряками с разъяснениями, от чего я благоразумно отказываюсь.
  Примерно через месяц плавания, а именно двадцатого апреля, мне исполняется двадцать семь лет, и в офицерской кают-компании Хлебойко вручает новорожденному испеченный на камбузе торт, а офицеры, от имени экипажа дарят сувениры - расписанную сценами подводного мира рубаху подводника и ранее висевшую в кают-компании линогравюру северного пейзажа. На ее оборотной стороне подписи командования и надпись с указанием глубины погружения в момент вручения - 227 метров. Соответствующая команда по боевой трансляции отдается в центральный пост и, подвсплыв, в течение нескольких минут ракетоносец следует на этой глубине.
  Затем ныряем на рабочую, и принимаемся за обед. Как и положено имениннику, у меня двойная порция "Каберне" и солидный кусок торта.
  Хочу отметить, что по такому же ритуалу отмечались в море дни рождения всех без исключения членов экипажа. С той лишь разницей, что старшины и матросы приглашались для поздравлений в центральный пост. И это очень трогало.
  
  А между тем, автономка переваливает за свою середину и у экипажа появляются первые признаки усталости. Замкнутое пространство, отсутствие ультрафиолета и свежего воздуха, а также малоподвижный образ жизни делают свое дело. Сказывается и значительное для этих широт повышение температуры в отсеках. К тому же питаемся мы теперь только консервированными продуктами.
  Появляются апатия, сонливость и замедленность координации.
  В первую очередь это сказывается на моряках срочной службы, которые составляют одну треть команды. Для доброй половины из них это первая автономка. У Руденко прибавляется забот.
  Он активно пичкает всех нас витаминами, заставляет чаще принимать душ из забортной воды и ежедневно употреблять ее для питья в небольших дозах. Я следую этим советам и чувствую себя довольно сносно. Но у многих моряков вкус морской воды вызывает отвращение, и они всячески отлынивают от ее употребления. В результате появляются признаки цинги. Снижается сопротивляемость организма к различного рода травмам, которым особенно подвержены постоянно копающиеся в своем мудреном хозяйстве механики. Они регулярно обращаются к нашему эскулапу с жалобами на длительное заживление различных ссадин, порезов и ушибов. Однако в целом обстановка на корабле нормальная и не вызывает опасений. Техника пока не подводит, а это главное.
  Кстати, о пользе океанской воды. Не морской, которая усилиями человека уже достаточно загажена, а именно океанской, причем полученной с больших глубин.
  В ее целебных качествах я убедился сам, каждодневно принимая рекомендованный врачом душ и выпивая на ночь по стакану забортной воды. Кстати, на глубине трехсот метров она была не такая уж и соленая. После таких процедур тело приобретало бодрость, а сон был спокойным и глубоким.
  Со слов врача, который не смотря на молодость, по общему мнению был докой в своем деле, это объясняется громадным количеством различных минеральных соединений и микроорганизмов, находящихся в воде на таких глубинах.
  И действительно, находясь под душем и вырубив свет, можно было увидеть фосфорицирующий обрис своего тела, чему мы не переставали удивляться. О лечебных свойствах океанской воды знали и все старшие офицеры, разобравшие перед концом плавания все освободившиеся в санчасти от хлорной извести стеклянные баллоны. Они утащили их в каюты и заполнили этим своеобразным мумие, предназначавшимся для врачевания родных и близких.
  Неожиданно для экипажа, замполит в очередной раз "подпитует" наше душевное состояние прекрасно организованным мероприятием.
  В течение нескольких дней, по корабельной трансляции он передает радиописьма жен и детей подводников, адресованные мужьям и отцам, записанные на магнитофон незадолго до плавания.
  Представьте себе состояние человека, который после двух месяцев утомительного и опасного плавания, за тысячи миль от родных берегов, в океанских глубинах слышит родные голоса. Я сам видел, как у многих таких счастливцев закипали слезы радости на глазах, да и остальные слушали речь чужих жен и лепет детишек, затая дыхание.
  А еще через несколько дней мы покидаем район патрулирования и направляемся в базу.
  Путь к ней не близок и вдвойне опасен, поскольку психологическая усталость с каждым днем сказывается все более очевидно.
  Все мы становимся раздражительными, и порой даже между близкими друзьями возникают беспричинные ссоры, многих донимает бессонница, и все свободное время они проводят в переполненной курилке или за бесконечной игрой в нарды.
  Не давая экипажу расслабляться, командование организует ряд учений по борьбе за живучесть, беспощадно распекая нерадивых и поощряя отличившихся.
  Это жестокая, но оправданная необходимость, ибо по опыту знаем, что наиболее серьезные аварии и в том числе с гибелью личного состава, происходят, как правило, при возвращении из походов.
  У берегов Скандинавии, при очередном всплытии на сеанс связи, в небе неожиданно появляются несколько "Орионов" и, уйдя на глубину, мы удираем из этого района.
  Такие сеансы ежесуточно осуществляются по ночам. Они сопряжены с риском обнаружения лодки, так как она всплывает на перископную глубину и выполняет ряд предшествующих выходу в эфир операций. В их числе осмотр командиром через перископ окружающей водной акватории, и последующий, при благоприятных условиях, выпуск параванного устройства, находящегося в кормовой части корабля.
  Оно представляет собой что-то вроде небольшого массивного биплана, который, отделяясь от корпуса лодки подвсплывает и вытягивает из нее антенный трос, протяженностью в несколько десятков метров. Время связи ограничено, ибо она осуществляется в режиме сверхбыстрого действия, через пролетающий в этот момент над данным районом спутник. Вся операция осуществляется по боевой тревоге и по ее завершении корабль сразу же покидает место выхода в эфир.
  Вторая попытка проходит нормально, и субмарина снова исчезает в морских глубинах. В отсеках становится заметно прохладнее, чувствуется близость к Полюсу и мы постепенно оживаем. На корабле начинается активная работа с разного рода отчетами о плавании, которые так любит начальство.
  Привожу в порядок свои добытые "шкурки" и я. По каждому полученному сообщению составляю справку с указанием обоснования полученной информации, существа очередного поручения и перспектив дальнейшей работы по тому или иному сигналу.
  Не смотря на то, что сообщений помощников у меня более двух десятков, заслуживают серьезного оперативного внимания, в лучшем случае два из них.
  Первое - о фактах прослушивания передач радиостанции "Голос Америки" одним из мичманов радиотехнической службы, и второе, о неоправданном интересе прикомандированного к лодке офицера-гидроакустика к работе системы ракетного комплекса.
  Сами по себе эти факты ни о чем не говорят и подлежат дальнейшей проверке уже на берегу.
  Розовых иллюзий в этом плане я не питаю, так как на обслуживаемых нами кораблях, являющимися особо режимными объектами, каждый из военнослужащих до назначения на должность, прошел достаточно серьезные проверки. И поиск "скрытого врага" уподоблялся отысканию иголки в стоге сена.
  Наконец отчеты составлены и, за несколько дней до прибытия в точку всплытия, на корабле проводится серия авралов по приведению его в божеский вид.
  Это не значит, что в плавании мы заросли грязью - малые и большие приборки следовали своей чередой и лодка находилась в образцовом порядке. Просто, по давней традиции, с моря она должна возвращаться в базу первозданно чистой. Исключение составляла надстройка, которая в ближайшие по приходу дни тщательно мылась и подкрашивалась.
  Далее следовала упаковка вещей, которых у многих офицеров и мичманов корабля становилось несколько больше.
  Объяснялось это тем, что в море, по своему желанию эта категория моряков могла отказаться от каких-либо деликатесов и получить их оптом, по прибытию в базу. Обычно таковыми являлись красная икра, вобла и шоколад. Я тоже воспользовался этой возможностью и получил у интенданта свою долю, вместе с несколькими бутылками сухого вина.
  Последние часы плавания кажутся бесконечными. Наконец следует долгожданная команда на всплытие, и сжатый воздух с ревом врывается в балластные цистерны. Стрелки глубиномеров плавно скользят по шкалам, отсчитывая последние десятки метров, отделяющие нас от поверхности.
  Наконец они застывают на нуле, и мы чувствуем легкое покачивание корпуса.
  - Отбой боевой тревоги! Вахте заступить по походному! Швартовным командам приготовится к выходу наверх!,- торжественно разносится по отсекам из боевой трансляции.
  Облачаюсь в канадку и следую в центральный пост, а оттуда под завистливыми взглядами боевого расчета поднимаюсь в рубку, на мостике которой уже находятся Хлебойко с Павловым, стоящий на руле боцман и сигальщик. Несколько секунд вдыхаю пьянящий, насыщенный озоном воздух и подавляю легкое головокружение.
  - Прошу разрешения на мостик!
  - Давай, лейтенант, полюбуйся пейзажем,- откликается замкомдива, осматривая в бинокль горизонт.
  Пейзаж действительно того стоит. С безоблачного голубого неба льются потоки солнечного света, окрашивающие поверхность моря в яркий, сливающийся с безбрежным горизонтом ультрамарин. Все это великолепие дополняется терпким запахом йода и криками чаек, снующих за кормой субмарины, по бортам которой искрятся водяные гейзеры от работающих дизелей.
  - Ты смотри,- радуется Павлов, - снова погода как на заказ. А вот и буксиры,- подносит он к глазам бинокль.
  Действительно, прямо по курсу на горизонте появляются две увеличивающиеся в размерах точки.
  - Боцман, так держать! Швартовные команды наверх!,- бросает он в радиотелеграф и через пару минут на носу и в корме появляются одетые в ватники и спасательные жилеты группы моряков, сразу же начинающие подготовку корабля к швартовке.
  А буксиры уже в поле обычной видимости. Важно постукивая дизелями они подходят к крейсеру, дают несколько приветственных гудков и пристраиваются к нему с обоих бортов.
  Затем на них подаются швартовые, и труженики моря буксируют корабль в базу.
  Выкурив с поднявшимся на мостик замполитом пару сигарет, спускаюсь вниз. В центральном посту гуляют сквозняки - лодка усиленно вентилируется. В изоляторе переоблачаюсь в форму, от которой здорово отвык, забираю свою шкатулку и вновь поднимаюсь в рубку. Людей в ней прибавилось. В передней части, прильнув к иллюминаторам, дымят сигаретами и тихо переговариваются между собой Чернов, Ширяев и Малько.
   Присоединяюсь к ним и замполит между прочим интересуется, буду ли я докладывать своему начальству о художествах минера.
  - Каких еще художествах, что-то не припомню?
  - Да это я так, к слову, - смеется Чернов, и мы закуриваем с ним по очередной сигарете.
  А лодка уже втягивается в базу, на одном из пирсов которой стоит группа встречающих корабль офицеров.
  - Ты смотри, не только дивизионное, но и флотилийское начальство здесь, - уважительно бормочет Ширяев, - даже сам командующий приехал.
  - Ну и что здесь удивительного, обычное дело, произносит невозмутимый Малько. Вы лучше на сопку взгляните, ту что поближе.
  Смотрим на ближайшую к заливу сопку. На ней застыла стайка женщин и детей.
  -Жены,- и как только они узнают? Недоумевает Чернов.
  - Да-а,-задумчиво произносит помощник, - загадка природы.
  Между тем, дав прощальные гудки, буксиры уходят и на малой инерции, чуть подрабатывая дизелями, крейсер величаво приближается к пирсу.
  С мостика раздаются последние команды, и через несколько минут борт корабля мягко касается кранцев пирса. С причала на лодку подается трап.
  - Смии-р-на!,- рявкает с мостика старпом, и Павлов в сопровождении Хлебойко сходит на пирс.
  - Товарищ вице-адмирал!,- рапортует он, остановившись в нескольких шагах от командующего и приложив руку к пилотке. Ракетный подводный крейсер стратегического назначения "К-000" с боевого дежурства прибыл! Поставленная командованием задача выполнена! Командир корабля капитан 2 ранга Павлов!
  Выслушав доклад, адмирал пожимает ему руку, после чего следует команда "вольно" и их с Хлебойко, поочередно приветствуют другие офицеры штаба.
  Далее на пирс сходим мы с замполитом, который сразу же попадает в руки весело его приветствующих политотдельцев, а я ищу взглядом Лисицына. Он совсем незаметен среди рослых морских начальников и уже с погонами капитана 2 ранга.
  Обменявшись приветствиями мы отходим в сторону, и я коротко докладываю ему о походе.
  - Значит без происшествий? Ну и ладненько, поехали в отдел, адмирал ждет.
  Перед КДП стоит наш УАЗ, с сидящим в нем Огневым, который обряжен в непривычно чистую робу с погонами старшины 2 статьи.
  - С возвращением вас, товарищ лейтенант.
  - И тебе с лычкой, держи шоколадку.
  - Домой,- коротко бросает начальник, и мы следуем в отдел.
  Первым, кого там встречаем, оказывается Гуменюк, выходящий из секретной части.
  - Ну что, не потонули?!,- восклицает он, пожимая мне руку. Приветствие своеобразное, но зная Мефодьевича, я не обижаюсь.
  - А вот Миша чуть не утоп! Представляешь, у них на переходе упало "АЗЭ" и пока переключалисьна другой борт, провалились на запредельную глубину. Кхы, кхы, кхы!,- разражается он своим непередаваемым смехом.
  - Ну и шутки у тебя, Василий, - укоризненно качает головой Лисицын и приглашает меня в кабинет. Там он внимательно просматривает извлеченные из шкатулки сообщения, задает несколько уточняющих вопросов, и мы уходим на доклад к адмиралу.
  Длится он около часа и, судя по всему, начальнику нравится.
  Он удовлетворенно хмыкает, заявляет, что для первого раза совсем не плохо и разрешает на следующий день не выходить на службу.
  От адмирала снова направляемся в отдел, где я прячу шкатулку в сейф и некоторое время треплюсь с подошедшими из поселка Ворониным и Минченко. Они сообщают, что Карелин с Матяевым в автономке, а Анатолий готовится уйти в море в ближайшие дни.
  Затем с Огевым уезжаю домой, предварительно захватив с лодки свои вещи и нескольких, направляющихся в поселок офицеров. Все они в радостном возбуждении от предстоящей встречи с семьями.
  Таня встречает меня достойно-с улыбкой и без слез. Захожу в квартиру и не узнаю ее. Наше скромное жилье неузнаваемо преобразилось. Потолки сияют первозданной белизной, стены комнат оклеены новыми обоями, окна и двери выкрашены, а паркет заново отциклеван и матово отсвечивает лаком.
  - Неужели все это сама?,- оторопело спрашиваю жену.
  - А с кем же,- смеется Татьяна.
  Затем мы ужинаем за роскошно сервированным столом и я рассказываю ей различные смешные эпизоды из нашей подводной одиссеи.
  Через день сдаю шкатулку с шифрами Минченко, пополняю дела помощников и наведываюсь на корабль. Там кипит бурная деятельность по выгрузке различного снаряжения и оборудования, вся команда "в мыле". Саша Руденко презентует мне несколько килограммов сэкономленного спирта и целый пакет различных медикаментов, а Чернов вручает новенький жетон "За дальний поход". Все это с оказией доставляю домой и возвращаюсь в отдел, где меня уже ищет Лисицын.
  Он сообщает, что необходимо принять участие в переходе следующей в Северодвинск на ремонт, одной из лодок дивизии. Выход ночью. Срок командировки - трое суток.
  Не видя радости на моей физиономии добавляет, - сразу после возвращения сдаешь дела и едешь в отпуск. С адмиралом согласовано.
  Далее следует инструктаж, в процессе которого я знакомлюсь с установочными данными на наших помощников, находящихся на корабле. По прибытию к месту назначения эти сведения подлежат передаче руководству Особого отдела Беломоро-Балтийской военно-морской базы. После этого мне необходимо вернуться в Гаджиево ближайшим самолетом.
  У Минченко получаю командировочные документы, завершаю некоторые текущие дела и, простившись с женой, около полуночи поднимаюсь на борт уходящего в ремонт корабля.
  В центральном представляюсь командиру, от которого узнаю, что переход будет осуществляться в надводном положении, после чего обхожу лодку, и заваливаюсь спать в амбулатории.
  В Северодвинск мы приходим ранним утром и швартуемся к одному из заводских причалов. На нем стоит УАЗ, рядом с которым неспешно прохаживается представитель штаба соединения, встречающий корабль. Вместе с ним и командиром лодки, которому необходимо представиться командующему, выезжаем с территории завода и я прошу подбросить меня к Особому отделу. Это по пути, и через десять минут меня высаживают на одной из городских улиц, у отдельно стоящего здания. Нажимаю кнопку звонка на массивной двери и жду. Открывается она только после моего повторного звонка. На пороге сонный старшина 1 статьи с повязкой дежурного.
  - Чего трезвонишь, лейтенант?,- грубо произносит он. Вспоминаю свою флотскую молодость и на матросском жаргоне разъясняю, парню, что я о нем думаю. Старшина пугается, и, пригласив меня войти, рысит за дежурным.
  Тот появляется через несколько минут.
  Он в чине старшего лейтенанта, рослый и рыжий.
  - Дежурный по отделу Шарик, вы по какому поводу?
  Представляюсь и предъявляю удостоверения, после чего следуем в один из кабинетов. По дороге выясняется, что мы однокашники. Шарик выпустился двумя годами раньше, вместе с Толей Дуваловым, которого я как-то встретил в Особом отделе флота.
  С этого момента мы переходим на "ты" и Володя сообщает, что о моем прибытии он предупрежден, но начальника сегодня не будет - воскресенье.
  
  По поводу размещения советует не беспокоиться и предлагает остановиться у него.
  - Не стесню?
  - Нисколько, - смеется Шарик, - жена с дочкой на несколько дней уехали к родителям в Архангельск, так что квартира свободна. Кстати, сегодня должен заехать тесть, познакомлю, не пожалеешь.
  На том и порешили. В девять утра его сменяет хмурый капитан-лейтенант, и мы отправляемся в город.
  В отличии от Гаджиево, здесь уже настоящая весна - на деревьях распускаются почки, в лужах плещутся и орут неугомонные воробьи, не за горами полярный день.
  - Раньше не доводилось бывать в наших местах?,- интересуется Шарик.
  -Доводилось, на срочной прослужил тут почти год, новую лодку принимали и обкатывали.
  - Какой проект?
  - "Букашка".
  - Как же, знаю, недавно одна из Гремихи в ремонт пришла, серьезный пароход. Ну так что, отметим встречу?
  Я не возражаю, и мы заходим в гастроном, где покупаем несколько бутылок "Столичной" и съестное, после чего направляемся к Володе домой. Квартира у него на первом этаже, такая же как моя, разве что получше обставлена. Это и неудивительно, Северодвинск не Гаджиево, а настоящий приморский город, со всеми атрибутами цивилизации.
  Пока хозяин жарит на плите яичницу, а я вскрываю консервы и нарезаю колбасу, появляется его тесть. Это небольшого роста сухощавый старичок в сопровождении здоровенного детины с брезентовым мешком в руках.
  - Здорово зять! Это ты никак к моему визиту расстарался?,- указывает на запотевшие бутылки.
  - К твоему, батя, да вот еще однокашник с Мурмана подгреб, - смеется Шарик.
  - С Мурмана? И я смотрю, наш брат, моряк?, - хитро щурится старичок и цепко жмет мне руку.
  - Батя у нас мореман со стажем, продолжая накрывать стол,- сообщает Володя, с - десяти лет на рыбном промысле, да к тому же почетный гражданин Архангельска. В свое время его тут каждая собака знала.
  - Да будет, тебе, балабол, отмахивается от Шарика явно польщенный старичок, - а вот, Валериан, ты настоящую уху когда-нибудь ел?
  - И не один раз, вкусная вещь, особенно когда на природе, с дымком.
  - Э-э,- морщится старичок, - за энтот дымок старики - поморы на тонях зуйков розгами пороли.
  - Как это?
  - А вот так. Зуек, это парнишка малых лет, навроде кашевара в рыбацких артелях. И если не приведи Бог, у него уха припахивала дымком, мальцу задавали березовой каши. Это сейчас мода пошла - с дымком.
  Значит, получается, что настоящей поморской ухи ты не едал.
   Угостим товарышша?, Володимир, - обращается он к Шарику.
  - А ты что, свежей рыбы привез?
  А то! Мишаня, - обращается он к молчаливо стоящему у двери парню. Давай сюда кису, а сам покедова погуляй. Через пару часов за мной заедешь.
  Двухметровый Мишаня, стоящий истуканом у двери, передает старику мешок и уходит.Тот извлекает из него несколько крупных рыбин, обернутых крапивой и бережно ложит их в кухонную мойку.
  - Знаешь, что это за рыба?
  - Нет,- отвечаю я.
  - Стерлядь, наша, с Северной Двины. Теперь, почитай уже всю повыловили, да поморили. Нету боле стерлядки на Беломорье.
  - А эта?
  - Случайно ребятам на тоне попалась, ну, вот и уважили старика. Дак что там, Володимир, глазунья твоя поди остыла? Приглашай к столу, примем по чеплашке, да я вам тройную поморскую уху сварганю.
  Выпив с нами немного водки и закусив, старичок начинает готовить знаменитую уху.
  Для начала он ставит на огонь полуведерную кастрюлю, которую заливает водой и бросает туда с десяток горошин черного перца, несколько лавровых листов и пару луковиц. Затем потрошит рыбу, откладывая в сторону печень. Далее моет ее и разрезает на крупные куски, часть из которых опускает в уже закипающую воду. Минут через пятнадцать он вынимает из кипящего бульона всю сварившуюся рыбу, а туда закладывает вторую порцию свежей.
  После этого мы выпиваем по второму стаканчику и закусываем отварной рыбой, предварительно ее посолив. Она необыкновенно вкусна, душиста и тает во рту.
  Через тот же промежуток времени, дедуля вынимает из кастрюли вторую очередь сварившейся стерляди и закладывает в начинающий золотиться бульон третью, теперь уже очищенную порцию царской рыбы. Этот этап мы сопровождаем тем же ритуалом.
  Затем он тщательно растирает в миске рыбью печень, превращая ее в кашицу, которую выливает в кастрюлю, помешивая ее содержимое деревянной ложкой.
  
  -Ну вот, - торжественно произносит, посолив уху и убавляя огонь, - почитай готово. В чугунном котле, да на костре, была бы поуваристей, да со временем у нас незадача,- смеется он.
   Тем временем Шарик разливает источающую дивный аромат янтарную уху по объемистым мискам. Ритуал повторяется, и мы с однокашником наваливаемся на упомрочительно вкусное блюдо. Такого больше никогда не пробовал, хотя уху из стерляди впоследствии и едал. Затем появляется Мишаня, и мы выходим провожать этого удивительного старичка. На прощание он подает мне руку и приглашает в гости при следующей оказии.
  Убрав на кухне и вымыв посуду, несколько часов бродим по улицам Северной Пальмиры. Так моряки тогда называли Северодвинск. За шесть лет он здорово изменился. Появился целый квартал высотных зданий, разросся и похорошел парк, увеличилось количество транспорта на улицах.
  - А плавбаза "Иртыш" не сохранилась, - спрашиваю я Шарика.
  
  - Слыхал о такой, но не застал, наверное отправили на переплавку. Бывал на ней?
  - Бывал...
  Затем мы возвращаемся домой, где завариваем крепчайший чай со спиртом, по северному - пунш и, прихлебывая его под дымок моего "Казбека", до полуночи беседуем, вспоминая Школу, преподавателей и друзей, которых судьба разбросала по морям и океанам.
  Утром я представляюсь начальнику Особого отдела и сообщаю ему необходимую информацию.
  
  - Когда планируете возвращаться,- интересуется капитан 1 ранга.
  - Как только достану билет на самолет.
  - За это можете не беспокоиться, мы вас отправим. И вот еще, что - он нажимает кнопку селектора и вызывает дежурного.
  Тот появляется с каким-то предметом, упакованным в бумагу.
  - Разверните.
  Бумага снимается и нам демонстрируется портрет Л.И.Брежнева в маршальской форме. Он выполнен из шпона благородных сортов дерева и матово отсвечивает лаком.
  - Это сувенир для Василия Ефимовича, сделан по особому заказу. Доставите?
  Возражать не приходится, и я утвердительно киваю головой, прикидывая, как лучше тащить маршала - в руках или на горбу, поскольку размер шедевра довольно солидный.
  - Получше упакуйте и в машину,- приказывает начальник и дежурный уносит портрет.
  -Завтракали?
  -Да.
  - Ну тогда с Богом, до аэропорта вас сопроводит Шарик.
  Выхожу из Отдела, у подъезда которого стоит УАЗ и несколько оперработников, наблюдающих как дежурный бережно устраивает сувенир на его заднем сидении. Через пару минут появляется Володя, и мы отбываем в аэропорт Архангельска.
  Билет на Мурманск приобретаем без проблем, с помощью смежников, но при посадке возникают трудности. В самолет с портретом меня не пускают, требуя сдать его в багаж. Выручает Шарик, который что-то шепчет бортпроводнице на ухо и та разрешает мне посадку.
  - На прощание обнимаемся, и я поднимаюсь по трапу в салон.
  В Мурманск прилетаем во второй половине дня, откуда на такси направляюсь в Североморск. Здесь мне сопутствует удача - с морского вокзала прямо в Гаджиево отходит скоростная "Ракета", курсирующая по заливу с наступлением весны.
  Уже в сумерках, проклиная беломорского начальника и великого маршала, затаскиваю его в Отдел, где сдаю дежурному.
  Не знаю, по каким причинам, но стены адмиральского кабинета тот шедевр так и не украсил.
  Еще через несколько дней, сдав дела и получив отпускные, я с женой уезжаю в отпуск. Отдыхать есть с чем. У нас более двух тысяч рублей, составляющих в то время немалую сумму и книжка валютных сертификатов. Помимо этого, я прихватываю с собой десяток банок икры и всю воблу, полученные за поход.
  До Мурманска добираемся все той же "Ракетой", с комфортабельным салоном и льющейся из динамиков музыкой, и сразу же направляемся в "Березку".
  Это магазин, предназначенный для моряков загранплавания, где за валюту можно приобрести различные импортные товары. Там покупаем легкую итальянскую куртку для меня, кое-что из вещей и парфюмерии для Татьяны, после чего уезжаем в аэропорт.
  Билеты на самолет нами куплены заранее, и через несколько часов мы совершаем посадку во Внуково, откуда я звоню на работу нашему "муровцу" Мартыненко.
  Виталька оказывается на месте и проявляет по этому поводу бурную радость, требуя, чтобы мы немедленно приезжали к нему домой.
  - Жену и тещу я сейчас предупрежу и сам буду, как только освобожусь!,- орет он в трубку.
  Квартиру тестя, в которой проживает Виталий, я знаю, так как бывал у них, и вместе с ребятами из нашей группы гулял на свадьбе приятеля. Расположена она в добротном кооперативном доме в районе Шаболовки, неподалеку от общежития, где мы проживали.
  Туда добираемся на такси, с удовольствием обозревая уже совсем летнюю столицу.
  Оставив Таню присматривать за вещами, в расположенном поблизости "Гастрономе" покупаю пару бутылок коньяка и роскошный шоколадный набор, после чего поднимаемся наверх. Здесь нас уже ждут, и после взаимных приветствий препроваживают в гостинную. Обменявшись новостями, мы приводим себя в порядок, и женщины начинают накрывать стол. В этот момент в прихожей раздается звонок и на пороге появляется Мартыненко, с ящиком пива в руках.
  - Кому что, а Витальке пиво, - улыбается теща.
  - Не Витальке, а Валерке,- заявляет приятель, и, поставив ящик на пол, заключает меня в медвежьи объятия.
  - У них там, мамаша, пиво дефицит, как у нас вобла.
  - Или я неправ?,- лукаво смотрит на меня.
  - Считай наполовину, воблы у нас с тобой навалом.
  - Ну, а теперь к столу, - приглашает нас теща, - все остывает.
  Первый тост поднимаем за встречу и принимаемся за душистый наваристый борщ с молодым чесноком.
  - Как тебе борщец?, - подмигивает приятель.
  М-м-м, бесподобно,- мычу я, отправляя в рот очередную ложку.
  - Наш, украинский, сам их учил, - кивает он на жену.
  - Угомонись, соловей, - смеется Татьяна, - ты кроме яичницы ничего готовить не умеешь!
  - А вот и умею,- заявляет Виталик,- картошку в мундире. На Хавской сколько переварили ее в чайнике.
  За столом хохот.
  Когда обед переваливает за середину и первый голод утолен, с работы возвращается тесть и вручает нам громадный арбуз. Для этого времени года, в Москве он редкость и стоит чрезвычайно дорого.
  - Ты где его взял, старик?, - округляет глаза хозяйка.
  - Там где и положено, на рынке.
  - И сколько ж он стоит?
  - Не знаю, мне его азиаты подарили, подвозил их из аэропорта.
  Тесть у Виталика из старых московских таксистов, знавших тогдашнюю столицу не хуже любого гида.
  - А ты, Валер, куда прилетел? - обращается он ко мне.
  - Во Внуково.
  - Вот незадача, - искренне огорчается старик, разминулся с вами, а то б по блату подвез.
  - Да ладно, батя, еще подвезешь, давай за стол,- вмешивается приятель и обед продолжается.
  Завершаем мы его арбузом, оказавшимся сахарной спелости, после чего женщины убирают со стола и делятся с Таней последними столичными новостями, а мы перемещаемся на кухню, где смакуем фирменное "Останкинское" с астраханской воблой.
  Со слов Виталия служба у него ладится, хотя работы невпроворот.
  В Москве орудует серьезная банда, ограбившая несколько ювелирных магазинов и в том числе знаменитую "Малахитовую шкатулку" на Новом Арбате. В связи с этим вся столичная милиция стоит "на ушах", а сотрудники МУРа, в одном из подразделений которого трудится мой приятель, не вылазят из засад.
  - Это тебе не шпионов ловить, - подначивает меня Мартыненко, у нас публика безбашенная, им человека грохнуть, что муху пришибить.
  - То-то тебя чуть не пришибли зимой, - вмешивается тесть,- почитай месяц в госпитале провалялся.
  - Это действительно так?,- спрашиваю я.
  - Да, получил по кумполу в засаде, - шкуря очередную воблу, - смеется приятель. Но ты же знаешь, он у меня крепкий, а бандюг тех мы все равно повязали.
  На следующий день просыпаемся поздно. Старики уехали на рынок, и мы в квартире вчетвером. После завтрака наши Татьяны отправляются в поход по магазинам, а мы с Виталием едем к нему на работу. Приятелю хочется познакомить меня с коллегами.
  - Только по дороге заедем в одно место, я там выемку оформлю, - заявляет он.
  - Что за выемка?
  - Да тут, понимаешь, такое дело. С неделю назад на Старом Арбате зарезали солидную пару - мужа с женой. С дамы сняли старинное колье с бриллиантами. А вчера мне "полосатый" отзвонился, что на днях это колье у одного барыги проявилось. Вот и заедем к нему.
  - Не лучше ли получить санкцию на обыск?
  - Э-э, - машет рукой Мартыненко, - пока ее оформишь, вещица может уплыть, тут поспешать надо.
  - А бланк протокола на выемку у тебя хоть есть?
  - Обижаешь, начальник, - смеется Виталик, - сам - то хоть раз ее проводил?
  - Пока не доводилось.
  - Ну так учись, пока я добрый.
  На метро мы добираемся до стадиона "Динамо" и переходим на противоположную сторону Ленинградского проспекта, где на первом этаже одного из домов располагается мастерская по ремонту ювелирных изделий.
  - Кажется здесь, - бормочет Виталий, и мы входи внутрь.
  В небольшом зале пустынно, за стеклянной перегородкой, склонившись над столами, сидят несколько мужчин, неспешно манипулирующих с бижутерией.
  - Витек,- негромко окликает Мартыненко самого молодого из них.
  Тот встает из-за стола и подходит к нам.
  - Давай выйдем, нужно один вопрос перетереть, - говорит ему приятель.
  - Не могу, я на работе, - отвечает тот и собирается вернуться на свое место.
  - Я тоже,- скалится Виталька и показывает ему удостоверение.
  Этот довод оказывается более убедительным, и мы втроем выходим на улицу, где присаживаемся на скамейку в расположенном между домами сквере. По утреннему времени он тоже немноголюден - несколько гуляющих с малышами старушек и группа студентов, что-то живо обсуждающих на противоположной стороне аллеи.
  - Ты понял, из какой мы конторы?,- вкрадчиво интересуется у парня Виталий. Тот явно напуган и утвердительно кивает.
  -Ну и отлично, - продолжает Мартыненко. Сейчас я буду задавать тебе вопросы, а ты на них отвечать.
  Если вздумаешь туфтить, поедешь с нами. Идет?
  Тот нервно сглатывает и вновь кивает головой.
  - Кто тебе на днях колье с камешками принес? - почти шепчет приятель, вплотную наклоняясь к собеседнику.
  - Какое еще колье?, никто мне ничего не приносил! -бледнеет тот.
  - Ты плохой мальчик, - так же вкрадчиво цедит Виталька и молниеносно бьет его в живот. Парень вслипывает, и хватая ртом воздух, начинает сползать со скамейки.
  - Ну вот, уже и ушибся, -сокрушается Мартыненко, и водворяет его на место.
  - Так кто принес, а то я не расслышал, - снова склоняется он к своей жертве.
  - Седой, с Маросейки, - хрипит парень, пытаясь отстраниться.
  - Ой врешь, баклан, - напевно тянет Мартыненко, - он же у хозяина чалится.
  - Не вру, с месяц как откинулся.
  - Ладно, Седого мы навестим. Колье где?
  - Здесь, в сейфе, - кивает парень в сторону мастерской.
  - Ну, так давай, быстренько неси, только не вздумай подорвать по дурости, - хлопает его Виталий по плечу.
  - А мне ничего не будет?
  -Ты неси, а там посмотрим!,- внезапно обозляется Мартыненко.
  Парень уходит, и я высказываю приятелю все, что думаю о его методе допроса.
  - А чего? Нормальный метод,- ухмыляется Виталий,- битие определяет сознание. С такими уродами по другому нельзя. Думаешь, он не знает, что колье с убитой сняли? Отлично знает. Москва слухами полнится.
  И на таких делах этот деятель уже попадался, да легко отделался. Не ясно только, чего Седой к нему сунулся. Видать не без нашего участия в столице с деловыми барыгами проблема.
  Парень появляется через несколько минут и, присев на скамейку, передает Виталию замшевый чехол, из которого тот извлекает колье. Такие я видел только в музее.
  - Валер, - давай за понятыми, бросает он мне,- расстегивая молнию папки.
  Я подхожу к студентам, которые уже давно на нас пялятся и, представившись работником милиции, приглашаю двух из них в качестве понятых. Составив протокол, Мартыненко отпускает ребят и прячет колье в папку.
  - Ты пока тоже свободен, рекомендую сказаться больным и сегодня побыть дома, - миролюбимо советует он парню. Седой ведь не знает, где ты обитаешь? Не знает, ну и ладненько. Телефон дома есть? - записывает номер телефона.
  - Так что пока сиди дома и не высовывай носа, мы тебя пригласим.
  - А если меня Седой найдет?, - испуганно спрашивает парень.
  - Думаю не успеет, - смеется Виталий.
  Когда он уходит, выходим на проспект и ловим такси.
  - На Пятницкую, по заданию! - бросает Мартыненко водителю, демонстрируя ему удостоверение. Тот явно не в восторге, но повинуется и резко трогает с места.
  - Почему ты его не задержал?,- имея ввиду парня, интересуюсь я у сидящего рядом Виталия.
  - А зачем? Из него хороший осведомитель получится. Наши "полосатые" именно так и приобретаются, - смеется приятель.
  - А чего мы едем на Пятницкую? Вы ж на Петровке сидите.
  - У нас там свое помещение имеется.
   Теперь я понимаю, что мы следуем на конспиративную квартиру.
  Она располагается на третьем этаже жилого дома, неподалеку от райотдела милиции.
  Приятель открывает дверь своим ключом и через темную прихожую мы проходим в одну из комнат, из которой слышатся голоса. Она довольно просторная, с зашторенными окнами. Из мебели в комнате - диван, несколько кресел, большой несгораемый сейф и двухтумбовый стол, позади которого матово отсвечивает полировкой громадный музыкальный комбайн, неизвестной мне модели.
  За столом беседуют трое мужчин, один из которых явно начальник. Он значительно старше двух других и, по-видимому, только что их отчитывал. Во всяком случае, выглядят парни далеко не весело.
  - Ну, а ты чем обрадуешь?, - обращается он к Виталию, жестом приглашая меня садиться.
  - Все путем, Викторыч, - цацка у меня. Достает из кармана колье и передает тому.
  - И кто ж его работал?
  - Седой.
  - Вот сучара, он что же, уже откинулся?!
  - Получается так.
  - Добро. Вы оба, - тычет пальцем в оперативников, дуйте на Маросейку, и без Седого не возвращайтесь.
  Только сами к нему не суйтесь, найдите участкового, там вменяемый мужик. По результатам отзвонитесь.
  Те мгновенно исчезают.
  - Ну, а теперь знакомь меня с приятелем. Что он твой однокашник и "конторский" опер, я уже знаю.
  Виталий представляет нас друг другу и добавляет, что я к тому же его земляк, из Донбасса.
  - Из Донбасса говоришь?,- оживляется тот, - а поточнее?
  - Из Брянки.
  - Знаю такую, смеется начальник. Ну, а я из Артемовска.
  После этого официальная часть заканчивается, и Виталий предлагает отметить встречу.
  - Не возражаешь?, - лукаво щурится земляк.
  Я не против и даже изъявляю желание сбегать в ближайший "Гастоном".
  - Не спеши, - останавливает он меня,- мы люди хоть и не богатые, но хорошему гостю всегда рады. Виталь, поскреби на кухне по сусекам, а я пока начальству отзвонюсь.
  Не желая мешать разговору, направляюсь вслед за Мартыненко, на ходу осматривая квартиру. В ней еще две комнаты с закрытыми дверями, ванная с туалетом и кухня, где находятся холодильник, шкаф-пенал и стол, на котором приятель уже кромсает колбасу и хлеб.
  - Там, где-то, еще лещ должен быть, посмотри пожалуйста, - обращается он ко мне.
   Леща в холодильнике не оказывается, зато на нижней полке обнаруживаю пару сырков "Дружба" и привявший лимон.
  - Вот, все что нашел,- демонстрирую их Виталию.
  - Для начала пойдет, - бормочет он, потом еще прикупим.
  Уложив снедь в пластиковую посуду и прихватив несколько таких же стаканов, возвращаемся в комнату.
  На столе начальника, на разостланной салфетке, уже стоит бутылка коньяка и лежит плитка бабаевского шоколада, а сам он безуспешно пытается вставить магнитную кассету в панель музыкального комбайна, переливающуюся цветовой гаммой.
  - Виталь, наладь музыку, я, наверное, никогда в этой хреновине не разберусь, - оборачивается начальник.
  -Ты, земляк, как к оркестру Поля Мориа относишься?, - обращается он ко мне.
  - Хорошая музыка, для души.
  - Вот и я того же мнения.
  - Поставив тарелки, приятель ловко разбирается с комбайном и из его колонок тихо льется навевающая грусть мелодия "Каравана".
  В это время звонит телефон.
  - Да, - снимает трубку Викторович. - Считайте, вам повезло. Подъезжайте сюда и не забудьте, что вы должники Мартыненко. Ложит трубку на рычаг.
  - Ребята отзвонились. Твой Седой со вчерашнего вечера парится в сто пятом, за драку в кабаке. Пока с ним работают местные, а ты подключишься завтра, с утра. Не будем же портить мероприятие, - подмигивает он мне.
  Виталий разливает коньяк, мы пьем за встречу и закусываем. Вскоре подъезжают оперативники с солидным пакетом, и наш стол пополняется "Столичной", копченой колбасой, чебуреками и свежими овощами. Второй тост поднимаем за присутствующих и плотно закусываем.
  Когда возникает необходимость подрезать колбасы, начальник достает из стола небольшой изящный кинжал и без усилий разделывает каменной твердости сервелат.
  Перехватив взгляд, передает кинжал мне и интересуется, что я могу о нем сказать.
  Рассматриваю оружие. Это явно раритетная вещь с клинком из голубоватой стали и рукояткой слоновой кости, оправленной в бронзу. В верхней части лезвия, под эфесом, выбито клеймо в виде миниатюрной короны и надпись на латыни "Толедо".
  - Думаю, что это испанский кинжал, причем довольно старинный.
  - Правильно мыслишь, - кивает начальник, - у тебя в руках толедский клинок семнадцатого века, музейная, между прочим, вещь. Представляешь, сколько за триста лет им народу перерезали?
  Я не представляю, но утвердительно киваю головой.
  Постепенно разговор за столом набирает силу. Он сопровождается различными историями из муровской практики, солеными анекдотами и шутками.
  Когда спиртное заканчивается, не желая оставаться в долгу, я покупаю коллегам пару бутылок "Белого аиста".
  Расстаемся мы поздним вечером, чрезвычайно довольные общением и на прощание обмениваемся служебными телефонами - пути Господни неисповедимы.
  Следующий день мы с Таней посвящаем походам по универсальным магазинам столицы, где закупаем подарки для своей многочисленной родни, а заодно и для так радушно встретивших нас хозяев.
  Утром четвертого дня из Внуково, куда нас доставил на своем такси Виталькин тесть, вылетаем в Ворошиловград.
  Отпуск проходит в общении с родственниками и друзьями, по украинским традициям сопровождающимся обильным застольем и исполнением малороссийских песен.
  В это время выясняется, что Таня беременна и по взаимному согласию мы принимаем решение, что рожать ей необходимо в нормальных условиях, на родине. На этом же настаивают и наши родители.
  Из отпуска возвращаюсь в середине июля, встретив перед этим совершенно случайно своего близкого друга по учебе в горном техникуме Сашу Бондаренко.
  В то время он работает водителем у директора шахты им. Чеснокова и заочно учится в Стахановском горном институте. Не думали мы тогда, что впоследствии наши пути на многие годы вновь тесно сойдутся.
  В Заполярье уже чувствуется дыхание осени, хотя погода еще солнечная
   Сразу же после возвращения из отпуска, по указанию руководства Особого отдела флотилии, я дополнительно принял в оперативное обслуживание вспомогательные службы штаба 31 дивизии АПЛ. Вместе со штабом, они располагался на плавказарме финской постройки, или как у нас говорили ПКЗ, отшвартованной в заливе неподалеку от флотилийского отдела.
  Курировал штаб непосредственно Лисицын.
  Мне же поручалась оперативная работа в "низах", с многочисленной обслугой, состоявшей из офицеров, мичманов и матросов.
  Начинать ее пришлось с нуля, поскольку там, как говорят, "конь не валялся". Почему наш прежний начальник, многоопытный и дотошный. Касаткин оставил без внимания всю эту штабную "вольницу" было непонятно. Как известно, лакеи и горничные, знают все то, что знают и их патроны, а порой и больше. То же самое и в военной системе.
   Ознакомившись с делами личного состава ПКЗ, решаю не откладывать все в "долгий ящик " и немедленно побывать на объекте.
  Работа у нас была организована так, что день отводился для встреч с помощниками, а вечер для документирования и анализа полученной информации.
  Поэтому только выполнив все эти процедуры, примерно в ноль часов, нацепив на рукав кителя сине-белую повязку "РЦЫ", я нагрянул на ПКЗ, в помещения нижних чинов штаба.
  Там царствовали Содом и Гоморра. Вахтенный на нижних палубах отсутствовал. Каюты командира и дежурного помощника заперты, и из последней доносится разухабистая песня про Мурку. По коридорам дефилируют полуодетые моряки в тапочках, отдельные их которых явно навеселе. На меня ноль внимания. Захожу в кубрик. В нем дым коромыслом.
  В дальнем углу, у иллюминаторов, группа полуголых моряков покрытых татуировками, с хохотом и матами сражается в "козла", с грохотом всаживая костяшки домино в пластик стола. На переднем плане, удобно возлежа на койках, несколько мордастых старшин, один из которых с повязкой вахтенного на рукаве форменки, покуривая, внимательно слушают декламацию стоящего посреди кубрика на "банке" рослого матроса с фингалом под глазом, явно первогодка.
  Держа руки по швам и опустив голову, он мрачно изрекает, сколько осталось до дембеля славному старшине 1 статьи Сайкину.
  Эта картина мне знакома по срочной службе в подплаве на этой же базе, но молодых на тумбочку у нас не ставили. Да и "годковщины", как таковой, в то время на лодках не было. Подхожу к мученику на банке, становлюсь рядом.
  Старшина с повязкой на рукаве нехотя поднимается с койки. Остальные неспешно прячут дымящиеся сигареты, гитарист сбавляет ритм, но продолжает бренчать. Несколько секунд смотрим друг на друга. В кубрике постепенно устанавливается тишина.
  -Дай!,- протягиваю руку к музыканту. Гитара явная дешевка стоимостью в девять рублей, оклеена полуголыми девками. Швыряю ее за себя, в коридор. Инструмент летит по линолеуму палубы и издает первый чистый аккорд, врезавшись в дверь каюты дежурного. Одновременно рявкаю - Команде п-а-адъем! Построиться на среднем проходе! Время пошло!
  Через пару минут в шеренге передо мною стоят два десятка моряков.
  На правом фланге все бодрствовавшие - это старослужащие, старшины и матросы, их человек семь. Дальше отдыхавшие - это молодые, перепуганные и ничего не понимающие.
  - Дневальный, ко мне! Этих,- указываю на годков, - переписать. Дежурного на выход. Вы-пал-нять!
  Мордоворот с повязкой начинает что-то нехотя черкать в замызганном журнале.
  - Товарищ лейтенант, дежурный по команде, мичман Шилов, - вкрадчиво слышится из-за спины. Оборачиваюсь. Передо мною пожилой коренастый "сундук" с широкими шевронами и звездами на рукавах габардинового кителя. На широкой груди два ряда орденских планок и жетон " За дальний поход". Служака на сильном "подогреве", но держится вполне устойчиво.
  -Вы из штаба дивизии?
  -Берите выше, флотилии, - так же вкрадчиво отвечаю я.
  -Прошу в каюту,- делает радушный жест мичман.
  -С удовольствием, список этих героев резерва, - показываю старшине на годков,- занесешь через пять минут.
  В каюте дежурного явно пьянствовали, что следует из специфического запаха который не может перебить даже сильный сквозняк, врывающийся в эту обитель через отдраенный иллюминатор. Присаживаемся за стол, на котором графин и несколько пустых стаканов. Беру один из них, нюхаю - пахнет спиртом. Мичман неуверенно ерзает в кресле.
   -Так вы помдеж по флотилии? Рад, очень рад! Давненько к нам оттуда не заглядывали. Мичман икает.
  - Знаю, давненько, только я не оттуда.
  -Из штаба тыла?!,- оживляется ветеран и снова икает.
  -Почти. Я из Особого отдела. Ваш новый куратор...
  Челюсть ветерана отвисает. Трясущейся рукою он пытается расстегнуть тугие крючки на вороте кителе. Стук в дверь. На пороге возникает старшина с бумажкой в руке. Беру, читаю. В ней переписаны фамилии и должности годков. Почти все они вестовые и коки (по-местному гарсуны) из кают-компаний старшего и среднего офицерского состава штаба.
  -Заходи, - приглашаю я. Постой пока. Ну, что будем делать, товарищ мичман? Этих в дисбат, - указываю на старшину,- вас на пенсион?
  Мичман тяжело сопит, выпучив глаза. У него похоже начинается приступ астмы.
  -Не переборщить бы,- проносится в голове. Наливаю стакан воды, протягиваю ветерану. Он высыпает в пасть горсть каких-то таблеток и приходит в норму.
  - Пшел отсюда, салага!,- внезапно рявкает на застывшего столбом старшину. Тот пулей выскакивает за дверь.
  -Товарищ лейтенант, я ж оттрубил почти тридцать лет на флоте, из них половину на лодках. Всегда был в хороших отношениях с вашими ребятами еще со времен СМЕРШа, и Мариоз Галимович меня знает. Может, пожалеете старика?
  Я это отлично знаю. По характеристике Габидулина мичман, в прошлом лодочник, действительно прекрасный специалист, уважаемый человек, но в последнее время увлекся "зеленым змием", попал в опалу и был списан на ПКЗ.
  -Ну что ж, Иван Семенович, будем считать эту тему закрытой. К вам претензий у нас особых не будет. Но бардак в команде, а тем более "годковщину", пора кончать. Завтра всех этих героев, - показываю на бумажку,- после завтрака к Чичкареву на губу, пусть даст им жизни. Решите?
  - Нет проблем,- веселеет мичман, тем более Мишка мне кореш. С командиром ПКЗ все утрясу.
  -Добро. Спать буду у вас. Каюту найдете?
  -А то, Галимыча каюта всегда готова. Сейчас бельишко сменим, и будь ласка. Стучит в переборку. Как черт из табакерки появляется все тот же старшина.
  - Я мигом,- рокочет ветеран, и они исчезают. Через несколько минут возвращается с матросом, который быстро накрывает стол. На нем появляются истекающие соком котлеты и хлеб, масло, икра и окутанный душистым паром кофейник. - Может по лампадке? - щелкает себя по горлу мичман. - Как-нибудь после, - сглатываю голодную слюну. На часах время перевалило далеко за полночь. С аппетитом едим. Прошу мичмана разбудить меня в шесть и сразу же пригнать всех годков и их жертву для беседы. Ухожу в каюту. Кругом тишина, все отдыхают и нам пора.
   Утром первым беседую с молодым. Парень этот с Западной Украины, явно не глуп и не робок, но рассказывать о вечернем происшествии и причинах появления "фонаря" под глазом опасается. Приходится использовать весь арсенал знаний по психологии личности, плюс создать у пострадавшего уверенность, что в команде все будет представлено так, как будто это информация получена именно от "годков".
  Убедил. Предупреждаю, что для пользы дела буду на него орать. Делаю это, и выгоняю матроса из каюты. Больше для проформы, а также для ознакомления, беседую еще с несколькими членами команды.
  Теперь, имея относительно полную картину событий, выхожу к стоящим в коридоре и слышавшим мой ор годкам. Они в шинелях, робах и сапогах - экипированы для препровождения на губу. Сообщаю, что пока молодой не желает ничего писать о прошлой ночи. Однако дальнейший разговор с ним впереди, после чего приглашаю самого унылого из них в каюту.
  Парень подавлен. Сразу ставлю его перед выбором: только правда и "губа", или запирательство и "дисбат". Осознал. Заставляю подробно написать объяснение. Вызываю второго, третьего... Дознание закончено, проблем нет. И, главное, с людьми я немного познакомился, определился, кто есть кто. Это в нашем деле важно.
  Выхожу из каюты. В кубрике, перед строем моряков, раскачиваясь с пятки на носок и заложив руки за спину, здоровенный капитан-лейтенант громогласно рычит.
  - А кто из вас поднимет руку на молодого, так с поднятой рукой к прокурору и почапает. Поднял левую - пойдет с поднятой левой рукой, поднял правую - с правой. Такое вам мое командирское слово!
   По дороге в отдел делаю крюк и навещаю моего старинного знакомого еще по срочной службе, начальника гарнизонной гауптвахты Михаила Ивановича Чичкарева. Теперь он уже старший прапорщик.
  Это удивительный человек, о котором в гарнизоне, да и за его пределами, рассказывают всяческие байки, многие из которых правда. Короче, этот человек - ревностный почитатель Устава, созданный Творцом для надзора за его исполнением.
  О Чичкареве можно написать книгу не менее популярную, чем о Чонкине, с той лишь разницей, что первый реальный флотский служака, а второй - плод больного воображения писаки Войновича.
  Здание мрачной "губы" обнесено трехметровым глухим забором со спиралью Бруно на гребне и неизменной вышкой часового, на которой лет пять назад, приходилось бдеть и мне.
  На плацу "губы" Чичкарев, вприпрыжку бегает перед строем застывших у ограды злостных нарушителей дисциплины. Он распекает арестантов за вчерашнее воровство продуктов и вина с баржи, которая пришла из Североморска для разгрузки.
   После серии красочных военно-морских эпитетов, которыми прапорщик награждает разгильдяяв, он передает их начальнику караула и приглашает меня в свой кабинет, где чисто и казенно. Как всегда зимой, помимо парового, в нем налажено и печное отопление. В обшитой жестью голландке весело трещат дрова.
  Через несколько минут пьем дегтярно черный чай, с сушками и вспоминаем общих знакомых, побывавших в стенах гауптвахты. Прошу "достойно" принять завтра моих подопечных.
  -Понял, сам ими займусь и покажу, что такое служба. Небо с овчинку покажется.
  - Ну, до встечи, Михаил Иванович,- жму его сухонькую руку.
  -Бывай лейтенант, если что, заскакивай. Вспомним старые дни. Что-то не так у нас пошло, замечаешь?
  -Да вроде нет.
  -Это плохо. А мы старики чуем. И Лева Матушкин и Василий Ефимович. Ну, да ладно, давай, езжай, не бредь душу.
  -На камбуз, - бросаю задремавшему в УАЗе водителю и через десять минут мы на месте. Обед в самом разгаре.
  Водитель идет в матросский, а я в "греческий" зал старшего офицерского состава. Там немноголюдно. Но наши - Габдулин, Гуменюк и Воронин на месте, допивают компот и о чем то весело травят. За столиками, кроме них, несколько командиров лодок со старпомами, два замполита и какой-то полковник в форме морской авиации.
  - Ха! Явление Христа народу,- бурчит Мариоз Галимыч. А тебя в отделе начальник обыскался, наверное, голову оторвет.
  Гуменюк призывно машет рукой - появляется гарсун.
  -Быстро тащи лейтенанту поесть, давай, сынок, шустри. Через пару минут ем обжигающий рассольник, затем полтавскую котлету с чем - то. Все обильно запиваю компотом с несколькими пончиками. Коллеги молча наблюдают за мной.
   -Ну и здоров же ты пожрать,- смеется Толя Воронин.
  - Он и работать здоров,- парирует Габидулин.
  Через полчаса мы в отделе. Докладываю Лисицину о результатах.
  Удовлетворительно попыхивая сигаретой, он внимательно перечитывает объяснения старшин и аккуратно укладывает их в папку.
  После этого звонит начальнику политотдела и договаривается о встрече.
  -Сейчас напустим туману по высшему разряду.
  Затем я докладываю о ночном вояже на ПКЗ и достигнутых результатах, а также высказываю предложения о дальнейших действиях, направленных на приискание помощников.
  -Разумно, разумно,- бормочет он.
  Забираю все бумаги и направляюсь в свой кабинет. В нем до синевы накурено и пряно пахнет цейлонским чаем.
  За двумя сдвинутыми столами Габидулин, Гуменюк, Нечай и Дятчик самозабвенно забивают морского козла. Если учесть, что самый молодой из них Нечай весит под центнер, а остальные несколько больше, можно представить, с какой силой они вбивают несчастные кости в крышки столов. Ветераны явно проигрывают и злятся - в этом случае им придется пролезть под столом, по крышке которого победители будут лупить кулаками.
  При моем появлении они в один голос предлагают прекратить игру, поскольку мне нужно срочно "описываться". После недолгих препирательств, гости покидают кабинет. А мы открываем верхнюю фрамугу окна и проветриваем его. Столы водворяются на место, начинаем работать. Я быстренько исполняю на пишущей машинке все необходимые документы.
  Ровно в восемь вечера мы у адмирала. Василий Ефимович внимательно слушает Лисицина.
  -А не зря оперативники прозвали тебя Ли-Си-Цин, поработали вы с Ковалевым за сутки неплохо. Разворошили этот гадючник в штабе, сейчас там политотдельцы щуруют. Давайте, не тяните с помощниками, задел есть. Жду оперативных результатов.
  Затем одеваемся и выходим на крыльцо. На улице снег и мороз, воздух неподвижен. Ночь стоит дивная. На небе ни облачка и внезапно в его бездонной глубине со звоном вспыхивает северное сияние, рассыпавшееся на множество гирлянд, играющих всеми цветами радуги.
  -Красота-то какая, смотри!- толкает меня в бок начальник. Для него это сияние первое. Для меня - четвертое. И привыкнуть к чуду природы невозможно. Его многократно пытались запечатлеть фото и кино репортеры, написать многие художники-пейзажисты. Не получилось. С относительным успехом отобразил это явление американец Рокуэл Кент.
   В помещении отдела слышится команда - смирр-на!
  На крыльцо неспешно выходит адмирал в распахнутой шинели, в сопровождении дежурного капитан-лейтенанта Саши Лазебного. Тот в щегольской мичманке с шитым крабом, отлично подогнанном кителе с белоснежным подворотничком. У бедра болтается ПМ во флотской кобуре.
   - В нашей команде охраны, - вещает адмирал, - с обогревателями такое творят, что московский институт слабых и сильных токов, додуматься не может. Мне кажется, дай им в руки серп и молот, они и из них сделают обогреватель. А посему, после отбоя навести их, ни дай Бог казарму снова спалят.
  -Вы домой?,- поворачивается Василий Ефимович к нам, - так поехали.
  Адмиральская "Волга" уже у подъезда, тихо урчит движком. Здоровенный Худяков с трудом усаживается на заднее сиденье. При его громадном росте, это довольно непростая процедура. Лисицын садится рядом. Я, по указанию адмирала, впереди.
  - Вообще-то, мужики, ходить надо побольше, для здоровья хорошо. Врачи рекомендуют.
  Вы спросите у меня, за сколько я добираюсь до 13 пирса? За 10 минут, вразвалочку, слегка посвистывая ... на машине.
  В полном молчании въезжаем в жилой сектор гарнизона. Мы с Лисициным высаживаемся у ДОФа, адмирал следует к себе домо-Утром можешь работать на ПКЗ, после обеда в отдел, я в гостиницу,- заявляет начальник.
  -Может зайдем ко мне, квартира пустая, жена на большой Земле. Ждем ребенка.
  -Ну что ж, пошли.
  Уже около 22 часов. Весело хрустит под ногами пахнущий антоновкой снег. Из окон и дверей ДОФа доносится веселая музыка и хохот. По ярко освещенным улицам в центре, дефилирует флотская молодь с подругами - своими и чужими. Здесь же стайки детей, катающихся на санках с горок. Жизнь идет своим ходом.
   На "вертолетке", в гастрономе, покупаем бутылку коньяка, ветчины, хлеба и копченого палтуса.
  В моей квартире шеф впервые и удивляется качеству ее отделки, а также теплым батареям.
  - Мне "партизаны" делают уже почти месяц и больше поломали, чем отремонтировали. А у тебя кто делал?
  - Моряки с ОМИСа, только без специальной заявки, по ночам. Бригада называется "Ух". Нужно - дам координаты. - Добро, давай поужинаем и покалякаем о делах наших скорбных,- смеется шеф.
  -"Низы" на ПКЗ ты шуранул знатно. Теперь нужно активно поработать над тем, чем они дышат и о чем думают. В "верха" не лезь. Там я сам буду заниматься. Последний год ваш Касаткин там в основном коньяк попивал, а Галимыч тоже мечтал о переводе и эта ПКЗ с обслугой ему была до фени. Василь Ефимыч, что-то чует там нехорошое. А он, как ты знаешь, редко ошибается.
  Затем мы неспешно поужинали и завалились спать. Утром встали пораньше, попили лодочного кофейку под сигареты, и каждый двинул по своим делам. Шеф в отдел, я на ПКЗ.
  Обстановка там, действительно напоминала, как накануне выразился Василий Ефимович, - "разворошенный гадючник". В низах штаба дым коромыслом. Все моют, драят и перетаскивают с место на место.
  Руководят мои знакомцы капитан-лейтенант, и ветеран сверхсрочной службы. В данный момент он "разносит" стоящего перед ним молоденького мичмана:
  - Отодрать всех девок по кубрикам с мылом, а то личный состав ходит по ним и пиллерсы сбивает! Вы-пал-нять! В переводе на обычный язык это означало - снять все женские фотографии с переборок, чтобы они не возбуждали личный состав.
  Здороваемся, заходим в каюту.
  - Сколько вашим старшинам еще на губе припухать?
  - Трое суток.
  - Добро. Затем разжалуете их до старших матросов.
  - Сделаем,- мрачно басит каплей. По нему видно, что с утра он получил серьезный разнос от высокого начальства. Ну, да ничего, ему это на пользу.
  Захожу в отдел. В кабинете начальника как всегда, дым коромыслом. Он что-то внушает известному упрямцу Толе Воронину. Тот мрачно огрызается.
  -Ну, все Анатолий Иванович, давай делай, как приказано.
  -А ты садись, можешь курить, и мне, кстати, дай. Тоже, наверное, перейду на "Казбек", сигареты слабоваты. Рассказывай. Коротко докладываю об обстановке на ПКЗ.
  -На обеде был? -
  -Нет еще.
  -На, поешь - протягивает сверток. Захожу в кабинет. Там один Гуменюк. На обогревателе парит чайник.
  -А где Галимыч?
  -В ОМИСе- контейнер выбивает в Обнинск. Ребята на объектах. Что там у тебя,- показывает на сверток.
  -Да вот, шеф дал, я на обед опоздал, а работать сегодня до полуночи. Разворачиваем бумагу. В ней половина жареной курицы и пироги.
  -Рубанем!,- радостно гудит Василий Игнатьевич.
  Из стола достает сахар, печенье и початый батон сервелата. Пока накрываем стол, появляется запорошенный снегом Коля Матяев, тоже голодный как волк, с пакетом беляшей, и мы плотно закусываем.
  Уже пять вечера. Пора двигать в поселок, заскочить домой - там снова что-то потекло в трубах, а затем на ПКЗ. Начинаю искать "оказию".
  Демонстрируя пачку "Опала", останавливаю КРАЗ, следующий из зоны "хитрой" сопки, доверху груженый породой. Замызганный водитель стройбатовец доставляет меня почти до места, получив взамен желанную пачку.
  На ПКЗ я уже примелькался, стали узнавать.
  Особенно доброжелательными стали молодые матросы - первогодки. Парни рассказали, что после нашего первого знакомства они воспряли духом. Раньше их предупреждали, в том числе и замполит, что за неуважение к старшим можно попасть на "губу", а то и в дисбат, поэтому и терпели издевательства годков.
  С их слов ночью, после моего демарша, те попытались восстановить свой статус. Но молодые послали их в определенное место. А самому активному здорово досталось.
  Отделал его в отместку, тот парень, что стоял на банке, заявив напоследок: "мы квиты!".
  Больше молодежь на ПКЗ не обижали. С тех пор с "Гуцулом", так звали того в команде, у нас установились доверительные, а затем и рабочие отношения.
  Парень он был разбитной, сообразительный и вскоре выдал интересную информацию.
  При очередной конспиративной встрече, протянул сложенный вчетверо тетрадный листок.
  - Вам, мабудь, цэ будэ цикаво.
   Разворачиваю, смотрю и не верю своим глазам. На нем записаны стратегические номера подводных крейсеров, ушедших в последние месяцы на боевое дежурство, воинские звания и фамилии их командиров. Перечислены войсковые номера частей, перебазировавшихся в другие базы Заполярья и на Тихоокеанский флот.
  -Откуда это у тебя?
  Тот рассказал следующее.
  После возвращении с "губы", старослужащие стали благоволить к нему, за отказ дать на них показания. Затем пригласили отметить вновь обретенную свободу и свои новые звания, в их тесном кругу. А после потребления "шила" в одной из кондеек казармы, пообещали устроить вестовым в кают-компанию старшего офицерского состава дивизии.
  При этом сослались на некого Питера. Он старший вестовой в той же кают-компании.
  Пользуется благосклонностью офицеров, поскольку остроумен, имеет незаконченное высшее образование, и даже владеет английским языком.
  В дальнейшем парня действительно определили вестовым в кают-компанию, где он выполнял обязанности посудомоя, и был под началом у Питера. Тот оказался не особо словоохотливым, и часть своих обязанностей переложил на молодого. Сам же часто отлучался по каким-то делам.
  И вот когда старательному Гуцулу присвоили звание старшего матроса, тот сообразил для своего "патрона" небольшой ужин. А для этого не пожалел полученного из Закарпатья домашнего сала и грелки хлебного самогона. Уединились в своей подсобке и выпили. Обычно несловоохотливый Питер расчувствовался и поведал Гуцулу о своей жизни.
  Родом он был из Ленинграда и до гибели родителей, которые работали в закрытом НИИ, они с братом-близнецом, практически ни в чем себе не отказывали. Учились в престижном вузе, посещали различные места, где отдыхала "золотая" молодежь и кутили напропалую. Имели множество знакомых, в том числе среди иностранцев.
  После смерти родителей все изменилось, и в первую очередь материально. Остались с бабушкой, пенсия у которой была мизерной. От сбережений родителей вскоре ничего не осталось, и на веселую жизнь рассчитывать не приходилось. Пробовали фарцевать - засветились. В связи с этим пришлось оставить институт. А тут армия...
  Попросился на флот, так как к нему имели отношение родители и были перспективы увидеть Мир. Но после окончания учебки на корабли попасть не удалось - здоровье подкачало. Об этом сейчас не жалеет, поскольку знает о них больше любого моряка, а может быть и мичмана.
  На вопрос подчиненного, для чего нужны эти знания на гражданке, Питер ответа не дал и на этом разговор закончился.
   - А листок с записями как у тебя оказался?
  - От Питэра. Вин дуже спъянив, и колы став показувать фото батькив, з портмонэ выпав такий же листок. Я його й перепысав.
  - А Питер?
  - Вин цього нэ бачив. Лысток я положыв на мисцэ, а самого уклав спочивать.
  - Ну и что ты сам обо всем этом думаешь?
  - Мэни здаеться, що вин всэ цэ збырае, щоб потим в Лэнингради финам або ще кому загнать, а може и рвануть з ными за "бугор". Можэ такэ буть?
  - Вполне, и что мы, по твоему, должны предпринять?
  - Трэба пасты його дали, алэ обэрэжно, дужэ розумный и обэрэжный чертяка. Вин ще казав, що був у"дыри" под хитрой сопкой.
  От этого заявления у меня глаза полезли на лоб.
  Дело в том, что неподалеку от базы, в одной из сопок действительно ведутся особо секретные подземные буровзрывные и строительные работы. Их цель - обеспечение скрытности выхода в автономки и возвращения из них наших подводных крейсеров. Короче, готовится такое же укрытие, как в фантастической повести "Секретный фарватер", но во много крат больше, и по последнему слову техники. Попасть в "дыру" можно только по специальным пропускам, даже для офицеров нашей конторы. У меня, например, такого пропуска нет. И кто из оперативников конкретно обслуживает "дыру", я знаю приблизительно. Об этом не принято говорить.
  Оформляю полученное сообщение, рекомендую помощнику самому не предпринимать никаких самостоятельных действий в отношении Питера и мы расстаемся.
  Сразу же сообщаю о встрече Лисицину, и показываю ему сообщение Он внимательно его изучает, чертыхается, и звонит адмиралу. Тот принимает нас и после доклада, а также уточнения целого ряда вопросов, требует немедленно готовить план изучения Питера.
  - Но без излишней спешки и повнимательнее. Матрос чую, нам попался не простой.
  Работа закипела.
  На срочную шифровку в Ленинград был получен ответ, подтверждающий возможность сбора Питером информации для передачи ее иностранным спецслужбам. В нем указывалось, что фигурант происходит из семьи инженеров-конструкторов, работавших в одном режимном институте и погибших в автокатастрофе в Крыму два года назад. Бабушка Питера - почетный гражданин Ленинграда, сподвижница Землячки. До призыва, он с братом-близнецом обучался в техническом вузе, который после смерти родителей братья оставили. Замечался в кругу фарцовщиков, имел контакты с иностранными студентами, туристами и моряками.
  От "смежников" из Казахстана, по нашему запросу поступила официальная информация о том, что брат Питера служит в одной из частей РВСН и тоже проявляет интерес к сведениям, выходящим за рамки его специальности.
  По-видимому, еще на гражданке "Близнецы" договорились поправить свои дела продажей военных сведений секретного характера представителям иностранных спецслужб, которые им хорошо заплатят.
  После доклада материалов разработки наверх, к нам зачастили кураторы из Особого отдела Флота. Общаться с ними, слава богу, мне не пришлось и с ведома руководства я продолжал работать в достаточно свободном режиме.
  Насколько мне известно, Василий Ефимович и Лисицин сумели отбиться от "помощи" вышестоящей организации в работе, которая нередко подменялась мелочной опекой.
  В результате нами были достаточно быстро выявлены несколько тайников Питера, где находились его записные книжки и кассеты с отснятой фотопленкой. В них оказалась масса сведений, стратегического характера о количественном и качественном составе флотилии, ее командовании, районах боевого патрулирования, местах базирования РПК СН, "хитрой сопке" и многое другое. На фотопленках были зафиксированы подводные ракетоносцы уходящие в автономки и возвращающиеся в базу. Более того, имелись снимки отдельных отсеков, и в том числе центрального поста субмарин последнего поколения. То - есть к своей демобилизации Питер готовился с размахом. Вся эта атрибутика нами была оперативно зафиксирована и оставлена до поры на своих местах.
  На завершающей стадии эта разработка, получившая кодовое название "Близнецы", была взята на контроль Третьим Управлением КГБ СССР, что свидетельствовало о ее серьезности.
  В действиях фигуранта усматривался состав преступления, предусмотренного статьей 64 действовавшего тогда Уголовного кодекса РСФСР - Измена Родине в форме шпионажа,- то есть передача, а равно собирание, похищение или хранение в целях передачи иностранному государству, иностранной организации или их представителям сведений, составляющих государственную тайну, а также передача или собирание по заданию иностранной разведки иных сведений для использования их в ущерб внешней безопасности Российской Федерации.
  Указанные действия в тот период, наказывались лишением свободы на срок от десяти до двадцати лет.
  Имеющихся материалов с лихвой хватало на возбуждение уголовного дела. Тем не менее, руководством не знаю, уж какого уровня, было принято оправданное, по моему мнению решение о профилактике Питера, с последующим его использованием в интересах органов госбезопасности.
  Ее готовил и осуществлял поднаторевший в таких делах, заместитель начальника Особого отдела флотилии капитан 1 ранга В.И.Семенков, при непосредственном участии моего однокашника по Высшей школе Василия Нечая.
  Я при этом не присутствовал, и ее деталями не интересовался, так как поступила личная просьба адмирала готовиться к выходу на боевое дежурство в район Бермудских островов с экипажем капитана 1 ранга В.М.Ефименко, где мне предстояло заняться оперативной разработкой "Полиглот".
  Было это так. В середине октября, когда по указанию Лисицына я передал все материалы по "Близнецам" Нечаю, меня пригласил к себе адмирал.
  Василий Ефимович был настроен весьма благодушно и выразил удовлетворение проделанной по ним работой.
  - Как тебе известно, "Близнецы" стоят на контроле Центра. Что думаешь по этому поводу?
  - Рад, наша работа получила достойную оценку.
   - Считай тебе крупно повезло, - поучительно заметил адмирал, такое в нашем деле бывает не часто, тем более у молодого оперативника.
  А теперь у меня к тебе серьезный разговор.
  - Слушаю, Василий Ефимович.
  - Что ты знаешь по делу "Полиглот"?
  Об этой разработке, которая велась в подразделении Виля , я, как и другие работники отдела, кое-что знал.
  Фигурантом по нему проходил офицер одного из экипажей подводных лодок 19 дивизии, некоторое время состоявший у нас на связи, но впоследствии исключенный из штата, в связи с отказом от сотрудничества. Некоторое время назад, во время отпуска, который он проводил в Ленинграде, был зафиксирован факт встречи "Полиглота" с военно-морским атташе одной из капстран, являвшимся действующим под прикрытием разведчиком. Поскольку фигурант относился к секретоносителям, его взяли в оперативную разработку, в ходе которой была получена информация о его повышенном интересе к сведениям секретного характера, относящимся к работе главных энергетических установок наших кораблей в условиях дальних походов.
  Ко времени нашей беседы у Худякова, по делу активно проводились оперативно- технические мероприятия, в том числе прослушивание телефонных разговоров фигуранта, его квартиры и перлюстрация корреспонденции.
  Фиксация получаемой этим путем информации осуществлялась на специальную звукозаписывющую аппаратуру, установленную в одном из кабинетов Отдела флотилии и работающую в автоматическом режиме. Причем дежурному по отделу вменялось в обязанность регулярно проверять состояние звукозаписи и менять магнитные носители. Доводилось это делать и мне.
   Из зафиксированных разговоров "Полиглота" с женой и близкими друзьями, можно было сделать вывод о его недовольстве службой, материальным содержанием и условиями проживания в стране. Одновременно, при каждом удобном случае, он восхищался западным образом жизни.
   Эту, известную мне по службе информацию, я вкратце и доложил начальнику.
  - Добро,- констатировал он. Знаешь ты достаточно. А теперь слушай дальше. Последнее время мы придерживаем этого шустрого капитан-лейтенанта во втором экипаже одной из лодок, и в море не выпускаем. Во время очередного отпуска в Ленинграде, он повторно встречался со своим знакомцем и обещал, что в ближайшее время будет располагать интересующими того сведениями. Какими именно, мы не знаем, весь разговор зафиксировать не удалось. Однако, предполагаем, что они касаются специальности "Полиглота" - он инженер по обслуживанию корабельных реакторных установок.
  Сразу же после возвращения из отпуска фигурант предпринял значительные усилия к переводу его в экипаж лодки, которая в ближайшее время выходит на боевое дежурство, и мы не препятствовали ему в этом. Цель - установить, как он будет вести себя в море и к чему проявит особенный интерес.
  Имеется мнение, в этот поход направить тебя. Причин тому две.
  Первая - ты неплохо сработал по "Близнецам". Вторая - в отличии от других наших работников фигурант тебя не знает и, следовательно, будет менее бдительным. Кстати, он отлично подготовлен по нашей линии и склонен к разного рода провокациям. Поэтому заданий помощникам на активную работу по нему в море, не давать.
  Осуществлять пассивное наблюдение с использованием одного-двух наиболее подготовленных. Один имеется на месте, он напарник "Полиглота" по вахте на пульте ГЭУ. Второго прикомандируем к кораблю по твоему выбору.
  - Вопросы?
  - Когда выход, товарищ адмирал?
  - Через неделю. Еще есть вопросы?
  - Не имею.
  - Тогда за дело. Для начала пообщайся с Вилем и обсуди все конкретные вопросы.
  Прощаюсь с адмиралом и иду в кабинет капитана 2 ранга Виля, где получаю подробный инструктаж о своих действиях в море и называю кандидатуру помощника, которого планирую использовать в наблюдении за "Полиглотом". Она принимается. Последующие дни готовлюсь к выходу, изучая дела имеющихся на корабле помощников и принимая их на связь.
  Экипаж, с которым мне предстоит идти в море опытный, но имеет более десятка прикомандированных, что не является хорошим показателем. Командует кораблем капитан 1 ранга В.А. Ефименко, один из опытнейших подводников соединения.
  Корабль, на котором предстоит плавание, после возвращения планируется к постановке в ремонт, поскольку он далеко не в лучшем состоянии. Однако выбирать не приходится, и в назначенный срок мы выходим в море. Радует то, что в числе прикомандированных оказываются трое моих знакомцев по прошлой автономке. Это помощник командира, капитан 3 ранга Паша Малько, командир ракетчиков, теперь уже капитан 3 ранга Витя Лунякин и турбинист, мичман Саша Корякин.
  Они тоже искренне рады и не скрывают этого.
  Кстати, незадолго до выхода происходит довольно курьезный случай. По приказу руководства, на время плавания, я передал экипаж Павлова в обслуживание новому работнику, прибывшему в отдел после окончания Новосибирской школы. По каким-то причинам у него с первых же дней не сложились отношения с командованием В результате, Павлов вместе Черновым посетили нашего адмирала и попросили вернуть меня на корабль, убрав новосибирца. Состоялась разборка, по результатам которой новосибирец и я имели бледный вид.
  А пока снова крадемся вдоль берегов Скандинавии, преодалевая противолодочные рубежи. В отличие от первого плавания это удается с трудом - лодка сильно шумит. В течение недели, при всплытии на сеансы связи обнаруживаем в этих районах барражирующие в воздухе "Орионы". Приходится вновь погружаться и на высоких ходах уходить из опасных мест. Через определенное время вновь всплываем и подвергаемся преследованию. Такой режим плавания неблагоприятно сказывается на механизмах, и на лодке возникают несколько мелких аварий, которые устраняются силами экипажа.
  Все это время знакомлюсь с личным составом, посещая моряков на боевых постах или приглашая их для бесед в изолятор. Мой сожитель - корабельный врач, относится ко мне настороженно, но лишних вопросов не задает и большую часть времени проводит в других местах.
  С командованием лодки устанавливаются неплохие отношения, однако не столь доверительные, как в первом походе.
  Объясняется это непродолжительностью общения и некоторой своеобразностью командира. Как я уже отмечал, этот офицер с большим опытом командования, что наложило на него определенный отпечаток. На корабле явно выраженное единоначалие - замполиту отведена роль политинформатора. Любой его шаг согласовывается с командиром, которого политработник явно побаивается. Это же можно сказать в отношении старпома и других офицеров.
  Внешность у Ефименко тоже колоритная. Он высок ростом и сухощав, с коротким ежиком седых волос и наполовину обожженным лицом - следствием аварии. В разговоре нетороплив и ироничен. Практически все время проводит в центральном посту и обходах корабля, а в короткие минуты отдыха азартно играет в нарды со своим бессменным партнером-механиком.
  Как многие военачальники такого ранга, Владимир Алексеевич любит пошутить, что проявляется в его отношении к помощнику, интенданту и камбузной братии. Они регулярно подвергаются командирской критике за качество пищи, которая по моему мнению готовится не хуже, чем на любом другом корабле. Причем делается это в веселой, но довольно своеобразной форме.
  Я был свидетелем, когда командир, считая поданные к чаю пончики не вкусными, вызвал кока и заставил его съесть добрый десяток этих изделий. В другой раз его жертвой стал интендант, которому он предложил выпить целый чайник недостаточно сладкого компота. Никакие возражения в таких случаях во внимание не принимались и происходили они с регулярным постоянством, что, впрочем, воспринималось всеми присутствующими, как само собой разумеющееся.
  Имел свой "бзик" и механик. Он был в чине капитана 2 ранга и в свободное время бродил по лодке с нардами под мышкой, отлавливая подвахтенных и заставляя играть с ним. Причем делать это было небезопасно. Сражался в нарды механический начальник азартно и до умопомрачения. Если же проигрывал, а партнерами были его подчиненные, им немедленно находились какие-нибудь задания. Офицер - проводи внеочередные занятия или тренировки с личным составом; мичман - то же самое; старшина или матрос - лезь в трюм и убирай гидравлику.
  В первую же неделю плавания знакомлюсь с фигурантом по делу, которого до этого видел только на фотографии.
  Встреча происходит в рубке поста главной энергетической установки в третьем отсеке, куда я захожу во время обхода корабля. Она не могла насторожить "Полиглота", так как такие перемещения оперработники в море осуществляли регулярно, о чем были осведомлены все члены экипажа.
  Удобно устроившись в кресле вахтенного, он внимательно изучал лежащий на пульте объемистый формуляр с многочисленными схемами и цифровыми таблицами. Моему появлению капитан-лейтенант нисколько не удивился и около получаса мы болтаем о всякой всячине.
  Внешне "Полиглот" производит довольно приятное впечатление. Он высок, строен, с густыми вьющимися кудрями, большими выразительными глазами и породистым носом. В разговоре держится легко и непринужденно. Короче истинный представитель своего библейского народа.
  Через некоторое время посещаю секретную часть корабля и просматриваю формуляр выдаваемых офицерам для изучения секретных документов и литературы. "Полиглот" среди них явный лидер. Менее чем за месяц он ознакомился с добрым десятком документов, касающихся эксплуатации реактора. Просматривается явный интерес к этой теме. Выглядит же все благопристойно -
  В этот раз боевое дежурство мы осуществляем в районе Бермудских островов, в так называемом Бермудском треугольнике, о котором среди моряков ходят самые невероятные слухи. Место считается неблагоприятным для плавания, так как в нем периодически исчезают морские и воздушные суда. Причем бесследно.
  Тем не менее, никаких эмоций по этому поводу в экипаже не наблюдается. Беспокоит иное. На борту несколько раз срабатывает аварийная защита реактора, что свидетельствует о неполадках в его системах.
  Происходит это с отключением энергооборудования и провалами лодки на значительную глубину. Как следствие, на корабле повышается уровень радиации, и мы чувствуем себя не самым лучшим образом.
  Встречаясь с помощниками, ориентирую их на выявление причин аварий и лиц, возможно причастных к этому. Чем черт не шутит? В морской практике известны случаи, когда отдельные члены команды умышленно выводили из строя системы корабля в целях скорейшего возвращения его в базу.
  Однако заслуживающей оперативного внимания информации я не получаю, за исключением сообщения о загрублении специалистами химслужбы стационарных приборов дозиметрического контроля.
  Эта хитрая операция знакома мне еще со времен срочной службы и объясняется следующим.
  Практически на всех атомных лодках радиационный фон несколько повышен. В целях его контроля и безопасности экипажа, на них имеются так называемые химические службы, которые помимо прочего осуществляют постоянное наблюдение за уровнем радиации на корабле. Делается это путем ее регулярных замеров в отсеках, находящимися там стационарными приборами, а также исследованием индивидуальных дозиметров, имеющихся у каждого подводника.
  Однако, если по своему дозиметру определить уровень полученной радиации без специалиста-химика моряк не может, то по стационарному это проверить не сложно.
  В случае превышения установленной нормы, подводник изолируется с корабля на время приведения организма в нормальное состояние, после чего вновь возвращается на него. Однако сделать это можно только на берегу. В условиях же автономного плавания, снизить ее практически невозможно.
  
  И если более опытные члены команды относятся к этому явлению довольно спокойно и даже с юмором, то их молодые коллеги наоборот, с известным чувством беспокойства, а то и страха.
  Данное не способствует боеспособности, вот и загрубляют начхимы соответствующие приборы, не без ведома отцов-командиров.
  А тех понять можно, поскольку они отвечают за все, пусть даже и невыполнимое.
  Ничего реального сделать я в тех условиях не мог и ходу полученной информации не дал.
  Между тем события продолжали развиваться не самым лучшим образом.
  В один из дней, в кают-компании между "Полиглотом" и Лунякиным возникает конфликт, в ходе которого фигурант обвиняет того в связи с особым отделом. Отличающийся южным темпераментом ракетчик дает тому в морду, и дело заканчивается разбирательством у замполита.
  Кстати, ни о каком сотрудничестве с командиром БЧ-2 речи быть не могло, поскольку в силу вспыльчивости и прямоты характера для нашего дела он явно не годился.
  Еще через несколько дней, один из прикомандированных к лодке матросов совершает нападение на офицера, едва не проломив тому череп кувалдой. Так как это уже довольно серьезное происшествие, его приводят ко мне для разбирательства.
  Перед этим с парнем общалось командование и выглядит он не лучшим образом.
  Пока врач дает ему какое-то успокоительное снадобье, я внимательно рассматриваю злоумышленника. Это борцовского вида детина, с низким лбом и затравленным взглядом, находящийся на грани истерики.
  Когда он немного приходит в себя, прошу врача оставить нас вдвоем и выясняю следующее. Моряк, а в недалеком прошлом старшина, проходил службу во втором экипаже корабля и осенью подлежал увольнению в запас. За какие-то провинности был разжалован и вместо демобилизации направлен в автономку в составе первого экипажа.
  Являясь специалистом БЧ-5, попал в распоряжение только что закончившего училище лейтенанта, который стал рьяно его воспитывать, используя на самых тяжелых и грязных работах.
  В итоге и схватился за кувалду.
  Рассказанному я верю, ибо такой метод "воспитания", действительно нередко применялся на кораблях.
  - Ну и что прикажешь с тобой делать?,- спрашиваю у уныло повесившего голову моряка.
  - Замполит сказал, что после автономки меня будут судить и отправят в дисбат.
  - А ты не согласен?
  - Не знаю, сам не понимаю, как все получилось.
  - С замполитом я поговорю, и до дисбата возможно не дойдет. Но ты дашь мне слово больше не бузить. Идет?
  - Обещаю, товарищ лейтенант.
  - А теперь вот тебе бумага и все что рассказал, подробно опиши. Понятно?
  -Точно так.
  -И никуда не уходи, жди меня здесь.
  Замполита нахожу в каюте, где он беседует с уже известным лейтенантом.
  - Пока свободен,- бросает он тому, и мы остаемся вдвоем.
  Примерно через полчаса приходим к общему мнению, что судьбу парню ломать не стоит, и оставшуюся часть плавания он будет использоваться в качестве вестового старшинской кают-компании, под присмотром интенданта.
  Возвращаюсь к себе и сообщаю о принятом решении ожидающему меня матросу. Тот с готовностью соглашается, и мы расстаемся.
  До конца плавания, ни в какие истории он больше не попадает, хотя и остается малообщительным.
  На втором месяце плавания, от своего помощника, несущего вахту в паре с "Полиглотом", получаю информацию о том, что последний делает выписки из секретных формуляров в неучтенный блокнот. Это категорически запрещено и заслуживает внимания.
  Рекомендую тому продолжать наблюдение, не устанавливая с фигурантом более тесных контактов.
  Однако в ближайшее время тот сам пытается установить их со мной.
  Происходит это поздно ночью, когда вернувшись из очередного обхода корабля я навещаю пустынную в это время курилку.
  "Полиглот" уже поджидает меня там и сообщает, что у него имеется заслуживающая внимания информация. Я делаю удивленные глаза и прошу разъяснений.
  - Разве вам неизвестно, что я негласный помощник?,- иронически спрашивает меня капитан - лейтенант.
  - Впервые слышу.
  - Да будет вам, так уж и впервые, - смеется он. Впрочем, дело хозяйское. Информация следующего плана.
  Вы, наверное, обратили внимание на факты срабатывания аварийной защиты реактора?
  - Да,- киваю я головой.
  - И командование объяснило это мелкими неполадками?
  - Именно так.
  - Вас ввели в заблуждение. Была поломка в системе циркуляционного насоса первого контура. А это не шутка. Рекомендую проверить. Кстати, никаких записей по этому поводу в вахтенном журнале нет.
  На следующий день встречаюсь с одним из имеющихся в электромеханической боевой части помощников, кстати, старшим офицером, который опровергает этот факт.
  Кому верить? Несколько ночей внимательно осматриваю реакторный и смежные с ним отсеки, надеясь отыскать возможные следы аварии, но моих технических познаний не хватает.
  Все точки над "И" мог бы расставить свой человек в химслужбе, специалистам которой известно все о радиационной обстановке на корабле, но такого человека там к сожалению нет. Доверять же начхиму, по известным причинам, не приходится.
   Взвесив все "за" и "против", решаю дальнейшую проверку информации "Полиглота" не проводить.
  А между тем, он оказался прав.
  В базу мы возвращаемся незадолго до Нового Года и встречаю я его в больничной палате Мурманской спецполиклиники, куда попадаю в связи с резким ухудшением состояния здоровья, вызванным переоблучением организма.
  В течение месяца прохожу лечение там, а затем меня переводят в военно-морской госпиталь.
  Это, наверное, были одни из самых тягостных дней моей жизни. Я медленно уходил. Не помогали даже процедуры известного в своей области профессора, вызванного из Москвы. Держало одно - Татьяна и еще не родившийся ребенок. Нельзя было их оставлять. Потом что-то изменилось - пошел на поправку.
  В марте 1980 года решением военно-врачебной комиссии Северного флота я признаюсь негодным для оперативной работы в органах госбезопасности с назначением 3 группы инвалидности.
  Из госпиталя в гарнизон меня сопровождает Нечай, которого эта миссия явно тяготит. Еще бы, как я узнал потом, откуда-то в отдел прошел слух что мне "кранты". Ну и списали, как это часто бывает на боевые потери по принципу "...умер Максим, ну и хрен с ним". В том числе близкие друзья.
   А я вот он, живой, хоть и полудохлый. Даже неудобно как-то. Всю дорогу до Гаджиево в "УАЗе" молчали. О чем говорить? Все и таки ясно.
  В отделе изменения. Неразлучные друзья Габидуллин и Гуменюк переведены на Большую Землю, а в подразделение прибыл новый оперработник.
  На следующий день меня принимает адмирал.
  - Не думал, что придется расставаться при таких обстоятельствах, - хмуро произносит он. Скажу честно, имел на тебя виды. Что планируешь делать дальше?
  - Вернусь в Донбасс, к родителям. По гражданской специальности я горный мастер, так что пойду на шахту.
  - С этим делом не спеши,- советует Василий Ефимович. Оперативный опыт и хватка у тебя есть, попытай себя у коллег на гражданке. Понадобится характеристика, немедленно вышлем. И еще. Группу инвалидности не оформляй, через год все равно снимут.
  В порядке исключения, по решению руководства, в течение года будешь получать денежное содержание за офицерское звание. Больше, к сожалению, не можем.
  - Спасибо, товарищ адмирал.
  - На этом пока все. Сдавай дела и оформляй документы. Будут вопросы, заходи.
   В течение следующей недели я передаю дела назначенному на мое место старшему лейтенанту, выпускнику Новосибирской школы и решаю другие, в основном бытового характера вопросы.
  Главный из них, как распорядиться обстановкой квартиры. Отправлять ее контейнером в адрес родителей нереально. В результате уступаю ее за символическую плату своему сменщику, который, кстати, наследует и мое жилье.
  Поскольку приказ об увольнении, из Москвы по каким-то причинам задерживается, меня привлекают к несению дежурства в Отделе. В это время от кого-то из ребят узнаю о серьезных проблемах, возникших в Гремихе у моего однокашника Володи Слепнева и связываюсь с ним по телефону. Казак рад звонку и предлагает встретиться.
  Принимаю решение навестить приятеля, благо времени у меня теперь навалом, и утром следующего дня выезжаю к нему. С самого начала поездка не заладилась из-за плохой погоды, но до Мурманска я все-таки добираюсь. Там все стоит - над полуостровом свирепствует буран, и ни один из местных таксистов не соглашается везти меня в Гремиху даже за двойную плату.
  Промаявшись в городе несколько часов и видя, что буран усиливается, еду в ближайший ресторан, где коротаю время до его закрытия. Утром, с первой оказией, возвращаюсь в гарнизон. Связаться с Володей больше не удается, и наши пути расходятся на много лет.
  Неожиданно из дому приходит телеграмма о рождении дочери. Воспринимаю ее с радостью. В этом мире появился еще один, дорогой мне человек. Я телеграфирую ответ, с просьбой назвать малышку Еленой.
  После майских праздников наконец приходит приказ КГБ СССР ? 17 от 17 апреля 1980 года о моем увольнении в запас, который я получаю в Особом отделе флота и в этот же день, от имени руководства, адмирал вручает мне за разработку "Близнецы" ценный подарок - радиоприемник "Селга", который, кстати, находится в рабочем состоянии поныне.
  Организовав для сослуживцев прощальный ужин, в середине мая я уезжаю на родину.
  До Москвы лечу вместе с Толей Ворониным, следующим в очередной отпуск. В аэропорту Внуково прощаюсь с ним и переезжаю в Быково, откуда мне предстоит вылететь утренним рейсом на Ворошилоград. Пользуясь случаем, звоню на квартиру Мартыненко.
  После долгих гудков к телефону подходит Татьяна и, узнав меня рыдая сообщает, что Виталий с тяжелой черепно-мозговой травмой лежит в реанимации. Это известие ошарашивает и я пытаюсь выяснить адрес больницы, в которой он находится. Однако Татьяна отвечает, что Виталий в коматозном состоянии и к нему не пускают, после чего ложит трубку. Звоню повторно - в ответ короткие гудки...
  До утра, как неприкаянный, брожу по спящему аэровокзалу, не веря в то, что услышал. Тогда я еще не знал, что это далеко не первая наша потеря.
  
   Часть 3
  
   Под знаком Фемиды
  
   "Прокуратура - око Государево".
   Петр Первый
  
  
   Глава 1.Первомайск.
  
  В Ворошиловград прилетаю в довольно мрачном настроении, но беру себя в руки, не желая расстраивать встречающего меня отца. С него довольно письма о моем увольнении.
  Из аэропорта мы уезжаем на "Волге" Василия Павловича Лисова, старинного отцовского приятеля. Судя по поведению, ему известно о моих неприятностях и лишних вопросов Василь Палыч не задает. Отец же вообще отличается немногословием, что сейчас очень кстати. Короче, встреча не радостная. Садимся в машину и едем домой.
  В салоне слышится только ровный гул двигателя и тихая музыка, льющаяся из радиоприемника.
  А весна кругом в самом разгаре. Расстилающаяся по обе стороны от автострады степь расцвечена россыпями полевых цветов и перемежается зеленеющими в долинах балками. На горизонте, подобно египетским пирамидам, в прозрачном мареве синеют шахтные терриконы и над всем этим великолепием властвует бездонное голубое небо, с трепещущим в нем жаворонком.
  Все скопившееся во мне за последние месяцы напряжение куда-то улетучивается, настроение улучшается и я вдруг понимаю, мое "автономное плавание" не закончилось, оно продолжается.
  В отличие от отца, Таня, мама и сестра встречают меня более эмоционально - со слезами, и сразу же ведут показывать дочурку.
  Она крохотная, с кукольными ручками и карими глазами.
  - Ну, здравствуй, дочка, - протягиваю ей палец. Малышка цепко хватается за него и радостно визжит.
  - Узнала отца,- смеются окружающие, а я осторожно беру в руки маленькое тельце. Ребенок почти невесом, но неожиданно крепок. Он удивленно таращит на меня глаза и что-то весело агукает.
  - Разговаривает с тобой, - улыбается Таня.
  Затем усаживаемся за накрытый во дворе под дедовской яблоней стол и завтракаем. После бессонной ночи неодолимо тянет в сон, и меня отправляют спать. Вечером нас навещают родственники, а когда они уходят, мы с отцом уединяемся в летней кухне и я рассказываю ему обо всем, что произошло.
  Отец невозмутимо курит и внимательно слушает.
  - Что думаешь делать дальше?, - интересуется он, когда я заканчиваю свой рассказ.
  - Честно признаться, не знаю, наверное, вернусь в шахту.
  - Ты не горячись, пока отдохни, она от тебя никуда не денется.
  - А что ты посоветуешь?
  - Я бы на твоем месте пошел в прокуратуру. Образование ведь позволяет?
  - Вполне.
  - Я, кстати, по этому поводу уже кое - с кем говорил.
  - И с кем же?
  - Отец называет фамилию одного из секретарей горкома партии.
  Этого человека я немного знаю. В свое время он был парторгом шахтоуправления, в котором работал отец, и бывал у нас в гостях.
  - Так что, неделю отдохни, и навестим его. И чтоб был непременно в форме. Носить ведь ее тебе не возбраняется?
  - Нет, - смеюсь я, и мы идем отдыхать.
  Через неделю посещаем отцовского приятеля, который довольно радушно принимает нас в своем кабинете. После взаимных приветствий и рассказа о себе, секретарь заявляет, что о шахте не может быть и речи, нужно продолжить службу
  - Ты пойми, голова, - убеждает он меня, - государство не для того тебя учило, чтобы в итоге получить горного мастера. К тому ж ты коммунист и обязан прислушиваться к мнению старших товарищей. Так ведь, Леонтьевич? - смотрит он на отца.
  - Именно так, - соглашается тот.
  - Ну, вот и отлично, считаю вопрос исчерпанным. Сейчас я переговорю с нашим прокурором, он, кстати, тоже бывший моряк, и сразу дуй к нему, а мы с отцом немного потолкуем. Снимает трубку и набирает номер.
  - Александр Семенович? Приветствую. Как дела? Работы полно? У меня не меньше. Ты отвлекись немного, сейчас к тебе подойдет флотский лейтенант по поводу работы, помоги ему. О результатах перезвони. Все. Бывай.
  Через полчаса я подхожу к зданию прокуратуры, расположенному рядом с городским отделом милиции. Из пустынного фойе поднимаюсь на второй этаж и нахожу приемную, в которой какая - то женщина бойко стучит на машинке.
  - Вы из горкома?, - отрывается она от работы, - проходите, Александр Семенович на месте.
  Вхожу в кабинет и представляюсь.
  Прокурор выглядит довольно внушительно. Он высокого роста и плотного телосложения, с породистым крупным лицом и обширной лысиной на голове. По годам чуть моложе отца.
  - Присаживайтесь,- указывает на стоящий у приставного стола стул. Какими судьбами к нам?
  - Я вкратце рассказываю свою историю. Он внимательно слушает и интересуется, какая специальность указана в моем дипломе.
  - Юрист.
  - Специализировались как оперативник?
  - Точно так.
  -Понятно, значит хотели бы продолжить службу в правоохранительных органах?
  - По мере возможности.
  - У меня, к сожалению, сейчас свободных вакансий нет. Но почему бы вам не попробовать себя на работе в милиции, а затем, если будет желание, можно перевестись и в прокуратуру. В нашем ГОВД, как раз нужен следователь. Прямо сейчас я вам могу организовать встречу с начальником. Идет?
  - Такого быстрого развития событий я не ожидал, но от высказанного предложения решаю не отказываться.
  Получив мое согласие, прокурор звонит по телефону начальнику следственного отдела, который, судя по разговору, женщина и рекомендует принять меня для решения вопроса по существу. Та соглашается. Благодарю Александра Семеновича за содействие и направляюсь в милицию.
  Начальник следственного отдела оказывается миловидной брюнеткой в звании капитана. Кроме нее в кабинете находится светловолосый парень, примерно моих лет, листающий какие - то дела, за стоящим у окна столом.
  Женщина - капитан сразу же засыпает меня целым ворохом вопросов, касающихся прошлой службы, а затем заявляет, что готова принять меня на работу в качестве следователя. Прошу сутки на раздумье и получаю согласие, после чего прощаюсь с капитаншей и выхожу из кабинета.
  Вслед за мной выходит и светловолосый, который останавливает меня в коридоре.
  - Вы не очень спешите?
  - Нет.
  - Я заместитель прокурора города Исаев Валентин Леонидович, хотел бы с вами поговорить.
  - Нет вопросов.
  - Тогда пойдемте к нам.
  Как и у прокурора, его кабинет находится на втором этаже, но в другом крыле здания.
  - Закурим?, - предлагает он мне сигарету, когда мы присаживаемся за заваленный делами стол.
  - С удовольствием, - отвечаю я, и в свою очередь протягиваю ему раскрытую пачку "Казбека".
  - Сталинские ?, - смеется Исаев и берет одну папиросу. Некоторое время молча курим, разглядывая друг друга.
  - Я слышал ваш разговор с начальницей, - прерывает молчание Валентин Леонидович. А почему бы не пойти работать к нам?
  - Я был у прокурора, у вас нет мест.
  - У нас нет, зато имеются в других прокуратурах, или вам нужно непременно в Брянке?
  - Да нет, можно и в другом городе, но желательно в пределах области.
  - Первомайск подойдет? Там отличный прокурор и у него недавно уволился помощник.
  Я знаю, что Первомайск значительно крупнее Брянки, но сам там никогда не бывал.
  - А это далеко от нас?
  - В сторону Северского Донца, на автобусе около часа.
  - Вполне подойдет.
  - Так я звоню? Снимает трубку и набирает межгород.
  - Виктор Петрович? Привет, Исаев. У вас вакансия помощника еще свободна? Отлично. У меня сидит человек, думаю, вам подойдет. С опытом работы в госбезопасности. Закончил Высшую школу КГБ в Москве. Сам местный, из Брянки. Пусть подъезжает? Время? Завтра к десяти?
  - Сможешь?, - обращается он ко мне. Я утвердительно киваю головой.
  - Завтра в десять будет у вас. Всего хорошего. Кружилину привет, - ложит трубку.
  - Кстати, предлагаю перейти на "ты". Я не возражаю.
  - Значит, с утра поезжай к Виденееву, - закуривает Валентин очередную папиросу, а там будет видно. Если не получится, я позвоню в кадры, в область. А с милицией не спеши. Не тот уровень.
  Затем он объясняет как ехать в Первомайск, и мы расстаемся.
  Дома рассказываю о результатах беседы отцу и он их одобряет.
  Добраться до Первомайска оказывается значительно проще, чем я предполагал и в девять утра следующего дня я схожу с автобуса на местном автовокзале.
  С первого же взгляда город мне понравился. Он раскинулся на живописных пологих холмах, омываемых текущей в долине Луганью, окаймленной рощами плакучих ив. К ней сбегают множество улочек, застроенных аккуратными домами, тонущими в зелени садов и виноградников. Центр города красуется многоэтажными домами с асфальтированными улицами и тротуарами.
  В качестве непременного атрибута старого Донбасса, на дальних его окраинах синеют несколько шахтных терриконов.
  Как и в прошлый раз, по настоянию отца я облачен в офицерскую форму с золотыми шевронами на рукавах пиджака и щегольскую мичманку с шитым крабом, чем привлекаю внимание местных аборигенов. У одного из них, старика в соломенном "брыле", торгующего ранними огурцами, спрашиваю, как проехать в прокуратуру.
  - А чого туды ихать? - удивляется дед, - вона тут нэподалэку, ось йди в тому напрямку, - показывает он рукой в сторону идущей вдоль автовокзала улицы.
  - Дякую, батько,- благодарю его по украински, и следую в заданном направлении. Улица носит имя неизвестного мне Макушкина, обсажена цветущими каштанами и застроена аккуратными двухэтажными зданиями из светлого кирпича.
  Метров через шестьсот она сворачивает влево, и я оказываюсь перед двухэтажным современным зданием с высоким крыльцом, на стене которого висит табличка "Прокуратура города Первомайска". За ним располагается обширный молодой парк.
  Поднимаюсь по ступеням, открываю тяжелую двухстворчатую дверь и попадаю в просторный вестибюль, с черно-белым мраморным полом и стоящими у боковых стен театральными креслами. Он пересекается высоким коридором, вдоль которого тянутся несколько обитых дерматином дверей. На трех из них привинчены медные таблички с надписями "Старший следователь", на четвертой "Помощник прокурора". Напротив входа, в противоположной стене вестибюля, еще одна открытая дверь, через которую виден черный ход и спуск в подвальный этаж.
  Планировка и отделка здания впечатляют, и я поднимаюсь на второй этаж, откуда слышится басистый голос, распекающий какого-то Василия Петровича.
  В кабинете с открытой дверью, расположенном справа от лестницы, крупный седой мужчина в прокурорском мундире, общается с этим самым Петровичем по телефону.
  К моему появлению, их разговор, судя по всему, достигает апогея - прокурор, а это по видимому он, грозно рычит,- и если на тебя поступит еще хоть одна жалоба, считай, ты не нотариус! Будешь волам хвосты крутить! Бросает трубку на рычаг.
  - Здравия желаю, - приветствую я его. Вы прокурор?
  - Нет, помощник прокурора, - заинтересованно разглядывая меня, басит мужчина, - а вам нужен именно он?
  -Точно так, мне назначено к десяти.
  - Кабинет прокурора справа по коридору, да ты не торопись лейтенант, у тебя еще целых десять минут, присядь пока. Ты с какого флота?
  - С Северного.
  - Плавсостав?,- кивает он на мои шевроны.
  - Вроде того.
  - У меня сын тоже моряк, штурман. В клайпедском пароходстве. Может слыхал?
  - Доводилось.
  - Слушай, лейтенант, дай мне на пару минут твою фуражку, а сам посиди пока здесь,- внезапно оживляется собеседник. Я снимаю мичманку и отдаю ему, недоумевая, для чего она понадобилась этому оригинальному дядьке.
  Тот водружает ее на голову и, лукаво подмигнув мне, исчезает. Через несколько минут возвращается в сопровождении коренастого мужчины средних лет, в таком же мундире. В зубах у того дымится папироса и щурясь, он протягивает мне руку.
  - Будем знакомы, заместитель прокурора Кружилин Николай Иванович. Вы от Исаева?
  - От него.
  - Пойдемте со мной, Виктор Петрович на месте. Илья Савельевич, отдайте лейтенанту фуражку, - улыбаясь, обращается он к тому.
  - Эх, Николай Иванович, не дал поговорить с парнем, - сокрушается тот, - держи, - протягивает мне мичманку.
  Вслед за Кружилиным иду в противоположный конец здания и вхожу в расположенную справа приемную. В ней, в окружении многочисленных цветов в кадках, скучает очень большая и колоритная девушка, листающая "Огонек".
  - Наташа, шеф сам?,- интересуется Николай Иванович.
  - Сам,- певуче отвечает красавица, уставившись на нас цыганскими очами.
  - Пошли,- приглашает он меня, и мы входим в кабинет прокурора.
  - Виктор Петрович, от Исаева, Ковалев, - представляет сидящему за столом в глубине помещения человеку. Тот отрывается от чтения каких -то бумаг и приглашает нас сесть. В это время звонит телефон, и пока прокурор беседует с каким - то Иваном, я рассматриваю его и кабинет.
  Виденеев небольшого роста, худощав и чем - то напоминает молодого Ленина, только без бородки, усов и лысины. У него тонкое умное лицо, живые глаза и хорошо поставленная речь. В отличие от своих работников, Виктор Петрович одет в легкий светлый костюм.
   Кабинет у него посолиднее, чем у Брянковского коллеги и обставлен темной полированной мебелью. Слева от стола, в дубовой кадке красуется роскошный фикус, а вдоль затененных шторами окон расположен длинный стол с двумя рядами стульев. В задней стене кабинета еще одна дверь, ведущая, по - видимому в комнату отдыха. На этой же стене, над головой прокурора, большая картина в золоченой раме, на которой изображен вождь мирового пролетариата, беседующий с крестьянами. Называется она "Ходоки у Ленина".
  Закончив телефонный разговор, Виденеев переключается на меня и задает различные вопросы, касающиеся прежней службы. Затем изучает диплом, интересуется причинами моего увольнения, а также наличием характеристики. Отвечаю, что такого документа у меня нет, но он может быть представлен командованием по запросу.
  - Добро,- заявляет Виктор Петрович. Ты нам подходишь. Я как раз сейчас выезжаю в прокуратуру области, поедешь со мной. Там напишешь заявление о приеме на службу, и займемся твоим оформлением. Должность - помощник прокурора по общему надзору. Зарплата небольшая, сто пятьдесят два рубля. В течение года обещаю квартиру.
  Ну, как, согласен?
  - Вполне.
  - Тогда за дело. Николай Иванович, я вернусь наверное поздно, а от Бондаря на санкцию должны двух подследственных привезти. Ты ими займись, пожалуйста. Кажется все.
  Он берет со стола туго набитую кожаную папку, и мы выходим из кабинета.
  - Наташа, - обращается прокурор к секретарше, которая принимает дело у толстого милицейского майора, - если кто будет звонить, я в Ворошиловграде.
  Усэ зрозумила, Виктор Петрович, щаслывои дорогы, - поет она и шлепает печать на какой - то формуляр.
  - А ты что тут делаешь, Козырь?, - обращается Виденеев к майору.
  - Та ось, дило прывиз, Николаю Ивановичу.
  - То что суд на доследование вернул?
  - Тэ.
  - Все нарушения устранил?
  - Та мабуть уси.
  - Добро.
  Выходим из приемной, спускаемся вниз и, миновав черный ход, оказываемся в тыльной части здания. К нему прилегает заасфальтированная площадка с капитальным гаражом на два бокса. У гаража стоит белая "Волга", в двигателе которой копается мрачный водитель в синей робе. Увидев нас, закрывает капот и сплевывает.
  - К вечеру аппарат будет на ходу, осталось только сцепление поменять, - хмуро заявляет он, утирая руки ветошью.
  - И не забудьте в области к Соловьеву зайти, он нам резину второй месяц зажимает.
  - Напомню, - отвечает прокурор, и мы идем по тропинке через парк к виднеющемуся за ним жилому массиву.
  Это центральная часть города с обширной площадью, в противоположных концах которой высятся кубические здания горкома и горисполкома. Здесь же расположены кинотеатр, плавательный бассейн и главпочтамт. Венчает весь этот архитектурный комплекс гранитная фигура вождя, установленная на пьедестале и многочисленные клумбы роз, перемежающиеся плакучими ивами.
  На стоянке перед горисполкомом несколько автомобилей, у одного из которых нас ждут средних лет женщина с мужчиной.
  - Ну что, будем выезжать? - обращается к ним Веденеев.
  - Непременно, - отзывается мужчина, пожимая нам руки.
  - Сережа, заводи, - кивает он сидящему в салоне бежевой "Волги" шоферу.
  Через несколько минут мы выезжаем из города и направляемся в сторону так называемого Бахмутского шляха. Теперь это скоростная автострада, ведущая в областной центр.
  Во времена Запорожской Сечи по этому шляху ездили за солью в тогда еще турецкий Азов "низовые" козаки. Ехали на возах, запряженных волами, и находились в пути несколько месяцев. Возвращаясь домой из этих поездок, сечевики несколько дней отдыхали на берегах Лугани, где на тучных заливных лугах пасли отощавших за время пути животных, варили кулеш, пили "оковыту" и приударяли за хуторскими девчатами. Отсюда и название смежного с нами района - Попаснянский. И поныне там в балках есть несколько старых козацких криниц с удивительно чистой и вкусной водой.
  В наше время Шлях содержится в образцовом порядке и до самого Ворошиловграда обсажен плодоносящими фруктовыми деревьями.
  В пути Виктор Петрович знакомит меня с попутчиками.
  Мужчину зовут Николай Иванович Жайворонок, он заведующий гороно, женщину - Людмила Тимофеевна Макогончук, она работник горисполкома. Как и мы, в Ворошиловград они направляются по делам.
  Высадив нас у прокуратуры попутчики уезжают, пообещав заехать за нами на обратном пути.
  Прокуратура находится в трехэтажном типовом здании с десятком тянущихся вдоль фасада елей и вычурными скамьями у входа. Заходим в гулкий вестибюль и, предъявив дежурному документы, поднимаемся на второй этаж. Он пустынен, с рядами высоких дверей, тянущихся вдоль широкого коридора с мягкой ковровой дорожкой на полу. Открываем одну из них и попадаем в отдел кадров, где нас принимает начальник.
  Это пожилая женщина в мундире старшего советника, с усталым лицом и строгим голосом. Представив меня, Виктор Петрович уходит по делам, а я в течение часа отвечаю на ее вопросы, касающиеся биографии и прежней службы. При этом изучаются мои паспорт, диплом и военный билет. Удовлетворившись результатами, Орлова дает мне заполнить формализованную анкету, после чего под ее диктовку пишу заявление на имя прокурора области о приеме меня к ним на службу.
  - Пока все. Как только от вашего бывшего руководства поступит характеристика, займемся оформлением.
  Прощаюсь, выхожу в коридор и в расположенном в его средней части холле разглядываю висящие на стене стенды из истории прокуратуры области. Минут через десять появляется Виктор Петрович.
  - Ну, как собеседование?
  - Вроде бы нормально.
  - Тогда пошли вниз, перекусим и будем возвращаться домой.
  В расположенном на первом этаже буфете подкрепляем свои силы полтавским борщем и котлетами, после чего выходим на улицу. Автомобиль Жайворонка уже на месте и мы едем домой.
  В Первомайск въезжаем в шестом часу вечера, и меня высаживают на автовокзале.
  - Как только поступит характеристика, я тебе извещу, - говорит на прощание Виденеев.
  Через пару недель из прокуратуры Брянки сообщают, что на следующий день мне нужно быть в области, у Орловой.
  В этот раз она встречает меня несколько благожелательнее и говорит, что запрошенная ими характеристика поступила.
  - Ознакомьтесь,- протягивает ее мне. Читаю. Адмирал сдержал свое обещание и отзыв обо мне самый положительный.
  - Все документы я доложила прокурору области, он не возражает о зачислении вас в штат,- сообщает Орлова. Проект приказа уже подготовлен, теперь вам нужно сфотографироваться для получения удостоверения.
  В моем бумажнике оказывается несколько необходимых снимков, которые я показываю Ирине Семеновне.
  - Что ж, вполне приличные. В таком случае, с завтрашнего дня приступайте к работе, приказ о назначении и удостоверение мы пришлем в течение недели. Удачи вам на прокурорской стезе, - улыбается она.
  На следующий день, 1 июля 1980 года я приступаю к своим новым обязанностям помощника прокурора города Первомайска Ворошиловградской области.
  В то время система этих органов, возглавляемая Генеральным прокурором СССР Действительным государственным советником Романом Андреевичем Руденко существенно отличалась от ныне действующей. Она была намного компактней, располагала высокопрофессиональными кадрами и имела широкие полномочия.
  Пройдя практически все ступени прокурорской иерархии от низового звена до центрального аппарата Прокуратуры СССР и Генеральной прокуратуры России, с полной ответственностью могу сказать, что при всей помпезности, современные прокуроры в подметки не годятся своим предшественникам, как, впрочем, и оперативный состав других силовых ведомств.
  Теперь несколько слов о Луганщине, именуемой ныне ближним зарубежьем. Не для пафоса, а в качестве прелюдии к ряду событий, участником которых мне предстояло стать.
  В допетровские времена территория, на которой сейчас находятся Луганская, Донецкая и Днепропетровская области называлась Гуляй полем и была населена немногочисленной запорожской вольницей, не признававшей над собой ничьей власти.
  Но затем, в начале восемнадцатого века, по Указу Петра Первого сюда, для расквартирования и защиты южных рубежей Российской Империи от турок, направляются два гусарских полка под командованием Райко Прерадовича и Ивана Шевича, набранные из славян Балканского полуострова православного вероисповедания.
  В их числе в ковыльные степи пришел и один из моих пращуров по материнской линии, капрал - пикинер, Лука Васалакиев, волох по национальности. В состав полков входило четырнадцать рот, которые образовали первые военные поселения на Луганщине. Пращур служил в четырнадцатой роте, которая и дала одноименное название одному из сел Троицкого района, где мне доводилось бывать и общаться с многочисленной в те дни родней Васалакиевых.
  Когда же в этих местах обнаружились запасы каменного угля и железной руды, в степи хлынул новый поток переселенцев, основу которого составляли разогнанные Екатериной сечевики, маршевые и арестантские роты.
  Естественно, что все они, ставшие впоследствии коренным населением Луганщины, были далеко не робкого десятка. Помимо прочего, способствовал этому и каторжный труд, которым славились шахты. К слову, работавшие тогда под землей наравне с людьми лошади, выдерживали в тех условиях не более пяти лет.
  На рубеже двадцатого века Донбасс уже был одним из наиболее развитых в России центров угольной, сталелитейной и машиностроительной промышленности, немалая часть которой находилась на территории Луганской области.
  Все это способствовало формированию пролетариата, наиболее подверженного идеям набирающего в то время силу марксизма.
  В дни революции 1905 года, сформированные из шахтеров и рабочих луганские дружины, оказались настолько боеспособными, что еще около месяца после подавления восстания в Москве и других городах Российской империи, противостояли отборным казачьим частям.
  И не случайно в годы Гражданской войны Луганщина породила таких военачальников как К.Е.Ворошилов, А.Н.Пархоменко, и Н.А.Щорс. И пусть имя первого сейчас опорочено, а остальные преданы забвению, это не умаляет их заслуг в строительстве Красной Армии, впоследствии победившей фашизм.
  В годы Великой Отечественной войны в составе шахтерских дивизий на фронт ушло практически все боеспособное население области, а после ее окончания, она в кратчайший срок восстановила свой промышленный потенциал.
  Известное поныне Стахановское движение, также зародилось на моей родине.
  К началу восьмидесятых годов прошлого столетия область была дважды орденоносной и имела в своем потенциале помимо угольных, такие крупные предприятия, как Луганский тепловозостроительный и Коммунарский металлургический, Лисичанский и Северодонецкий нефтеперерабатывающие, Стахановский вагоностроительный и Первомайский электро - механический заводы. Их продукция поступала во все республики Союза и за рубеж.
  Была в то время она и кузницей руководящих кадров. Председателем Совета Министров СССР являлся наш земляк из Славяносербска Д.С. Полянский, министром Внутренних дел СССР Н.А. Щелоков - уроженец Ирмино.
  Генеральный прокурор СССР Р.А. Руденко и сменивший впоследствии его на этом посту А.М. Рекунков, представляли Луганщину в Верховном Совете Страны, являясь ее депутатами. Дала она своих представителей Космосу, фундаментальной науке и большому спорту.
  Естественно, что эти лица не обделяли область своим вниманием и довольно часто навещали ее как официально, так и приватно.
  Все это порождало двоякие последствия.
  С одной стороны, не без помощи сановитых земляков и депутатов, область активно развивалась. Строились новые и реконструировались старые предприятия, улучшалась городская и сельская инфраструктура, рос уровень благосостояния населения. Заработки шахтеров были самыми высокими в отрасли и по Стране.
  В то же время, областное руководство, имея в Москве столь высоких покровителей, старалось "не ударить лицом в грязь" и вело свою паству к новым трудовым подвигам, не всегда законными путями.
  Прокуратура области, не желая выглядеть бездеятельной в глазах своего руководства и заручившись его поддержкой, по мере сил старалась не допускать беззакония, что влекло переменный успех в нелегком деле построения светлого будущего.
  На время моего зачисления в ее ряды, областными правоохранителями под непосредственным руководством первого заместителя прокурора Украины С.Ф. Скопенко, Ворошиловградской партийной организации был нанесен серьезный удар.
  За злоупотребление служебным положением и взятки были привлечены к уголовной ответственности и осуждены к длительному лишению свободы бывшие первые секретари Стахановского и Кировского горкомов партии Билым и Кочкарев.
  Эти дела были не столь масштабным, как нашумевший в свое время процесс над бывшим первым секретарем Краснодарского крайкома партии Медуновым, но тоже имели общесоюзный резонанс.
  В этой связи, взаимоотношения партийных бонз и прокуратуры нельзя было назвать безоблачными. Они походили на затишье перед бурей.
  По распределению обязанностей, мне был поручен общий надзор. Он заключался в проверках поступавших в прокуратуру различного рода сигналов об имеющихся в экономике нарушениях, а также плановых и внезапных проверках предприятий, учреждений и организаций, расположенных как в Первомайске, так и в относящихся к нему городах районного подчинения Горское и Золотое.
  В то время, на их территории, площадью чуть меньше ста квадратных километров, проживало около ста тысяч человек, работавших на различных предприятиях.
  Самым большим из них являлось производственное объединение "Первомайскуголь", включающее в себя шесть крупных шахт, обогатительную фабрику и несколько специализированных управлений. Далее следовал электро-механический завод и. К. Маркса, поставляющий комбайновые двигатели для всей угольной отрасли страны, Первомайский машиностроительный завод, выпускающий продукцию военного назначения, Мирнодолинский опытно-экспериментальный завод, обувная фабрика и завод строительных материалов.
  Помимо этого, в городе имелось несколько шахтостроительных управлений и автотранспортных предприятий, а также два ОРСа и потребкооперация, с разветвленной торговой сетью.
  Помимо прочего, мне вменялся в обязанности надзор за исполнением законов Первомайским, Горским и Золотовским городскими Советами народных депутатов, а также законов о несовершеннолетних, обучавшихся более чем в двух десятках профессиональных училищ и школ города, и кодификация всех поступающих в прокуратуру законодательных и нормативных актов.
  Не освобождался я и от дежурств по прокуратуре, которые заключались в выездах на места происшествий, связанных с гибелью людей.
  Короче, моя служба, как и раньше, в контрразведке, строилась по объектовому принципу, но если там у меня в обслуживании было только два ракетных крейсера и плавбаза, то здесь больше сотни вышеназванных объектов.
  Как, когда и каким образом все это буду выполнять, я тогда представлял смутно и на первых порах, даже растерялся.
  Выяснить у Виденеева все эти вопросы не успел, на следующий день после моего выхода на работу, он ушел в отпуск и уехал на родину в Арзамас.
   Исполняющим обязанности прокурора на этот период был назначен Кружилин, к которому я и обратился за разъяснениями.
  - Ты, только, не робей, - заявил мне Николай Иванович, дымя беломориной и внимательно просматривая громадную кипу лежащих на столе материалов, только что привезенных из милиции.
  - Главная твоя задача - в срок "отписывать" поступающие из области задания. Как только получишь такое - сразу ко мне. Я объясню, что и как делать, все остальное потом. Уразумел?
  - Вобщем, да.
  - Ну и добро, иди, занимайся, - окутался дымом Кружилин, продолжая листать папки.
  Так как заданий ко мне пока не поступало, по совету Ильи Савельевича, добровольно взявшего надо мною шефство, я усиленно занялся изучением текущего законодательства и нормативных документов, которые следовало применять в своей повседневной деятельности.
  Мама моя! Чего только не пришлось перелопатить.
  Законы Верховного Совета и Постановления ЦК КПСС, Постановления ЦИК, СНК и Совета министров, материалы Пленумов Верховного Суда и приказы Генерального прокурора, нормативные документы министерств и ведомств, прокурорско-следственную и криминалистическую практику, и даже словарь блатного жаргона.
  Вся эта казуистика была сосредоточена в систематизированных бюлетнях текущего законодательства, многочисленных толстенных фолиантах сводов законов и прочих изданий, а также картонных папках. Занимали они собою три емких книжных шкафа, стоявших у торцевой стены моего просторного кабинета. Причем многие были в добротных красных и зеленых коленкоровых переплетах, что создавало иллюзию высокого ума их владельца.
  Пришлось серьезно заняться самообразованием, для чего я завел толстую офицерскую тетрадь, в которую стал конспектировать все самое необходимое, разнося его по нескольким разделам.
  В течение первой недели знакомлюсь с остальными сотрудниками прокуратуры и организацией работы в ней.
  В штате надзорного учреждения двенадцать человек. Помимо уже известных мне Виденеева, Кружилина и Савицкого, в нем трудятся помощник прокурора Надежда Ивановна Пролыгина, старшие следователи Валентина Евгеньевна Безродняя, Лариса Ефимовна Лельчук и Евгений Александрович Остриков, а также технический состав, состоящий из заведующей канцелярией Лилии Тихоновны Гаманюк, секретаря-машинистки Наталии Александровны Цапко, водителя Ивана Петровича Шемчука и курьера - уборщицы, фамилию которой я запамятовал.
  По распределению обязанностей Виденеев осуществляет общее руководство прокуратурой и представляет ее в партийно-советских, правоохранительных и хозяйственных органах.
  Кружилин занимается надзором за оперативно - розыскной деятельностью, следствием и дознанием в Первомайском ГОВД, а также в Горском и Золотовском отделениях милиции.
  Савицкий и Пролыгина надзирают за рассмотрением уголовных и гражданских дел в городском суде, а Безродняя, Лельчук и Остриков расследуют уголовные дела о тяжких преступлениях, отнесенных к компетенции прокуратуры.
  Несколько штрихов к портретам моих новых коллег.
  Виденееву и Кружилину под сорок лет. В прошлом они опытные следователи и умело руководят коллективом. Оба доступны, просты в общении и не гнушаются "черновой" работы. Заядлые курильщики и острословы.
  Савицкому за шестьдесят, он ветеран Великой Отечественной войны и в органах прокуратуры служит с послевоенных лет. Знает об оперативно - следственной и прокурорской работе все, что возможно. Превосходный судебный оратор и тонкий юморист. Виртуоз матерщины. Имеет множество наград, Почетный работник прокуратуры.
  Пролыгина моя ровестница. Это миловидная с пышными формами дама, обремененная мужем - капитаном милиции и двумя малышами. "Дока" в гражданском праве.
  Такого же примерно возраста и Безродняя с Лельчук. Первая - высокая стройная блондинка, вторая - брюнетка южного типа. Не без оснований считаются опытными следователями, на хорошем счету у областного и даже республиканского начальства. Третий следователь - Остриков, тоже наш ровесник. Он миниатюрен, лукав и похож на шустрого мышонка. К работе относится с прохладцей, зато остер на язык, душа компании вне службы и любимец прекрасного пола.
  Заведующей канцелярией Гаманюк за сорок. Это молодящаяся, болезненная и, как сразу же выяснилось, вздорная женщина, способная на мелкие пакости.
  В отличие от нее секретарь - машинистка Цапко очень открытый и доброжелательный человек. Подводит Наташу которую Остриков зовет не иначе, как "малышка", ее богатырская стать. Жениха при таком росте и формах, даже среди шахтеров ей пока не нашлось. И силой Бог Наташу не обидел. Сам однажды видел, как она спустила с лестницы подвыпившего забойщика, который попытался "качать права" в приемной.
  Водитель Иван Шемчук моих лет, и представляет собой классический вариант местного "сорви-головы", которому все до лампочки, за исключением автомобилей. И в первую очередь своей "Волги" первого выпуска и служебной ГАЗ-24. Обе они всегда надраены, отлажены и работают как часы.
  Есть еще у нас еще курьер-уборщица, пожилая женщина с грустными глазами, появляющаяся в прокуратуре на пару часов ранним утром и поздним вечером. Вот такой коллектив, с которым предстоит работать.
  Предупреждая возможный сарказм читателя по поводу характеристик перечисленных лиц скажу, что мне в жизни, наверное здорово повезло, так как за весь период своей службы я практически не встречал в числе своих близких коллег подлецов, держиморд и дураков. Как и я, они имели те или иные недостатки, но в памяти остались хорошими людьми и яркими личностями.
  Мой кабинет, под номером шесть, располагался на первом этаже в левом крыле здания и по размерам не уступал прокурорскому. Помимо обычной обстановки, в нем находилась "кодификация сводов законов", которые находились в трех больших шкафах за стеклом, а также небольшой классификатор в виде бюро, позволявший при необходимости эти законы найти.
  Хочу отметить, что наша прокуратура выгодно отличалась от других даже более крупных горпрокуратур не только добротным зданием, но и условиями работы, которые обеспечивало руководство.
  Все мы имели отдельные кабинеты, обставленные современной мебелью, с телефонами, пишущими машинками и радиоточками. В помещениях летом было прохладно, а зимой тепло и сухо. Перед фасадом прокуратуры росли плакучие ивы и каштаны, а также имелся газон, огражденный декоративной металлической оградой.
  Поскольку жилья у нас пока не было, мы с Таней и Леночкой жили у родителей в Брянке, откуда я ежедневно ездил на службу в Первомайск. Вставать приходилось очень рано, однако после Заполярья это было не в тягость. Наоборот, добираясь на работу, я не уставал любоваться утренними пейзажами старого Донбасса, которые в лучах восходящего солнца были неповторимо красивы.
  Рабочий день заканчивался в 18 часов, но из-за большой загрузки я, как правило, задерживался и попадал домой уже затемно.
  В течение первого месяца службы, из области поступило всего два задания, которые я выполнил с помощью Николая Ивановича, и с чувством собственного достоинства продолжил конспектирование законов и других материалов наивно полагая, что в этом, наверное, и будет заключаться моя основная деятельность.
  Иллюзию развеял вышедший из отпуска прокурор. Он остался недоволен результатами, и спасло меня от разноса только наличие объемного конспекта, записи в котором перевалили за две сотни листов.
  С этого дня началась настоящая работа.
  Для начала Виктор Петрович поручил мне организовать несколько проверок на предприятиях и подготовить по их результатам представления в адрес руководителей. Проверки худо-бедно я провел и представления подготовил. Однако Виденеев их забраковал и потребовал переработать. Результаты оказались получше, и на этот раз удовлетворили его.
  Затем прокурор направил меня в суд для поддержания государственного обвинения по уголовному делу. Оно было самым простым, но выглядел я в своем первом процессе, прямо скажу, не как Плевако.
  Далее, как из рога изобилия, на меня посыпался целый ворох поступающих в прокуратуру жалоб граждан по самым разным вопросам, начиная от мелких кляуз и заканчивая сообщениями о преступлениях .
  К ним добавились задания облпрокуратуры по моей отрасли надзора, а также другие текущие дела, требующие оперативного разрешения. И я понемногу стал "тонуть" в этой бешеной круговерти.
  Однако, являясь по рождению Бараном, и наделенный по видимому от него упрямым характером, сдаваться не собирался и каким-то непостижимым образом пока оставался на плаву.
  К чести моих коллег, они оказывали мне посильную помощь, а Илья Савельевич взял под свой личный патронаж, поскольку за почти тридцатилетнюю службу здорово поднаторел во всех хитросплетениях прокурорской деятельности.
  Как поется в одной песне, "если долго мучиться, что-нибудь получится". Через несколько месяцев, я более - менее стал ориентироваться на новом поприще и почувствовал себя увереннее.
  Все прокурорско-следственные работники у нас привлекались к дежурствам, связанным с выездами на места происшествий по фактам насильственной смерти. Эти дежурства были недельными и достаточно трудоемкими, так как почти ежесуточно, по тем или иным причинам, в наших городах кто - нибудь погибал. Были тут убийства, тяжкие телесные повреждения, повлекшие смерть, разного рода суициды и производственные травмы со смертельным исходом.
  Выезды осуществлялись в составе оперативных групп, с участием работников уголовного розыска и экспертов-криминалистов. При необходимости с нами выезжали и судебные медики.
  На месте происшествия работник прокуратуры проводил следственные действия и руководил действиями группы. Хотя такие выезды длились, как правило, несколько часов и в том числе ночью, в любую погоду - никаких отгулов за них не полагалось. Да мы и не настаивали. Самым важным было тогда раскрытие преступлений "по горячим следам". И это нередко удавалось, особенно, если с нами выезжал начальник уголовного розыска Анатолий Андреевич Пролыгин. В этом случае оперативники "рыли землю рогом", находили и быстро доставляли нам всех вольных и невольных свидетелей преступления, а порой и самих убийц
  К слову, тогда эти преступления, как правило, совершались на бытовой почве и "раскрывать" их было намного проще, чем сейчас, когда они совершаются профессионалами своего дела.
  Со второго месяца службы стал выезжать на происшествия и я. К этому времени Виктор Петрович организовал новому сотруднику комнату в общежитии шахты им. Менжинского, располагавшемся недалеко от прокуратуры.
  До сих пор помню выезд на свое первое убийство, в июле 1980 года.
  Раннее утро. Берег Лугани на окраине города. А на зеленом лугу труп молодой женщины с разбитой головой. В составе прибывшей на место происшествия группы я, Пролыгин и два его оперативника. Пока осуществляю осмотр и оформляю протокол, опера исчезают в близлежащем детсаде, где устанавливают, что убитая в нем работала, а накануне к ней приходил освободившийся из мест лишения свободы муж. Между ними произошла ссора, во время которой тот пригрозил женщине расправой.
  Получив эту информацию, розыскники во главе с Пролыгиным уезжают проверить имеющийся у них адрес подозреваемого, а я с вызванным судебно-медицинским экспертом продолжаю осмотр.
  Преступление мы раскрыли за несколько часов. Злоумышленника взяли дома, где он жег в печи окровавленную одежду и часть кия, которым размозжил голову женщине.
  Когда я заканчивал допрос убийцы по уже возбужденному уголовному делу в кабинете Пролыгина, он поинтересовался:
  -Это твое первое убийство?
  - Первое.
  - Быстро раскрыли, хорошая примета на будущее.
  Так оно и оказалось. Изо всех такого рода преступлений, по которым мне приходилось работать, а их было не мало, "глухарями" остались всего два, да и то из-за недостаточности улик. Наверное везло.
  Из милиции еду в прокуратуру, где докладываю о результатах Виденееву. Он удовлетворенно хмыкает и приказывает передать дело Лельчук.
  - Кстати, рекомендую тебе самому понемногу осваивать следствие и расследовать пару-тройку дел. В будущем пригодится.
  Совет дельный и хотя своей работы у меня невпроворот, уже через неделю я принимаю к производству свое первое уголовное дело.
   Оно оказалось интересным и запомнилось.
  Подследственного звали Андреем Бадером.
   Он моих лет, родился и вырос в Первомайске, в рабочей семье. С детских лет увлекся боксом и к окончанию средней школы имел разряд кандидата в мастера. Несколько раз в составе сборной города выступал на первенство области и грезил о большом спорте.
  Но не пришлось. На танцах в клубе к его жене пристал недавно вернувшихся из лагерей местный авторитет с приятелями. Завязалась драка, и Андрей здорово отделал блатных. Все бы ничего, но изувечил "сидельца". Короче, вместо большого спорта получил срок в лагере, где увеличил его, избив за придирки местного "вертухая". А тут еще жена взяла развод и сошлась с другим парнем.
  На свободу Бадер вышел с другим человеком.
  Для начала, решив отомстить бывшей жене, пришел к ней домой и жестоко избил ее мужа.
  Затем через своих родителей пригласил ее к ним, якобы для примирения. Там, выпроводив стариков к соседям, уломал девушку заняться сексом, обещая впредь не вмешиваться в ее жизнь. А когда она согласилась, негласно записал всю "любовь" на портативный магнитофон, спрятанный под тахтой. Затем последовал шантаж.
  Та обо всем рассказала мужу и вместе с ним пришла в прокуратуру. В связи с их заявлением и возникло это дело, сначала, правда, по хулиганству. Это потом уже, когда работники милиции пытались доставить Андрея к нам для допроса, он оказал им активное сопротивление, выхватив из кармана нож и пытаясь заколоть одного из сержантов.
  В итоге, допрашивал Бадера я уже в камере и ничего не добился.
  Он вел себя нагло, и на вопросы не отвечал. Впрочем сообщил, что астматик и нуждается в теофедрине . Я знал, что это такое, но по моей просьбе это лекарство ему дали.
  На втором и последующих допросах Андрей понемногу "оттаял" и стал давать признательные показания: развернуто и по существу. По человечески мне его было жаль. Отличный спортсмен и, в принципе, неплохой парень, стал жертвой обстоятельств. Но теперь, по закону - он опасный преступник, место которому в зоне. Дело я закончил в месячный срок, и Бадер исчез из моей жизни, чтоб появиться в ней снова через пять лет, но уже в ином качестве.
  Осенью меня аттестуют и приказом Генерального прокурора СССР присваивают первый классный чин - юрист 3 класса. Он соответствует званию лейтенанта, в которое я был произведен Председателем КГБ СССР еще в 1978 году.
  - Да, подумалось тогда, - при такой скорости продвижения, годам к пятидесяти капитаном стану.
  За звезды в прокуратуре тогда не платили, и мой должностной оклад составлял всего 152 рубля. Спасало то, что по линии КГБ ежемесячно доплачивали еще 120 рублей.
  Как оказалось потом, Виктор Петрович внимательно следил за становлением нового помощника, и зимой отправил меня на двухнедельную стажировку в прокуратуру области. Проходил я ее в отделе общего надзора у старших советников юстиции А.В.Смирнова, И.И.Лившица и Л.М.Когана. Это были настоящие корифеи своего дела, у которых было чему поучиться.
  По просьбе Виденеева, немало занятий со мной провел начальник "гражданского" отдела Иван Артемович Троценко. Благодаря ему, я освоил цивилистику и хозяйственное право, что в будущем пригодилось при расследовании дел об экономических преступлениях. Впоследствии, уже в Москве, наши с Иваном Артемовичем пути неоднократно пересекались, и я навсегда сохранил самые добрые воспоминания об этом чрезвычайно талантливом и трагически ушедшем из жизни человеке.
  А пока приходилось в поте лица осваивать все тонкости общего надзора. Как говорят философы, количество неизбежно переходит в качество. И если первые мои проверки были мало эффективными, то последующие нередко завершались возбуждением уголовных дел по фактам хищений, приписок и различных злоупотреблений со стороны хозяйственных руководителей. И дело здесь не только в количестве. В своей работе я "по тихому" стал применять средства, которыми пользовался раньше в органах государственной безопасности, а именно агентуру.
  На эту мысль меня навели, случайно обнаруженные в одном из сейфов несколько удостоверений внештатного помощника прокурора. По виду они не отличались от наших, и были не заполнены. Взяв одно, обратился за разъяснениями к Савицкому.
  Он поведал, что такие удостоверения до недавнего времени выдавались прокуратурой лицам, которые использовались на легальной основе и привлекались к разного рода проверкам.
  - И ввел это Роман Андреевич Руденко!,- изрекает Савицкий. - А Саша Рекунков, не от большого видно ума, все взял и "похерил", как пережиток сталинизма. Так что, все "корочки" сдай в канцелярию и забудь.
  Удостоверения я сдал, но рекомендацию его не выполнил, наоборот, с этого момента тайно и кропотливо стал подбирать себе негласных помощников
  К тому времени, приобретя кое-какой опыт, я понял, что традиционными средствами глубокую проверку сигнала или сообщения об экономическом преступлении не проведешь. Не хватало знаний хозяйственного права, ведомственных инструкций и специфики того или иного производства. Аналогично было и у следователей.
  Такие преступления, как хищения, приписки, злоупотребления служебным положением и взятки, умели расследовать немногие.
  К чести нашей прокуратуры, Безродняя и Лельчук регулярно заканчивали и направляли в суд такие дела. Причем Безродняя считалась в области и даже в республике, одним из лучших следователей.
  Приобретать себе помощников я стал на основе заинтересованности, как учили в ВКШ и на основе зависимости, как это делалось в милиции.
  Естественно, что никаких спецпроверок таких лиц я не проводил, и подписок о сотрудничестве с ними, не оформлял. Встречался официально, но беседовал без посторонних.
  Первым моим помощником стала начальник Попаснянского отделения Стройбанка, И.П.Деревянко. Знакомство с ней состоялось при достаточно негативных для Ирины Петровны обстоятельствах.
  По нашему требованию ревизоры стройбанка провели проверку объемов строительных работ, выполненных на одном из промышленных объектов города Первомайским шахтостроительным управлением.
  Нарушений не нашли, о чем представили акт в прокуратуру. Имея к тому причины, Виденеева с ним не согласился и дал мне указание организовать повторную проверку силами КРУ производственного объединения "Первомайскуголь". Ревизоры установили приписки объемов выполненных работ на значительные суммы, что явилось основанием для возбуждения уголовного дела, по которому на скамью подсудимых попали несколько хозяйственных руководителей
  Так, как подписав злосчастный акт, подготовленный ее работниками, Деревянко фактически укрыла преступление, встал вопрос о ее наказании. По этому поводу Ирина Петровна пролила немало слез в прокурорском и моем кабинете, заверяя, что акт утвердила без злого умысла, доверившись своим сотрудникам. Мы вынесли ей официальное предостережение, но направить информацию в адрес руководителя Стройбанка о наказании Деревянко, я "забыл".
  С того дня между нами установились очень неплохие рабочие отношения, и прокуратура стала получать копии всех актов, которыми выявлялись приписки.
  Но если Деревянко помогала нам по нужде, то второй, приобретенный мною помощник, делал это заинтересованно. Он был ответственным работником исполкома и располагал интересующей нас информацией не только в нем, но и в городских учреждениях, связанных с обучением и воспитанием подростков. А поскольку я осуществлял надзор и в этой сфере, стал моим неоценимым помощником.
  Постепенно я приобрел такие же позиции в производственном объединении "Первомайскуголь" и на ряде его шахт, а также на других предприятиях и в учреждениях города.
  Для систематизации получаемых сведений и документов, завел необходимые досье. Имеющаяся в них информация позволяла в кратчайший срок, выйдя на проверку, найти массу нарушений, а в целом ряде случаев и возбудить уголовное дело в отношении тех или иных руководителей.
  Кто-то возмутится, - прокурору так действовать негоже!
  Отнюдь. Вспомните слова Петра Великого "Прокуратура есть Око Государево". А коль око, то и "Зрить в корень", а не поверху, где тишь да благодать.
  Через некоторое время результаты моей работы получили должную оценку у руководства, и в феврале 1981 года я был назначен на должность старшего помощника прокурора, а в марте получил долгожданную квартиру в только что построенном новом доме, расположенном недалеко от прокуратуры, куда сразу же перевез семью. Маленькую Леночку определили в детский сад, а Таня поступила на работу в центральную городскую больницу.
  Новая служба увлекала все больше.
  Причин тому несколько. Первая - люди. Без преувеличения скажу, что тот первый мой прокурорский коллектив был если не идеальным, то близким к нему.
  Среди работников, включая и руководство, сложились самые теплые и добросердечные отношения. Мы вместе отмечали все праздники, юбилеи и другие, знаковые для нас события. В прокуратуре отсутствовали склоки и наушничество, приветствовалась здоровая инициатива.
  Во-вторых, прокурорская деятельность требовала непрерывной учебы и повышения профессионального мастерства, а я всегда отличался любознательностью.
  И, в третьих - можно было видеть результаты своего труда, что очень важно.
   Впрочем, не всегда они были такими, как хотелось.
  Помнится, весной 1981 мы проверяли жалобу некого Пророченко, о приписках и хищениях в управлении "Укрпромводчермет". Это была крупная организация, занимавшееся водоснабжением нескольких областей, подчинявшаяся Донецку. Находилось она на Северском Донце в поселке Светличное.
  На беседе в прокуратуре заявитель представил нам целую кипу хозяйственных и бухгалтерских документов, подтверждающих его доводы.
  Нужно было назначить ревизию финансово-хозяйственной деятельности управления, однако "увы", в городе таких спецов не нашлось. Начальник управления Кучковский имел мощную поддержку не только в Донецке, но и у наших партийно-советских бонз. Еще бы! Управлению принадлежала единственная в этих краях грузовая переправа через Донец. А за ней заповедные для охотников и рыбаков места с реликтовыми Бобровым и Беляевским озерами, а также имевшимися там "охотничьими" домиками для приема высоких гостей.
  Можно было обойтись для начала без ревизии, вскрыв в нескольких местах водовод, замена труб которого на сотни километров, по имеющимся сведениям не проводилась, но нужна была специальная техника и люди, которых у нас не было. Чувствуя свою безнаказанность, Кучковский наглел и в прокуратуру по вызовам не являлся. А когда мы все-таки встретились, заявил, что у нас руки коротки, чтобы с ним разбираться. Так и случилось. До уголовного дела тогда не дошло. Но я почему-то был уверен, что это не последняя наша встреча и не ошибся. Была через пару лет еще одна, закончившаяся для него весьма плачевно.
  Между тем, тучи над нашими головами постепенно сгущались. Незадолго до моего прихода, прокуратурой, при участии милиции, были выявлены крупные хищения в одном из ресторанов, где отцы города с размахом принимали высоких гостей из Ворошиловграда и Киева. В результате директор ресторана попала в места "не столь отдаленные", а тогдашний первый секретарь отправился на заслуженный отдых
  На его место, из соседнего Кировска был назначен Василий Петрович Мозолев, у которого сразу же не сложились отношения с Виденеевым. Впрочем, в нашу деятельность он особо не вмешивался, и Виктор Петрович пороги горкома не оббивал. Первый серьезный конфликт, послуживший прелюдией для целой серии бурных событий, произошел из-за меня.
  
  Без согласования с прокурором, который в этот день был на совещании в области, по телефонному запросу зонального прокурора я подготовил и направил ему информацию о фактах штурмовщины на шахтах объединения, сопровождавшихся спаиванием шахтеров администрацией в "дни повышенной добычи".
  В то время, в Донбассе это явление было распространено повсеместно, и организовывались эти "пьяные" дни не без участия партийно-советских органов.
  Более опытные коллеги из других прокуратур оказались прозорливее и по своим шахтам в областную прокуратуру информации не дали.
  В результате, на состоявшемся вскоре в обкоме партии по этому вопросу совещании, Первомайск оказался в центре внимания. Василий Петрович получил серьезный нагоняй и решил "поставить на место" прокурора. Для этого, на следующий день вызвал к себе генерального директора нашего угольного объединения В.И. Пророченко и директоров всех шахт, по которым "проехались" на совещании в обкоме. Как нам стало известно позже, перед ними поставил условие - признать факты пьянок на предприятиях в дни повышенной добычи и получить партийные взыскания, или опровергнуть информацию прокуратуры, обвинив ее в предвзятости, и остаться при своих интересах.
  Естественно, директора выбрали второе.
  После этого, в качестве "мальчиков для битья", в горком пригласили нас.
  К слову, Виктор Петрович ни тогда, ни позже, ни разу не упрекнул меня в излишней самостоятельности. Разговор у Первого шел на повышенных тонах. Директорам был явно не по себе, и они отводили глаза
  В заключение Мозолев заявил, что за клевету на руководителей производства мы будем привлечены к партийной ответственности.
  Я тогда еще был "не пуганый", и чуть было не вступил с ним в полемику, однако не успел - прокурор здорово прищемил мне под столом ногу.
  Выйдя на улицу, на пороге горкома мы закурили и в это время появились смущенные директора, попытавшиеся объясниться с Веденеевым.
  - В соболезнованиях я не нуждаюсь, лучше подумайте, стоит ли врать, - оборвал он их. - Завтра мы вернемся к этому вопросу.
  Когда мы пришли к себе, Виктор Петрович доложил о ситуации прокурору области и попросил направить нам для оказания помощи в проверке спорных фактов, старшего прокурора отдела общего надзора Л.В.Ушакова. Тот согласился и на следующее утро представитель облпрокуратуры был у нас. Он в свою очередь связался с Первым и сообщил о цели приезда. Тот попросил проинформировать его о результатах проверки и предложил выделить для участия в ней заведующего угольным отделом горкома.
  - А зачем мне ваш "цербер" я и без него разберусь, - заявил Леонид Васильевич и повесил трубку.
  - Ну что, моряк, заварил ты кашу, будем расхлебывать,- сказал он мне. Информация-то хоть надежная?
  - От председателя комитета народного контроля Ермакова, с исходящим номером и его подписью.
  - Добро, это уже лучше. Будем доказывать очевидное. Виктор Петрович, сколько там у нас шахт?
  -Пять.
  - Мы с тобой берем четыре, Ковалев одну, где больше всего нарушений.
  -Твоя задача, обращается он ко мне,- получить объяснения, подтверждающие нашу информацию. Чем больше, тем лучше и желательно не только у работяг. Понятно?
  - Точно так.
  Через полчаса мы выезжаем на эти предприятия, расположенные за чертой города. Меня высаживают у административного здания шахты "Карбонит", на которой трудятся около пятисот горняков. Директор на месте и явно не в восторге от визита.
  Тем не менее, мне выделяют для работы кабинет с телефоном и разбитную даму - инспектора отдела кадров. Я отлично понимаю, что со вчерашнего дня на предприятии проведена необходимая работа и шахтерам предложено "держать язык за зубами" и не болтать лишнего. А поскольку заработки у них дай Бог всякому, они так и сделают.
  Не теряя времени даром, звоню в комитет народного контроля Ермакову и прошу подъехать на шахту.
  Этот пожилой хмурый человек был достаточно принципиальным и регулярно информировал нас о нарушениях, выявленных комитетом. А их было немало, поскольку практически на всех предприятиях, включая и шахту "Карбонит", у него имелась целая армия внештатных инспекторов из числа ветеранов. А тем, сам черт был не брат.
  Короче, к вечеру того дня, порядком вымотавшись, мы получили пару десятков нужных объяснений. При этом использовали хитрую тактику: сначала опросили жен шахтеров, которые после "дней повышенной добычи" попали в медвытрезвитель, подверглись штрафам и были лишены премий, а затем их мужей. Далее переключились на так называемых "обиженных", имеющихся в каждом коллективе и ветеранов предприятия. Картина оказалась плачевной. Когда работа была в самом разгаре, и мы беседовали с очередным шахтером, приехали Виденеев с Ушаковым. Судя по настроению, их вояж тоже не прошел впустую, и мы завершили проверку.
  На следующее утро мои шефы навестили Первого. Какой там состоялся разговор не знаю, но директора "ударных" шахт получили партвзыскания.
  По молодости я посчитал, что на этом все и закончится, но, как показали дальнейшие события - ошибся.
  Дело в том, что в любом городе или районе результаты борьбы с преступностью напрямую зависят от прокурора. Если он жестко и принципиально надзирает за силовыми структурами, они работают результативно. В противном случае эффект обратный.
   Виктор Петрович был сильным прокурором, ни лебезил перед горкомом и пользовался авторитетом в милиции и суде.
  В этой связи, заручившись его поддержкой, городской отдел милиции возглавляемый в то время подполковником А.А.Ляшенко, довольно активно работал по линии БХСС. Возглавлял эту службу капитан В.И.Касатонов, большой друг прокуратуры. И объяснялось это не меркантильными интересами наших сотрудников, а самым тесным взаимодействием в работе. Добрая половина дел по фактам взяток и хищений в особо крупных размерах, находившихся в производстве наших следователей, возбуждалось по линии ОБХСС.
   Насколько мне известно, все наиболее серьезные разработки, Виктор Иванович согласовывал с прокурором.
  В этот период, в связи с регулярно поступающими в прокуратуру жалобами, Виденеев поручает мне организовать проверку городского комбината обслуживания населений (КБОН). Эта организация включала в себя целую сеть парикмахерских, пошивочных и обувных ателье, различных мастерских по ремонту бытовой техники, пунктов сбора вторсырья, баню и даже ковровый цех.
  Возглавлял комбинат некто Разин. Это был рослый грузный детина, с повадками хама и сиплым женским голосом. По городу он передвигался только на персональном авто и был в фаворе у "отцов города".
  При всем этом, возглавляемое им предприятие работало из рук вон плохо, а продукция коврового цеха, реализуемая в другие регионы, постоянно вызывала многочисленные жалобы граждан. Именно с этим вопросом и предстояло разобраться.
  Принял меня директор нехотя и для начала отказал в предоставлении документов по работе цеха. К такому развитию событий я был готов и вручил ему подписанное прокурором требование о проверке. Оно возымело действие, и меня провели в кабинет главного бухгалтера. Там, в течение нескольких дней, я перелопатил массу всевозможных договоров, рекламаций, накладных, счет-фактур и других документов, из которых следовало, что в цехе воруют и притом по крупному. Обращало на себя внимание то, что в течение нескольких последних лет ревизорами областного управления и городским КРО Минфина, это подразделение не проверялось. О результатах докладываю Виденееву, который приказывает назначить ревизию финансово-хозяйственной деятельности всего комбината и привлечь к проверке ОБХСС. Из своего кабинета звоню Касатонову, и сообщаю ему о поручении прокурора. Когда я заканчиваю печатать требование о назначении ревизии, в кабинете появляется Виктор Иванович с объемистой папкой в руках.
  С его слов, уже несколько месяцев они ведут разработку по комбинату и имеют множество сведений о процветающих там махинациях. Затем демонстрирует находящиеся в папке бумаги. Это копии документов, ряд из которых я изучал в бухгалтерии, а также иллюстрирующая их обзорная справка с целым рядом конкретных фактов различных злоупотреблений со стороны руководства комбината.
  Оговорив детали проверки, поднимаемся в кабинет прокурора. Он внимательно выслушивает нас и вносит ряд существенных корректив в предлагаемый план.
  Первая: ревизия комбината назначается прокуратурой.
  Вторая: обеспечивать работу ревизоров будут сотрудники ОБХСС.
  Третья: решение о возбуждении дела принимает он лично.
  На том и порешили.
  В течение следующих двух недель на комбинате вскрываются факты хищений не только в ковровом цехе, но и в других его структурных подразделениях. Судя по бухгалтерским документам и показаниям персонала, прямое отношение к этому имеют Разин и его главный бухгалтер. В начале проверки он держится нагло и самоуверенно, демонстративно навещает горком и исполком, однако спустя какое-то время сникает и просится на прием к прокурору. Попадает, но уже по возбужденному уголовному делу.
  А еще через несколько дней, домом Евгения Александровича становится камера СИЗО города Артемовска.
  Уже на первых допросах, которые ведет принявшая дело к производству Безродняя, Разин сознается в хищениях и заявляет, что совершаел их для дачи взяток первому секретарю горкома Мозолеву и председателю горисполкома Ерыгину. Его признание подобно взрыву бомбы.
  Обвинение во взяточничестве такого ранга партийно-советских руководителей, в то время было смерти подобно.
  Разина немедленно допрашивает сам прокурор - тот стоит на своем. О деле докладывают прокурору области В.И.Зимарину, и он информирует обком партии. Уже на следующий день с Разиным в камере встречается представитель обкома - заведующий отделом административных органов Деняк. Результат тот же. Следуют доклады в ЦК Компартии Украины, прокуратуру республики и, как черт из табакерки, в городе появляется старший следователь по особо важным делам при прокуроре республики Илья Максимович Довгань.
  
  Он в чине старшего советника, но больше похож на бухгалтера. Впрочем, первое впечатление оказывается обманчивым. У "важняка" обнаруживается бульдожья хватка и уже через несколько дней в камере оказывается главный бухгалтер комбината, а на квартирах фигурантов проводятся обыски. Результаты превосходят все ожидания. Налицо практически все ювелирные изделия, предметы быта и различные дорогие сувениры, о которых Разин сообщил следствию. По городу ползут самые невероятные слухи о сказочных богатствах, изъятых у первых лиц.
  Они сильно преувеличены, но в чем-то соответствуют действительности.
  Жили "слуги народа" и сдавший их клеврет, явно не посредствам.
   Вот только один пример. У их жен в ходе обысков было изъято такое количество мехов, импортной одежды и обуви, которого с избытком хватило бы на пару десятков самых изысканных модниц. И это не считая золотых украшений, хрусталя, редкого охотничьего оружия, дорогой косметики и парфюмерии. Мня себя первыми леди города, эти дамы регулярно навещали ОРС промтоваров, где отбирали самые изысканные наряды, давая указания аналогичные возвращать на областные склады, дабы не иметь соперниц.
  При всем этом, мне импонировал Мозолев, который немало сделал для города. Именно при нем развернулось настоящее строительство жилья, были отремонтированы центральная автострада и дорожная сеть, разбит городской сквер с альпинарием и детскими аттракционами, практически заново отстроен центральный рынок, стали более устойчиво работать шахты и заводы.
  Но, как говорят, пути Господни неисповедимы.
  На допросах у Довганя, отстраненные от дел секретарь и "предрик", держались стойко и взятки отрицали. Чувствуя, что в ближайшее время тоже могут оказаться на нарах, не без ведома и участия обкома, выехали сначала в ЦК Компартии Украины, а оттуда в Москву, в ЦК КПСС. Там у наших ходатаев оказалась "волосатая" рука на достаточно высоком уровне. С этого момента следствие приняло затяжной характер и стало "пробуксовывать".
  В конечном итоге дело в отношении Разина было направлено в суд, где он получил семь лет лагерей с конфискацией имущества, а материалы в отношении "слуг народа" выделили в отдельное производство и приостановили до решения их судьбы высшими партийными инстанциями.
  Те, блюдя чистоту своих рядов, сняли Мозолева и Ерыгина с должностей и наказали по партийной линии. Однако, было по видимому еще что-то, поскольку "важняка" Довганя срочно отозвали в Киев.
  Наивно полагая, что дело идет к завершению, я поинтересовался у Савицкого его перспективами.
  - Никаких, - огорошил меня Илья Савельевич. Таких дел партия нам не прощает и ты в этом скоро убедишься. Аналогично высказался и мой отец, до которого дошли слухи о "войне в Первомайске".
  Они как в воду глядели.
  Виктор Петрович стал хмурым и зачастил в Ворошилоград. Начальник милиции Ляшенко залег в госпиталь, и только неунывающий Касатонов продолжал поиск дополнительных улик на подельников Разина.
  В этот период в городе происходят несколько знаковых событий.
  Неожиданно для нас Виденеева переводят в обком партии на должность инструктора отдела админорганов, а на его место назначают прокурора Троицкого района В.П.Касяненко. На должность председателя горисполкома приходит бывший второй секретарь горкома Е.Д.Рыбалка, а первым назначается некий Ю.П. Плахотченко.
  В то время я был секретарем партийной организации прокуратуры и хорошо помню, как его представляли.
   Городской партхозактив собрали в зале заседаний "белого дома", а затем прибывший из области второй секретарь обкома Р.П.Зверев пригласил в президиум сидящего в первом ряду ражего детину с тяжелым угрюмым лицом. Это и был Плахотченко, занимавший до этого начальственную должность в обкоме.
  Рид Петрович, курировавший по партийной линии все правоохранительные органы области, был для нас настоящим Малютой Скуратовым, чего, впрочем, и не скрывал. Его боялись и отвечали взаимностью.
  Представив Плахотченко и пространно рассказав о его достоинствах как руководителя, Зверев пожелал Юрию Павловичу успехов на новом поприще, высказал несколько колкостей в адрес прокуратуры с милицией и укатил на своей "Волге" в область. Новый Первый сразу же пришелся нам не по душе, и, как вскоре выяснилось, не случайно.
  С самого начала своего пребывания в должности он проявил себя как держиморда и самодур, видящий в других только слепых исполнителей его воли. Самым неприятным оказалось то, что как и Зверев, он с какой-то паталогической ненавистью относился к органам правопорядка. На первом же совещании с партхозактивом города, где присутствовали прокурор, начальник милиции и председатель суда, он выразил недовольство состоянием правопорядка и пообещал заняться этим лично. Кстати, уровень преступности у нас в тот период был одним из самых низких в области.
  Теперь о новом прокуроре.
  Владимир Павлович Касяненко был достаточно опытным руководителем и грамотным юристом. Однако все предшествовавшее назначению время трудился в сельском районе, где объем работы был неизмеримо ниже, чем в городе. Кроме того, он не знал специфики промышленных предприятий угольной и машиностроительной отрасли, которые составляли у нас большинство.
  Уже через неделю после его назначения, в поселке Михайловка произошло убийство, взбудоражившее население. Жертвой стала престарелая женщина по фамилии Троян, староста местной религиозной общины. Я в ту ночь дежурил и вместе с прокурором выехал на место происшествия. Старушку убили в собственном доме, размозжив ей голову. Следов взлома на входной двери и окнах не было. Со слов соседей, из вещей исчезли несколько старинных икон, причем одна очень древняя, принадлежавших общине и хранившихся у Троян.
  На месте уже находились оперативники во главе с Пролыгиным. Поручив им опрос соседей, приступаем к осмотру. Проводим его с участием судмедэксперта и криминалиста. Результаты следующие: Троян навестил кто-то из знакомых, которого она сама впустила в дом. Сначала он нанес ей удар в затылок, а когда женщина упала, надел на голову наволочку и чем-то тяжелым размозжил лицо. Затем похитил со стоящего в углу иконостаса упомянутые иконы и перерыл в доме все вещи.
  Опрошенные соседи показали, что по характеру Троян была замкнута, немногословна и общалась в основном только с членами общины. О том, что у нее в доме хранятся иконы, знали многие, так как в дни религиозных праздников они выставлялись в молельном доме, куда приезжали верующие из других городов и районов.
  К утру состав нашей группы возрос - из области вместе с начальником управления уголовного розыска полковником Н.Н.Польским прибыл прокурор-криминиалист И.С. Станкевич. Для оказания помощи.
  Но если Николай Николаевич, с которым впоследствии мне не раз приходилось встречаться по службе, действительно был мастером своего дела и без веских к тому причин не вмешивался в работу оперативно-следственных групп на месте преступления, то об Игоре Станиславовиче этого сказать было нельзя. Он вносил в нее только сумятицу, вел себя по - барски и, как я потом понял, работал лишь на свой авторитет.
  Так произошло и в этот раз. Для начала куратор обхаял наш протокол осмотра, хотя тот был составлен в соответствии со всеми процессуальными нормами и подробно отображал всю картину места происшествия. К чести Касяненко, он быстро поставил Станкевича на место, тот поумерил свой пыл и через пару часов умчался в область. Однако не успокоился, и там доложил руководству, что мы "запороли" осмотр, отказались от его помощи и некорректно вели себя. По этому поводу пришлось объясняться с курирующим следствие заместителем прокурора области Ю.Е.Соколиковым, который не усмотрел каких-либо "ляпов" в нашей работе и осадил ретивого криминалиста. Являясь по своей природе мстительным, Станкевич этого не забыл и впоследствии не раз пытался делать мне пакости. Однако, как говорят в народе: "Бог не фраер, он все видит". Кончил Игорь Станиславович весьма плачевно.
  А пока мы активно работали по делу. Для начала прокурор передал его к производству Лельчук, которая специализировалась в расследовании убийств. Затем была создана оперативно-следственная группа, которую курировал сам Касяненко. Раскрыть преступление "по горячим следам" не удалось, однако примерно через месяц оперативники вышли на предполагаемого убийцу. Им оказался некий Малярчук, периодически не работавший и живший на подачки сердобольных старух, в том числе и Троян. Временами он оказывал ей помощь в быту и был частым гостем в доме старухи, которая в меру сил пыталась приобщить Малярчука к Богу. Сразу же после убийства он исчез из поселка и, как было установлено, с довольно крупной суммой денег. После задержания долго не отпирался и признался в убийстве старухи из корысти. Поскольку прямых доказательств вины Малярчука не было, его сразу же допросил лично прокурор, а затем подозреваемого вывезли на место происшествия, где он уверенно воспроизвел событие совершенного им преступления, что было зафиксировано на фотопленкуу. Хотя все доказательства были косвенными, мы не сомневались в виновности Малярчука, в связи с чем он был арестован и предан суду. Тот же посчитал улики недостаточными, и вернул дело на доследование.
  Возмущенная община обратилась с жалобой в горком. Вняв требованиям верующих, Юрий Павлович вызвал "на ковер" прокурора с начальником милиции и устроил им разнос. А заодно приказал разобраться и с имеющимися в городе притонами. Последнее, к слову, было справедливо, поскольку таких "блатхат" у нас действительно было не мало, как, впрочем, и в других городах. Однако, и невыполнимо, ибо существовавшая в ту пору норма уголовного права, определяющая ответственность за притоносодержание, была "мертворожденной" и практически не работала.
  Доведенных до суда уголовных дел этой категории, в целом по стране насчитывались единицы.
  Юрий Павлович знал, куда ударить. Не иначе, кто-то подсказывал. Пока Касяненко с Ляшенко организовывали дополнительное расследование громкого убийства, я, по указанию прокурора, был брошен на борьбу с притонами.
  По злому року, наверное еще с времен Вышинского, общий надзор был "во всех бочках затычкой". И если осуществлявшие другие его виды помощники жили довольно спокойно, то общенадзорники вертелись "как белка в колесе". Не зря его тогда называли на ведомственном жаргоне "огульный нагляд".
  Внимательно изучив приснопамятную норму, комментарии к ней, все имеющиеся "Следственные практики" и разъяснения Пленума Верховного суда по этому вопросу, я понял, что без помощи не обойтись и направился к своему наставнику Савицкому.
  Богохульствуя, как обычно, он спорил в кабинете с Кружилиным по формуле обвинения, поступившего к нему на изучение милицейского дела. Истина у них почему-то не рождалась, и оппоненты здорово орали. Здесь же находился начальник следственного отделения ГОВД подполковник А.А.Бондарь - умница и дока в своем ремесле. Минут через десять они все-таки пришли к консенсусу, и я изложил свой вопрос.
  - М-да,- пробурчал Савицкий, - вытирая лысину, - последний раз я встречался с таким делом в суде лет десять назад, и то мы его вернули на доследование. Помнишь, Николай Иванович, в Славяносербске? Ты еще следователем тогда был.
  Кружилин молча кивает, глубоко затягиваясь беломориной и приходя в себя после бурных дебатов.
  - "Мертвая статья" и недоказуемый состав, - констатирует Бондарь,- а в связи с чем вопрос?
  - Тебе Ляшенко разве еще не передал указание Первого - пересажать всех "шалманщиков"?, - щурится от дыма Кружилин.
  - Н-нет, - делает большие глаза подполковник.
  - Значит, с перепоя забыл. Мы, видишь, уже трудимся, а вы не знаете ни хрена. Правильно Первый говорит, - не милиция, а "раздолбаи", - хитро щурится Николай Иванович
  - Ну, так уж и "раздолбаи", - обижается Бондарь,- сейчас приеду и все у шефа выясню. Только если этот действительно так, то нам "труба". Пару - тройку дел, может и возбудим, но в суде они не пройдут, развалятся.
   - И знает же сука, как нас раком поставить! - внезапно ярится Илья Савельевич.
  -Ты Валера не дрейфь, согласуй с шефом и дуй в область, к Троценко. Он этим вопросом одно время занимался, я точно знаю. Заодно и к Лившицу с Коганом зайдешь, глядишь, они что-нибудь подскажут.
  Иду к Касяненко. Тот соглашается с этим предложением и даже выделяет свою машину. Я рад, все не на "перекладных" добираться. Созваниваюсь с Иваном Артемовичем и излагаю суть дела.
  - Приезжайте, я буду на месте,- коротко отвечает он.
  Наш Иван, как обычно, драит "Волгу".
  Побурчав пару минут, что от непрерывной езды машина скоро развалится, он переоблачается в чистое, и мы отбываем в Ворошиловград. Ездить туда он, кстати, любит, поскольку дружен с завгаром и регулярно обыгрывает в карты прокурорских водителей. Через час мы на месте.
  Кабинет Троценко на втором этаже. Как всегда, на столе у Ивана Артемовича гора дел и непрерывно звонящий телефон, по которому он дает короткие и толковые разъяснения осаждающим его с мест прокурорам. Здесь же несколько сотрудников отдела, которые боготворят своего шефа. И есть за что. Он не только умница но и работающий начальник. Не только руководит, но и выполняет львиную долю работы подразделения. Тогда встречались такие.
  - Я просмотрел все, что касается вопросов борьбы с притонами, -сообщает Троценко. Нормативная база по этому вопросу весьма скудна. Уголовная норма, как вы знаете, не работает, а цивилистика к притонам имеет такое же отношение как грешник к раю. Впрочем, одна интересная зацепка есть. В Гражданском кодексе существует норма, предусматривающая выселение из жилья за невозможностью совместного проживания. В практике применяется она крайне редко и, как правило, по искам супругов друг к другу. Одно время ставился вопрос об использовании ее в борьбе с притонами, я было начал готовить методику, но он был снят с повестки. Между тем, норма очень интересная, нужен только механизм ее применения. Вот и все. Вы молоды, позанимайтесь этим. Тем более, что судя по отчетам, исковая работа у вас на высоте. Это похвально. Иски ведь готовите вы?
  - Да, по результатам надзорных проверок.
  - Кстати, мы разработали серьезное методическое пособие об организации исковой работы в горпрокуратурах. В течение месяца получите. Вам дарю один экземпляр сейчас. Вручает мне солидное пособие на сотню страниц.
  - Спасибо Иван Артемович.
  - Этим не отделаетесь, жду от вас результатов,- то ли в шутку, то ли в серьез произносит он. - Что будет непонятно, - звоните в любое время. Мне или заму.
  По дороге домой листаю пособие. В нем методики по подготовке и предъявлению самых различных исков по возмещению государству ущерба от различных правонарушений. В том числе хищений, приписок, выпуска брака и простоя вагонов. Именно то, чего мне не хватало для реализации целого ряда проверок. Причем изложено все достаточно просто, ясно и мотивировано. Имеется и раздел с формами всех исковых заявлений. Ай да Иван Артемович!
  Впоследствии это пособие много лет служило мне верой и правдой, пополняясь все новыми материалами.
  Доложив Касяненко о результатах поездки, в тот же день я засиделся в прокуратуре допоздна, изучая пособие и определяя наши возможности по его реализации. А они имелись. Еще при Виденееве, с его легкой руки, у меня установились рабочие отношения с начальником юридического отдела п/о "Первомайскуголь" А.И. Резвой. При ее содействии мы стали регулярно получать копии всех актов ревизий угольных предприятий, которые по существующим тогда канонам проводились КРУ объединения в конце каждого отчетного периода. Аналогичные документы поступали в прокуратуру и из соответствующего отдела горисполкома, ревизовавшего все остальные хозяйствующие субъекты. Фактуры для предъявления исков в них было предостаточно. Причем именно по позициям, указанным в пособии.
  На следующее утро, согласовав с Касяненко, начинаю подготовку необходимых материалов, и в течение недели в суд направляются первые два десятка исков. Ответчиками по ним выступают руководители и главные бухгалтеры целого ряда предприятий города. Общая цена исков составляет порядка 70 тысяч рублей, которые мы надеемся вернуть в государственную казну. В это же время, взяв за основу хитрое пособие, пытаюсь разработать методику по борьбе с притонами. Не получается. Зато милиция уже подсуетилась и по указанию прокурора возбудила два таких дела.
  Между тем, наши иски назначаются к слушанию, рассматриваются и удовлетворяются судом в полном объеме. Все это происходит не без участия Ильи Савельевича, который в очень хороших отношениях с председателем суда В.М. Чижиченко.
  Действуя по принципу "куй железо не отходя от кассы", готовлю и направляю в суд вторую партию таких же исков. Среди хозяйственников поднимается вой и они жалуются на нас в горком.
  Плахотченко вытаскивает прокурора "на ковер" и учиняет разнос, требуя отозвать еще не рассмотренные дела. Владимир Павлович отказывается. Такую же позицию занимает и вызванный в горком председатель суда. Еще через несколько дней происходит очередная "разборка", но вместе с Касяненко на нее вытаскивают Ляшенко.
  На этот раз Юрий Павлович требует прекратить возбужденное по линии ОБХСС дело о приписках и хищениях на одной из шахт.
  Как именно происходил разговор, мы не знаем, но в прокуратуру Касяненко вернулся взбешенный и мы впервые услышали от него ненормативную лексику. На следующее утро прокурор выехал в область и, как полагается, поставил в известность о создавшейся ситуации В.И.Зимарина.
  Так же, по своей линии, поступил и начальник ГОВД
  Началась вторая междуусобица. И снова не на равных.
  Как мы потом узнали, при назначении на должность, Плахотченко получил "индульгенцию" от обкома на подавление "инакомыслящих" в лице прокуратуры, милиции и суда. И была она от самого Первого секретаря обкома товарища Б.Т. Гончаренко, по кличке "БТ", который спал и видел себя в кресле секретаря ЦК в Киеве. А какое может быть кресло, если твои ставленники взяточники и хапуги? Работай с кадрами, воспитуй.
  Вот он и решил повоспитывать... нас. И правильно решил, ибо по себе знал, что жирует партийно-советская элита "по черному", безнаказанно. Ставить же ее на место вправе только Партия, но не ее слуги, тем более второго сорта - прокуратура и милиция. КГБ ведь молчит? Значит все в порядке, а вы занимайтесь пролетариями, на то и поставлены.
  Как я потом узнал из достоверных источников, областное УКГБ и его подразделение в Первомайске, достаточно хорошо были осведомлены о художествах партийной элиты в нашем городе. Однако чекисты считали ниже своего достоинства ввязываться в свалку и наблюдали за развитием событий из тени - чья возьмет. И верно делали, они ведь блюли Государственную безопасность. Вот и доблюлись, до Беловежской пущи.
  Теперь вместе с милицией ловят взрывников, бандитов и наркоманов. Ну да Бог им судья. Хорошо, хоть самого в то время не обвинили в чем - нибудь эдаком, антисоветском. А ведь могли.
  Методику я все-таки придумал, или как говорят по научному, разработал. И не потому, что был таким умным, а из принципа. Умным был юрист, который как в той сказке, подсказал Первому, что поручить "Ивану-дураку", чтоб он сломал себе шею.
  К слову, к тому времени возбужденные милицией уголовные дела по притонам "приказали долго жить". Не хватало доказательной базы. А вот по моей методике хватало. Причем сделал я ее по принципу разработки, как учили в ВКШ, с элементами хитрой защиты, не позволяющей даже заинтересованному судье отказать в иске.
  Кстати, в начале даже мои коллеги, включая прокурора, отнеслись к ней скептически.
  - Не пойдет, - заявил Касяненко, - это ж какая-то оперативщина, а не методика, ведь так, Николай Иванович? Тот соглашается. Этого же мнения придерживается и наш цивилист Пролыгина. Спасает положение Савицкий.
  - А я думаю, пойдет! Материальные иски у нас тоже не шли, а сейчас вон как директора взвыли. Тем более, что вам Владимир Павлович, по притонам Плахотченко что-то надо докладывать.
  Это все и решило.
  -Иски будем готовить и заявлять, - решает Касяненко. Помощь вам нужна?
  - Да, по линии службы участковых инспекторов.
  - Николай Иванович, организуете?
  - Нет вопросов.
  "Скоро сказка сказывается, да не скоро дело делается..."
  У нас получилось наоборот. Кружилин настолько замордовал участковых, которым я под запись разъяснил порядок их действий, что те в течение недели оформили и притащили в прокуратуру документы на предъявление исков в отношении пары десятков притоносодержателей.
  Я быстро их доработал, подготовил исковые заявления и после подписания их прокурором, направил в суд.
  Вопреки предсказаниям коллег, рассмотренные с участием Надежды Ивановны иски были удовлетворены и обращены к исполнению. Все притоносодержатели, в прошлом ранее судимые, пьяницы и тунеядцы, были выселены из квартир без предоставления им другого жилья. Касяненко было что докладывать первому. Но секретарю уже было не до этого. Противостояние обострялось с каждым днем. Ляшенко и Касатонов обратились с жалобами на последнего в ЦК КПСС. В город зачастили разного рода проверяющие. Но, как ни странно, изучать они стали не деятельность Юрия Павловича, а работу ГОВД.
  По этому поводу, 12 ноября 1985 года, в центральной прессе, а именно, в газете "Правда" была опубликована статья "Столкновение", которая объективно иллюстрирует все это противостояние между партийными и правоохранительными органами. Привожу ее дословно.
  "Принять коммуниста В.Касатонова первый секретарь Первомайского горкома партии Ю. Плахотченко отказался.
  - Сегодня буду у вас, там и поговорим, - сказал он.
  Но говорить с капитаном Касатоновым, начальником отделения по борьбе с хищениями социалистической собственности (ОБХСС) Юрий Павлович, определенно, не собирался. Днем раньше он уже потребовал от начальника городского отдела милиции подполковника А.Ляшенко написать приказ об освобождении капитана от должности.
  Позднее в объяснительной записке для Ворошиловградского обкома партии Ю.Плахотченко признал: "Считаю себя виновным, что в резкой форме потребовал от Ляшенко ускорить решение вопроса о Касатонове..." Добавлю, что раскаяние пришло лишь после обращения В.Касатонова в ЦК КПСС. А в тот день, в октябре прошлого года, после беседы с руководителями горотдела милиции Юрий Павлович действительно встретился с работниками ОБХСС, но никаких угрызений совести еще не испытывал. В отсутствие капитана Касатонва, который не был приглашен на "разговор", он заявил, его подчиненным, что вопрос об их начальнике уже решен и решен однозначно.
  В чем же провинился Касатонов?
   Два года назад работники ОБХСС и прокуратуры разоблачили группу расхитителей. Шайка воров, которую возглавлял бывший диретор комбината бытового обслуживания Е.Разин, длительное время занималась кражей народного добра в особо крупных размерах. Расследование показало также, что к хищениям оказались причастными бывший первый секретарь Первомайского горкома партии В.Мозалев и бывший председатель горисполкома А.Ерыгин. Воры щедро одаривали их краденными со склада предприятия ценностями - тканями, кожей, парфюмерными изделиями... "Как установлено материалами дела, говорится в документах областной прокуратуры, - Мозалев и Ерыгин допустили злоупотребление служебным положением, за что предусмотрена уголовная ответственность".
  Казалось бы тут не может быть двух мнений - эти люди должны отвечать по всей строгости закона. И уж, конечно, в партии таким не место. Но в Ворошиловградском обкоме партии решили иначе. Обсудив персональные дела В.Мозалева и А. Ерыгина, бюро обкома ограничилось вынесением им партийных взысканий. Правда отдельные члены бюро предлагали исключить их из партии в соответствии с требованиями Устава. Но верх взяла иная точка зрения, которую отстаивал председательствующий на заседании бюро второй секретарь обкома Р. Зверев. Замечу, кстати, что Рид Петрович отвечает в обкоме за работу административно-правовых органов.
  - Мы не располагали, - заявляет Р.Зверев, - достаточными доказательствами виновности Мозалева и Ерыгина...
  Странное заявление. Что же секретарь обкома не доверяет милиции? Получается, что не доверяет. А как быть с мнением бывшего прокурора области В.Зимарина? В письме на имя первого секретаря Ворошиловградского обкома партии Б. Гончаренко, в личных беседах с серетарями обкома он настойчиво добивался предания суду Мозалева и Ерыгина. Но обком взял на себя не свойственные ему функции и не советовал прокуратуре проводить следствие по их делу. Более того, прокурор В.Зимарин вскоре был переведен на работу в другую область...
  Уголовное дело в отношении Мозолева и Ерыгина давным давно списано областной прокуратурой в архив. В обкоме партии мне также сообщили, что познакомиться с персональными делами этих коммунистов можно лишь с разрешения первого или второго секретаря комитета. Более того, теперь все чаще можно слышать будто Мозалев и Ерыгин безвинно пострадали от... "козней милиции". Не случайно тот же Мозолев на городской партийной конференции в декабре 1983 года был освобожден от должности не как скомпрометировавший себя руководитель, а ... "в связи с переходом на другую работу". Он стал заместителем директора производственного объединения "Первомайскуголь".
  Не случайно и вновь избранный первый секретарь горкома Ю.Плахотченко свой первый рабочий день начал с вызова к себе руководителей горотдела милиции. Конечно, Юрию Павловичу наследство досталось не из легких. Хронически отставала ведущая отрасль - угольная промышленность. А тут еще выяснилось, что органами правопорядка, в дополнение к прежним "неприятностям", на одной из шахт вскрыты факты взяточничества, на другой - растранжирования государственных средств, приписок. Опять "лишние" заботы? Закономерные действия органов правопорядка Ю.Плахотченко расценил как крючкотворство, попытки "совать палки в колеса".
  Объектом самого пристального внимания первого секретаря становится служба БХСС. Чуть ли не каждая законная акция по пресечению преступных действий взяточников, расхитителей народного добра, вызывала у него раздражение. Вскоре он потребовал еженедельно присылать ему сводки по всем операциям этой службы...
  Не стану оспаривать ни прав, ни меру ответственности секретаря горкома партии за положение дел и нравственную атмосферу в городе. И, тем не менее, напомню: есть грань, где кончается деловой контроль и начинается мелочная опека. В том-то и беда, что не забота об укреплении законности и правопорядка, а личная неприязнь и предвзятость просматриваются в действиях Ю.Плахотчеко. Уже на третьем месяце его работы бюро горкома объявило выговор начальнику горотдела милиции А.Ляшенко, который, правда, пришлось вскоре отменить как не имеющий под собой оснований.
  Затем в "немилость" к Ю.Плахотченко попал и прокурор Первомайска В.Касяненко. Поводом для недовольства послужило усиление прокурорского надзора за исполнением законодательства в хозяйственной деятельности, охране труда и здоровья шахтеров, борьбе с потерями и расточительством. Конфликт особенно обострился, когда прокуратура города предъявила группе должностных лиц иски о возмещении материального ущерба, причиненного государственным предприятиям и учреждениям в результате бесхозяйственности и нераспорядительности. Прокурор города вынужден был письменно информировать областные организации о вмешательстве первого секретаря горкома в деятельность прокуратуры.
  Уместно напомнить, что ЦК Компартии Украины в свое время осудил факты администрирования и грубого вмешательства в работу судебно- правовых органов со стороны Ворошиловградского обкома партии, о чем, конечно же, было известно и Ю.Плахотченко, в то время заместителю заведующего отделом обкома партии. Неужели забыл?
  Многие в областном центре знали о конфликте в Первомайске нового первого секретаря горкома партии с правовыми органами, но по разному оценивали его. Может быть в оценке этих событий ту же роль сыграло прежнее, можно сказать примиренческое решение бюро обкома по делу Мозолева и Ерыгина. Во всяком случае до поездки коммуниста В.Касатонова в Москву никто даже не пытался, как говорится, одернуть, поставить на должное место Ю.Плахотченко.
  Перед поездкой в Первомайск я побывал в управлении внутренних дел Ворошилоградского облисполкома. Начальник УВД Г.Ветров и его первый заместитель Ю.Ерошкин твердо стояли на своем: подполковник А.Ляшенко и капитан В.Касатонов соответствуют занимаемым должностям. Правда, чтобы разрядить обстановку, минувшей осенью они предложили начальнику горотдела перевод на такую же должность в город Брянку. Однако, узнав о предполагаемом переводе, Ю. Плахотченко заявил в обкоме, что коммунист А.Ляшенко может рассчитывать лишь на отрицательную характеристику горкома партии, и вопрос о переводе был снят с повестки дня. После этого Плахотченко и сделал следующий "шаг" - потребовал от начальника горотдела издать приказ об увольнении капитана В.Касатонова...
  В беседе с корреспондентом "Правды" Ю.Плахотченко заверил: мол на всю жизнь запомнил, как почти два часа к ряду его "пробирали" на заседании секретариата обкома партии. За что? За то, что дважды отказал в приеме коммунисту В.Касатонову, и за конфликты с прокурором города В.Касяненко и начальником горотдела милиции А.Ляшенко.
  Но очень ему не понравился такой вопрос: почему же десять дней спустя после столь "памятного разговора в обкоме" он снова - теперь уже в третий раз! - отказался принять все того же коммуниста В.Касатонова? Невольно вспомнился и разговор с начальником УВД Г. Ветровым.
  Спросил я, почему вы, Григорий Михайлович, не защитили своих подчиненных, не встретились с секретарем горкома, не попытались переубедить его?
  Обычно корректный и спокойный человек с генеральскими погонами на плечах вдруг на этот раз не сдержался:
  - Пытался!... Но вы бы слышали, как по телефону Плахотченко заявил мне, что он "занят сегодня, завтра и даже послезавтра".
  ...Совсем недавно стало известно: прокурор Первомайска В.Касяненко от должности освобожден, а начальнику горотдела милиции А.Ляшенко горком партии опять объявил партийное взыскание. Снова встал вопрос о его переводе из Первомайска. Уверовавший в собственную безнаказанность, Ю.Плахотченко все смелее атакует стражей советских законов. Так, словно сам-то он уже где-то над законом и нормы наше жизни его не касаются...
  А может, и в самом деле на него в Ворошиловградской области управы нет?
   Управа нашлась, но об этом позже.
  К апогею великого противостояния состав нашей прокуратуры несколько обновился. Незадолго до перевода Виденеева, Остриков перевелся в прокуратуру Житомирской области, откуда он был родом и на его место был назначен выпускник Саратовского госуниверситета Николай Волков. Чуть позже, на место ушедшей в декретный отпуск Пролыгиной, пришел выпускник Харьковского юридического института Николай Марусев. Оба парня оказались неплохо подготовленными, активными и сразу же пришлись коллективу по душе.
  Тем более, что нескладный на вид Марусев оказался самым настоящим полиглотом, да к тому же и неподражаемым пародистом.
  В конце 1983 года, под давлением обкома партии, со своего поста уходит В.И. Зимарин и на его место назначается В.П. Шаталов, ранее занимавший должность Одесского транспортного прокурора. Он среднего роста, с приятным лицом, интеллигентными манерами и неторопливым южно-русским говоро
  Примерно в это же время, в обкоме партии, куда мне поручено доставить какую-то информацию, я встречаюсь с Виктором Петровичем. Он интересуется делами в Первомайске и неожиданно предлагает мне перевестись в Стаханов, на должность заместителя прокурора города. Поскольку я не готов к ответу - дает на раздумья сутки.
  На обратном пути пытаюсь понять, чем вызвано такое предложение. Помощником, хоть и старшим, я работаю неполных три года. Кое-какой опыт имеется. Однако Стаханов один из самых крупных городов нашего региона, прокуратура в котором почти вся состоит из убеленных сединами ветеранов, во главе с мастистым старшим советником юстиции А.И.Пучко, который не разбрасывается старыми кадрами.
  Может Веденеев пошутил? Но это не тот случай. Недолго думая, заезжаю к своему главному советчику - отцу. Как всегда в таких случаях, он закуривает свой неизменный "Экспресс", задумывается и несколько минут молчит.
  - Ты на шахте работать не боялся?
  - Н-нет.
  - На атомных лодках не пропал?
  - Нет.
  - В КГБ ?
  - Вроде бы тоже.
  - Ну, так иди дальше, в чем вопрос?
  На том и порешили. Таня тоже не возражает. Звоню Виктору Петровичу и даю согласие.
  -Добро, жди вызова, коротко отвечает он.
  Еще через неделю меня вызывают в прокуратуру области к Шаталову.
  К тому времени мы уже поняли, что Валентин Петрович далеко не подарок. Без шума и склок на пенсию были препровождены несколько заслуженных прокуроров, у которых в последние годы появилась склонность к тихой жизни. Начались перестановки в областном аппарате.
  Прокурор области принял доброжелательно и почему-то заинтересовался моей прежней работой в системе госбезопасности.
  - Оперативную работу не забыл?
  - Помню.
  - Вот и добре. В Стаханове будешь надзирать за милицией. По моим сведениям там "конь не валялся", о ГОВД самый крупный в области. Нужно навести порядок. Вопросы будут?
  - Нет.
  - Доложи Касяненко, чтобы принял у тебя дела, приказ о назначении будет на днях...
  Известие о моем переводе Владимира Павловича не обрадовало, да и я, честно скажу, особого восторга не испытывал.
  Тем не менее, после получения приказа, сопровождавшегося присвоением очередного чина - юриста 2 класса, в прокуратуре мне устроили теплые проводы и подарили на память большую хрустальную ладью. Надо думать с намеком, "чтоб не утоп".
  
   Глава 2. Стаханов
  
   Следующим утром с больной головой после дружеского застолья, затянувшегося далеко за полночь, я ехал на работу в прокуратуру Стаханова. Мела поземка, за окнами рейсового автобуса трещал мороз, на душе скребли кошки.
   Отношения с новым коллективом у меня не то, чтобы не сложились, но на первых порах были довольно натянутыми.
   Алексей Иосифович встретил прохладно и никаких рекомендаций по организации надзора за следствием и оперативно-розыскной деятельностью в милиции не дал. Пообщаться с ранее курировавшим ГОВД его старшим помощником А.М. Клячко не удалось - того отправили в отставку. Из-за обиды, или еще по каким причинам, но он не оставил после себя никаких рабочих материалов, которые я мог бы использовать в организации надзора. Пришлось осваивать его с "азов", а значит, снова задерживаться в прокуратуре допоздна и затем на "перекладных" добираться домой.
  Уже в первую неделю я обратил внимание на то, что единства в этом монолитном на первый взгляд коллективе не было. Он состоял из микрогрупп.
  В первую, руководящую, входили прокурор, его бывший заместитель А.И.Дорофеев и уволенный М.Н. Клячко - все ветераны войны, прослужившие в "системе" по три десятка лет. Во вторую - женщины старший помощник З.Н. Круглых, старший следователь по особо важным делам Л.А. Евдомащенко, старший следователь И.С. Медведева и начальник канцелярии М.С.Лядова. Третью группу представляли старшие следователи Ю.Н.Писаревский, Е.П. Дурных и помощник прокурора А.В.Таволжанский. Более-менее я знал только последнего, с которым приходилось общаться на совещаниях в области.
  Был в прокуратуре и свой "диссидент", который регулярно писал анонимки на прокурора и других сотрудников в прокуратуру области и в горком. В этом не без оснований подозревали Писаревского, но поймать за руку не могли. Уже через месяц очередной пасквиль в горком поступил и на меня.
   Пришлось объясняться, хотя и без последствий, но с неприятным чувством.
  Кстати, отношения между этой организацией и прокуратурой здесь были совсем иными, чем в Первомайске. Прокуратура была в почете и считалась чуть ли не структурным подразделением горкома. Все ее работники участвовали в идеологических мероприятиях и выполняли партийные задания, неся правовые знания в массы. Позиция горкома и прокуратуры по всем вопросам была единой. Почти как в песне - Партия сказала Надо, комсомол ответил Есть!
  Пообщавшись с Таволжанским, Дурных и Писаревским, и ознакомившись с прокурорской отчетностью, я понял, что такое "единство" стало возможным в результатом своеобразного надзора за исполнением законов в городе.
  Хозяйственные преступления по линии общего надзора не выявлялись много лет, и этой сферы деятельности прокуратура не касалась. Причиняемый бесхозяйственностью государству ущерб, в судебном порядке не взыскивался. Работа милиции отличалась высокими результатами и отсутствием сколь -нибудь серьезных нарушений.
  Куда я попал?! Уж не солнечный ли это город Томазо Кампанеллы?
  Увы. Как я потом убедился, воровали на родине стахановского движения намного больше, чем в Первомайске. Тем паче, что предприятия его были многочисленнее, крупнее и несоизмеримо богаче.
  В вину Алексею Иосифовичу я это не ставлю. Он был отличный прокурор старой школы, принимал участие в расследовании прогремевших на весь Союз уголовных дел в отношении партийных секретарей Билыма и Кочкарева, и, благополучно выбравшись из той свалки, на старости лет не желал попадать в новую. Так, что не мне его судить.
  Познакомившись с Пучко поближе, я как и все, кому приходилось с ним работать, проникся глубоким уважением к этому человеку. Прежде всего за то, что он был фронтовик. Всю войну Алексей Иосифович провел на передовой, командуя артиллерийским взводом, а затем батареей. Завершил ее в Берлине, помощником командира полка. Затем окончил институт журналистики и дорос до заведующего отделом РАТАУ в Киеве. Тогда же заочно окончил Харьковский юридический институт, оставил "теплое место" в столице и, вернувшись на родину, стал следователем прокуратуры Белокуракинского района. Оттуда и попал в бригаду 1-го заместителя прокурора республики С.Ф. Скопенко, которая по личному указанию тогдашнего Генерального Прокурора СССР А.Р. Руденко расследовала дела в отношении партийных бонз Луганщины.
  Впоследствии все следователи этой бригады, в том числе и Пучко, были назначены прокурорами городов и районов нашей и Донецкой областей.
  Алексей Иосифович никогда не был женат, жил аскетически и все время отдавал работе. В прокуратуре всегда появлялся первым и уходил последним, нередко за полночь. Единственной его слабостью были певчие птицы, а увлечением - кулинария. Пучко искусно готовил и любил приглашать коллег к себе в гости. А еще курил трубку и многочисленные ученики всегда дарили ему дорогой табак. Иных подарков Алексей Иосифович не признавал. Вот такой был человек.
  Не менее интересен и бывший его заместитель, а ныне старший помощник Александр Иванович Дорофеев. При внешне кажущейся суровости и даже недоступности, чему способствовал богатырский рост и породистое волевое лицо, это был добрейшей души человек. Как и Пучко, Дорофеев прошел всю войну, но не на земле, а в небе. В Стахановской прокуратуре он бессменный парторг и близкий друг Героя Социалистического Труда К.П.Петрова. Именно он, в свое время секретарь ЦК ВКПб на шахте "Ирмино", организовал знаменитый рекорд, так умиливший И.В.Сталина, что он распространил его на всю страну. Александр Иванович познакомил меня с этим колоритным человеком и по вечерам в кабинете Дорофеева, за рюмкой чая, Константин Петрович немало порассказал о тех удивительных и страшных временах.
  Знакомлюсь и с поднадзорной организацией.
  Стахановский ГОВД в то время был самым крупным подразделением милиции в регионе и по числу стражей правопорядка уступал только областному УВД.
  Объяснялось это тем, что городу покровительствовал сам Министр Внутренних дел СССР, генерал армии П. А. Щелоков. Тогда он был самым могущественным из силовых министров, ибо водил дружбу с Генеральным секретарем ЦК КПСС Л.И.Брежневым.
   Петр Анисимович был уроженцем Стаханова (поселок Алмазная) и в отличии от К.Е.Ворошилова, тоже нашего земляка, никогда не забывал родных мест. Он регулярно наезжал город и ограничивался не только встречами с родней. После отъезда всесильного Министра, Стаханов нередко получал различные государственные дотации. К слову, тогда в городе имелась прекрасная картинная галерея, созданная при непосредственном участии Петра Анисимовича. И это не вымысел, поскольку сам там бывал и общался с ее работниками.
  Особых шедевров в галерее не было, но большинство картин были достаточно ценные и интересные. После трагической смерти Щелокова, она сразу же была вывезена в Киев и разграблена.
  Возглавлял отдел полковник В.А.Дьяченко, считавшийся одним из наиболее перспективных милицейских начальников в области, и имевший с десяток именных часов от Министра. Это был рослый, вальяжный и самоуверенный человек.
  Принял меня Виктор Афанасьевич радушно, представил своим заместителям и выразил надежду на сотрудничество.
  Как выяснилось впоследствии, под этим он понимал невмешательство в дела милиции.
  Ознакомившись со списком начальствующего состава подразделения, к своему удивлению обнаруживаю в нем фамилии двух знакомых мне лиц. Это начальник угрозыска Валерий Соловьев и старший оперуполномоченный ОБХСС Александр Тополов. Оба капитаны. С Тополовым мы вместе учились в Стахановском горном техникуме, а Соловьева я знаю, как известного в то время хулигана. Кстати, уже тогда я розыскал и своего близкого друга по учебе в техникуме Сашу Бондаренко, который работал начальником ГАИ в Кировске.
  Понимая, что новый участок работы далеко не прост, и здесь запросто можно сломать себе шею, решаю пока особо не активничать и получить как можно больше информации "по низу".
  Для начала заезжаю к отцу и встречаюсь с его братом Виктором Егоровичем Резниковым. В бытность он работал в угрозыске и мог просветить племянника по поводу Стахановской милиции.
  Встреча превзошло все ожидания. Дядя начинал с Дьяченко в одном подразделении и отлично знал его.
  - "Дьяк", опер от Бога, он уже тогда был лучшим из нас, почему и выдвигали, - сообщил Виктор Егорович. - Однако сейчас заматерел, на кривой козе не подъедешь. Короче, удельный князь. Будь с ним осторожен. Если желаешь знать больше - у тебя в аппарате есть такой Писаревский. Это, кстати, тоже мой давний знакомый, из "зоновских кумовей". У них с Виктором какие-то старые счеты - на дух друг друга не переносят. В Стаханове он все мечтал выбиться в прокуроры, но очень уж склочный по характеру, кстати, Николай его хорошо знает.
  Я удивленно смотрю на отца. Тот невозмутимо дымя беломориной, подтверждает это, а затем спрашивает, работает ли еще Дорофеев.
  Да, я назначен на его место, он теперь старший помощник.
  - Передай привет Александру Ивановичу, он меня в свое время здорово выручил по одной шахтной аварии.
  Перегруженный информацией возвращаюсь в Стаханов и на следующий день общаюсь с Писаревским. До этого Юрий Михайлович относился ко мне почти враждебно, стараясь уязвить при каждом удобном случае. И это ему удавалось, ибо человек он был желчный и полный сарказма.
  Узнав, что я племянник Резникова, Писаревский впадает в ностальгию и около часа предается воспоминаниям о днях их милицейской молодости.
  - А ты знаешь, кто Егорыча "спалил"?
  - Впервые слышу.
  - Почаще заходи, расскажу при случае.
  Затем морщит лоб и спрашивает, не родственник ли я Ковалевым с Краснопольевского рудника.
  Я отвечаю, что это так и называю имя отца.
  - А чего же ты сразу не сказал, ведь я хорошо знаю всю твою родню. Интересные люди!
  - Да как-то случая не было. К тому же вы меня восприняли "в штыки".
  - Думал ты из "блатных". Прошел слух, что тебя турнули из московской "конторы" и по блату пристроили в Первомайск, а затем к нам.
  Да нет, никто меня не пристраивал - смеюсь я и коротко рассказываю свою историю.
  С этого момента отношения между нами меняются, и Юрий Михайлович "по тихому" регулярно снабжает меня массой полезной информации.
  От него узнаю, что всем в городе заправляет первый секретарь горкома Н.Д. Дыма, без ведома которого местные правоохранители пикнуть боятся. Неограниченной свободой действий, по известным причинам, пользуется только ГОВД. Прокуратура, отдел КГБ и суд - на вторых ролях.
  Самая одиозная фигура в городе - председатель комитета народного контроля А.С. Сурков. Только он, с ведома Первого определяет, кого из проворовавшихся хозяйственников отдать на заклание служителям Фемиды. В этом случае, жертва без лишнего шума и огласки попадает куда положено. Если же такое выявляется правоохранителями и не одобряется Сурковым, они остаются на своих местах.
  В своих действиях председатель опирается на милицию, которая практически бесконтрольна, ибо прокурорский надзор за ней моим предшественником осуществлялся формально.
  Честно признаться, я не поверил Писаревскому и посчитал, что он сгущает краски. Однако это, при очередной встрече, подтвердил и мой близкий друг Саша Бондаренко, а также замеситель начальника местного КГБ Костя Кравцов, с которым мы сразу же нашли общий язык.
  Более того, служивший раньше в стахановской милиции и вынужденный оттуда перевестись в Кировск, Бондаренко рассказал мне о многих фактах злоупотреблений в БХСС, совершавшихся его начальником капитаном Фесенко, правой рукой которого был наш соученик Тополов. Нелицеприятно отозвался мой друг и о заместителе Дьяченко по оперработе майоре Ю.И. Федоркове, порекомендовав присмотреться ко второму заму - майору А.П. Черкаеву, охарактеризовав его как порядочного человека.
  - А что представляет из себя Соловьев?
  - На него можешь положиться. Валерка хоть и бузотер, но служит честно.
  - Дьяченко?
  - Как начальник, "Дьяк" на месте. Но "Фас" с Федорковым его здорово "обложили" и понемногу спаивают.
  - Да, подумалось мне в ту минуту, в какой же гадючник я попал! Ну, да Бог не выдаст, свинья не съест...
  Буквально через неделю у меня происходит конфликт с Сурковым. По его просьбе Пучко поручает мне выступить перед народными контролерами с лекцией на правовую тему. Подготовившись, показываю ему тезисы и получаю указание согласовать их с главным контролером.
  - Алексей Иосифович, а он кто, цензор? Я все-таки Ваш заместитель и согласовывать свои документы обязан только с Вами.
  Пучко отводит глаза и повторяет свое указание. Я его не выполняю и сразу направляюсь в ДК Ленина, где предстоит выступать.
  Там уже больше сотни общественных контролеров, в основном ветераны и замначальника милиции Черкаев, которому тоже поручено принять участие в этом мероприятии. Все ждут Суркова, но он задерживается и по моему предложению начинаем работу.
  Мероприятие удается и проходит довольно интересно. При его завершении один из общественников интересуется: "Когда наконец будет порядок на рынке, где засилье кавказцев?". Вопрос злободневен, так как эти сыны гор давно приспособили рынок для своего обогащения. Он один из крупнейших в Донбассе и в выходные дни изобилует покупателями не только нашей, но и соседних с ней областей.
  Обещаем с Черкаевым в ближайшее время "почистить" рынок. Когда встреча заканчивается и мы собираемся уходить, директор ДК приглашает меня в свой кабинет. Там впервые вижу грозного контролера. Сурков высок, сухопар и похож на циркуль. Он сразу же язвительно спрашивает, почему я не показал ему тезисы выступления.
  - Не считаю нужным.
  - Да вы что! Не понимаете, с кем говорите?
  - С председателем общественной организации призванной нам содействовать.
  - Ну вы меня попомните, -шипит Сурков и хлопает дверью.
  Как только я появляюсь в прокуратуре, в кабинет забегает перепуганный Александр Иванович и сообщает, что Пучко объясняется по телефону с Сурковым, а меня вызывают в горком к Дыме.
  - Что ты там ему сказал?
  - Поставил на место, он хам.
  - Эх, не надо было, Николай Федорович тебя в порошок сотрет. Это же его наперстник.!
  В порошок меня Дыма не стер, но в довольно резких выражениях разъяснил, кто в городе хозяин. Пучко же по этому поводу прочел пространную нотацию из которой я понял, что работать в этом городе будет не просто.
  Пока суть да дело, стал решать квартирный вопрос, тем более что зима была холодной и каждодневная езда из Первомайска в Стаханов изрядно выматывала. Алексей Иосифович принял в этом живое участие и через несколько дней меня пригласили в исполком к секретарю жилищной комиссии. Она оказалась импозантной дамой с довольно вульгарными манерами, и в тот же день продемонстрировала мне две квартиры. Одна, в двухквартирном особняке, оказалась занятой, а вторая располагалась в доме, идущем под снос. Между тем в городе имелся новый жилой фонд в микрорайоне "Южный", где шло заселение нескольких, современных домов
  Интересуюсь у нее, нельзя ли моей семье получить жилье в одном из них.
  - Нельзя, вы не состоите на очереди. Впрочем, если хорошо попросите, я переговорю с председателем..
  Этого делать я не стал и поступил правильно. Через несколько месяцев мы посадили ее за взятки и мошенничество.
  Жилье для своей семьи нашел сам. Через участковых. Они сообщили, что на "Стройгородке" - так назывался район неподалеку от прокуратуры, в одном из новых домов есть бесхозная квартира, в которой ночуют бомжи. Через исполком выясняю, что прежние ее жильцы год назад выехали на Шпицберген и оттуда прислали отказ от жилья. Почему оно до сих пор никому не распределено, объяснить мне не смогли. Иду на прием к мэру, и тот дает команду предоставить жилье мне, предварительно его отремонтировав. Впрочем, приводить квартиру в порядок пришлось своими силами. И на том спасибо. К весне перевожу туда семью.
  Леночку отдаем в садик, Таня устраивается на работу в центральную горбольницу.
  Начинается полноценная жизнь в Стаханове.
  Между тем, к тому времени я уже освоился на новом месте и предпринял ряд действий, которые впоследствии серьезно сказались на обстановке в городе.
  Для начала запросил в ЦГБ данные о всех случаях обращений граждан по поводу телесных повреждений за последние три года. Затем истребовал у администраций всех предприятий сведения о кражах и хищениях за это же время, о которых они сообщали в милицию.
  Уже первичное сравнение полученной информации с регистрационными учетами ГОВД показало, что львиная доля этих фактов не регистрировалась и не проверялась.
  Однако торопиться с выводами я не стал и "убив" несколько вечеров, подготовил солидную "простыню" в которой систематизировал всю полученную информацию по достаточно простой схеме:
  - криминальный факт, дата сообщения о нем в ГОВД;
  - результаты.
  Этот нехитрый документ наглядно доказывал конкретные факты укрытия милицией от учета и регистрации множества заявлений и сообщений о преступлениях.
  Пошел дальше и выписал номера всех "отказных" материалов по таким сообщениям. Оказалось, что многие из них также укрывались, и для проверки в прокуратуру не направлялись.
  Все это тоже занес в графы своего "кондуита". Пока прикидывал свои возможности по реализации полученного, зная, что на чью -либо помощь надеяться не приходится, а самому ввязываться в свалку со Стахановской милицией рискованно, в город приехал Виденеев. На какое-то партийное мероприятие. Созваниваюсь с ним, встречаюсь и прошу совета. Не без задней мысли, так как в свое время Виктор Петрович работал в Стаханове у Пучко.
  После работы встречаемся в прокуратуре соседнего Кировска, где тогдашний прокурор Н.И. Михайлусов организует скромный ужин. Выслушав меня, Виктор Петрович рекомендует повременить, сообщив по секрету, что в ближайшее время в Стаханове будет новый прокурор.
  - А новая метла, сам понимаешь, и метет по новому.
  Зная Виденеева, лишних вопросов я не задаю, мы тепло прощаемся и на этом расстаемся.
  А на дворе уже май. Буйно цветут сады, гремят весенние грозы и, как всегда, в это время, не обходится без всплеска убийств и изнасилований.
  Как-то связаны они с пробуждением природы.
  Несколько раз выезжаю на места происшествий с Соловьевым, и у нас складываются весьма неплохие отношения. Хотя Валера так и остался хулиганом, розыскник он неплохой и свое дело знает. К тому же горой стоит за своих оперов и не переносит коллег из БХСС. На одном таком выезде, где "по горячим следам" нам удается раскрыть очередное убийство, спрашиваю его,- почему?
  - Работают только на себя и начальство, или вы не в курсе?
  Я в курсе, но ответить пока нечего...
  Виктор Петрович оказался прав. В начале июня Алексея Иосифовича с почетом провожают на пенсию и на его место назначается прокурор Перевальского района В.И. Котов. Я с ним не знаком, но слышал, что барин и самодур.
  Валентин Иванович отличался броской внешностью - высокий рост, спортивная фигура и волевое лицо; своеобразностью речи - говорил сумбурно и часто на повышенных тонах; а также непререкаемостью взглядов - не терпел инакомыслия у подчиненных.
  Чем-то неуловимо он напоминал американского шерифа с дикого Запада, только без лошади. Кстати, как потом стало известно, в Перевальске его и звали между собой "шериф".
  На первом же оперативном совещании, ознакомившись с отчетами и прочими документами, новый прокурор отрицательно высказался о результатах нашей работы. Такая оценка вызвала шок, но все благорозумно промолчали
  После совещания Котов приказал мне остаться и доложить обстановку в городе.
  Ничтоже сумятившись, рассказываю все, что знаю и демонстрирую свой "кондуит". Объяснять не приходится, новый шеф быстро схватывает, что к чему.
  - Серьезная наработка, почему не даешь ей ходу?
  - Недавно подготовил.
  - Оставь ее мне, - хлопает по "простыне", - и вызывай завтра к девяти начальника милиции. Сделаем ему "легкий крик на лужайке".
  -Не пойдет.
  - Это как?!, - удивляется Котов.
  Рассказываю. Дело в том, что за все прошедшее время я ни разу не видел Дьяченко в прокуратуре. В лучшем случае, вальяжно переваливаясь на коротких ногах, в ней появлялся Федорков. Отчет о работе готовился тоже своеобразно. Дьяченко никогда не участвовал его составлении и свою подпись, после прокурора, ставил только в своем кабинете. Такое практиковалось лишь в Стаханове.
  Мое сообщение вызвало у Валентина Ивановича бурю эмоций, и он тут же потребовал связать его с начальником.
  Снимаю трубку и набираю служебный номер Дьяченко.
  - Виктор Семенович? Ковалев. С вами будет говорить Валентин Иванович.
  - Виктор Семенович, приветствую, Котов. Есть необходимость завтра встретиться у меня. Как не можете? Тогда послезавтра.
  Что отвечает полковник я не слышу, но, судя по багровеющему лицу Котова, не то, что тот ожидал.
  - А я вам еще раз говорю...! ,- повышает голос прокурор, но фразу не заканчивает, из трубки доносятся короткие гудки.
  - Отключился! - возмущается шеф и швыряет ее на рычаг.
  - Что будем делать?
  - Больше не звонить.
  - Это как?!
  - Очень просто. Выставим ему на учет для начала десяток- другой "укрытых" из нашего кондуита, он сам к вам прибежит.
  - А ведь точно, - смеется Котов, - зря я погорячился.
  Впоследствии я не раз удивлялся его своеобразному темпераменту, где порывы ярости чередовались с благодушием. Намешал же Создатель.
  На следующий день мы возбудили уголовные дела по нескольким укрытым милицией преступлениям и направили их для расследования в ГОВД. В прокуратуре сразу же появился встревоженный Федорков. Однако Котов отказался его принять, сославшись на занятость. Затем мы повторяем эту операцию и когда я отвожу очередные дела в милицию, меня приглашают к Дьяченко.
  В кабинете Виктор Семенович не один. Здесь же, вальяжно развалившись в кресле, сидит областной прокурор-криминалист Станкевич.
  - Присаживайся, - кивает он на стул. Проезжал мимо, заехал к начальнику, а у вас тут оказывается война? Узнаю Котова.
  Затем в течение получаса он читает мне нотацию, разъясняя, как нужно строить отношения с милицией и в завершение советует не проявлять излишнего рвения. Игорь Станиславович мне не начальник и вмешивается явно не в свое дело. Однако с учетом субординации, все эти сентенции приходится слушать.
  - Ну, так ты все понял?
  - Да. Могу идти?
  - Иди пока, - милостиво разрешает Станкевич.
  Все это время Дьяченко молчит и изредка одобрительно кивает головой.
  Вернувшись в прокуратуру, рассказываю Котову как меня "профилактировали". Против ожидания он выслушивает все спокойно и интересуется, знаю ли я Станкевича? Сообщаю о нашей стычке в Первомайске.
  - Ну, так вот. Игорь очень мутный тип и, давно, "прикормлен" милицией. Теперь ясно, что и здешней. Его я беру на себя, а ты продолжай в том же духе.
   Получив прокурорское "добро" и изучив еще несколько сотен отказных материалов, решения по которым принимались в прошлые годы, устанавливаю множество случаев фальсификации. По результатам составляю развернутую справку и докладываю ее Котову.
  - Отменяй все постановления, вызывай исполнителей и отбирай у них объяснения.
  Выполняю. Попавшиеся на "липе" стражи порядка чувствуют себя неуютно, ибо знают - за такие художества можно лишиться не только работы, но и свободы.
  В ГОВД, как в растревоженном улье, начинается ажиотаж.
  Обобщив все результаты, вносим представление начальнику милиции и ставим вопрос о снятии с должностей уличенных в укрытии преступлений работников. Одновременно информируем об этом горком партии и облпрокуратуру.
  Горком, кстати, отнесся к нашей информации с недоверием, и на состоявшейся у Дымы встрече тот выразил недоумение положением дел в милиции.
  - Что-то я вас, Валентин Иванович, не пойму - при Пучко у них все было в порядке, а теперь бардак. Это сомнительно.
  - Как было при Пучко я не знаю, информирую о том, что установлено сейчас, - парирует Котов.
  Пока я "закручиваю гайки" в милиции, Валентин Иванович берет в оборот остальных наших работников и кардинально меняет стиль работы прокуратуры. Делает он это предельно жестко. Для начала "разносит" Дорофеева, который раньше осуществлял надзор, не выходя из кабинета и требует от него результатов. Достается и "судебникам" за мягкость приговоров и низкое число выездных судебных заседаний. Всем нашим следователям вдвое повышает нагрузку, изъяв у милиции и поручив им к производству ряд дел о тяжких преступлениях. Кое-кто из ветеранов начинает роптать, но это не меняет положения. Я, по большому счету, солидарен с Котовым. Пора начинать работать по настоящему.
  В результате Дорофеев уходит на пенсию, а Таволжанский переводится в Брянку, на равнозначную должность.
  В это время нас навещает прокурор области В.П. Шаталов, который с началом весны начинает совершать регулярные выезды на места. Причем делает он это без предупреждения и для нескольких прокуроров они заканчиваются весьма плачевно. Результаты наших зачинаний Валентин Петрович оценивает положительно, знакомится с городским руководством и оставшись довольным приемом, убывает восвояси.
  После этого случаются два события, в результате которых горком и хозяйственники начинают понимать, что с прокуратурой нужно считаться.
  Началось все с банальной анонимки. В то время они проверялись. Неизвестный сообщал о фактах поборов и избиений водителей директором передового автопредприятия города. Он был зятем местного Героя Социалистического труда, в прошлом сподвижника Косиора, и членом горкома. Сигнал был не первый, раньше проверялся ОБХСС и не подтвердился.
  В этой связи Котов поручил проверку мне. Выехал в АТП и стал опрашивать сотрудников. Те трутся, мнутся, но ничего не говорят. Иду в отдел кадров и выбираю фамилии водителей, уволенных с предприятия за последние два года. Таких множество. На беседе в прокуратуре несколько человек подтверждают, что директор действительно занимаетсяся поборами, мордобоев и приводят ряд новых фактов. Короче, анонимка подтвердилась. Но по существующему тогда порядку, уголовное дело в отношении члена партии, да еще такого ранга, могло быть возбуждено только с согласия горкома. Там же его стали защищать
  - Это навет!, - возмутился Николай Федорович ознакомившись с материалами. - Дымченко мы знаем, а вас нет! Под суд отдавать его не дадим! На том и расстались.
  Котов осатанел и вновь погнал меня в АТП собирать дополнительную информацию
  - Вертись, как хочешь, но этого деятеля мне достань. Иначе так и будем у Первого в лекторах ходить!
  Не знаю, что нам помогло - проведение или случай, но на автобазе я появился в тот момент, когда Дымченко молотил очередного водителя за какую-то провинность. Здесь же были еще несколько работников, испуганно взиравших на начальника.
  Избиение я прекратил, едва сдержавшись, чтоб не заехать в морду озверевшему директору, и потерпевшего освидетельствовал здесь же, в медпункте. Установили мы и другие, касающиеся поборов факты.
  Через неделю, по нашему требованию, Дымченко освободили от занимаемой должности и исключили из партии. Но к уголовной ответственности мы его привлекать не стали. По просьбе Дымы.
  Как я уже упоминал, еще до прихода Котова, у меня сложились неплохие отношения с заместителем начальника городского отдела КГБ майором К.В. Кравцовым. На первом этапе они были сугубо деловыми и касались милиции, дела в которой очень интересовали коллег. Затем мы прониклись друг к другу определенным доверием, и иногда встречались в неформальной обстановке.
  В одну из таких встреч он сообщил, что располагает достоверной информацией о фактах прослушивания телефонных разговоров первого секретаря и других руководителей города, начальником местного узла связи, и попросил помощи в ее реализации.
  - А почему твой шеф не обратится к Котову?
  - Прокурор не знает нашей специфики и, скорее всего, откажет.
   Я соглашаюсь помочь, но при условии уведомления об этом Котова. Майор не возражает.
  Докладываю Валентину Ивановичу. Сначала он ни в какую не соглашается помочь смежникам и запрещает это делать мне.
  - Я с комитетчиками никогда не связывался и тебе не советую!
  - А если этот "дятел" прослушивает и вас?
  Довод оказывается убедительным и, немного поколебавшись, Котов соглашается на встречу с Кравцовым. Тот незамедлительно приезжает и рассказывает следующее.
   С год назад на городском узле связи провели модернизацию и установили новое оборудование. В том числе станцию наблюдения за работой операторов, позволяющую при необходимости осуществлять контроль их общения с абонентами. Однако умный начальник пошел дальше и регулярно стал использовать станцию, установленную в его кабинете, для контроля переговоров первых лиц города с последующей их записью на магнитные носители.
  - Вы уверены в этом?, - насторожился Котов.
  - Абсолютно, - заявляет Костя. Информацию перепроверили и даже провели установку.
  - Не понял?
  - Это тот же обыск, только оперативный, проводится скрытно и без ведома фигуранта, - поясняю я.
  - А как же санкция прокурора ?!
  - Она в этом случае не требуется.
  - ... !!
  - В сейфе у начальника мы обнаружили десяток кассет с записями телефонных разговоров первых лиц города, - продолжает Кравцов.
  - И что вы намерены делать?
  - Записи и станцию необходимо изъять, но без лишнего шума.
  - Дыма об этом знает?
  - Пока нет, но результаты ему мы доложим после завершения разработки.
  - И что нужно от нас?
  - Эту операцию мы планируем оформить выемкой с участием работника прокуратуры, не рядового конечно.
  На несколько минут Котов задумывается и морщит лоб, что-то прикидывая.
  - Какие гарантии, что вы нас не "подставите"?
  - А зачем? Дело общее. Эту гниду нужно убирать из города.
  Еще немного поколебавшись, Валентин Иванович соглашается.
  Мероприятие удалось. Более того, в ходе беседы в КГБ, перепуганный до смерти связист сразу же "поплыл" и рассказал, что в эту авантюру он влез по дурости, под давлением председателя комитета народного контроля Суркова. Тот в свое время помог ему выпутаться из какой-то неблаговидной истории, а затем путем угроз и шантажа, понудил к получению нужной ему информации.
  Дело в отношении этих подлецов мы возбуждать не стали - не было оснований, но горком проинформировали.
  В результате начальник связи, а за ним и всесильный Сурков "канули в лету".
  Дыма же с тех пор кардинально изменил отношение к прокуратуре и в нашу деятельность не вмешивался.
  Более того, узнав откуда-то о моей службе в ВМФ, Николай Федорович, сам в прошлом моряк-североморец, при встречах в горкоме стал приглашать меня к себе в кабинет, где подолгу расспрашивал о современном флоте и несколько раз предлагал перейти к нему на работу заведующим отделом админорганов. От этого я отказался, партийная работа была не по мне.
  Между тем, все более вникая в дела милиции, и приобретая там оперативные позиции, прихожу к убеждению, что те нарушения, которые мы выявляем - поверхностные. Есть что-то более серьезное. Что, пока не знаю, но интуитивно чувствую это.
  К тому времени мне уже известно, что в ГОВД не все довольны методами руководства Дьяченко. К этому числу относятся его заместитель по службе Черкаев, начальник уголовного розыска Соловьев и начальник следственного отдела Коваль. На долю их подразделений приходится основная нагрузка, они неплохие руководители, но не в почете у Виктора Семеновича.
  В то же время начальник ОБХСС Хвесенко в почете. И это при довольно низких результатах. Почему? Начинаю понемногу "копать" и выясняю следующее.
  Руководитель борцов с расхитителями соцсобственности, или как его называют коллеги "Фас", довольно одиозная фигура в городе.
  Этот полутораметровый недомерок очень амбициозен, хамовит и независим. Имеет серьезных покровителей в областном УВД и Киеве, чего не скрывает. "Под ним" городской рынок и вся торговая сеть, исправно платящие дань. Парадокс, но единственным человеком в городе, которого побаивался "Фас", был Сурков, низверженный нашими усилиями.
  Настораживает и то, что, не смотря на активную и достаточно профессиональную работу уголовного розыска, у нас большое число разбоев, грабежей и краж, сопряженных с изъятием у граждан золотых ювелирных изделий. По этому поводу Соловьева постоянно "разносят" на совещаниях, как в милиции, так и в прокуратуре.
  Валера кряхтит, пыхтит и огрызается. Впоследствии именно он натолкнул меня на мысль, что в городе действует преступная группа и, как потом оказалось, весьма не простая
  Произошло это следующим образом.
  Где то в июне месяце, я уехал утром с отчетом в область и вернулся оттуда вечером.
  В канцелярии узнал, что в городе убийство и шеф в милиции. Еду туда и в коридоре, рядом с кабинетом начальника, встречаю расстроенного Соловьева. Он коротко рассказывает мне о происшествии и вместе заходим в кабинет. Помимо Дьяченко, там Котов, Федорков и наш куратор из области Станкевич. Все уставшие и раздраженные.
  Когда я интересуюсь деталями убийства, Станкевич язвительно предлагает съездить в морг и посмотреть.
  -Разрешите, Валентин Иванович?, - обращаюсь я к прокурору.
  - Чего ты там не видел?!,- взрывается он, - мы тут с утра уродуемся и без толку! А этот "Холмс", - кивает на Соловьева,- не может даже установить, кто потерпевшая! Впрочем, если хочешь, поезжай.
  Вместе с Соловьевым на дежурном УАЗЕ едем в морг, точнее в бюро судебно-медицинской экспертизы. Оно у нас лучшее в области, а заведующий - Л.К.Гнездилов, даже кандидат медицинских наук.
  По дороге Валера рассказывает, что труп женщины рано утром выловили в пруду парка "Горняк" мальчишки, удившие там рыбу. Была она в мешке, без одежды и с несколькими ножевыми ранами груди. Личность пока не установлена, хотя розыскники и участковые отрабатывают весь город и прилегающие к нему поселки.
  - Я бы больше сделал, - с обидой произносит Соловьев,- если бы все эти начальники не мешали. А то не знаешь, в какую сторону бежать. "Дьяк" требует одно, прокурор другое, Станкевич третье...
  В бюро, уютно спрятанном в одной из отдаленных аллей ЦГБ, заведующий экспертизой Гнездилов, судебно-медицинский эксперт Каширина и пожилая санитарка тетя Паша пьют чай. В громадном аквариуме с подсветкой, расположенном в кабинете заведующего, задумчиво плавают золотые рыбки. Судебных медиков я глубоко уважаю. О смерти они знают все. Иногда поведают такое, что ни в одном справочнике не прочтешь.
  -Здравствуйте, - приветствую их. Посмотрим даму?
  - Всегда пожалуйста, улыбается Леонид Константинович. Только вряд ли она тебе чего скажет. Паша, проводи коллег в резекционный зал.
  Следуем туда. На крайнем от входа бетонном столе лежит труп женщины, молодой и красивой. Волосы короткие, золотистые, глаза широко открыты. Вместе с Валерой внимательно осматриваем тело. Ничего, заслуживающего внимания. За исключением трех колотых ран под левой грудью.
  С помощью санитарки переворачиваем тело на живот. На спине уже проявляются трупные пятна. - Стоп, а это что такое? На правой ягодице едва заметные царапины. Прошу усилить свет. Паша врубает мощный операционный рефлектор. В его лучах в местах царапин просматривается что-то похожее на буквы.
  Протри спиртом, - бросает санитарке Гнездилов. После нескольких энергичных мазков смоченным в спирте тампоном, на коже ягодицы неизвестной проявляется надпись "Привет из .... ска".
  - Так она ж блатная! Причем не из наших! - восклицает Соловьев.
  -Ну, Николаич, с меня причитается, я погнал. Исчезает.
  Звоню начальнику и сообщаю новость. Через полчаса все начальство в морге внимательно изучает наколку.
  - Теперь дело техники, - басит Дьяченко. Уверен - раскроем.
  Преступника задерживаем на следующий день. Он местный, из поселка Чутино, и в прошлом дважды судим. С убитой познакомился на Севере, в лагерях. Она приехала его навестить, на свою голову.
  Через несколько дней Соловьев "проставляется" и, уединившись в вербовой роще на Лугани, мы пьем "Пшеничную", заедая ее чутинским салом. Здесь Валера и рассказывает мне о возможном наличии в городе устойчивой группы, которая и дает нам львиную долю преступлений. Конкретных имен не называет, но сообщает, что его ребята вышли на скупщиков золота. Один из них, ни много ни мало - зять Дьяченко.
  Он заведующий ювелирной мастерской, обдает только в дорогих ресторанах и водит дружбу с местным криминалом.
  Со слов Соловьева большинство ворованных ювелирных изделий скупается этим парнем за бесценок, перерабатывается на новые и вновь реализуется через посредников. Для "левого" золота, в мастерской имеется тайник, оборудованный в одном из кресел.
  Почему розыск не трогает барыгу, мне понятно. Без нашей помощи это бесполезно. Даже если Дьяченко и не знает о преступном бизнесе зятя, он его в обиду не даст. А если знает? И не блефует ли Соловьев?
  Договариваемся, что не раскрывая источника, расскажу обо всем Котову, а там будет видно. К тому времени Валентин Иванович уже перестал "порыкивать" на меня и отношения у нас стали более ровными.
   Как я и ожидал, столь серьезное сообщение заинтересовало шефа, и он дал указание о его проверке. В случае подтверждения фактов, мне поручалось возбудить и принять к производству соответствующее уголовное дело.
  В ближайшие несколько дней информация подтвердилась и при обыске в мастерской, проведенном с участием уголовного розыска, мы действительно обнаружили множество ювелирных изделий и лома золота, хранившихся в тайнике. Возбуждаю уголовное дело, принимаю его к производству и допрашиваю всех ювелиров. Никто ничего не знает. Устанавливаем, что практически все золото криминального характера и проходит по приостановленным милицейским делам о нераскрытых кражах, разбоях и грабежах.
  Разъясняю ювелирам ответственность за соучастие в преступлениях и допрашиваю повторно. Молчат.
  С учетом серьезности улик, золотых дел мастеров в самый раз задержать и поработать с ними "по низу", однако не в нашем ИВС. Почему, объяснять я думаю, не стоит. В результате дело "зависает" и следствие по нему я приостанавливаю. До лучших времен.
  А чтоб на душе было спокойно, отстраняем от должности милицейского зятя. Тот сразу же исчезает из города. От греха подальше.
  Затем наступает черед городского рынка, и здесь сталкиваемся с настоящим "саботажем". Сотрудники ОБХСС не только уклоняются от совместной с нами проверки, но и предупреждают о ней кавказцев. И делает это лично, мой бывший соученик по техникуму, а ныне старший оперуполномоченный Тополов. В результате срабатываем вхолостую.
  Котов рвет и мечет.
  Однако через неделю все образуется. Привлекаем народный контроль, арестовываем за спекуляцию нескольких "уважаемых" сынов гор, а заодно задерживаем пару ростовских фур с грузом цитрусовых без документов. Кавказцев отдаем под суд, а фуры таинственным образом исчезают с охраняемой милицией стоянки. Противостояние нарастает.
  В это время в город снова наведывается Станкевич. У нас очередное убийство, причем раскрытое "по горячим следам". Когда я возвращаюсь в прокуратуру, он вызывает меня в милицию для отчета. Прихожу. Игорь Станиславович в одном из кабинетов допрашивает убийцу - молодого парня, признательные показания которого уже есть у меня в деле. Причем тот ведет себя как-то странно - корчится на стуле и гримасничает. Опускаю взгляд вниз - под столом, каблуком ботинка, Станкевич плющит ему пальцы на ноге. Тогда мы здорово поскандалили, но докладывать в область о моем нетактичном поведении, в этот раз он не стал.
  Сразу же после Нового 1985 года, в горкоме партии состоялось расширенное заседание бюро, на повестке дня которого стояла подготовка к юбилею Стахановского движения. Тогда к власти уже пришел Горбачев, который и поднял этот вопрос.
  На бюро выступил наш Герой Соцтруда К.П. Петров, который по поручению обкома посещал Москву, был с почетом там принят, и у Г.А. Алиева решил вопрос о финансировании начавшегося в городе строительства грандиозного паркового мемориала, посвященного Юбилею. Всем хозяйственникам приказали наращивать экономические показатели, а нам - укреплять правопорядок.
  Уровень преступности в городе по - прежнему оставался высоким, хотя милиция и активизировала свою деятельность. Здорово мешали притоны, которых в Стаханове насчитывалось великое множество.
  Здесь и пригодилась моя методика. Согласовав вопрос с горкомом, и заручившись поддержкой суда, вместе с милицией приступаем к ее реализации. К весне город практически очистили от этой заразы, чем немало удивили не только горком, но и некоторых скептиков в облпрокуратуре. В результате преступность в городе существенно снизилась, а мы с прокурором получили премии.
   Летом этого же года Ворошиловград навещает Генеральный прокурор СССР действительный государственный советник юстиции А.М. Рекунков и прокурор Украины государственный советник юстиции 1 класса П.С. Осипенко.
  На состоявшемся совещании наша прокуратура упоминается в числе лучших, в связи с чем Валентину Ивановичу присваивают чин старшего советника юстиции и он решает закрепить успех.
  Для этого вместе со мной посещает Дыму и предлагает тотальную "чистку" города. Имеется в виду наведение порядка в городских ресторанах, барах и кафе. К сведению, Стахановские увеселительные заведения славились тогда далеко за пределами города, активно посещались самыми различными слоями населения и доставляли нам немало забот в плане общественного порядка.
  Лидером на этом поприще был недавно открытый рядом с городским гостиничным комплексом ресторан "Донбасс", в котором имелись бар и дискотека. Сейчас это звучит обыденно, но тогда было новшеством и отбоя от посетителей не было. Львиную долю завсегдатаев составляли отпрыски состоятельных родителей. Отдыхали они бурно и редкий вечер заканчивался без мордобоя. Аналогичное отмечалось в других увеселительных заведениях. Обращало на себя внимание и то, что после этих вечеров, многие из посетителей становилась жертвами грабителей.
  Николай Федорович сугубо положительно отнесся к инициативе Валентина Ивановича и одобрил ее.
  - Только прошу меня держать в курсе и не "перегибать"
  - Непременно, - заверил его Котов.
  Организовали штаб под руководством прокурора, куда включили заместителя начальника милиции Черкаева, курировавшего участковых инспекторов, начальника инспекции по делам несовершеннолетних, представителей ДНД, народного контроля и горкома комсомола.
  Возглавлять рейды поручили мне. Начали с относительно спокойного и респектабельного ресторана "Кадиевчанка", расположенного на южном въезде в город. Его предпочитало посещать старшее поколение, причем, как правило, целыми компаниями и коллективами.
  Приехали туда за пару часов до закрытия, в сопровождении сотрудников ППС, ГАИ и экипажа передвижного медвытрезвителя, любовно называемого в простонародье "Луноходом".
  Поручив сопровождающему наряду блокировать все выходы, входим в фойе. Первый кого встречаем - пьяный швейцар, пытающийся нас не пустить в ресторан.
  Черкаев делает знак, и того утаскивают в "луноход". Поднимаемся на второй этаж. Там Содом и Гоммора. В клубах тбачного дыма гремит музыка, раздаются застольные песни и тосты. Многие из посетителей едва держатся на ногах. Этих тоже забираем.
  Заходим в служебные помещения. Там уже несколько участковых и дружинники. Препираются с представителями администрации. Те не дают увести для установления личности пару бандитского вида амбалов, гулявших в кабинете директора. Забираем и их, после чего возвращаемся в зал. Теперь там совершенно иная картина - играет спокойная музыка, отдыхающие ведут себя спокойно и чинно. Выходим в фойе и там сталкиваемся с выходящим из туалета парнем Он здорово навеселе и с бутылкой коньяка в руке. Черкаев делает ему замечание, в ответ парень ухмыляется и, вынув из кармана удостоверение курсанта Донецкой высшей школы милиции, тычет тому в нос.
  - Да вы никак из Донецка? Чем обязаны ?,- делает круглые глаза Черкаев
  - Гуляю здесь, а ты мешаешь, можешь погоны потерять!
  - Взять!! - рявкает майор и пьяного курсанта волокут в "луноход.
  Первая "жатва" оказалась обильной и в ту ночь вытрезвитель едва вместил всех клиентов. Скажу больше. Один из задержанных "знакомцев" директора, оказался находящимся в бегах рецидивистом. Милицейский курсант отделался легким испугом, и после освобождения из вытрезвителя, убыл в Донецк без последствий.
  С учетом полученного опыта, к рейду в "Донбасс" готовимся тщательней, и усиливаем группу сотрудниками уголовного розыска. Как оказывается, не зря. Ко времени нашего прибытия, на площади у ресторана возникает драка и первых клиентов доставляют в милицию оттуда.
  - Хорошее начало,- бурчит Черкаев и мы заходим в фойе. "Донбасс" побольше "Кадиевчанки", построен в стиле модерн и имеет несколько залов. Самый популярный - с баром, за стойкой которого представительный бармен трясет шейкером. Черкаев с частью группы поднимается на второй этаж, а я в сопровождении нескольких сотрудников прохожу в бар.
  Он переполнен веселящейся молодежью, дымящей сигаретами и смакующей коктейли с шампанским в призрачных бликах светомузыки. Крепкие напитки здесь не подаются. Однако добрая половина юнцов находится в солидном подпитии и не без труда препровождается в детскую комнату милиции. Не обходится без казуса. Нескольких встрепанных, накрашенных девиц извлекают из-под столов. При этом находящаяся рядом со мной начальница ИДН краснеет и отводит глаза.
  - В чем дело?
  - А вы не поняли?
  - Нет.
  - Они занимались там минетом.
  - ...?!
  Поручив этих девушек, а заодно и обслуживаемых ими кавалеров заботам капитанши, подхожу к стойке, представляюсь вальяжному бармену и интересуюсь, почему в заведении бардак. Вместо ответа тот заявляет, что мы мешаем культурному досугу молодежи, и он будет жаловаться руководству.
  - Кому именно?
  - Потом узнаете.
  В это время подходит один из розыскников и сообщает, что в подсобке бара обнаружено кое-что интересное. Идем туда. В небольшом помещении находятся два десятка ящиков "Шампанского", произведенного в Харькове. Здесь же, в одной из коробок, несколько сотен наклеек с логотипом Артемовского завода шампанских вин.
  - Ну и что?
  - В прейскуранте у них "Артемовское" по 10 рублей за бутылку. Здесь же, как видите, харьковское. Оно на два рубля дешевле. Чистая прибыль 500 рублей за вечер.
  Теперь все понятно.
  - Поставь сюда сержанта и вызови дежурного следователя.
  Возвращаемся в бар, который уже наполовину пуст.
  За стойкой скучает бармен и мерцает цветной экран импортного телевизора с веселящимся заморским "Микки-Маусом".
  - Как тебя зовут?, - обращаюсь к парню.
  - Жданов,- сквозь зубы цедит он
  - Ну так вот, Жданов, лавочку твою я пока закрываю. Завтра в десять жду в прокуратуре, вместе со сменщиком. Как, кстати, его фамилия?
  - Кофанов.
  В это время появляется вызванный из ГОВД дежурный следователь, которому поручаю оформить выемку всего обнаруженного в подсобке. Осмотрели мы не только ее, но и внутреннюю часть стойки бара, где обнаружили несколько блоков импортных сигарет, кондомы, жвачку, а также десяток видеокассет. Выборочный их просмотр показал, что на пленках записаны порнографические фильмы. В то время они были редкостью, и их демонстрация влекла уголовную ответственность. Оформив протокол, опечатываем подсобку, изымаем видеоаппаратуру и все кассеты, а также несколько бутылок шампанского из бара, для последующей экспертизы.
  В это время появляется Черкаев и сообщает, что в складе ресторана нашли большое количество спиртного и деликатесов, на которые отсутствуют документы.
  - Что говорит директор?
  - Ничего вразумительного.
  Осматриваем склад и также составляем протокол. Затем отвозим в прокуратуру изъятые вещдоки и едем в горотдел, где подводим итоги. Задержано и доставлено в вытрезвитель более двух десятков пьяных, препровождено в ИДН столько же подростков, имеются основания для возбуждения как минимум, двух уголовных дел. Неплохо. Прихватив с собой материалы осмотров, прощаюсь с Черкаевым и еду домой, благо уже третий час ночи.
  Когда утром, дымя сигаретой и прихлебывая заваренный по северному чай я изучаю эти материалы в своем кабинете, раздается звонок. Это Кравцов, как всегда неожиданно.
  - Привет прокурорам. Есть разговор.
  - И на какую тему?
  - Можем кое-что сообщить по Жданову, подскочишь?
  Через пять минут я у смежников, благо их "контора" в двухстах метрах от нашей. В кабинете у Кости его начальник - полковник Лебеденко и незнакомый мне парень, колдующий над магнитофоном, явно оперативного назначения. Здороваемся.
  - Это наш сотрудник, из областного управления - представляет незнакомца полковник. Сергей Иванович, включи нам запись. Тот нажимает какую-то кнопку.
  - Виктор Семенович, это Жданов. У нас неприятности, - раздается из агрегата.
  - Ну, что там еще? , - вопрошает чей-то недовольный баритон.
  - Только что были какие - то из прокуратуры, нашли товар и кассеты, все описали, технику забрали.
  - Кто именно?
  - Какой-то Королев или Кораблев, точно не запомнил, с Черкаевым приезжал.
  - Ковалев, твою мать! Знать пора - это зампрокурора. Что еще?
  - Завтра в десять мне быть у него. И Кофану тоже...
  - Ладно, не паникуй. Все отрицайте. После беседы сразу ко мне, знаешь куда. От Фаса за вами заедут. Все...
  Далее следуют короткие гудки.
  - Ну, как, узнали собеседника?,-улыбается Лебеденко.
  - Дьяченко и Жданов. Честно признаться не ожидал, что Виктор Семенович так засветится. А за информацию спасибо.
  - Не за что. Если будет дело, можете нами располагать.
  - Добро. А дело будет.
  Прощаюсь с коллегами и покидаю их "хитрый дом".
  У чекистов по милиции наверняка разработка, которую без нас не реализовать. Да и нам их помощь кстати, хотя бы в плане информации. Как учили? Осведомлен, значит вооружен. Теперь пальнуть бы, не в холостую.
  Подхожу к прокуратуре. Еще только девятый час, а у подъезда прокурорская "семерка", с уныло сидящим в ней стареньким шофером. Его зовут Иван Григорьевич и дед не в восторге от нового шефа, который в отличие от Пучко, передвигается только на транспорте. Здороваемся.
  - Шеф у себя?, - киваю на дверь.
  - Уже с полчаса как на месте. Вас спрашивал. И злой, как черт.
  При моем появлении Котов разражается упреками и сообщает, что из горкома уже интересовались результатами вчерашнего. Причем в далеко не лестной форме.
  - Первый на месте, я на месте, а ты где-то бродишь!, - возмущается шеф.
  Зная его темперамент, молча жду, когда выговорится. Кажется все.
  -Можно докладывать?
  - Давай!
  Рассказываю о результатах. Когда заканчиваю, Валентин Иванович несколько минут ошарашенно молчит, а затем интересуется, стоило ли ходить к смежникам. Как и все прокуроры, он с опаской относится к КГБ.
  Вы ведь знаете, если Они приглашают, нужно идти.
  - Знаю. Ну и что будем делать? Кстати, я сам хотел бы послушать эту запись.
  - Обязательно послушаете.
  Далее предлагаю следующий план.
  По уже имеющимся материалам возбудить уголовное дело. Барменов допросить в качестве подозреваемых, арестовать и плотно работать с ними в условиях СИЗО. Далее будет видно.
  - Кто примет дело к производству?
  - Если не возражаете, я.
  - Где будем содержать арестованных?
  - Для начала в ИВС Первомайска, об этом я с Касяненко договорюсь. Ну а когда все закрепим, в Артемовском СИЗО, как положено.
  Затем оговорили еще кое-какие детали и поехали в горком.
  - Что вы там вытворяете!,- недовольно встретил нас Дыма. - Вместо рейдов организовали какой-то тридцать седьмой год. Весь вытрезвитель забили, детей на улицах хватаете!
  Валентин Иванович коротко докладывает.
  - Какая еще порнография?! Да вы представляете, что несете?! У нас этот бар под эгидой комсомола работает, молодежный, так сказать. Вечером все материалы покажите. Если напартачили, не обижайтесь.
  Реакция Первого понятна. В то время борьбы за светлое будущее, наличие подобных дел в их вотчинах, для партократов было опасно.
  Тем более у нас, на родине стахановского движения, да еще в канун всесоюзного Юбилея.
  Горком покидаем мелкой рысью и для начала заходим в инспекцию по делам несовершеннолетних. Там забираем материалы в отношении задержанных в баре девиц, из которых следует, что те в самом деле занимались оральным сексом в столь неподходящем месте. Все они - школьницы. У одной папа директор крупного предприятия, у второй завотделом горкома, у третей мама работник торговли - короче "золотая молодежь".
  - Да - а, - удивляется Котов, - каких только дел не приходилось вести, но с таким цинизмом не сталкивался.
   Я, кстати, тоже.
  По решению прокурора материалы вручаем Писаревскому для доработки и возбуждения уголовного дела.
  - Времени тебе сутки,- безапелляционно заявляет шеф, - подключай инспекцию.
  Юрий Михайлович доволен. Он очень не любит горком и можно быть уверенным, "накопает" много интересного.
   Затем Котов звонит Лебеденко и уезжает к чекистам. Я же иду к себе и выношу постановление о возбуждении уголовного дела против барменов, ожидающих в приемной, после чего допрашиваю их. Парни ведут себя нагло, плетут всякую чушь и отказываются подписать протоколы.
  - Отпускаю вас до следующего утра, подумайте, а то будет поздно, - выписываю им повестки.
  Затем иду к Котову. У него уже Кравцов и "отошник" из области.
  - Где изъятая аппаратура и пленки?, - спрашивает прокурор.
  - В кабинете вещдоков.
  - Давай все ко мне. Будем смотреть и назначать экспертизу.
  Через час вся "тройка" с интересом созерцает хитросплетения мелькающих на экране голых тел, а я еду в Первомайск, готовить камеру для будущих клиентов.
  Касяненко с Кружилиным на месте, рады встрече и сразу же соглашаются помочь.
  Вместе с Николаем Ивановичем следуем в милицию, где встречаемся с Пролыгиным. Анатолий уже майор и заместитель начальника по оперативной работе. Выслушав мою просьбу, вопросительно смотрит на Кружилина.
  - Анатолий Андреевич, надо помочь,- заявляет Николай Иванович. Если нет мест - проверю камеры и найду сам.
  - Ну что ж, - соглашается Пролыгин, - вези, команду в ИВС я дам. Их двое ?
  - Да.
  - Содержать раздельно?
  - Желательно вместе и с "наседкой", найдешь?
  - Обижаешь, - смеется майор, - но не более трех суток. Куда затем их определите?
  - В Артемовский СИЗО.
  Почему моих подопечных нужно содержать у них, Пролыгин не спрашивает. Не принято. Такова оперативная работа. Меньше знаешь - лучше спишь. Простившись, уезжаю в Стаханов.
  К этому времени, развивший бурную деятельность Писаревский, докладывает результаты Котову. Помимо уже известного, он выяснил, что школьницы привлекались барменами для обслуживания целого ряда клиентов, причем не только в ресторане.
  
  Использовали бармены и других малолеток, которые угождали гостям в так называемом "зеркальном зале" "Донбасса".
  - Ну, и как тебе это?, - спрашивает меня шеф.
  - Хорошая фактура для дела.
  - Хорошая - то, хорошая, гадючник какой разворошили! Кстати, с первомайцами ты договорился ?
  - Да. Завтра ждут.
  - Добро. Автозак я организую. А сейчас готовь справку для Дымы, вечером он будет у нас.
  - Разве не мы к нему пойдем?
  -Ты что, предлагаешь устроить порносеанс в горкоме?, - смеется прокурор.
  - Нет.
  - Ну, так готовь справку и обязательно укажи кто родители у этих пацанок. Николаю Федоровичу будет интересно. Делай в двух экземплярах. Я завтра утром в область, оттуда кстати, уже звонили, интересовались.
  - Станкевич?
  - И он тоже.
  Справка получается небольшая, но емкая. Смежников в ней, конечно, не упоминаю.
  - Пойдет,- довольно фыркает шеф и ложит документ на стол.
  В половине восьмого приезжает Кравцов в сопровождении "отошника" и тот настраивает аппаратуру. Она японская. Телевизор марки "Окай" и видеомагнитофон "Дживиси". Костя советует начать показ с так называемых "зашифрованных" пленок.
  Дело в том, что на многих кассетах, перед порнофильмами, в течение нескольких минут транслируются вполне невинные сцены. Прокурор соглашается.
  Ровно в восемь приезжает хмурый Дыма.
  - Докладывайте, - коротко бросает он Котову, присаживаясь за приставной стол. Тот молча протягивает справку. Ознакомившись с ней, Дыма еще больше мрачнеет и закуривает - верный признак раздражения.
  - Что еще?
  - Порнофильмы.
  - Давайте.
  Сидящий у аппаратуры "отошник" нажимает кнопку и на экране возникает средиземноморский пляж. Загорелые мускулистые парни и красивые девушки в бикини. Может быть, немного смелых для нас.
  На третьей минуте трансляции Николай Федорович "взрывается"
  - И это порнография?! Да я вас ...!
  Фразу не заканчивает - весь экран заполняет разверзтое влагалище и пульсирующий в нем член. Дальше - больше. Все это сопровождается тихой музыкой и стонами партнеров. Когда пленка заканчивается, в кабинете воцаряет тишина.
  Дыма встает, прячет справку в папку и рявкает,- разбирайтесь по закону! Чтоб этой гадости в городе не было! Все!
  Уходит, сопровождаемый Котовым.
  - Поехал в горком, "драть" своих, - комментирует Костя, наблюдая в окно за отъездом Первого. - Не завидую я сейчас некоторым партийцам. Затем он отпускает своего коллегу и мы, оставшись втроем, согласовываем наши общие планы.
  Валентин Иванович с утра убывает в область на доклад. Я занимаюсь уголовным делом. Кравцов обещает к следующему вечеру интересную информацию.
  Утренний допрос результатов не дает, и я задерживаю барменов.
  Часов в одиннадцать, не ожидавшие такого поворота событий, парни водворяются в Первомайский изолятор временного содержания. Когда у них отбирают документы, брючные ремни и шнурки - бледнеют. Поняли, что-то, не так.
  - Вот вы и в камере. Еще раз советую подумать и рассказать, под чьей крышей вы работаете. Встретимся завтра.
  Затем возвращаюсь в Стаханов и допрашиваю директора ресторана, для начала сообщив ей о месте нахождения подчиненных.
  - А с кем я буду работать?, - лепечет она.
  - А кто вам сказал, что будете?, - демонстрирую шокированной даме постановление о проведении в "Донбассе" ревизии.
  - У ваших мальчиков банальный обман и распространение "порно". Одним словом мелочевка - лет на пять потянет. У вас будет хищение в крупном размере. Или я не прав?
  Та бледнеет и начинает рыдать. Успокаивать ее не собираюсь. Так показывают только в кино, для зрителей. Выплакавшись, женщина успокаивается и начинает давать показания. Из них следует, что ресторан давно и плотно опекается ОБХСС. Его начальник регулярно навещает "зеркальный зал", где закатывает обильные застолья для своих гостей.
  - Как покрываете убытки?
  - Из своих и за счет клиентов, - снова плачет.
  - На сколько примерно нагуляли?
  - Боюсь говорить.
  - А все-таки?
  - Тысяч на двадцать.
   Я ожидал, что сумма будет немалой, но чтоб такой ?!
  - Вы уверены?
  -А зачем мне врать? Видели бы, какие люди с ним приезжают.
  - И какие же?
  - В больших чинах, из Ворошиловграда и Киева, из областной прокуратуры часто наезжает Станкевич.
  - Гуляют широко, с девушками ?
  На этот вопрос собеседница не отвечает и прячет глаза. Повторяю его - тот же результат.
  - Ирина Ивановна, давайте без протокола. Вы поможете нам - мы вам. Ответите на все вопросы честно, есть шанс остаться на свободе. Нет - не обессудьте. Итак, снова тот же вопрос.
  - Гуляют по скотски, а девчонок пользуют прямо в зале, там и эти фильмы смотрят.
  - Откуда девушки и фильмы?
  - Женя со Славой поставляют, они у Хвесенко на побегушках. И в бар я их по его протекции взяла. Вот дура, - снова ревет.
  - Кто еще знает об этом?
  - Официанты "зеркалки".
  - Что, кстати, за "зеркалка"? Слышал, но хотел бы уточнить.
  - Это один из специальных гостевых залов. Отделан зеркалами, хрусталем и гобеленами. Ну и обставлен пороскошнее, с видео.
  - Чья техника?
  - Не наша, бармены привезли. Сейчас ее уже нет. Ночью, после вашей проверки, исчезла.
  На этом допрос заканчиваю. Когда протокол подписан, беру чистый лист и пишу на нем "Явка с повинной". Протягиваю директрисе.
   - А теперь напишите то же, что и в протоколе, но собственноручно.
  -Зачем, я же все рассказала?
  Демонстрирую ей соответствующую статью УК
  - Так вы действительно меня отпустите?
  - Да. Но о том, что здесь рассказали, никому ни слова, особенно милиции.
  - Понятно. Совсем забыла, вчера заезжал Тополов и советовал мне молчать, тогда, мол, помогут выкрутиться
  - Езжайте на работу и пришлите сюда официантов из "зеркалки", но чтобы были разговорчивыми. Понятно?
  Официанты - парень и девушка, приезжают во второй половине дня и сообщают много нового. Особенно интересны показания парня.
  Он называет фамилии нескольких девушек, регулярно "обслуживавших" клиентов, которых привозил "Фас", а также рассказывает о его поведении при этих застольях.
  Пару недель назад, находясь в сильном подпитии, в присутствии начальника уголовного розыска из Кировска Букши, еще двух гостей и нескольких официантов, Хвесенко открыл стрельбу из табельного оружия по стойке бара, метя в стоящие там бутылки. Официанты перепугались и попадали на пол. Стрелять майор прекратил только после того, как Букша отнял у него пистолет. Вот такой герой.
  Вернувшийся из области Валентин Иванович сообщает, что наше дело областью взято на контроль и завтра для оказания помощи, к нам приедет прокурор следственного управления Н.Н. Волков. Я рад этому известию, поскольку с Николаем работал в Первомайске и знаю его как толкового следователя.
  На следующий день, вместе с Волковым, мы проводим осмотр бара, в котором бесчинствовал "Фас" и изымаем из деревянного каркаса гобелена шесть пуль от пистолета ППС, а затем выезжаем на обыск в дом Жданова.
   Живет бармен в пригороде, в шикарном особняке со всеми удобствами, который недавно приобрел за девять тысяч рублей. Честно признаюсь, таких вещей как в жилище скромного работника общепита, "вживую" я до этого не видел.
  Поражало все: шикарная импортная мебель, дорогие ковры, аудио и видеоаппаратура, бар с целой батареей заморских напитков.
  Все это мы добросовестно описали, а на чердаке, в каминной трубе, обнаружили хорошо оборудованный тайник. К сожалению, пустой.
  Через неделю активной работы, по делу вырисовывается следующая картина.
  В городе, на протяжении нескольких последних лет действует преступная группа, возглавляемая начальником ГОВД Дьяченко и его правой рукой Хвесенко.
  Под их контролем находятся Стахановский рынок, мясокомбинат и вся торговая сеть, исправно платящие дань своим покровителям. Помимо сотрудников милиции, в группе "на подхвате" имеются спортсмены - гонщики, для выбивания долгов. Бармены Жданов и Кофанов, помимо обмана покупателей, организуют платные сеансы порнофильмов, а также доставляют для нужных клиентов молодых путан. Они же дают "наводки" прикормленным уголовникам на последующие грабежи веселящихся в баре молодых повес. Отнятые у них украшения сдаются милицейскому зятю и, после переработки, вновь пускаются в нелегальную продажу. Есть основания полагать, что и кражи автомобилей, происходящие в городе, тоже происходят не без участия этой группы. Во время следствия две "шестерки" розыскники нашли утопленными в одном из водоемов.
  Милиция предпринимает в отношении нас ответные меры. Для начала, якобы случайно, открывают за городом стрельбу по машине, в которой находимся мы с Котовым и Таволжанский, а затем проникают в мою квартиру, перепугав жену и дочку.
   К счастью, без последствий.
   "Стрелка" мы вычислили и наказали, а вот "домушников" так и не нашли.
  Дьяченко все это время вел себя достойно, а вот Фесенко запаниковал. Суть в том, что мы их пока не допрашивали, накапливая доказательства.
  А еще через некоторое время, дело взяла на контроль Прокуратура СССР, и один раз в неделю Котов докладывал о результатах непосредственно в Москву. И тут мы допустили непростительный "ляп".
   Накануне Дня шахтера, неизвестные злоумышленники проникли в центральный городской универмаг и похитили оттуда завезенные для праздничной распродажи шахтерам импортные кожаные плащи, пыжиковые шапки, норковые шубы и финскую женскую обувь. Дыма и председатель исполкома рвали и метали, а мы только почесывали затылки.
  Через несколько дней, при очередной встрече, Кравцов сообщил мне, что они провели установку по квартире "Фаса" и обнаружили в ней часть похищенного. Ставлю в известность Котова и прошу санкцию на обыск, благо сам хозяин на несколько дней укатил в Киев. Однако Валентин Петрович "замежевался" - обыск у такого лица дело нешуточное, и пока мы препирались, "поезд ушел".
  А затем дело стало разваливаться. Вмешалась чья-то могущественная рука. Для начала Волкова отзывают в область, а мне приказывают сдать дело молодому следователю из Кировска Саше Овсянникову.
   После завершения всей этой эпопеи, у меня случается контакт с представителем иностранной спецслужбы. Это ж надо, какой зигзаг судьбы. На службе в контрразведке не привелось, а тут, на тебе! Потом - в Узбекистане, Москве и Монголии будут еще несколько - вот уж пути Господни неисповедимы! Но этот оказался самым занимательным.
  Интересной особенностью Стаханова было то, что помимо основных национальностей нашей необъятной родины, в нем проживали испанцы, болгары, греки, китайцы и даже... камбоджийцы.
  Поскольку излагаемое будет касаться именно последних, думаю, не лишним привести краткую историческую справку об этой стране.
  Государство на территории Камбоджи возникло до 1000 года. Оно занимало значительно большую территорию, чем нынешнее Камбоджийское государство. Оно воевало с Таиландом и Вьетнамом. С 1880 года перешло под протекторат Франции. C 1942 по 1945 была оккупирована Японией.
  В 1954 получило независимость. В 1970 в стране произошел военный переворот, в результате которого к власти пришел генерал Лон Нол. В том же году для поддержки правительства Лон Нола, развернувшего боевые действия против камбоджийских коммунистов - Красных Кхмеров, вооруженные силы США и Южного Вьетнама совершили вторжение в Камбоджу. Погибло не менее 100000 мирных жителей, а движение Красных Кхмеров пополнили осиротевшие дети 12-15 лет, ненавидевшие горожан как пособников американцев.
  В 1975 в результате гражданской войны Красные Кхмеры во главе с Пол Потом пришли к власти в стране. В стране был развязан геноцид против собственного народа (горожан, интеллигенции, буддистов, национальных меньшинств, просто "лишних") - по различным оценкам, было уничтожено от 1 до 3 млн. жителей страны, которая в это время именовалась "Демократическая Кампучия". В 1978 г. экономика страны была полностью истощена, и Пол Пот развязал агрессию против Вьетнама. Однако на сторону вьетнамцев практически сразу же начали переходить большие группы Красных Кхмеров, недовольных репрессиями. В 1979 г. вьетнамские войска свергли режим Красных Кхмеров. Окончательный вывод вьетнамских войск из Камбоджи произошел в 1989, но гражданская война в стране после этого продолжалась еще некоторое время.
  7 октября 2004 король Нородом Сианук отрёкся от престола, 14 октября 2004 Королевским советом Камбоджи, по рекомендации его старшего брата, принца Ранариддха, провозглашён новый король - Нородом Сиамони. Однако фактически власть в стране принадлежит премьер-министру Хун Сену, а западные области
  страны на границе с Таиландом контролирует бывший соратник Пол Пота, Иенг Сари, подписавший перемирие с правительством Хун Сена.
  Короче, как видите, история Камбоджи довольно печальная - сплошные войны и смертоубийство, почти как в нашей матушке России.
  Ну, так вот, как в Стаханове появились, например, китайцы, испанцы и болгары, я описывать не буду, хотя это и довольно интересно - расскажу о камбоджийцах.
  О роли Советского Союза в деле интернационализма написано много и по разному. Но факт остается фактом - мы всегда делом поддерживали любые прокоммунистические движения в Мире.
  Не обошли и Камбоджу после свержения в ней режима "красных кхмеров", возглавляемого Пол Потом.
  После этого восстановили с ней дипломатические отношения и в 80-е годы Советский Союз стал ведущим партнером Камбоджи в торгово - экономической сфере.
  Предоставленная им помощь сыграла ключевую роль в ликвидации последствий режима "красных кхмеров". В частности, Камбодже было оказано техническое содействие, которое позволило ввести в строй 35% производственных мощностей в электроэнергетике и 70% - по выработке натурального каучука. Были созданы гидрометеослужба, госстройорганизация и объекты связи. Восстановлены порты в Сиануквиле и Пномпене, ряд вузов, построены профтехцентр и объекты здравоохранения. В Союзе, а также в самой Камбодже с помощью наших преподавателей прошли подготовку свыше 7 тысяч камбоджийских специалистов.
  Определенная их часть обучалась в то время в учебных заведениях Украины, и в том числе в одном из профессионально-технических училищ нашего города.
  Об их существовании я узнал после звонка его директрисы, которая попросила приехать к ним и встретиться с иностранными студентами.
  - На предмет чего?, - поинтересовался у нее.
  - Прочесть лекцию о правовом положении иностранцев в СССР и их ответственности за совершение преступлений.
  Ехать не хотелось, (как всегда было полно работы), но пришлось - ее звонок продублировали из горкома.
  При встрече с директрисой выяснилось, что студенты из Камбоджи обучаются у них уже несколько лет, причем отличаются скромностью, примерным поведением и высокой успеваемостью. Однако в последнее время стали отмечаться факты нападений местной молодежи на приезжих. Милиция же на это практически не реагирует.
  Вот они и интересуются, в какой мере могут сами защищаться от хулиганов.
  Это меня несколько озадачило и поручив находящемуся здесь же завучу подготовить обстоятельную справку по всем таким фактам, я в сопровождении директрисы направился в аудиторию.
  Там находилось порядка сорока студентов - парней и девушек. Бросались в глаза их азиатская внешность и миниатюрность.
  - Совсем юные, - удивился я, - наверное, только после школы?
  - Не скажите, многим из них под тридцать и они давно женаты.
  - А как с ними общаться без переводчика?
  - Свободно. Это второкурсники, знающие наш язык.
  Короче лекцию я прочел и ответил на множество заданных вопросов. В том числе, могут ли иностранцы вступать в браки с русскими девушками, почему у нас пьют так много водки и как стать прокурором.
  Расстались вполне доброжелательно и на прощание одна из студенток - миловидная камбоджийка подарила мне буклет с видами их страны.
  По дороге из училища я заехал в милицию и зашел к заместителю начальника по службе подполковнику Черкаеву.
  - Анатолий Алексеевич, только что встречался с камбоджийскими студентами - обижают их наши "расисты", направьте в училище дознавателя, пусть разберется.
  - Нет вопросов, сегодня же пошлю. Но не такие уж они беззащитные.
  И рассказывает, что на прошлой неделе в ДК культуры местные хулиганы действительно напали на трех иностранцев, но те так их избили, что вызванному наряду милиции пришлось отвезти дебоширов в больницу.
  - Самое интересное то, - рассмеялся Черкаев, что отделали азиаты наших профессионально. Владеют приемами рукопашного боя. Мне сержанты докладывали, что такого не видели. И это уже не в первый раз...
  Подивившись услышанному, я убыл к себе и занялся текущими делами. Мы завершали "чистку" города в преддверии юбилея Стахановского движения, о котором я уже упоминал.
  Это сейчас о нем мало кто помнит. А тогда знала вся Страна. И к празднованию готовились с размахом. ЦК принял соответствующее постановление, Совмин "извернулся" и целевым назначением выделил городу значительную сумму на строительство грандиозного комплекса, который ударными темпами возводили в парке "Горняк". К его открытию ждали самого "отца перестройки" (кстати он так и не приехал).
   По нашей линии в городе был наведен относительный порядок. Всех рецидивистов взяли под жесткий административный надзор, а "особо опасных" пересажали, ликвидировали городские притоны и цыганский "шанхай", провели целый ряд уголовных дел в отношении проворовавшихся хозяйственников и торгашей, отправили в трудовые профилактории наиболее злостных алкоголиков и тунеядцев.
  Дело оставалось за малым. Разобраться с городскими рынками. А их в Стаханове было два. Продовольственный - в центре города, о котором я уже упоминал и вещевой, на его окраине, в Ирмино. Оба богатые, популярные в области и криминальные Но если на первом мы хоть что - то сделали, посадив нескольких махровых спекулянтов, то на ирминском, как говорят, "конь не валялся". А там, между прочим, шла бойкая торговля редкими в то время импортными товарами, а также в изобилии поступавшими на шахты и перекупавшимися кавказцами за баснословные деньги, автомобилями и тяжелыми мотоциклами. Золотое дно для спекулянтов.
  Наш ОБХСС долго "закрывал на это глаза", но, после известных событий прозрел и, проведя серию рейдов, "повязал" нескольких "коммерсантов", изъяв у них массу различных товаров малазийского производства.
  С задержанными плотно поработали и выяснили, что значительную часть импорта они приобрели у камбоджийских студентов. При этом были названы конкретные лица.
  Я, как милицейский куратор, санкционировал обыск в их комнатах в общежитии и оперативники, в сопровождении наряда ППС в форме, нагрянули туда.
  Повезло. Нашли множество предметов спекуляции и в том числе порнографические видеофильмы, слайды и журналы.
  Но случился небольшой эксцесс. Когда попытались осмотреть чемодан с личными вещами одного из студентов, он неожиданно оказал активное сопротивление. Двое оперов в мгновение ока оказались сбитыми с ног и только благодаря помощи сержантов, буяна скрутили.
  В чемодане не было ничего интересного за исключением значительной суммы денег, нескольких иностранных медалей и небольшого альбома с фотографиями. Но какими!
  На одних этот "студент" был запечатлен в полевой тропической форме и с АК-74 среди многочисленных трупов, на других - с отрубленной женской головой и мотыгой в руках, а на третьих, в свите какого-то невзрачного типа в полувоенном френче сталинского типа.
  Поудивлявшись, наши ребята все запротоколировали, запихали что-то визжащего бойца в "стакан" служебного УАЗа и отвезли его в ИВС - или "трюм" на милицейском жаргоне.
  А затем прикатили в прокуратуру, где выложили передо мной деньги, медали и этот самый альбом.
  - Что делать?
  Я, честно сказать, растерялся. Обыск и задержание камбоджийца мы провели вполне законно. Тем более, что он оказал сопротивление наряду милиции, что само по себе являлось уголовно наказуемым деянием. Однако все-таки, он иностранец. А тут еще эти медали и фотографии.
  - Валерий Николаевич, - вякнул кто-то из оперов, - а вот это Пол Пот, - ткнул пальцем в типа во френче.
  - Какой еще Пол ?,- озадаченно переспросил я.
  - Ну, тот самый, про которого в газетах много писали в связи с геноцидом в Камбодже. Или не читали?
  - С вами почитаешь, - пробурчал я и вспомнил, что зимой, в горкоме, лектор из Киева выступал на эту тему.
  - Значит так, этому живодеру организуйте 15 суток "по мелкому" - в суд я позвоню, а мы пока во всем разберемся.
  Когда оперативники уехали, я зашел к Котову, обрисовал ситуацию и показал ему альбом. Как и следовало ожидать, Валентин Иванович разорался, - только садистов нам не хватало!
  Я объяснил ему, что это, скорее всего, военный преступник, который укрываясь от возмездия сбежал из Кампучии и "залег у нас на дно".
  - А мне один черт, ты заварил всю эту кашу, ты ее и расхлебывай! Лучше всего спихни его "смежникам", может это шпион?
  Делать нечего, пошел звонить в КГБ. Там ответили, что начальник в отпуске, а Кравцов в Киеве, в командировке.
  Стал разбираться сам. Для начала съездил в училище и пообщался с директрисой. Та была от случившегося в шоке и глотала валидол.
  - Не могу поверить. Этот Чан был старостой группы и самым уважаемым человеком среди студентов. Даже не знаю, что сообщать в область.
  - А есть ли о нем какие-нибудь сведения?
  - Да. Они в документах, которые нам поступают из их консульства в Киеве. Вот, пожалуйста. Подает аккуратную папку. В ней списки студентов-камбоджийцев с указаниями фамилий, возраста, а также мест их рождения.
  - Это все?
  - Да. Кроме загранпаспортов, которые у ребят на руках.
  - А с консульством вы поддерживаете отношения?
  - Да, когда принимаем или отправляем очередную группу, ну, иногда, и в рабочем порядке, по телефону.
  Затем мы договорились, что она свяжется с консульством, сообщит о задержании их подданного и, по возможности, запросит дополнительные сведения о нем.
  - А можно им сообщить о тех жутких фотографиях?
  - Конечно. И что ему светит тюрьма.
  Затем вместе с ней я опросил студентов, проживавших с
  На том и расстались. После этого я заехал в милицию и попытался допросить задержанного. Не получилось. Тот только щурил и без того узкие глаза и шипел, - моя не понимай...
  - Ну,не понимаешь, и хрен с тобой, - подумал я. И уехал к себе, дав указание подготовить на него материалы для возбуждения уголовного дела.
  Обо всем доложил прокурору, который засомневался, стоит ли отдавать камбоджийца под суд.
  - А почему нет? Спекуляцию мы ему докажем, а об оказании сопротивления работникам милиции и говорить нечего. Свидетелей достаточно.
  На том и порешили.
  Мне было понятно, почему Валентин Иванович осторожничает - дел в отношении иностранцев раньше в городе не было, а в области их насчитывались единицы. И кто его знает, что это за Чан? А вдруг герой войны, поскольку имеет награды. Да, здесь можно попасть в "историю". И со "смежниками" не проконсультируешься, а у них наверняка есть дополнительная информация по камбоджийцам. Но без начальства они мне хрен что дадут, даже промокашки секретят.
  Подумав так, я отправился в горком, и там в идеологическом отделе нашел все, что требовалось. Причем не только в открытой печати - партийные органы располагали тогда самыми различными каналами информациями.
  Оказалось, что режим Пол Пота, "приказал долго жить". Его, с остатками бригад "красных кхмеров", вьетнамцы загнали в джунгли и объявили международным преступником. Сподвижников же диктатора отлавливали по всей Малазии, казнили и отправляли в тюрьмы.
  Наш Чан, скорее всего и был одним из таких.
  А еще через пару дней, в город из Киева приехал консул в сопровождении переводчицы и двух сотрудников. Была встреча в прокуратуре.
  И выяснилось, что задержанный нами Чан, вовсе не Чан, а офицер тайской спецслужбы, состоявший при "режиме", в качестве советника. А тип во френче, с которым он запечатлен на снимке - кровавый диктатор Пол Пот.
  В процессе беседы, консул выразил желание выдать им "Чана", без привлечения к уголовной ответственности в нашей стране.
  - А что ему грозит по Вашим законам? - спросил Котов.
  - Казнь, - был лаконичный ответ.
  Возражать мы не стали, тем более, что уголовное дело против задержанного еще возбуждено не было. Обошлись и без лишних дипломатических "проволочек", получив от консула расписку о передаче ему "Чана".
  - Только, что б по дороге не сбежал, очень уж дерзкий, - напутствовал его Валентин Иванович.
  Когда переводчица передала камбоджийцу эти слова, он ухмыльнулся, что-то прошипел и ткнул пальцем в небо.
  - От нас он может убежать только туда, - невозмутимо перевела женщина.
  - Да, Восток, дело тонкое, - констатировал Котов, когда гости удалились. А затем мы поехали на обед и выпили по сто граммов водки за упокой души увезенного "Чана". В память о той встрече я долго хранил значок-эмблему Камбоджи в виде золоченой пагоды. А потом он куда-то затерялся.
   Через некоторое время меня вызывают в Ворошиловград, где Шаталов предлагает занять должность прокурора Первомайска.
   Я соглашаюсь, хотя и гложут сомнения - справлюсь ли. "Масла в огонь" подливает и Валентин Иванович, считающий, что на самостоятельную работу мне рано. Но что сделано - то сделано. Вместе еще с двумя коллегами еду в Киев, откуда возвращаюсь в новом качестве. Там же узнаю, что в наше дело вмешался всесильный Щелоков.
   Барменов и еще несколько человек осудили, причем очень жестко, с конфискацией имущества. Тополова сняли с должности и перевели дежурным в Первомайск. А его начальники отделались легким испугом - министр наказал в дисциплинарном порядке.
  
   Глава 3 "Первоямск"
  
  Междуусобица в Первомайске к тому времени сошла "на нет". Как и ожидалось, выиграл горком. Ляшенко перевели в заштатный район, Касатонова сняли с должности и назначили дежурным, Касяненко понизили до помощника и определили в Попасную. С чьей-то легкой руки, Первомайск в области переиначили в "Первоямск".
  Плахотченко, торжествуя победу, "разделял и властвовал".
  Наша первая встреча в горкоме не добавила мне оптимизма по поводу нового назначения. Поинтересовавшись, какое отношение я имел к делу Мозолева, Юрий Павлович заявил, что мы не сработаемся. Я не остался в долгу и ответил, что жизнь покажет. На том и расстались.
  Обстановка в прокуратуре была нервозная. Накануне она подверглась проверке и несколько человек были наказаны за фальсификацию отчетов, и низкие показатели. Собрал всех, поговорили, решили поправлять дела.
   Опять задерживаюсь допоздна, а затем на перекладных добираюсь в Стаханов - машину Касяненко "доездил до ручки", пришлось ставить ее на ремонт.
  Через неделю узнаю, что начальник ШСУ-3 некто Носаль, тоже живет в Стаханове и каждый день ездит на службу в Первомайск. Звоню ему и прошусь в попутчики. В ответ тот жалуется в горком. Меня вызывает Плохотченко и требует объяснений.
   В конечном счете получаю совет - живи, где работаешь.
  Однако это далеко не просто. Мне предлагают квартиру в только что сданном доме. Он строился аврально, со множеством недоделок, без воды и практически в голом поле. В то же время рядом с домом, где раньше жила моя семья, имеется пустующая более года квартира. Предоставить ее мне исполком отказывается - мол, ведомственное жилье.
  Иду к Первому. Тот проявляет недовольство, но приказывает отдать квартиру мне.
  Через неделю перевожу в Первомайск семью.
  Теперь можно вплотную заняться работой. Для начала вместе с Марусевым наверстываем общенадзорные показатели, затем возобновляем исковую работу и активизируем следствие. Не забываем и притоны. Причем эту работу я решаю выполнить с двойной пользой - для города, а также сотрудников прокуратуры, милиции и суда.
  Прихватив с собой список, где несколько десятков притонов, еду в исполком и встречаюсь с его председателем А.Д.Рыбалкой.
   Ставлю его в известность о предстоящих проверках и выдвигаю условие: за каждые три квартиры из числа бывших притонов, которые мы вернем городу, нам одна, в новом жилом фонде. Рыбалка с радостью соглашается. Такую же "индульгенцию" получаю в горкоме и от второго серетаря В.И. Беликова.
  В течение следующих двух месяцев эта работа у нас ставится на поток. По судебным решениям, без предоставления другого жилья, из притонов были выселены все населявшие их тунеядцы. В итоге город получил дополнительный жилой фонд, а наши е сотрудники жилье. Резко сократился и уровень преступности.
   А еще через месяц бесславно закончил свою карьеру директор шахтостроительного управления Носаль. Дело в том, что он здорово притеснял своего заместителя, главного инженера и парторга. А с последним у нас были доверительные отношения. Александр Петрович позвонил мне, и вечером со своими коллегами заехал в прокуратуру, где те рассказали много интересного о своем шефе. Мало того, что он занимался приписками, понуждая к этому подчиненных, но еще и тащил с предприятия все, "что плохо лежит". Загружал "Камаз" или служебную "Волгу" строительными материалами и увозил на дачу.
  Ее, с полным салоном дефицитной плитки, автомобильных красок и финских обоев, по моему указанию инспектора ГАИ задержали на выезде из города на следующий день и препроводили к нам, вместе с водителем. Тот запираться не стал и "заложил" своего хозяина. Носаля доставили в прокуратуру по уже возбужденному уголовному делу. Когда я ознакомил с протоколом изъятия, объяснением водителя и постановлением о возбуждении дела, он еще держался. Но как только предъявил документы о приписках, переданные накануне его сотрудниками - запаниковал. И рассказал "под протокол", что делал это по настоянию Первого.
  Похищенные в результате приписок стройматериалы - шахтную арочную крепь, цемент, шифер и кирпич, поставлял в один из совхозов Славяносербского района. Оттуда получал мед, рыбу, овец, и другие сельскохозяйственные продукты. Их завозил Плахотченко, его родственникам и знакомым.
  Такого "расклада", я не ожидал, и честно скажу, не обрадовался. Хорошо помнил, чем закончилось для нас дело Разина. Но что делать, "назвался груздем, полезай в кузов". Полез.
  Для начала предупредил Носаля, чтоб не вздумал жаловаться в горком.
  - Одно ваше обращение и этот протокол будет на столе у Первого. Станете "паровозом", как Разин. Если сами пригласят - вас вызывали по поводу задержания водителя.
  
  После этого, отпустив Носаля, вызвал начальника ОБХСС М.Н.Марченко и, сообщив ему название совхоза, отправил в Славяносербск установить, где "проявились" наши стройматериалы.
  Ребята сработали оперативно и на следующий день представили фотосъемку нескольких, изготовленных из арочной крепи совхозных теплиц, а также объяснение председателя по этому поводу.
  Размеры теплиц и платы за "шефскую помощь" впечатляли.
  К сведению, указанная металлокрепь была в то время остро фондируемым материалом и отпускалась предприятиям минуглепрома по жестким лимитам.
  Теперь встал извечный вопрос - "Что делать?". Проверять деятельность Плахотченко в процессуальном порядке, по возбужденному в отношению Носаля делу, я мог только по согласованию с прокурором области. А тот должен был получить "добро" обкома. Да и как отнесется Валентин Петрович к очередной "бомбе" в Первомайске?
  Он отлично знает незавидную участь Зимарина. И медлить нельзя. В любой момент Первый может узнать о показаниях Носаля и нанесет ответный удар. В этом можно не сомневаться.
  Ну, да "Бог не выдаст - свинья не съест". Звоню Шаталову и прошу принять меня - "по личному вопросу".
   Получив согласие, привожу в порядок материалы дела, составляю по ним справку и утром выезжаю в область.
   Под колесами гудит асфальт Бахмутки, в небе трепещет жаворонок, начинается новый день. Каким он будет для меня?
  Вопреки ожиданиям, к моему сообщению Валентин Петрович отнесся спокойно. Прочел справку, полистал дело и одобрительно хмыкнул.
  - Молодец! Не зря я тебя в Первомайск назначил. Пора обком на место ставить. Дело оставь мне.
  Еще черед пару дней он вызвал меня, вернул дело и сообщил, что с Плахотченко обком разберется самостоятельно.
   - А с Носалем определись сам, но по умному.
  Через неделю Плахотченко вызвали в обком, сняли с должности и исключили из партии.
  Это же сделали и с Носалем. А дело в отношении него я прекратил, "в виду изменения обстановки". Была такая хитрая статья.
  Ущерб по нему приятели возместили в полном объеме.
  Нам же прислали нового лидера - из Кировска. При назначении на должность, представлявший его все тот же Зверев, пригласил меня и начальника милиции А.И. Никитенко в кабинет и напутствовал:
  - Даем вам лучшего Первого в области. Если и его угробите, не обижайтесь!
   Анатолий Павлович Руденко - так звали кировчанина, действительно оказался порядочным человеком и неплохим руководителем. И в наши дела не вмешивался.
  
  
  
  Противостояние закончилось, появилась возможность вплотную заняться работой. Результаты не замедлили сказаться. Уже в 1985 году наш опыт по надзору за исполнением законов об охране соцсобственности был распространен по области, а в 1988 году Прокуратурой республики, аналогичный, по надзору за рассмотрением уголовных дел судами - по Украине.
  К тому времени состав прокуратуры вновь обновился.
  Из харьковского института, на вакантное место Пролыгиной пришел Игорь Козьяков, а на место откомандированной в следственную группу Т.Х.Гдляна Лельчук - Виктор Сандыга.
  Поскольку отношения с городской властью у нас теперь стали безоблачными, ребята без проволочек получили жилье и принялись осваивать азы прокурорской деятельности.
  Однако были они разные. Если Козьяков - золотой медалист и умница, сразу стал неплохим помощником по судебному надзору, то Сандыга следствие осваивал с трудом и порой попадал в комические ситуации.
  Помню, изучаю законченное им дело по убийству.
   В обвинительным заключении Витюша пишет: "...после нанесенного ему удара, потерпевший упал на поверхность земного шара". Вызываю его и объясняю, что так писать нельзя, есть определенная терминология следственного языка. Соглашается, но заявляет, что позаимствовал эту фразу из литературного лексикона.
  Или еще. Звонит возмущенная председатель суда Сегал и спрашивает, читал ли я обвинительное по делу Сандыги об изнасиловании, направленному к ним на рассмотрение.
  - Еще бы, я ведь обвинительное утверждал.
  - Ну, так я верну его на доследование, он там такого понаписал, не дело а порнография!
  Зная импульсивность Лидии Владимировны, прошу ее не горячиться и иду в суд. Читаем дело. В формуле обвинения Сандыга пишет: "... а затем, раздвинув ноги потерпевшей, ввел член ей во влагалище и стал совершать возвратно-поступательные движения..." Пришлось забирать дело "под мышку" и переделывать обвинительное.
  Кстати, впоследствии, поднабравшись опыта, и Козьяков и Сандыга сделали в системе прокуратуры, блестящую карьеру. Оба в настоящее время старшие советники юстиции и служат в центральном аппарате Генеральной прокуратуры Украины на достаточно высоких должностях. Один из них работает над докторской диссертацией. Дальнейших Вам успехов, ребята.
  Но если Виктор "юморил" непроизвольно, то имелся у нас юморист и штатный - старший помощник Николай Марусев. Он был великий мастер розыгрыша. И "разводил" всех, за исключением начальства.
  Как-то с Кружилиным, в его кабинете, обсуждаем поступившее из милиции дело. В это время с первого этажа раздается пронзительный визг. Так как в практике бывало разное, живо спускаемся вниз и обнаруживаем перепуганную Цапко. Одной рукой она держится за сердце.
  - В чем дело, Наташа?!,
  - Я того Марусева вбью!, - голосит "малышка". - Вин вывэрнув в женьском туалете лампочку и повисыв у ньому за шию муляж. Я як побачила, мало нэ вмэрла!
  Спускаемся вниз. Там, в полумраке, действительно раскачивается подвешенный за шею голый манекен, который я по просьбе следователей выпросил у начальника ОРСа.
  Он был нужен для воспроизведения обстановки события по делам об убийствах, но, оказывается, мог использоваться и для более "веселых" дел.
  Знал Николай и массу анекдотов, которые, не повторяясь, мог "травить" до утра, писал уморительные эпиграммы и пародировал любого из нас, да так, что за животы брались.
  В апреле 1986 года меня направляют на месяц в Москву, в Институт повышения квалификации руководящих кадров Прокуратуры СССР.
   А незадолго до этого, Валентин Петрович знакомит меня со своим близким другом - начальником УВД Ворошиловградской области, тогда еще генерал-майором Э.А. Дидоренко, впоследствии генерал-полковнком, заместителем министра внутренних дел Узбекистана, где вместе с уже тогда широко известным в прокурорских кругах первым заместителем прокурора Узбекистана О.И.Гайдановым, они начали "войну" против "рашидовщины", ставшей впоследствии известной, как "работа бригады Тельмана Гдляна".
  С Эдуардом Алексеевичем мне приходилось встречаться в этой республике, когда сам в составе бригады Прокуратуры СССР, в конце восьмидесятых, "закрывал" остатки тех дел в Самарканде и Фергане.
  Учеба довольно интересная, поскольку туда съезжаются прокуроры со всего Союза и обмениваются опытом. Занятия с нами проводят профессора, а также ответственные работники Центрального аппарата.
  Затем встречаемся с Генеральным прокурором и сдаем экзамены.
  В это время в Москву из Узбекистана с очередной партией изъятого золота прилетает часть следственной бригады Гдляна, и в том числе Лариса Лельчук с Сашей Ревеко. Мы созваниваемся, и я встречаюсь с ребятами в следственной части Прокуратуры СССР. Обмениваемся новостями, и меня представляют Тельману Хареновичу. Когда сообщают, что я в прошлом оперативник и знаю следствие, он предлагает мне место в бригаде. Однако, как только Гдлян покидает нас, Лариса отговаривает меня от столь лестного предложения.
  - Не вздумай дать согласие. Эта бригада плохо кончит.
  Так оно потом и вышло.
  После возвращения, по настоянию Шаталова, мне досрочно присваивают чин младшего советника и зачисляют в резерв на выдвижение.
   Только что отгремели майские праздники, на окраинах Первомайска буйно цветут сады и под лучами солнца искрится Лугань, а я сижу в кабинете, изучаю очередное уголовное дело и жду неприятностей.
  Что они неизбежны в ближайшие дни, знаю по опыту прошлых лет.
   Я жду депутацию ветеранов Великой Отечественной войны.
  Каждый год, через несколько дней после праздника Победы, они неизменно посещают прокуратуру и учиняют мне разнос. Затем пишут жалобы в различные инстанции на прокурора - держиморду.
  Наезжают кураторы и начинают брюзжать, требуя удовлетворить петиции фронтовиков. Им предъявляются материалы имеющихся проверок, которые, как водится в таких случаях, находят поверхностными, о чем докладывают наверх.
  Меня вытаскивают туда и "дерут", о чем сообщают ветеранам. И так каждую весну, до начала полевых работ. Они благостно действуют на стариков, которые начинают в меру сил копаться на своих участках и забывают о моем существовании. До следующей весны.
  А дело в следующем.
  Еще с царских времен местное население селилось по берегам Северского Донца по признаку достатка. На правом, высоком, с плодородными землями и сосновыми борами - как водится, богатые, на левом, пологом и песчаном - беднота. Так и жили, целыми родами.
  Правобережные в большинстве служили в Войске Донском, имели обширные земли, стада и пасеки; левобережные работали на шахтах и разводили на песке тощие бахчи.
  Когда началась Гражданская война, первые, как и следовало ожидать, оказались в казачьих сотнях Каледина, Деникина и Махно, а "незаможники" вступили в красногвардейские отряды Буденного, Пархоменко и Щорса.
  После ее окончания, оставшиеся в живых бойцы, вернулись в родные села Крымское, Нижнее и Калиново, где вновь расселились по тому же принципу.
  Грянула Великая Отечественная и мужская часть левобережья этих сел, влилась в Красную Армию, которая с боями оставила Донбасс.
  Правобережные же дождались "освободителей", многие из них вступили в полицию и карательные отряды, которые зверствовали в наших местах не хуже своих новых хозяев.
   В 1943 году Донбасс освободили и часть изменников, вместе с фашистами, покатилась на запад. Оставшихся же отловили "СМЕРШ" с НКВД и, расстреляв наиболее замаравших себя кровью, остальных отправили "до далэкых таборив".
  Закончилась война. Крымские, нижнянские и калиновские фронтовики вернулись в родные места. А в середине 50-х, туда же стали возвращаться и отбывшие свой срок изменники.
  В это время по ранее оккупированным областям России еще катилась волна громких процессов над бывшими карателями, которая не минула и наш край. Затем все затихло и только время от времени, далекими зарницами войны мелькали в газетах все более редкие сообщения о процессах над очередными, долгое время скрывавшимися предателями.
  Время лечит. Но не все.
  К моменту моего повествования, в городе насчитывалось более тысячи фронтовиков и несколько десятков бывших изменников. В подавляющем большинстве жили они в тех же родовых селах, что и раньше. И вражда не затихала.
  Изломанные войной, тяжелым послевоенным трудом и не особо обласканные привилегиями фронтовики, люто ненавидели "искупивших вину".
  Сначала те сидели тихо, но по прошествии времени, оклемавшись от лагерной баланды, нарожав детей и получив пенсии, стали понемногу наглеть.
  В различные инстанции полетели их прошения на реабилитацию, а порой и получение статуса участника Войны, причем не только у нас, а по всей стране.
  И самое интересное то, что они нередко удовлетворялись.
  К счастью, в то время еще были живы многие военачальники, которых возмутило подобное кощунство, и не без их участия, военными комиссариатами Министерства Обороны, в СССР осуществили перерегистрацию оставшихся в живых фронтовиков. Она выявила немало примазавшихся к их славе подлецов, которых лишили почетного статуса участника Великой Отечественной войны. Но, по - видимому, не всех.
  Я сам знавал такого "ветерана", который уклонился от призыва и всю оккупацию просидел по вдовьим погребам, а затем оказался участником сражений в местах, где никогда не бывал.
  Причем боевых наград имел множество. Впоследствии оказалось, что на освобожденной территории он возил одного очень крупного правоохранителя, который и помог дезертиру стать героем войны.
  Вот таких деятелей и бывших пособников фашистов, осужденных по их мнению не за все злодеяния, и отыскивали наши Первомайские ветераны.
  Заводилой у них был здоровенный дед, с протезом вместо ноги и увесистой клюкой, который воевал в морской пехоте и ко мне являлся в черной мичманке с позеленевшим крабом. Причем только после 9 Мая и в не приемные дни.
  Его сопровождал десяток ветеранов при всех регалиях.
  Пока вся эта делегация, чертыхаясь и гремя костылями, поднимается на второй этаж, в кабинет заглядывает встревоженная Цапко и сообщает:
  - Валерий Николаич! Знову нижнянские диды прийшлы. При медалях. Будэ скандал!
   Сначала ветераны заходят к Савицкому, который тоже воевал, командуя артиллерийской батареей и поздравляли его с Днем Победы. Затем, поговорив с ним о жизни, просятся ко мне на прием.
  лья Савельевич появляется в кабинете, присаживается у стола и молча смотрит на меня. А я на него, зная, что за этим последует.
  - Валера, нужно принять,- задушевно произносит он.
   Кого, уточнять не приходится, ибо это повторяется из года в год, с завидным постоянством.
  - Илья Савельевич, дорогой, не могу, не приемный день, тем более сейчас задержанных на "санкцию" привезут.
  - Ничего, подождут, у них срок все равно идет, в крайнем случае Николай Иванович арестует. Надо принять, надо, ведь у тебя самого отец фронтовик.
  - Они ж снова будут орать, чтоб посадил нижнянских полицаев, да еще крымских и калиновских в придачу, а те уже все сидели, пусть лучше едут к Славяносербскому прокурору. Это пограничная территория.
  - Не будут, просто хлопцы хотят тебя поздравить и поговорить.
  - Как в прошлый раз? Чуть голову костылем не проломили! Да потом же на меня еще и жалобу накатали, в области объяснялся.
  Савицкий начинает обижено сопеть и я сдаюсь.
  - Ну вот и добре!, - радостно восклицает он. А если будут бить, ты кричи,- успокаивает он меня.
  - Хлопцы, заходи!
  Старики неспешно появляются из приемной и чинно рассаживаются на стульях, звеня медалями. Илья Савельевич с чувством выполненного долга крякает и исчезает.
  - Витаемо вас зи святом товаришу прокурор. Давно нэ бачилысь, як життя?, - начинает моряк.
   - Спасибо отец, и я вас поздравляю, пока работаю.
  - Я бачу ты вже майор?, - кивает на мои петлицы, - мабудь за Плахотченка дали? Поганый був сэкрэтар.
  - Поганый,- соглашаюсь я.
  Затем следуют еще несколько вопросов от других ветеранов, но я понимаю, что они пришли не с этим и настоящий разговор впереди. Так и получается.
  - А мы до вас с заявой,- хмурится моряк и вытаскивает из кармана несколько исписанных листов.
  - Ось тут !, - сжимает их в кулаке, - хвакты про зрадныка, та ще якого!
  Я открываю рот, пытаясь возразить, что по нижнянским или калиновским полицаям жалобу принимать не буду, но он опережает меня.
  - Вин нэ наш, нэ з Нижнього, то шавки, а цэй був нимэцьким охвицэром, тут, у Первомайську, в сорок другому роци.
  Далее последовал рассказ, который заинтриговал меня, ибо сопровождался серьезной фактурой и походил на правду.
  Из него следовало, что сразу же после отступления наших войск в 41 году, на территории Первомайска, который тогда еще не был городом и относился к Попаснянскому району, дислоцировалась крупная немецкая часть. С первых же дней оккупации, хозяйственные немцы стали вывозить из района запасы зерна, оборудование и скот, а затем восстанавливать затопленные шахты. Для этого создали "дирекцион", что-то вроде административного управления, который в 1942 году возглавил офицер в чине обер - лейтенанта, отлично говоривший на русском языке.
  Под его руководством, на Попаснянском железнодорожном узле были сформированы и отправлены в Германию несколько эшелонов с продовольствием и молодежью, а согнанное на шахты местное население занялось их восстановлением. Затем немцы отступили, война закончилась, и в городе вновь появился этот же офицер, но уже в форме советского майора.
  О нем бдительные граждане сразу же сообщили органам НКВД, но те, пообщавшись с майором, его отпустили, а заявителям порекомендовали не болтать. Мол, обознались.
  Но отчуждение не проходило. Чужак, а он был родом не из наших мест, устроился заместителем главного энергетика на завод имени Карла Маркса и поселился в выделенной ему администрацией половине "итээровского" домика, в старой части города. Жил отшельником и вне работы практически ни с кем не общался. Его часто видели с удочкой на Лугани, или на курганах в степи, где он собирал дикие травы.
  Шли годы, и в каждый из них, 9 Мая над Страной гремел салют Победы. Во всех больших и малых городах чествовали ветеранов, но этого человека никогда не видели среди них.
  Не ходил он и в военный комиссариат, где фронтовикам вручали юбилейные медали. Их возили ему на дом. Он брал, но никогда не благодарил, оставляя в недоумении очередного работника военкомата.
  Так и жил. Затем вышел на пенсию и стал еще нелюдимей.
  - И шо ты на цэ скажешь?!,- возмущенно трясет бумагами побагровевший моряк.
  - Тут у сорок другому вин був? Був. Фашистьску форму носыв? Носыв. Людей до Нимеччины видправляв, на шахтах робыты прымушував. У нас цилый лыст свидкив, ще не вси померли!
  - Це так, товаришу прокурор, - вмешивается в разговор самый щуплый из ветеранов, - вин, курва, мэнэ з сестрою эшелоном у Нимеччину видправляв! Слава Богу що нэ доихалы, пид Дебальцевом партизани охорону повбивалы и нас звильнылы.
  - Помовч, Пэтро, нэ встрявай !, - обрывает его моряк.
  - Микола, - обращается он к сидящему рядом усатому старику, - ты у нас охвицэр, докладай дальше, бо я починаю нервничать.
  Я с опаской поглядываю на костыль моряка.
  - Так, значит вот,- тихо вступает в разговор Микола,- были мы на днях у военкома, и он показал нам анкету из личного дела Квитко. В ней значится, что тот родом из-под Харькова, где перед войной закончил пединститут. Потом был призван в РККА и участвовал в финской компании. Еще есть записи, что войну начал лейтенантом, командиром стрелкового взвода и закончил в Бреслау, майором при штабе армии. Имеет ранения и медаль "За победу над Германией". Все.
  - Ну и что здесь такого?, - удивляюсь я.
  - Э-э, сынок, не скажи, - отвечает старик,- я сам был "ванькой-взводным" до Сталинграда, пока не списали в чистую, - показывает беспалую руку. Награждали не густо, но чтоб наш брат, взводный, всю войну прошел и не имел боевых наград? Такого не было, что-то здесь не чисто. К тому ж он беспартийный. А на таких должностях, без партбилетов при штабах фронтов не держали, поверь мне.
  Его бурно поддерживают все присутствующие и начинают "заводиться".
  - Тыхо!, - рякает на них моряк и стучит клюкой в пол. - Разоралась, бисова пехтура! Шо вам тут, шалман?! Те затихают.
  - Значыть так, сынку,- он тяжело встает, подходит к столу и ложит на него свои бумаги, - ось тоби наша заява, пэрэвиряй. И досконально, цэ нэ якись полицаи, цэ скрытый ворог. Трэба з ным кинчать. Бо пойыдымо до областного прокурора и в обком, у нас тэпэр свий транспорт, Мишку собес выдав "Запоржця".
  - Мишко, бисова душа, кончай спать!, - орет он на грузного деда, мирно посапывающего в уголке,- як же ты нас у Луганськ повэзэш, повбываешь на Бахмутке!
  Я в это время бегло просматриваю исписанные крупными каракулями листы "заявы", прикидывая, как бы сбагрить ее "смежникам".
  - Иван Карпович, - обращаюсь я к усевшемуся уже к приставному столу моряку и чуть отодвигаюсь от своего, - а может Вам с этим заявлением в горотдел КГБ обратиться?, оно больше по их части. Я позвоню Швачке.
  - Ни. Там мы булы. У прошлому роци по полицаям ходылы. Воны, курвы, сказалы шо тилькы шпыгунамы займаються, идить мол диды до прокурора, у нас дела поважнее. И яки там дила? Тикы горилку жруть и дивчат до сэбэ водять. Цэ нэ СМЕРШ, чув про таку?
  - Доводилось.
  Во-во. Ти хлопци всим займалысь. . А ци - йдить до прокурора! Ну, мы у тэбэ писля ных трохи и пошумилы. Так, що звыняй. А заяву пэрэвир и щоб цэй гниды у городи нэ було.
   Я прощаюсь с фронтовиками за руку и они уходят. Некоторое время тупо сижу за столом, осмысливая услышанное.
   Затем закуриваю и подхожу к окну, наблюдая, как старики спускаются с крыльца. Рядом стоит " черный ворон " из которого выгружают нескольких рецидивистов в наручниках. Ветераны останавливаются и наблюдают, как конвой сопровождает их в прокуратуру.
  - А цим блатнякам, чого нэ хватае?!, - слышу я бас моряка и вся группа удаляется в сторону собеса. "Поздравлять" председателя.
  Я вызываю секретаря и прошу ее зарегистрировать оставленные фронтовиками бумаги.
  - Как жалобу?
  - Нет, как заявление о преступлении.
  - Цього дида я знаю, - хлопает она ресницами, - знову будэ свалка. А кому розпышытэ?
  - Сам займусь. Иди.
  Затем звоню Судье. Это фамилия нашего военкома. Полковник на месте и мы договариваемся о встрече в комиссариате после восемнадцати часов.
  Из-за ветеранов весь рабочий график полетел к черту и начинается дурдом.
  Оказывается Николай Иванович срочно выехал на какое - то убийство и все это время "зак" стоял у прокуратуры, а задержанные дурели в нем от жары.
  Это сразу же аукнулось. Они распсиховались и отказались признать вину в разбое. Всех арестовал - их взяли с поличным, и орущих парней поволокли из кабинета.
  Не успели затихнуть их маты - позвонила председатель суда и сообщила о внеплановом деле. Забыли уведомить, нужен прокурор. Полаялись. Все "судебники" были в разгоне, послал молодого следователя. А у того допрос насильника, срывать нельзя. Допросил сам.
  Затем стал печатать обвинительное по находящемуся в производстве делу, не дали. По прямому позвонил Первый. Ветераны "поздравили" собес, возбудились и теперь мордовали его.
  Стал ныть, "чтоб по партийному разобрался с их обращением и "проинформировал". Заверил, что все сделаю.
  После приехали зам по оперработе Толя Пролыгин с начальником БХСС и стали клянчить заочную санкцию на обыск у кого-то из торгашей. Не дал, оказалось мало фактуры. Обиделись.
  Короче, до восемнадцати часов я был в мыле, но по своему уголовному делу так ничего и не сделал.
  Без четверти шесть, голодный и злой я запихал бумаги ветеранов в папку и вышел из прокуратуры.
  Напоследок "обрадовал" водитель, который копался у гаража в двигателе служебной "Волги". Он сунул мне в нос какую-то железяку и заявил, что ехать не может, аппарат сломался. Я злобно выругался, плюнул и поплелся к военкомату пешком через парк, так было ближе. По дороге вспомнил, что не ел и наскоро перекусил в ближайшем кафе.
  В комиссариате было прохладно и пусто. За стойкой дежурного мирно дремал старый прапорщик, весом с центнер, который при моем появлении проснулся и хмуро поинтересовался, - к кому?
  Я представился.
  - Будь ласка, проходьтэ, полковнык ждуть.
  Комиссар сидел в своем кабинете, больше похожем на военный музей, и читал "Красную Звезду". Отношения у нас были самые добрые, ибоу каждый год, во время призыва, мы помогали военкомату отлавливать "уклонистов".
  После взаимных приветствий, присев к столу, рассказываю Судье о встрече с ветеранами и даю прочесть их заявление.
  - Что ж, тут все абсолютно правильно изложено. Меня самого очень интересует этот человек, очень уж странная у него послужная анкета, да и поведение вызывает недоумение. Я здесь пятый год, и за все время Квитко ни разу не приходил в военкомат.
  Не бывает он и на встречах с ветеранами ни у нас, ни в доме культуры. Все юбилейные награды возим ему домой, сам за ними не является. Даже когда к сорокалетию Победы фронтовикам вручали "Ордена Отечественной войны", не пришел. Орден отвозил ему на дом мой заместитель.
  - А вы не пробовали выяснить, почему так получается? С ним побеседовать, с людьми поговорить, наконец запросить дополнительные сведения из военных архивов?
  - Пробовал, и не только я. Этим вопросом занимался еще покойный военком, полковник Подвальный, вы его знали, дело вели по факту его гибели.
  Ну, так вот. Он посылал запрос в центральный архив Министерства Обороны в Москву. Оттуда пришел ответ, подтверждающий сведения, имеющиеся в послужном списке Квитко. За одним исключением. В 1945 в Германии, уже в звании майора, он был исключен из партии и находился под следствием. Вот и все.
  - Хорошо, что вы не показывали этот документ ветеранам, он, прямо вам скажу, не проясняет, а запутывает всю историю.
  - Почему и не показал. Да еще эта служба в немецком дирекционе, - хмурится полковник. Я ездил в Нижнянский и Золотовсий поссоветы, поговорил там со стариками, они в один голос заявили, что начальником дирекциона был именно Квитко. То же самое многие говорят и в Первомайске.
  Я, Валерий Николаевич, что думаю. Или он был военным разведчиком и находился в городе с заданием, а потом в конце войны попал в какую-то "историю" или..., ну вы сами понимаете. Только непонятно, зачем он тогда сюда вернулся? И как его "просмотрели" органы? Я, кстати, встречался по этому поводу с Попаснянским начальником райотдела КГБ, они тогда обслуживали и Первомайск. Тот сказал, что на Квитко по их линии ничего нет.
  Вот и гадай, после всего этого, что он за человек. И справедлисо наши деды стучат костылями. Им правду подавай.
  Ты знаешь, сколько липовых участников войны "вычистили" перед сорокалетием Победы только по нашему городу? Несколько десятков. Вот тебе и правда. С каждым годом фронтовиков в Стране умирает все больше, а общее число не снижается. Как это понимать? А льготы мизерные, стыдно говорить, и те получается, отнимали у настоящих, и давали примазавшимся.
  Так что, здесь аккуратно разбираться надо, по вашим каналам. Мои исчерпаны. И выходить советую не на Министерство Обороны, а непосредственно на его архив в Подольске. Вот адрес.
  Полковник достает из лежащей на столе папки лист бумаги и передает мне.
  - Я в прошлом году дважды направлял туда запросы, но ответа так и не дождался. И знаю почему, их тысячи, не успевают исполнять. Вам ответят быстрее. И, кстати, советую обратиться в наш горотдел КГБ, к Швачке. Часть попаснянских архивов у них.
  - А это личное дело майора запаса Квитко. Достает из стола тонкую глянцевую папку с трафаретной звездой и надписью "Министерство Обороны СССР" в верхней части.
  Такие дела мне уже доводилось листать, когда шла "чистка" ветеранов и некоторые из них обращались с жалобами на решения военных комиссариатов о лишении этого статуса. Случаев, чтоб они были неправомерными, в своей практике не припомню, но допускаю и такое.
  Открываю папку.
  С выцветшей от времени анкеты, на меня смотрит молодой светловолосый офицер с пронзительными глазами и с двумя кубиками в петлицах. Ниже, выполненные от руки потускневшими чернилами, записи в графах.
  Из них следует, что Андрей Иванович Квитко, родился в городе Изюме Харьковской области в 1915 году, закончил педагогический институт и работал преподавателем немецкого языка в одной из сельских школ.
  
  Далее идут записи о его участии в войне с белофиннами и Великой Отечественной. Первая офицерская должность - командир взвода, датирована летом 1941, последние - командир роты и старший офицер штаба армии Южного фронта, сорок третьим и сорок четвертыми годами. В графе "награды" - медаль "За победу над Германией" и все последующие юбилейные награды. Короче, все именно так, как и рассказывали ветераны, с незначительными подробностями.
  Листаю дальше: справка о демобилизации, выписки из военного билета, краткая автобиография, различные документы для оформления удостоверения Ветерана войны.
  Стоп! Две справки из эвакогоспиталей, подтверждающие факты ранений на фронте, датированные после сорок третьего года и заключение медицинской ВТЭК, что с учетом степени их тяжести и последующего освидетельствования, оснований для признания Квитко инвалидом войны, нет. И еще формализованный бланк ответа из Попаснянского РО МГБ на имя полковника Подвального, об отсутствии компрометирующих сведений на него.
  Завершает все эти бумаги ответ из Министерства Обороны, в котором то, о чем рассказал мне военком - исключен из партии и находился под следствием. За что, не указано. Больше ничего, заслуживающего внимания.
  - Я не раз изучал все материалы дела, - произносит военком, - они убедительны и не вызывают сомнений. Кроме отсутствия фронтовых наград. При его должностях и ранениях они должны были быть. Разве что лишили, когда исключили из партии или находился под следствием? Но это возможно только по суду или специальному постановлению. Ведь так?
  Я соглашаюсь.
  - И еще, - продолжает полковник, - он не отрицает, что был здесь в сорок втором и руководил дирекционом.
  - Как?!
  - Был. Сам подтвердил. Разве ветераны вам ничего не сказали?
  - Нет. Они правда на приеме здорово горячились, может забыли?
  - Ну, так слушайте. Накануне этих праздников горисполком организовал каждому фронтовику по три тонны угля, так большинство их живет в частном секторе. Требования на него нужно было получать в объединении, о чем мы известили всех ветеранов. Там Квитко и столкнулся с несколькими из них, которые сегодня были у вас.
  Слово за слово, начался скандал, они обозвали его предателем и потребовали, чтоб рассказал, чем занимался в 1942 году в наших местах. Тот вспылил, заявил, что это не их собачье дело и ушел.
  - М-да,- пробормотал я,- чем дальше в лес, тем толще партизаны.
  - Какие еще партизаны?, - не понял военком.
  - Да это я так, к слову. Вы, пожалуйста дайте команду, чтоб из дела сняли для нас копии всех документов, я пришлю за ними следователя. Будем готовить запрос в Подольск и опросим людей. А там посмотрим.
  Из военкомата вновь иду в прокуратуру и до полуночи занимаюсь со своим уголовным делом.
  На следующий день организовываю проверку заявления и вместе с одним из молодых работников мотаюсь по кругу Первомайск - Горское - Нижнее - Золотое. К концу дня у нас копии документов из военкомата, характеристики на Квитко с его прежней работы и по месту жительства, справка из объединения "Первомайскуголь" о времени восстановления в период войны затопленных шахт, а также десяток объяснений граждан, поименованных в заявлении.
  Вырисовывается следующая картина.
  В период оккупации, немецким дирекционом на территории района были восстановлены несколько шахт, одна из которых работает и поныне. Отправкой рабочей силы, продовольствия и оборудования в Германию он также занимался, и немецкого обер-лейтенанта, похожего на Квитко, часто видели на шахтах, железнодорожном узле Попасная и в вагонном депо. Принимал ли он участие в карательных операциях, жителям неизвестно.
  Самое интересное то, что слов некоторых из них, многие эшелоны с продовольствием и оборудованием, на территории области пускались под откос и в Германию не попадали. Не были по каким-то причинам взорваны немцами и находящиеся в стадии восстановления шахты.
  И это при всем том, что партизанских отрядов в нашей степной местности не было, а созданное перед отходом Красной армии подполье, в первые же месяцы оккупации фашисты выявили и уничтожили.
  Со следственными материалами в этой части, я в свое время знакомился в архиве прокуратуры области и поражался, насколько же они не соответствуют всему тому, что впоследствии написал в "Молодой гвардии" А. Фадеев.
  Кое-что становилось ясным, необходимы были дополнительные сведения из Министерства Обороны и помощь "смежников".
  Мотивированный запрос в Подольск, с интересующими нас вопросами, мы подготовили вместе с Савицким, а вот в горотдел КГБ я обращаться не стал. Дело в том, что в период следствия в отношении партийно-советских лидеров нашего города, а затем проверки аналогичных материалов по пришедшему им на смену Плахотченко, местные чекисты, знавшие обо всех их "художествах", не только не помогли нам, но даже "ставили палки в колеса".
  Я поступил проще - связался со своим давним приятелем, который работал "направленцем" в областном УКГБ и заручился его поддержкой.
  Когда наш запрос ушел в Подольск, он продублировал его по своим каналам в Москве.
  Не знаю, что сыграло свою роль - бланк прокуратуры или "телефонное право", но оттуда довольно быстро пришел ответ. Он был ожидаемым.
  В документе значилось, что с первых дней войны, Андрей Иванович Квитко был военным разведчиком, сначала штаба дивизии, а затем одной из армий Южного фронта, части которого освобождали Донбасс. Награжден тремя орденами "Боевого Красного Знамени", орденом "Красной Звезды" и медалью "За победу над Германией". По вопросу нахождения его под следствием и исключения из партии, дополнительными сведениями архив не располагал и рекомендовал обратиться в Главную военную прокуратуру.
  Все стало на свои места.
  Давать запрос в военную прокуратуру мы не стали и проверку заявления на этом, решили прекратить.
  Оставалось главное. Пригласить Квитко и получить от него объяснение, таков был порядок.
  Я надеялся, что в беседе ветеран более подробно расскажет о своем боевом пути и прольет свет на оставшиеся невыясненными вопросы.
  Ошибся.
  Это я понял сразу, как только он вошел в кабинет. По глазам. Они были такими же жесткими, как на старой фотографии в личном деле.
   Разговор был коротким.
  - Андрей Иванович, я приношу Вам извинения от имени Совета ветеранов войны. Мы во всем разобрались.
  Он долго молчал и пронзительно смотрел мне в глаза.
  Затем встал и бросил только одну фразу: "Мне это уже не нужно".
  И ушел. Так и не простив.
  А вскоре умер. С почестями похоронен на старом Первомайском кладбище и забыт. Как многие солдаты Великой Отечественной, о которых мы так ничего и не знаем...
  В этот период ЦК КПСС приняло очередное постановление об усилении борьбы со взятками - их в небывалых размерах выявили следственные бригады Прокуратуры СССР в Узбекистане и Азербайджане. Из Москвы поступило указание обеспечить его выполнение. На места выехали партийные бонзы и стали "мордовать" правоохранителей по этому поводу. Дело в том, что вся эта работа оказалась заваленной. Полетели головы и погоны.
  Приехали и к нам. Из ЦК Украины. Заведующий отделом административных органов, а с ним прокурор республики с министром внутренних дел. Мы особо не беспокоились. По сравнению с другими, в нашей области имелись целых пять!! дел по взяткам. Из них три в Первомайске. Аудитория была представительной - первые лица области, прокуроры, начальники милиции и председатели судов.
  Как водится, выступил партийный лидер, затем прокурор республики, а после него Шаталов. Вроде бы все нормально. И тут сановитый гость вновь взял слово и потребовал заслушать руководителей, где, по его мнению, плохо обстоят дела.
  - Вот, к примеру, Первомайск. Почему там столько взяток? И куда смотрят прокурор с начальником милиции?! Пусть отчитаются!
  Мы с Никитенко встали и тупо переглянулись - кому идти на заклание? Спас положение Осипенко.
  - Сергей Казимирович, взяток в других городах не меньше, просто в Первомайске их умеют выявлять.
  Подлил "масла в огонь" и Шаталов.
  - Валерий Николаевич, сколько дел до конца года вы еще можете дать?
  - Три.
  - Продолжайте в том же духе.
  Киевлянин сидел красный, как вареный рак.
  Я не блефовал. У нас действительно имелись необходимые материалы на нескольких руководителей. С двумя из них - директорами медучилища и дома-интерната для престарелых, все прошло нормально. Но вот на третьем я едва не сломал себе шею.
  Звали его Писаревский и был он начальником ОРСа. Внешностью и манерами Леонид Андреевич чем-то напоминал Жириновского. Те же вальяжность, кичливость и истеричное поведение. Работал он у нас недавно и плохо. Торговля приходила в упадок, в город завозилось все меньше товаров, полки в магазинах нередко пустовали. И это при всем том, что в окрестных районах дела шли намного лучше. Объяснялось все просто. Писаревский был склочником, не пользовался авторитетом в УРСе, и товары выделялись нам в последнюю очередь. А кроме того, брал мзду с завмагов. Кто не платил - выгонял.
  В горком и исполком посыпались жалобы и Писаревскому влепили выговор. В ответ он накатал петицию в область, и там его поддержали. Короче между городской властью и ним разгорелась самая настоящая война. Мы пока не вмешивались и подрабатывали Леонид Андреевича "по низу". Несколько завмагов из числа "обиженных", в приватных беседах рассказали о поборах в ОРСе, но дать официальные показания отказались.
   - Будет следствие, подтвердим, а так себе дороже.
  И тогда я решил пойти по принципу "паровоза". Издавна уществует такой прием - дело возбуждается по формальному поводу и позволяет раскрыть более серьезные преступления.
   В то время действовало постановление Совмина СССР 1975 года "О мерах по усилению охраны социалистической собственности и устранению причин и условий, порождающих хищения и бесхозяйственность". Оно позволяло, при определенных условиях привлекать хозяйственных руководителей не только к административной, но и уголовной ответственности. В Стаханове, с Котовым, мы успешно провели несколько таких дел в отношении работников торговли, правда, меньшего калибра.
   Заручившись поддержкой горкома, я возбудил дело в отношении Писаревского по фактам злоупотреблений служебным положением и халатности. Их было достаточно - из магазинов и баз ОРСа систематически совершались кражи, а средства, предназначенные для их технического укрепления, разбазаривались. Более того, часть их начальник присваивал.
  Производство следствия поручил Безродней. Однако через месяц она категорически отказалась работать по делу, ибо выяснилось, что Леонид Андреевич, близкий родственник Зверева. Лельчук все еще была в Узбекистане, а Сандыга и недавно пришедший к нам Зелюкин, не имели достаточного опыта.
  Принял дело к своему производству. Все осложнялось тем, что на поддержку области рассчитывать теперь не приходилось.
  Незадолго до этого в области началась очередная волна "разборок". Теперь уже с обкомом партии. Он стал объектом публикаций "Правды", которые организовали ее собкоры при чьей-то мощной поддержке. Один из них, с нарицательной фамилией Берхин, регулярно наезжал в областной центр и вел "журналистские расследования". После них напивался так, что во вневменяемом состоянии голым носился по гостинице и домогался любви горничных. Добегался до того, что милиция в отношении него возбудила уголовное дело и дебошира арестовали.
  Из Москвы сразу же прибыла целая толпа маститых юристов и "правозащитников", которые развалили дело. Берхинов трогать нельзя. А чтоб неповадно было, повыгоняли с работы всех, кто имел отношение к этому делу - от работников милиции и районного прокурора, до заместителя прокурора области по следствию.
  Добрались и до Шаталова, которого собирались переводить в Киев на должность заместителя прокурора республики. Поскольку Осипенко не нашел оснований для его наказания, "нажали" на Генерального. Из Кремля.
  Когда судьба Валентина Петровича решалась на коллегии Прокуратуры СССР, Рекунков произнес следующую фразу: "Я вынужден снять с должности одного из лучших прокуроров областей...".
  И это не мои домыслы. Информация из первых рук.
  Шаталов был назначен заместителем Одесского транспортного прокурора, а на его место назначили "западенца" Д.С.Беседу, который сидел тихо, как мышь.
   Уже через неделю, по жалобе Писаревского, меня вызвали в область и прозрачно намекнули, что дело не имеет перспектив.
  - Так что ж, получается, я его незаконно возбудил?!
  - Законно, но понимаете...
  Я все понимал.
  В конечном итоге дело я закончил и направил для рассмотрения в суд, но не в наш, а соседнего района - такое указание поступило из области. А оттуда его вернули для дополнительного расследования - мол, не хватает доказательств вины обвиняемого. Меня снова вызвали в область, где вторично порекомендовали прекратить дело. А когда я отказался, сообщили, что в прокуратуре республики решен вопрос о снятии меня с должности.
  Вот такое известие.
  Приехав в Первомайск, я сдал злосчастное дело в канцелярию и сказавшись больным, на несколько дней уехал с водителем к грекам на Азов. Будь, что будет.
  А когда вернулся, Николай Иванович сообщил, что сразу же после моего отъезда позвонили из Киева - прибыть туда с делом к заместителю прокурора республики М.А. Потебенько. За крутой нрав его звали между собой "Поебенько". Ехать пришлось Безродней. Как она потом рассказывала, от Михаила Алексеевича в мой адрес последовал целый ряд сентенций, самой мягкой из которых была "... выгоним к чертовой материи!". Но, как говорится, не бывает худа без добра. Когда "беседа"уже завершалась, в кабинет вошел исполняющий обязанности прокурора республики С.Ф. Скопенко. А он знал меня по работе в Стаханове и Первомайске. Пришлось докладывать материалы и ему. В отличии от Потебенько Степан Федорович занял прямо диаметральную позицию и приказал вновь направить дело в суд.
  - А Ковалеву передай, что мы его все равно накажем. За отсутствие принципиальности...
  Дело мы доработали, и по нему состоялся обвинительный вердикт с освобождением Писаревского от уголовной ответственности "ввиду изменения обстановки". Тогда, да и сейчас, это называется "спустить на тормозах". А заодно его освободили и от должности.
  Меня наказать забыли. Снова пронесло.
   Лето и осень в тот год были небывало засушливыми и в городе остро встал вопрос водоснабжения. Дело в том, что весь центральный Донбасс воду для питья и технических нужд получал из Северского Донца, и ее катастрофически не хватало. Распределяло же воду находящееся в поселке Светличное райуправление "Укрпромводчермет", возглавляемое уже известным Кучковским. Подчинялось оно Донецку.
  Поскольку, Кучковский явно занижал объемы воды, подаваемой в Первомайск, его неоднократно пытались вразумить в горкоме и исполкоме.
  Реакции никакой. Обратились в министерство - то же самое.
  Дошло до того, что на шахтах нечем стало мыть выезжающие смены, а в городские кварталы вода подавалась несколько часов в сутки. В то же время у наших соседей - Попаснянском и Славяносербском районах, нужды в воде не было.
  Вот и обратились отцы города в прокуратуру - мол, давайте, остепените зарвавшегося начальника.
  Приглашать к себе Владимира Феофановича я не стал. Поднял кой-какие старые материалы, пообщался с внештатниками и направил в Светличное бригаду работников прокуратуры, ОБХСС и энергонадзора.
  Результаты были ожидаемыми.
  Кучковский не только воровал оборудование и технику в родном управлении, реализуя их "налево", но и использовал рабочих в качестве поденщиков, заставляя их трудиться на своих пасеках, огородах и бахчах. А еще банально расхищал электроэнергию, отапливая и освещая за государственный счет личный особняк.
  Как только встал вопрос о возбуждении против него уголовного дела, у Владимира Феофановича сразу же нашлись защитники в республиканском министерстве и донецком горкоме. Они прикатили в прокуратуру и долго убеждали меня в том, какой это ценный руководитель. Испытывать судьбу в очередной раз я не стал. Кучковский возместил ущерб и его сняли с должности.
   А водоснабжение в городе сразу наладилось.
  К тому времени отношения с местной властью у нас стали безоблачными и меня даже ввели в состав горкома. Пришлось чаще выступать на партактивах и возникла крамольная мысль использовать их как способ профилактики первых руководителей.
  С приходом к власти Горбачева, затеянная им "перестройка", трансформировалась в головах многих начальников в возведение личных дач и коттеджей. Причем, как правило, за казенный счет. И на живописных берегах Северского Донца и Лугани, как грибы после дождя, стали расти шикарные особняки.
  Мы с ОБХСС отслеживали эту ситуацию и имели информацию о многих таких застройщиках. Причем документальную.
  Перед очередным активом я позвонил Руденко и предложил провести его по теме борьбы с хищениями, обещая интересный доклад. Тот согласился и на следующий день в горкоме собрали всех первых руководителей, парторгов и председателей профкомов наших предприятий. Всего человек триста.
  Коротко проинформировав их о нашей работе, я сообщил, что в настоящее время ведется доследственная проверка в отношении ряда присутствующих здесь лиц, строящих дачи за казенный счет.
   В зале гробовая тишина, а затем голос сидящего в первом ряду директора шахты "Горская" Ю.Я. Иоффе.
  - Валерий Николаевич, назовите этих деятелей!
  Юлий Яковлевич был одним из немногих руководителей, которых не охватил строительный бум.
  Фамилий называть я не стал, но предупредил, если в течение недели те не возместят все, что утащили - пойдут под суд.
  В президиуме возник некоторый ажиотаж, а затем слово взял генеральный директор объединения "Первомайскуголь" В.И. Пророченко.
  Он знал о ком речь и, не стесняясь в выражениях, "разнес" подчиненных. А в завершение предупредил, если кто "забудет" расплатиться с государством, сам отправит его в прокуратуру. Примерно так же высказался и Руденко.
  Самое интересное то, что деньги после этой профилактики, и, причем не малые, в государственную казну "перестройщики" вернули.
  Кто-то скажет, - а как же буква Закона? Мол, если начальство, то можно и так вот, "по семейному". А если работяга - сразу в тюрьму. Отвечу. Сажал и начальство. Не раз. Но рабочих не обижал. На этот счет совесть у меня чиста.
  А вскоре меня перевели в Москву - в центральный аппарат Прокуратуры СССР. Этому предшествовало изучение деятельности прокуратуры области прибывшей оттуда бригадой и включение в ее справку ряда положительных фактов по организации надзорной работы в Первомайске. Для небольшого города это существенно.
  Незадолго до этого произошел курьезный случай.
  Возвратившись вечером с какого-то происшествия, я включил телевизор и увидел документальный фильм о состоянии отечественных мостов. Они падали от ветхости, причем по всей стране.
  Был мост и у нас. Располагался он на въезде в город, и высился над Луганью на добрые пятнадцать метров. Внешне выглядел монолитно и надежно.
  Но чем черт не шутит? Утром с водителем съездил туда и, спустившись к реке, вместе с ним взобрался на смотровую площадку несущих опор. И что же мы увидели? Все обветшало до крайности. Металл "ферм" проржавел, железобетонное покрытие сползло с них и держалось "на честном слове". Когда над головой проходили большегрузные "Камазы" или пассажирские "Икарусы", все сооружение пугающе стонало.
  Вернулся в прокуратуру и позвонил Рыбалке.
  - Анатолий Дмитриевич, вы в тюрьму не хотите?
  ...?!
  - Я тоже. Подъезжайте к нам.
  Через полчаса вместе с мэром мы вновь были на смотровой площадке, с опаской поглядывая на снующие вверху автомобили. Оказалось, что мост "ничейный" и не ремонтировался лет сорок. Через несколько дней его закрыли. Технические эксперты заявили, что восстановлению мост не подлежит, нужен новый. А мостостроительных организаций в области нет. Вот и пришлось гражданам, проклиная местную власть, несколько лет ездить в объезд, через старую переправу.
  Зато теперь в Первомайске новый красавец - мост, один из лучших в регионе. И когда бываю там, мне напоминают эту историю. Хоть что-то доброе сделал для города...
  
  
   Глава 4. Москва
  
  В Прокуратуру СССР я был переведен в апреле 1989 года. Незадолго до этого ее возглавил новый Генеральный прокурор А.Я. Сухарев. Меня назначили прокурором отдела по надзору за рассмотрением гражданских дел судами. В обязанности входило кураторство республиканских прокуратур по этому виду надзора, проверка жалоб на их решения и выезд на места для оказания практической помощи.
  
  
  
  Руководил отделом известный на всю Страну в практических и профессорских кругах Ю.А. Заленский, а моим прямым начальником стал его заместитель - Б.В. Шубников, которому, собственно говоря, я и был обязан новым назначением.
  Встретили меня радушно и поселили в одноместном "люксе" гостиницы "Будапешт", в пяти минутах хода от работы.
   С первых же дней я близко сошелся с двумя прокурорами - Георгием Ивановичем Буевым и Владиславом Павловичем Карпешиным. Это были крепкие жизнерадостные люди, чуть старше меня. Нормальные отношения сложились и с другими сотрудниками, средний возраст которых составлял от сорока до пятидесяти лет. Это были в основном работники городских и областных прокуратур из различных регионов страны, не один год проработавшие там и, с учетом профессиллнальных знаний а также опыта, переведенные в центральный аппарат Прокуратуры СССР. До сего дня с уважением вспоминаю В.Н.Смирнову, С.Н.Кузнецову, В.П.Арефьева, А.Д.Попова, А.П.Суркова, С.Н. Павлову и Н.Н. Савельеву, являвшимися блестящими специалистами в области цивилистики. К сожалению, впоследствии, работая в Генеральной прокуратуре России, профессионалов такого уровня я не встречал. А жаль. Гражданское право - наука сложная, умная и очень нужная современным юристам.
  Работы в отделе было много, но после одиннадцати лет "на земле" она не казалась обременительной. Здесь не было штурмовщины, ночных выездов и разносов от вышестоящего начальства. Рабочий день начинался в девять и заканчивался в восемнадцать часов. Когда я по привычке несколько раз задержался, тут же получил замечание - это центральный аппарат, задания должны выполняться строго в служебное время. Не приветствовалась и инициатива. На предложение направить в республиканские прокуратуры имевшуюся у меня методику возмещения причиненного государству ущерба, я получил отказ. Мол, это слишком предметно.
  - Но ведь это ж миллионные суммы, которые получит бюджет?!
  - Вот пусть ими и занимаются на местах. У нас иные задачи, стратегические, так что, меняйте мышление...
   Уже через месяц я выехал в составе бригады Прокуратуры СССР в свою первую командировку в Грузию. Обстановка там была неспокойная, сказались первые результаты "перестройки" - национализм, и как следствие, разгон демонстрантов армией в Тбилиси.
  Встретили нас радушно, поселили в гостиничном комплексе "Вакэ" и показали город. Вроде бы все нормально, но без сопровождения никуда не пускали. В городе на русских смотрели косо. Общаясь с грузинскими коллегами, я понял, менталитет у них абсолютно иной. Прокурорские работники, были, как правило, состоятельными людьми и знали себе цену. Здание республиканской прокуратуры поражало величием и помпезностью.
  Запомнился случайно услышанный разговор. Заместитель прокурора республики распекал начальника следственной части.
  - За что сажать?! Он тысячу в два приема берет!
   Через неделю, по указанию руководства, я вылетел из Тбилиси в Сухуми, для проверки работы прокуратуры Абхазии. Там напряженность была еще выше - назревал межэтнический конфликт. На перекрестках стояли бронетранспортеры, действовал комендантский час, курорты и санатории пустовали.
  После завершения работы мне посоветовали вернуться в Тбилиси поездом и устроили праздничный ужин. На нем, кроме местных коллег, были несколько партийных и хозяйственных руководителей. Как оказалось, один из них, директор мукомольного производства, осужденный за взятки и хищения, числился отбывающим наказание "в местах не столь отдаленных". Но фактически продолжал работать в той же должности. Вот такой менталитет.
  В Москву мы вернулись через месяц, смутно понимая - страну ждут небывалые потрясения.
  Затем была командировка в Волгоград.
  Незадолго до нее, в центральной прессе появился ряд статей о небывалом уровне дорожно-транспортных происшествий в этой области. Вот и послали туда бригаду из Москвы, разобраться.
  Приехали, а в прокуратуре докладывают, уже сами разобрались - сняли начальника областного ГАИ и нескольких его подчиненных. Посмотрели материалы, вроде все правильно - за развал работы и поборы на дорогах. А на следующее утро приехал этот самый начальник, с жалобой на своего генерала и прокурора области. Стали разбираться, и выяснилось, в области много лет процветает рыбная мафия, поставляющая в столицу икру и волжских осетров. Ее "крестные отцы" чувствовали себя вольготно и жили в свое удовольствие, не таясь. Облюбовав лучший городской ресторан, ежедневно обедали там, приезжая на шикарных лимузинах с охраной. Местная власть этого почему-то не замечала, отлавливая в плавнях браконьеров-одиночек и карая их по всей строгости советских законов.
  Незадолго до нас, в Волгоград прибыл кто-то из секретарей ЦК - область была на хорошем счету. Как водится, организовали пышную встречу и под ликующие крики толпы, сопровождавший его кортеж торжественно двигался по центральному проспекту к обкому. И в это время, как на грех, там же появились автомобили "крестных отцов". Они обогнали черные лимузины и унеслись к своему ресторану. Партийный бонза возмутился и сделал внушение Первому. Тот, в свою очередь, "разнес" правоохранителей и потребовал наказать хулиганов. Генералы взяли "под козырек" и приказали начальнику ГАИ лично задержать мафиози для последующего разбирательства.
  На следующий день он взял заместителей, патрульный автомобиль и встал на проспекте. Когда показались нарушители, взмахнул жезлом. Те остановились, из машины охраны вылез здоровенный детина и врезал полковнику по морде. Затем вернулся назад, хлопнула дверь, и вся кавалькада с хохотом умчалась.
  - Я никогда не испытывал такого позора, - рассказывал полковник. Среди белого дня, в центре города, на глазах подчиненных.
  Никто из них, кстати, даже не пытался вмешаться. Подал рапорт генералу и отвез жалобу в прокуратуру. И что же? УВД провело служебное расследование и меня сняли с должности, а прокуратура, возбудив против охранника дело, вскоре прекратила его. Где правда?
  Кто-то из нас выразил сомнения во всесильности рыбной мафии.
  - А вы съездите на Волгу, сразу все поймете.
  На следующий день мы так и сделали. На катере водной милиции прошли десяток километров вдоль побережья. И увидели множество плывущих по течению осетров со вспоротым брюхом.
  - Как же так? Почему допускаете это?!
  Милиционеры только развели руками.
  Об этом же я спросил и у заместителей прокурора области.
  - А вам приходилось сталкиваться с противодействием обкома?,- поинтересовался один из них.
  - Случалось.
  - Вот и у нас так. Очень в Москве икру любят...
  Наш бригадир был старшим прокурором, и в случае успеха командировки, ему прочили должность начальника отдела. Вот он и решил "взять быка за рога". Для начала вступил в конфликт с прокурором области - я, мол, разберусь с жалобой полковника, а заодно и рыбной мафией, затем стал названивать руководству в Москву, а потом... скис. Ему сказали что-то такое, отчего весь служебный пыл улетучился. А после возвращения сняли с резерва на выдвижение.
  - Да,- подумалось тогда, - и здесь Партия "руководит и направляет".
  Осенью 1989 года, в составе очередной бригады, мне довелось побывать в Узбекистане. Проверяли работу республиканской прокуратуры после кадровой "чистки", последовавшей за "хлопковыми" делами. Первым заместителем прокурора Узбекистана был в то время О.И.Гайданов, а заместителем минстра внутренних дел республики Э.А. Дидоренко, стоявшие у истоков всех "хлопковых дел", лаврами от которых себя впоследствии увенчал Т. Гдлян.
  Мне очень хотелось познакомиться с Олегом Ивановичем и встретиться с Эдуардом Алексеевичем, но как говорят, "не судьба".
  Как только прилетели в Ташкент, помощник Генерального прокурора Е.Л. Широков и В.Ф. Стасюк, возглавлявшие бригаду, поручили мне срочно вылететь в Самарканд, а затем Фергану, где предстояло изучить состояние следствия по нескольким делам, возбужденным в свое время группой Гдляна и стоявшим на контроле Прокуратуры СССР.
  Отправился я туда с радостью, поскольку прокуратуру Самаркандской области возглавил в то время В.В.Сухонос, а первым заместителем прокурора Ферганской области, в награду за "хлопковые" дела, был назначен Н.И.Сабардин. Обоих я знал еще по совместной работе на Украине.
  Виктор Владимирович встретил меня в своей резиденции с распростертыми объятиями, и мы около часа обменивались новостями, а также вспоминали общих друзей и знакомых. Затем пообедали и перешли к цели моего визита.
  - Н-да, - почесал затылок земляк и нахмурился. Дела действительно есть, а вот работы по ним нет. До моего приезда их приостановили. Я возобновил, но результатов нет. Следователи, и все мои заместители - узбеки, саботируют ход следствия по ним. Причем явно. Недавно установил, что даже переводчик двурушничает. Я говорю одно, а он переводит другое. Вот такая жизнь. Кстати, нахожусь здесь почти год, получил отличное жилье, но семью перевозить не буду. Чувствую, зреет что-то страшное. Дома сплю с "макаровым" под подушкой. А дела тебе сейчас прикажу подготовить, увидишь, какие азиаты шустрые.
  Вызывает по селектору начальника следственной части.
  Через минуту в кабинете неслышно появляется восточный человек, с жестким лицом и слащавой улыбкой.
  Выслушав указание, подобострастно прикладывает руки к груди, чуть кланяется и певуче произносит, - "хоп мали". Затем, пятясь задом к двери, исчезает.
   Виктор беззвучно хохочет.
  - Понял, что он сказал?
  - Понял, "будет исполнено".
  - Вот-вот, они мне так целыми днями поют и ни хрена по делам не делают. И знаю почему, против своих работать не хотят, боятся. Следователи и оперативники из местных, что Тельману помогали, все с работы изгнаны, некоторые уже и сами сидят в зинданах - мстят. А сейчас покажу тебе кадра похлеще, это мой заместитель по следствию. Классический мафиози, не пойму, как его просмотрели при "чистке".
  Наклоняется к селектору.
  В кабинет неспешно входит здоровенный упитанный детина, явно славянин, и представляется русской фамилией.
  Виктор разъясняет цель моего прибытия и назначает время предоставления дел.
  Заместитель делает кислую мину и начинает ныть, что с делами проблема. Одно в Ташкетне на экспертизе, второе приостановлено, третье в сейфе у "важняка", а тот уехал на неделю в горный кишлак. Короче, несет сплошную муть.
  Сухонос багровеет и грохает кулаком по столу.
  - Я ж только вчера приказал в очередной раз возобновить следствие и какой на хрен кишлак, кто отпустил?!
  Детина испуганно ежится и что-то бормочет.
  - Завтра к утру, чтоб дела были у меня на столе! А в кишлак хоть сам езжай, на ишаке, - шипит на зама земляк.
  - Хоп мали,- хрипит тот и также кланяясь, пятится к двери.
  - Он только по виду и фамилии русский. Родился, учился и живет здесь, причем не хуже партийного бая. За бакшиш отца родного продаст, - рассказывает Виктор.
   - Восток дело тонкое, тут самого бы не зарезали. Шучу. А давай - ка мы с тобой, прямо сейчас, проедем в одно интересное место, я тебе такое покажу, как в сказке Шехеризады, - загорается Сухонос.
   - А дела завтра посмотришь, если выбьем.
  Я соглашаюсь, он отдает несколько распоряжений, достает из сейфа ПМ в наплечной кобуре и через полчаса мы выезжаем на служебной "Волге" за ворота прокуратуры.
  В отличие от современного Ташкента, Самарканд поражает древней стариной и архаичностью. Осовременен только центр. Рядом с ним знаменитый Регистан с дворцовой площадью и туристами, медресе, а на окраинах мечети и узкие пыльные улочки с пирамидальными тополями, застроенные одноэтажными домами с высокими глухими дувалами. Людей на них мало и почти все одеты в традиционные национальные одежды.
  На выезде из города встречаем толстого муллу в чалме и халате, неспешно следующего на миниатюрном ослике по своим делам и нескольких высушеных солнцем декхан, с кетменями и мешками на плечах. В раскинувшихся по обе стороны от трассы полях собранного хлопчатника, пасется отара овец и несколько верблюдов. Одним словом, Восток...
  В машине Виктор сообщает, что мы едем в один из районов где проживает необычная этническая община. Это дунгане - потомки воинов Александра Македонского.
  Когда Искандер Великий, как его звали на Востоке, со своими когортами дошел до легендарной реки Зарафшан, что в переводе означает "золотая река", вытекающей с Гиссарского хребта к югу от Самарканда, он, как и везде, по пути следования своей армии, основал в этих местах колонию из пожелавших остаться на новых землях соратников.
  Прошли века. Но греческие аргонавты не растворились среди многочисленных народов Средней Азии и сохранили свою этническую принадлежность, хотя и породнились с местным населением. К нашему времени они стали носить имя дунган, жили зажиточно и обособленно, занимаясь земледелием, выращиванием высокосортного табака и садоводством.
  Кишлак, в который мы въехали спустя примерно час езды, располагался в цветущей долине, был обширным и поражал обилием садов и виноградников. В центральной его части, в тени аллеи, состоящей из неправдоподобно громадных платанов, находилась старая чайхана с прохладной открытой террасой и небольшой пруд, с кристально чистой водой.
  На террасе, в непринужденных позах, сидели несколько древних старцев в белых халатах и чалмах. Они пили чай и курили кальян, а в облицованном поросшими мохом камнями пруду, сонно плавали крупные золотые рыбки...
  - Ну, как тебе картина?,- улыбаясь, спросил Сухонос.
  - Да-а-а, - прошептал я, - точно, как в сказках Шехеризады. Никогда не думал, что такое увижу.
  - И не только, увидишь, пойдем а на террасу.
  По тому, как оживились аксакалы и засуетился чайханщик, я понял, что Виктор здесь не впервые и знаком с ними. После сердечных рукопожатий мы уселись на сафьяновые подушки против стариков, мальчик принес свежий чай, лепешки, виноград, и потекла неспешная беседа.
  Выяснилось, что седобородые аксакалы - старейшины клана и происходят из самых древних его родов. Старшему, более века. Из родных мест выезжал только однажды, в 1920 году, на войну с неверными. Четверть населения в кишлаке его дети, внуки и правнуки. Не смотря на преклонный возраст, от дел не ушел и служит муллой в местной мечети.
  В процессе беседы к чайхане подошли несколько мужчин. Двое из них были рослыми, голубоглазыми и с золотистыми вьющимися волосами. Не смотря на восточные одежды и густой загар, чувствовалось, что в жилах незнакомцев есть примесь эллинской крови. Говорили все присутствующие на местном наречии, хотя некоторые и знали наш язык.
  Указав рукой на аллею платанов, мулла рассказал, что по местному поверью, самые старые в ней посадил сам Искандер Великий. Одно дерево живет поныне, и под его корнями находится древний храм, с каменой фреской тех времен.
  Я не силен в ботанике и сомневаюсь, что деревья, пусть даже самые экзотические, могут жить столько лет. Однако, когда мы прошли в аллею, там действительно оказался высоченный платан, метров пяти в диаметре.
  В нижней части его ствола находился вход в небольшое сухое подземелье с песчаным полом и старинной, выполненной на каменной плите фреской, с изображением профиля Александра.
  Показали нам старики и несколько древних плодоносящих виноградных лоз, высотой в десяток метров и толщиной с руку взрослого мужчины, якобы завезенных сюда греками. Роскошные гроздья на них были с необычно крупными золотисто-дымчатыми ягодами, величиной с белую сливу и сахаристой мякотью. До этого мне доводилось видеть много виноградных лоз на Азове, Кавказе и в Крыму, но такое чудо я встретил впервые.
  В Самарканд мы возвращались глубокой ночью, под куполом мириадов загадочно мерцающих звезд, в полном молчании.
  Весь следующий день, в отведенном мне кабинете, я изучал многотомное "хлопковое" дело, работа по которому практически не велась и лаялся с русским замом, который безуспешно "пытался" разыскать исчезнувшего в горах "важняка". Вечером из обкома приехал встревоженный Сухонос и сообщил, что в Фергане набирают обороты массовые беспорядки.
  В итоге, второе дело мне так и не представили. Виктор оказался прав, налицо был явный саботаж. Однако трагедию из этого делать не стали, все к тому и шло.
  Затем, на пару дней, я выехал в Кара-Калпакию, где тоже нужно было ознакомиться с кое-какими материалами. Там имел встречу с прокурором этой автономии, который оказался выпускником Харьковского юридического института. Он ждал отставки, в связи с чем достаточно откровенно и с восточной тонкостью высказался по "хлопковой эпопее".
  - Ваши московские ребята прошли по нашим местам, как когда-то воины Искадера - забрали бакшиш, посажали в зинданы партийных баев и исчезли. А сейчас на их места пришли новые и делают то же. Декханам дали немного земли, но ее снова отберут и все вернется на круги своя.
  Взять к примеру меня. Мои деды и прадеды были курбаши. Я - прокурор, брат - начальник райотдела КГБ. Наши дети уже сейчас на хороших постах, в том числе и у вас, в Москве. Такими же будут и мои внуки. А вот он, - показывает пальцем на работающего в поле декханина -Курбанов. Его деды и прадеды служили моим, а он служит мне. И его потомки будут работать на моих. Скажу больше. После разгрома басмачей, в двадцатые годы, многие наши баи и курбаши, с семьями ушли отсюда в Афганистан, в том числе и мои родственники. И все это время они исправно получают свою долю бакшиша с наших полей, стад и виноградников. Так определено Аллахом и так будет всегда...
  После этой, у меня была еще одна, довольно интересная встреча и не с кем-нибудь, а с бывшим сотрудником западно-германской разведки "Бундеснахрихтендинст".
  Дело в том, что в единственной современной гостинице Самарканда, из-за большого наплыва всевозможных туристов не хватало одноместных номеров, и я занимал двухместный полулюкс. Сначала жил сам, но затем, по просьбе администрации, на пару дней ко мне подселили пожилого туриста из ФРГ.
  Познакомились. Он оказался владельцем нескольких шахт в Руре. На этой почве завязалась оживленная беседа, поскольку немец отлично знал русский, а я сам в прошлом горняк. Узбекистан мой "сожитель", с его слов навещал постоянно, занимаясь розыском и приобретением предметов старины. На правах хозяина, я угостил гостя имевшейся в холодильнике "Экстрой", а он не остался в долгу и выставил бутылку шотландского виски. Разговор перевалил за полночь. Оказалось, что мой знакомец в свое время воевал в Африке, в корпусе Роммеля, а затем служил в этом самом "Бундесе". При этих его словах, я, помнится, поперхнулся водкой и старик, поняв мое смущение, успокоил - давно в отставке. Затем много и интересно рассказывал об Африке, Германии, и даже спел веселую тирольскую песню. Уезжая, он подарил мне тюркский нож-пичак, который впоследствии умыкнул кто-то из приятелей, а я ему книгу Савдата Ильясова "Согдиана".
  В то время, государственным служащим, а тем более нам, вменялось в обязанность докладывать вышестоящему начальству о таких контактах, но делать этого я не стал. Зачем?
  Пробыв в Самарканде еще несколько дней и изучив ряд материалов, я в сопровождении помощника Сухоноса А.М.Раден, прекрасно знавшей историю города, побывал в Регистане- резиденции знаменитого Тимура, а затем стал собираться в Фергану.
  Предварительно позвонили туда Сабардину. Тот несказанно обрадовался, обещал приготовить дела и лично встретить в аэропорту.
  - И Сухоноса захвати с собой, "хочь на ридний мови побалакаемо", а то меня от этих "хоп-мали" уже корчит!, - по южному темпераментно кричал Николай на другом конце провода.
  На следующее утро, когда я уже собирался ехать в аэропорт, в кабинете Сухоноса раздался телефонный звонок по межгороду. Виктор взял трубку и несколько секунд слушал, затем молча передал ее мне. Звонил Сабардин.
  - Валера! Все изменилось, сюда не вылетай, не могу гарантировать безопасность, ночью у нас...! - в трубке что-то щелкнуло, и связь прервалась...
  С лета в Ферганской долине происходили межэтнические столкновения, впоследствии переросшие в массовую резню. Забегая вперед, скажу, что после того звонка Николай исчез. Бывая на родине после развала СССР, я несколько раз интересовался у коллег его судьбой. Откуда-то поступила информация, что в тех событиях он погиб. Помянули, и ни раз. А потом оказалось, жив. Был в Чечне, затем продолжил службу уже в "самостийной" Украине, заместителем прокурора Донецкой области.
  После звонка Николая мы с Сухоносом несколько минут молчали, а потом я связался с Широковым и доложил ситуацию. Он приказал срочно вылетать к ним.
  Распрощавшись с Виктором, в тот же день я был в Ташкенте, откуда незадолго до Нового года мы вернулись в Москву.
  А вскоре, в гостинице "Звездной", меня навестил подполковник КГБ Николай Ярцев, которого в свое время я готовил для поступления в Высшую школу. С нами был еще один человек - мой коллега, очень информированный человек.
   Людей с апломбом бравого подполковника, я давно не встречал. Для начала он нелестно отозвался о прокуратуре, а затем рассказал, что такое настоящая работа. Оказывается, побывал в Узбекистане, "пошустрил" по "хлопковым" делам. Как мы поняли, недолго и "с краю".
  Я сидел, слушал Николая и думал, - далеко пойдет, хорошо бы не по головам, вот что делает с людьми "звездная болезнь". Не знаю, пошел ли, в Москве больше не встречал.
  Зато встретил Сухоноса, он благополучно вернулся в Москву и вскоре стал прокурором одной из областей на Украине.
  А в память о той последней командировке в долину Зарафшана, остались несколько сувениров, ну, и конечно, воспоминания.
   Между тем мой квартирный вопрос завис в воздухе. Сначала из "Будапешта" я перекочевал в гостиницу "Звездная", а потом в двухместный номер "Туриста", что в районе Ботанического сада. Появились соседи, не всегда трезвые, одного даже сдал в милицию.
  В то же время, при Институте повышения квалификации руководящих кадров Прокурататуры СССР имелась отличная гостиница. Вот я и решил перебраться туда. Пошел на прием к заместителю Генерального прокурора по кадрам Побежимову и Алексей Семенович дал указание поселить меня в ней.
  К слову, начальник нашего подразделения Ю.А. Заленский, особого интереса к нуждам подчиненных не проявлял. Юрия Антоновича интересовала только работа. Когда я в очередной раз заикнулся по поводу обещанной квартиры, получил туманный ответ - ждите.
  А тут в Донбассе, именно в наших местах, прошла волна первых забастовок. Прежняя власть сменилась, а новая потребовала от жены сдать квартиру. Считаю резонно. С момента моего перевода прошел почти год. Снова обратился к Заленскому - ответ тот же. Пошел на прием к начальнику парткома Розанову. Александр Александрович предложил собрать всех "бесквартирных", таких набралось человек десять, для встречи с Сухаревым. Те не пришли. Сработал принцип "как бы чего не вышло".
  И тогда я пошел "во - банк". Позвонил на Украину Осипенко и рассказал о своей проблеме.
   - Не решится вопрос с жильем, возвращайтесь. Место прокурора я вам гарантирую, - ответил Петр Григорьевич.
  Через пять минут я был в приемной Генерального. А там, как на грех, столкнулся с одним из его заместителей - Славгородским. Выяснив, в чем дело, тот стал выпроваживать меня, возник некоторый шум и, в конечном итоге, на прием к Сухареву я попал.
  Александр Яковлевич несказанно удивился нашим мытарствам и на следующий день вопрос с жильем был решен. Все мы получили квартиры в новом доме в Чертаново.
   Говорят - один переезд равен большому пожару. У моей семьи он был пятым. Но ничего, с помощью друзей переехали. Жена с дочерью самолетом, а я на Камазе с нехитрым скарбом.
  К тому времени группой Гдляна были закончены расследованием и направлены в суд два десятка уголовных дел, по которым состоялись приговоры в отношении сорока партийно-хозяйственных работников. Из тринадцати членов бюро ЦК Компартии Узбекистана были арестованы десять. Помимо них взяты под стражу семь первых секретарей обкомов и восемь руководителей республиканского МВД. В доход государства, по уголовным делам изъяли более сорока миллионов рублей.
  Однако, как и предрекала Лельчук, все закончилось для следственной бригады весьма плачевно. Вышли на "кремлевское зазеркалье", и у ее руководителей началась "звездная болезнь".
  Работниками Прокуратуры СССР оценивалось все это по разному, а в стенах дома 15- а на Пушкинской, появилась исполненная каким-то пиитом на манер горьковского "Беревестника" следующая байка:
  " Над сплошной равниной горя Тельман бучу собирает. Между бучей и Егором, гордо реет Боря-вестник, черной мельнице подобный. Гдлян грохочет. В пене гнева стонут боссы, с Гдляном споря. Вот берет Прокуратура двух борцов объятьем крепким и бросает их с размаху в дикой злобе прочь со службы, разбивая в пыль и брызги веру в суд и справедливость..."
   В апреле девяностого года на партийном собрании работников центрального аппарата Прокуратуры СССР Гдлян и Иванов были исключены из партии и впоследствии уволены со службы. Я присутствовал на этом судилище, но от голосования воздержался, за что впоследствии имел нелицеприятную беседу в кадрах.
  Небольшая ремарка: Примерно в то же время, наряду с бригадой Гдляна, в Азии трудилась аналогичная группа, возглавляемая старшим следователем по особо важным делам при Генеральном прокуроре СССР Владимиром Ивановичем Калиниченко.
  Эб этом человеке в прокурорской среде и сейчас ходят легенды, и без преувеличения можно сказать, что за всю советскую историю органов прокуратуры, он был один из самых талантливых и результативных "важняков" И это не только мое мнение.
   Ну так вот, его бригада вела дела не менее значимые но без лишней помпы и ажиотажа вокруг них. И результаты были не хуже. Но в силу своего характера, Владимир Иванович не страдал манией величия и не использовал авторитет в политических целях.
   Вскоре волна ажиотажа вокруг "хлопковых" дел спала, перестройка порождала новые, еще более одиозные, и Тельман Харенович ушел в политику, прихватив с собой ближайшего сподвижника Иванова.
  Причем довольно удачно. Оба не бедствуют. А что стало с другими ветеранами его группы?
  Вернувшись из командировки, Лариса Лельчук практически ослепла и даже в знаменитом тогда Федоровском институте ей так и не смогли полностью вернуть зрение. А Саша Ревеко вскоре застрелился из табельного оружия, точнее ему "помогли", как по секрету сообщили мне украинские коллеги. Аналогичное случилось еще с одним нашим знакомым, вернувшимся на родину из той командировки.
   В эти дни позвонил Шубников и сообщил, что у него в кабинете сидит Шаталов. Радости моей не было предела.
  Вечером мы втроем встретились у меня дома и засиделись допоздна, обмениваясь новостями. В гостиницу Учителя я не отпустил.
  Утром, перед отъездом, он сообщил, что вызывали его в связи с восстановлением в должности, вопрос решен положительно.
  А еще через пару недель после этого, из Одессы позвонили родственники и сообщили, что Валентин Петрович Шаталов скончался от инфаркта. Не выдержало сердце...
  Тем временем обстановка катастрофически ухудшалась. Экономика разваливалась, нарастал хаос, страна села на голодный паек. А великий "перестройщик" с высоких трибун и телеэкранов все убеждал народ в необходимости преобразований.
  А у меня случилось горе. Заболела дочь, да так, что мы ее едва не лишились. Спасибо Борису Васильевичу и друзьям, - они приняли самое живое участие в спасении ребенка. Когда же кошмар кончился, и мы с женой стали воспринимать реальность - оказалось, живем в другой стране.
  В декабре 1991 года, в Беловежской пуще, тремя идиотами был похоронен Советский Союз.
  Взошедший на престол Ельцин сразу же приказал разогнать союзные ведомства, а в первую очередь - силовые структуры.
  Из Генеральной прокуратуры мгновенно исчезло высшее руководство, во главе с Н.С. Трубиным, бросив всех остальных. В аппарате начался хаос. Одни рвали партбилеты, проклиная Горбачева, другие, восторгались Ельциным, надеясь послужить новой власти. Я же съездил в Фрунзенский райком и забрал свою учетную карточку. Не потому, что опасался преследований, нет. Не желал менять убеждений. А затем сходил в управление кадров и "умыкнул" личное дело. Чтоб не исчезло в этом бардаке.
  Затем встал вопрос - что делать? Назначенец Ельцина В.Г.Степанков, приказал "бывших" в аппарат Генеральной прокуратуры России и Москвы не принимать.
   А я любил свою профессию и не собирался ее менять. Позвонил в прокуратуру Москвы старинному знакомому Троценко. Иван Артемович работал там начальником отдела общего надзора.
  Мы увиделись, он представил меня руководству, и, в порядке исключения, я был принят на службу прокурором в его отдел. При оформлении, в приемной прокурора Москвы, встретил двух бывших заместителей Генерального прокурора СССР - Я.Э. Дзенитиса и еще одного, фамилию его, к сожалению, запамятовал
  - А ты как здесь?, - удивился Янис Эдуардович.
  - Да вот, оформляюсь на службу.
  - А нас не берут. Предлагают идти в район, помощниками...
   Возглавлял в то время столичную прокуратуру Г.С. Пономарев, отличавшийся самостоятельностью и независимостью суждений. Однако поработать с Троценко не пришлось, вскоре он уволился, и я остался сам. Месяц сидел в крошечном кабинете без окон и "отписывал" жалобы, а потом был назначен на место Ивана Артемовича, только с приставкой " и.о.".
   И сразу, как говорят, "попал с корабля на бал".
  Дело в том, что в марте 1992 года, устраненный от дел Горбачев предпринял попытку вернуть себе власть. А для этого вызвал в Москву депутатов Верховного Совета СССР, собираясь провести чрезвычайный съезд. Имелись сведения, что созданный ими оргкомитет формирует в столице рабочие дружины и склоняет на свою сторону части Московского гарнизона.
  Опасаясь переворота, Ельцин издал постановление Президиума Верховного Совета России ? 2493-1 от 11.03.92 о незаконности этого мероприятия, а заодно приказал Степанкову профилактировать членов комитета, предупредив, что в случае массовых беспорядков они будут арестованы.
  Возглавил всю эту работу его первый заместитель И.С.Землянушин. Еще работая в прокуратуре РСФСР, он отличался известной осторожностью в принятии решений и препоручил все прокурору Москвы.
   До сих пор точно не знаю, с чьей подачи, но в Генеральную прокуратуру вместе с Пономаревым вызвали и меня. Помимо Землянушина, в кабинете находился еще один заместитель Генерального - С.Г.Кехлеров, которого я немного знал и глубоко уважал, как очень опытного и принципиального руководителя.
  Иван Степанович сразу же "взял быка за рога" и заявил, что выполнять кремлевское задание поручено нам.
  - Я не стану этого делать, - ответил Геннадий Семенович, - вопрос относится к компетенции Генеральной прокуратуры.
   Что тут началось! Землянушин обвинил Пономарева чуть ли не в государственной измене и, заявив, что с ним будет отдельный разговор, насел на меня. Причем подло - намекнув, что в случае отказа, церемониться со мной, как с "бывшим", не будут. Я понял - выгонят.
  Затем последовал инструктаж. Сделать по его плану предстояло всего ничего: установить места заседаний оргкомитета съезда, его членов и профилактировать каждого, в том числе Горбачева. А беседы конспиративно записать на оперативную технику, расположенную под одеждой. Для обеспечения работы выделялись несколько работников девятого управления с Лубянки и автомобиль со спецномерами. Срок исполнения "вчера".
  От такого сценария я категорически отказался, чем вызвал очередной приступ гнева высокого начальства. И кончилось бы для меня все это плачевно, если бы не вмешался Кехлеров.
  - А что вы предлагаете?, - поинтересовался Сабир Гаджиметович..
  - Никакой техники и сопровождения. Обойдусь своими силами.
  На том и порешили, за одним исключением. В "смотрящие" за мной все-таки выделили помощника прокурора Свердловского района О.А.Крылову.
   Вечером, на "разъездной" "Волге" я съездил к однокашниками из девятки, которым доверял и получил от них адрес одного из штабов оргкомитета, расположенного по проезду Куйбышева, 3, где заправлял небезизвестный Ампилов. Там полным ходом шло формирование рабочих дружин, таскали красные знамена и лозунги, и было множество "заведенных" людей, в том числе военных.
  Принял нас Виктор Иванович радушно и сразу же стал вербовать в свои ряды. Я поинтересовался, насколько они серьезны и он сообщил мне имена других членов оргкомитета. Ими оказались Алкснис, Макашов, Умалатова, Крайко, Голик и еще несколько депутатов. С его слов, активная работа шла еще в нескольких штабах, но их адреса пламенный революционер не назвал. Зато сказал, где отсиживается Горбачев - на одной из дач в Подмосковье. А еще заявил, что в дни работы съезда они выведут на улицы 200 тысяч человек, а при необходимости и войска.
   Потом была встреча с Алкснисом на Курском вокзале. Разговор не заладился - Виктор Имантович, как говорят, "послал меня подальше". На следующий день однокашники сообщили адрес главного штаба оргкомитета, который находился в гостинице "Москва", но предупредили, - туда тебя проведут, а вот выбираться будешь сам.
  Крылову, которая после этих встреч находилась в шоке, я на очередное мероприятие не взял, посоветовав сказаться больной. По заверению администрации, ни один из депутатов Верховного Совета СССР в гостинице не проживал и там не появлялся. Пока я препирался с директором, к нам подошел молодой человек и, поинтересовавшись моей личностью, пригласил следовать за ним.
  По дороге, выяснив, не ли при мне оружия, сообщил, что оргкомитет находится здесь там идет заседание и все его члены на месте.
   Самое интересное то, что небольшой конференц- зал,где шло это таинство, не значился в поэтажном плане и охранялся действующими сотрудниками 9 управления КГБ.
   Меня впустили, и я появился в разгар бурных дебатов, которыми руководил генерал-полковник Макашов.
   Помимо членов оргкомитета присутствовали еще порядка сорока депутатов.
   Появление чужака несколько умалило их страсти, а Альберт Павлович, выяснив кто, и с какой миссией к ним прибыл, рассвирепел.
   Для начала он обозвал меня предателем и предложил расстрелять, а затем стал орать в сторону каких-то людей в камуфляже и с оружием, возникших в одной из дверей зала, чтобы они меня арестовали. Поднялся гвалт и не знаю, чем бы это все кончилось, если бы в зале не появилась Умалатова, с группой сопровождения.
   Крикнув, - Альберт, прекрати!, - пламенная Сажи и сейчас миловидная женщина, а тогда настоящая восточная красавица, растащила нас с генералом, ибо в этот момент мы едва не сцепились в "дружеских объятиях" и успокоила депутатов. После этого разговор принял более спокойный характер, и я выполнил все, что было поручено. За исключением одного - возможности встречи с Горбачевым. Этого мне необещали. Но заявили, съезд состоится при любых условиях, беспорядков не будет. Я доложил об этом руководству, которое несколько успокоилось.
   Кстати, если бы ни дай Бог на мне бы тогда была оперативная техника, что легко выявляется, - живым и здоровым с того заседания я б не ушел. Макашов поступил бы с "засланным казачком" как с провокатором, и поделом...
   Кто встречался с Горбачевым не знаю, но никаких волнений, а тем более вооруженных выступлений, в Москве не произошло - он в очередной раз струсил.
  Зато в апреле случилась первая забастовка работников пассажирского транспорта. На линию не вышли около полутора тысяч автобусов, и столицу охватил коллапс.
  По поручению руководства я принял участие в работе экстренно созданного штаба по ликвидации забастовки. Руководил им Ю.М. Лужков, бывший тогда вице-мэром, а также начальник транспортного департамента мэрии, некто Матросов. От силовых структур, помимо меня, на совещание в Моссовет прибыли заместители начальников УВД Москвы и УКГБ по Москве и Московской области.
  Последний в генеральской форме и с адъютантом.
  Через час, в зале заседаний, нам следовало встретиться с представителями забастовочного комитета и принять меры к восстановлению работы столичного автотранспорта.
  Как обычно, в таких случаях, "громоотводами" выступают силовики, что случилось и в этот раз.
  Юрий Михайлович предложил высказаться нам троим, с конкретными предложениями по существу вопроса.
  Первым, как и следовало ожидать, начал генерал. Это был представительный человек с хорошо поставленным голосом.
  Он сразу же заявил, что миндальничать с забастовщиками нечего, налицо явное вредительство и непонятно, почему прокуратура, потворствуя им, до сих пор не возбудила уголовное дело.
  Все выжидательно уставились на меня. Пришлось разъяснить, что расследование таких дел, согласно закону, является прерогативой КГБ, но не прокуратуры. Лужков взглянул на своего помощника С.Цоя и тот утвердительно кивнул головой. Теперь весь штаб воззрился на генерала. Он сидел красный, как рак и молчал.
  - Вы не готовы к совещанию, зачем тогда ехали сюда?,- жестко произнес Юрий Михайлович и мы продолжили работу. Вопрос о возбуждении уголовного дела о вредительстве больше не обсуждался, поскольку ни малейших правовых оснований к тому не было.
  На тот момент я уже имел подготовленный мэрией расчет ущерба, причиненного государству забастовкой, составлявший астрономическую сумму, а также проект заявления в суд о признании ее незаконной. Имелась и договоренность с Мосгорсудом о его удовлетворении и взыскании всей суммы ущерба с организаторов забастовки.
   Это решение и было озвучено на последующей встрече с членами забастовочного комитета, и присутствующими на ней журналистами.
  Вечером она была показана в программе "Время", а следующим утром движение транспорта в столице возобновилось в полном объеме. Кстати, никаких сумм с водителей, взыскивать мы не стали.
   В то время, как ограбленный народ пытался бастовать и стучал касками на площадях, новая власть занялась обогащением. Особенно в Москве.
  Возглавивший тогда Моссовет Попов, которого ласково называли "Гарилла Харитоныч", взял, к примеру, и сдал западным фирмам в аренду Ленинградский проспект, вплоть до площади Гагарина, вместе с жителями и домами. И всего-то на девяносто девять лет. Для строительства "города будущего".
  После нашего вмешательства вся афера развалилась, а полученные деньги исчезли. Однако судить московского Кампанеллу не дали, нашлись защитники в верхах и его тихо убрали.
  Или еще.
  Приходят на прием чиновники из мэрии. Приносят список, где несколько десятков старинных особняков. Содержать не на что - решили продать заслуженным деятелям искусств. Спрашивают, - все ли по закону?
  Читаю. Все фамилии кончаются на "...ман, ...штейн и ...бах", а цены удивительные - стоимость деревенской избы.
  Интересуюсь, - почему такие цены? Отвечают, - дома ветхие, требуют капитального ремонта.
  - А Ивановых или Петровых в искусстве разве нет?
  ...!?
   Короче, индульгенцию им мы тогда не дали. Ну и что? Где теперь те особняки?
  Не отставала от власти и церковь. Иерархи стали делить московскую патриархию. И не тихо, "по божески", а по мирскому, с шумом и скандалами.
  В прокуратуру посыпались многочисленные жалобы.
  В чем только святые отцы друг друга не обвиняли - и в связях с КГБ и сионизмом, и в пьянстве, и в прелюбодеянии.
  Я сидел, слушая очередного пастыря, и думал,- вот тебе и слуги Божьи.
  А потом, рассматривая очередную "петицию", сам зрел как в одном из храмов на Новокузнецкой, выдавали гуманитарную помощь из Израиля.
  Но строго по спискам и не христианам. Для них святая церковь приготовила заморскую водку и табак, которые беспошлинно стала завозить в Россию.
  Воистину, пути твои неисповедимы, Господи.
  Как грибы после дождя, в столице стали возникать частные охранные структуры.
  На март 1992 года их насчитывалось более сотни, с общим числом сотрудников в несколько тысяч.
  В основном это были изгнанные из силовых ведомств бывшего СССР офицеры, имеющие солидный опыт оперативной деятельности, спортсмены и лица с криминальным прошлым.
  В отличие от государственных правоохранителей, у "секъюрите" сразу же появились новейшие оперативно-технические средства, и все остальное, необходимое для работы. Более того, для выполнения своих задач, они стали пользоваться услугами бывших коллег.
  Нам удалось выявить ряд таких фактов и пресечь их, но это была "капля в море".
   Самым известным тогда в Москве и на территории постсоветского пространства, было сыскное бюро "Алекс".
   В скором времени оно попало в опалу, в средствах массовой информации разразилась шумиха по поводу создания его на украденные деньги ЦК ВЛКСМ, и с самого верха поступило указание - разобраться, это организованная преступная группировка.
  Как водится, Генеральный поручил это прокуратуре Москвы, а Пономарев нашему подразделению.
  
  Работать стали во взаимодействии с УКГБ по Москве и Мсковской области, одним из руководителей которого тогда был Н.Д.Ковалев. От него приехал начальник отдела И.В.Анисимов и привез любопытные материалы. "Алекс" имел оружие, спецтехнику и филиалы в других регионахРоссии, а также на территории стран СНГ.
   А помимо детективной, занимался экспортной и другой, не менее интересной деятельностью.
   Начали составлять дислокацию всей его сети, запрашивать дополнительные сведения и готовить необходимые поручения на места.
   В один из вечеров, когда я сидел в кабинете и корпелнад полученной информацией, раздался телефонный звонок. Звонил однокашник по ВКШ, с которым я не виделся с момента выпуска. Хотел встретиться.
  Через час мы радостно обнимались в кабинете. С ним был еще один наш выпускник, но того я знал "шапочно", он учился на языковом факультете. Как водится в таких случаях, обменялись новостями, вспомнили общих друзей и даже распили бутылку коньяка. Затем я поинтересовался, где ребята трудятся.
  - В "Алексе", - был лаконичный ответ. К тому времени я уже мало чему удивлялся, и поинтересовался целью их визита.
  Мне сообщили, что руководство "Алекса" прекрасно осведомлено о всех наших "телодвижениях" и в ближайшее время сверху последует команда о прекращении проверки. А затем показали интересный документ - список учредителей компании. В нем были фамилии таких лиц в погонах, что сомневаться в достоверности сказанного не приходилось.
  - Для чего вы все это мне показали?
  - По старой дружбе, что б дров не наломал. И еще, разгоните перед прокуратурой автостоянку, оттуда идет съем информации по вашим коллегиям и совещаниям.
  На следующий день я написал руководству рапорт об отстранении меня от проверки, поскольку фигурантами выступали мои однокашники, а через некоторое время "с небес" поступило указание ее прекратить. Замолчала и пресса.
  А стоянку перед прокуратурой мы разогнали.
  Постепенно кадровая вакханалия в силовых ведомствах чуть уляглась, и в Генеральную прокуратуру вернулся целый ряд моих бывших сослуживцев. Однажды, находясь там по каким-то делам, я встретил начальника гражданско-арбитражного управления Ю.Д.Тимошенкова, которого знал еще в Союзе.
  Узнав, где я работаю, он тут же предложил перевестись к нему.
  - Дам должность "старшего" и отдельный кабинет.
  Пообещав подумать, я уехал к себе.
  Когда размышляя над этим предложением поднялся на этаж, где находился мой кабинет, увидел нервно бегающего по пустынному коридору
   человека в сопровождении охранника. Это был
   Жириновский. Тогда он только "набирал обороты" и
   регулярно попадал в разные истории.
   - Где тут у вас покурить можно?!,- рявкнул он, -
   пусто как в Сахаре, спросить не у кого.
   Пригласил к себе. Познакомились, покурили.
   Оказывается его вызвали по поводу скандала на
   какой-то партийной тусовке. И нужно было
   Владимиру Вольфовичу этажом ниже, к одному из начальников милицейского отдела. Рассказал, как того найти и мы расстались.
  Между тем, отношения с руководством на новом месте у меня не складывались. К тому было несколько причин.
  Во-первых, я был "чужаком" и относились ко мне насторожено.
  Во-вторых, попытался изменить стиль работы отдела - что такое уголовные дела по результатам проверок, в нем не знали.
  И, в третьих, неудачно выступил на коллегии. Она посвящалась вопросам усиления борьбы с оргпреступностью, захлестнувшей столицу. Всем начальникам отделов предлагалось внести конкретные предложения по этому поводу. Я и внес. Накануне съездил в Измайлово и посетил художественный вернисаж. Там, в одном месте, наряду с военным снаряжением, почти в открытую торговали гранатами Ф-1, а в другом, запалами к ним. И рядом милицейское прикрытие.
  Когда дали слово, я и предложил организовать внезапную проверку вернисажа вместе с чекистами. Члены коллегии возмутились - это не наше дело. А затем у меня появился "доброжелатель" - один из заместителей Пономарева, очень влиятельный и уважаемый человек. Вызвал к себе и попросил "спустить на тормозах" очередную проверку. Она была второстепенная, и я согласился. Вызвал снова - прикрой вторую. Отказался. Уже через неделю, по его инициативе, я получил серьезную взбучку. Ждать дальнейшего развития событий не стал, все было ясно, и позвонил Тимошенко.
  - Юрий Дмитриевич, я подумал, согласен на перевод.
  - Добро. Только "старшего" я уже нашел, пойдешь "зональным"?
  - А почему бы и нет?
  С Геннадием Семеновичем мы расстались по доброму.
  Итак, спустя год, я вновь вернулся теперь уже в Генеральную прокуратуру России. По странному стечению обстоятельств, мне выделили тот же кабинет, что и раньше. Только без соседей.
  Аппарат неузнаваемо изменился. Создали новые управления, кратно увеличили штаты, появилось множество генералов. Так, впрочем, произошло во всех силовых структурах. Явные признаки демократии.
  С радостью встретился с прокурорами управления Буевым, Карпешиным и Поповым, с которыми работал в Союзе. Здесь же оказался и бывший наш стажер Бубнов. Курировал управление Кехлеров, а помощником по особым поручениям у него был Шубников. Чего еще желать? Начал трудиться.
  Для начала Юрий Дмитриевич поручил мне разобраться с делом бывшего замминистра мясомолочной промышленности СССР Тарады. Не так давно, союзными "важняками" он был уличен во взятках. У чиновника изъяли золота и бриллиантов на сумму около полумиллиона рублей. А помимо этого нашли многочисленные вклады в банках "на предъявителя" и арестовали их. Ждать приговора он не стал и свел в камере счеты с жизнью. По судебному постановлению изъятые ценности обратили в доход государства, а вот со вкладами случилась неувязка. Они принадлежали совсем другим лицам, которые сразу же обратились с жалобами на имя Генерального. Вот я их и разрешал, готовя по каждой надзорные протесты в Верховный суд. Дело тягомотное и неблагодарное.
  Затем меня откомандировали в следственную часть. Там возились с "особо важным" делом по факту захвата мэрии в дни расстрела Белого дома. Штурмовал ее мой старый знакомый, генерал Макашов. Требовалось подготовить иск о взыскании ущерба с виновных, который подлежал рассмотрению в суде вместе с делом.
  - А при чем тут мы? Пусть сами "важняки" их и готовят, - заявил я руководству.
  - Езжай, сами они не умеют, это тебе не союзные кадры.
  Руководитель бригады, впоследствии ставший большим начальником, предъявил мне справку мэрии с астрономической суммой ущерба, а затем чуть ли не грузовик следственных материалов. Из справки следовало, что погромщики уничтожили и растащили, чуть ли не все имущество из зданий на Тверской 13. Конкретных же фактов и лиц в деле не было.
  -Из чего будем исходить?, - поинтересовался я у бригадира.
  - Из справки правительства Москвы.
  - А где доказательства?
  - Потом найдем.
   Вот такой уровень. Иск я готовить отказался и Тимошенков меня поддержал. Насколько помню, дело это впоследствии развалилось.
  Затем последовал ряд командировок. Самая интересная была в Дагестан. Проверяли охрану рыбных запасов. Вылетели туда бригадой, в период нереста и в сопровождении подразделения спецназа МВД. Стали проверять уголовные дела и материалы о браконьерстве. А его практически нет. Так, мелочевка. Поймает местный Ахмет кутума или осетра, его сразу же "за жабры" и в суд. А чтоб какие - либо начальники или преступные группы, такого нет.
  - Мы Каспий любым и бережем, - били себя в грудь наши дагестанские коллеги, - вот только милиция мешает.
  И точно. Через несколько дней задержали в укрытии трейлер с несколькими тоннами осетровых и икры, принадлежавших крупному милицейскому чину. Возбудили уголовное дело. Смежники возмутились и "сдали" такой же склад одного из прокуроров. Возбудили второе.
  Но самое смешное приключилось с замминистра рыбной промышленности России. Зная о проверке, он прилетел в Махачкалу и стал "шуровать" в республиканском министерстве. Те решили показать высокому гостю заповедное нерестилище на Каспии, где воспроизводят осетровых.
  Взяли вертолет и московский сановник в сопровождении дагестанских министра и начальника рыбоохраны, отправился в этот особо охраняемый район.
  Уже на подлете они обнаружили там неизвестный сейнер, выбиравший тралом из нерестилища рыбу. Стали снижаться. И тогда с судна по ним открыли пулеметный огонь. Пилот оказался опытным и смог посадить получившую несколько пробоин машину на ближайший остров. Высокое начальство спряталось за валунами и приготовилось умирать. А сейнер развернулся и ушел в направлении Махачкалы. Какой там был "ор", можно только представить. По данному факту возбудили третье дело.
  К этим событиям дагестанские коллеги отнеслись стоически и даже с юмором.
  - Вах!, - сказал один из них, - народ на Кавказе смелый и умный. Помните знаменитое дело по коньяку? Как бы воровал русский директор? Тупо, мухлюя с накладными и вывозя коньяк через проходную. А что сделал наш? Провел трубопровод с завода к себе домой, на кухню! Так бы и не нашли, да следователь во время обыска решил воды напиться...
  В целом же, Дагестан мне очень понравился. Удивительная страна и работящий народ. А какая история! Не зря ее посетил в свое время Александр Дюма и даже открыл гору с профилем Александра Сергеевича Пушкина. Там же, в Махачкале, я нашел скромный памятник Магомеду Гаджиеву. Тому самому, чье имя носит база атамоходов на Севере, где когда-то служил. Принес ему цветы.
  Когда улетали, испортилась погода, и мы совершили вынужденную посадку в Грозном, где провели всю ночь. Город спал, не ведая, что стоит на пороге войны.
   Между тем, экономика разваливалась, цены росли и нашего денежного содержания едва хватало, чтоб сводить "концы с концами". Многие прокуроры из центрального аппарата стали уходить в коммерческие структуры, а оставшиеся искать возможности для дополнительного заработка. По закону нам разрешалось выступать с лекциями в ВУЗах, а также публиковать научные работы и труды. Вот и решили мы с приятелем - Буевым, заняться этим делом. Тем более, что опыт имелся. Георгий Иванович был методистом управления и располагал всей необходимой законодательной базой, а я уже тогда подвизался с различного рода статьями в ведомственных журналах "Социалистическая законность" и "Следственная практика". Засиживаясь по вечерам и в выходные, благо соседи, взяли и "накропали" практикум "Защита прав предпринимателей". И попали в точку. Тогда таких работ еще не было. Он вышел общим тиражом в семьдесят тысяч экземпляров и мгновенно был раскуплен в Москве и Санкт-Петербурге. Причем брали его даже адвокаты, прокуроры и члены Высшего арбитражного суда. Гонорар составил нашу годовую зарплату.
  В 1993 году, за конфронтацию с Ельциным, Степанков был снят с должности и отправлен в отставку. На его место пришел А.И. Казанник.
  Запомнился он тем, что получил в аппарате кличку "стажер" и против воли Президента амнистировал сидевших в "Матросской тишине" членов ГК ЧП, за что и поплатился.
  А затем, в 1994, на прокурорском олимпе возник А.Н.Ильюшенко. Это был рослый упитанный детина, чем-то неуловимо похожий на своего
  хозяина.
  Как рассказывали его бывшие сослуживцы, еще работая в прокуратуре РСФСР, он отличался страстью к угодничеству и "стукачеству". Собирались например ребята "по тихому" выпить. Участвовал, а потом доносил начальству о всех разговорах. Даже записную книжку вел - нашли в столе, едва морду не набили.
  С его приходом на пятом - "генеральском" этаже, появилось множество непонятных личностей в малиновых пиджаках, а во дворе Генпрокуратуры роскошных "Мерседесов" и "Джипов", явно не нашего ведомства. А затем состоялся целый ряд ожидаемых назначений. И в том числе, небезизвестного Хапсирокова, на должность управделами.
   Бубнов к тому времени перевелся в управление кадров, через него проходили все назначения по центральному аппарату, и мне случайно довелось присутствовать при собеседовании с новым хозяйственником.
   Держался Назир Хизирович скромно и даже заискивающе. А в конце беседы спросил, нет ли у нас автомобилей.
  - У меня есть, "шестерка", - сказал Александр.
  - Если будет нужда в ремонте, обращайтесь, все сделаю по высшему классу.
  - Спасибо, я уж как-нибудь сам.
  Именно при Ильюшенко начался отток наиболее квалифицированных кадров. Уходили начальники управлений, отделов, многие прокуроры. Из наших подали рапорта Тимошенков, Буев, Ларкин и еще несколько человек.
   Пока шла эта кадровая чехарда, вместе с Бубновым решил съездить ко мне на родину. Саша хотел увидеть Донбасс. Оформили краткосрочный отпуск, запаслись гостинцами, и на его "шестерке" помчались к югу. Был конец апреля, все в цвету, но поездка сразу же не задалась. В ста километрах от Москвы, на трассе, "поймали гвоздь". Только сменили колесо - нарвались на "братков". Им понравилась Сашина новенькая "шестерка". Хорошо, при нас было табельное оружие - отбились. А затем началась бешеная гонка по трассе. Кончилась бы она для нас плачевно, у них была "Волга", да помог случай. В тот день в Подмосковье расстреляли очередного депутата Госдумы и был объявлен "план-перехват". Вот и навели мы ты бригаду на пост ГАИ с автоматчиками. Там их и взяли.
   Записали номер машины - он был питерский и фамилию старшего наряда, чтоб потом выяснить, что и как. Двинулись дальше.
  Следующее утро встретили на родной Луганщине. А там радость. Из Минска прилетели братья - полковник и прапорщик. В свое время прошли Сирию и Афганистан. Сидят за праздничным столом - морды красные.
  - Ну что, просрали Союз?, - спрашивают.
  Едва не подрались. Зато коллеги встретили с радостью. Поехали на Лугань, попили "горилки" и всласть поговорили. Остальные дни провели с родственниками, которые удивляли приятеля разнообразием украинских блюд и напитков.
  - Ты знаешь, вспоминал он потом, - никогда не думал, что у вас столько сортов сала, вареников и водки.
  Назад доехали без приключений. Между прочим, выяснилось, что машина, на которой гарцевали "братки", числилась в угоне, а самих их милиция отпустила, был звонок сверху .
  А на работе ждала "радость". Новый начальник управления В.В.Тараненко решил откомандировать меня в Верховный Суд - кассатором. Предстояло участвовать в делах, рассматриваемых им по первой инстанции и от имени Генеральной прокуратуры давать по ним заключения.
  А еще, при необходимости, готовить протесты в Президиум. Кто знает, что это такое - меня поймет. Я поначалу уперся.
  - Вячеслав Владимирович, так не годится. Все командировки мои, "блатные" дела тоже. Наконец, есть старшие прокуроры. Им и карты в руки.
  - Пойдешь ты, на время. А потом что-нибудь придумаем.
  Скрепя сердце согласился. А впрочем, ничего нового для меня там не было. Те же процессы, только в составе членов Верховного суда. Ну и к выступлениям приходилось готовиться тщательней, чтоб "не ударить лицом в грязь". Зато режим работы во дворце правосудия был щадящим. Никакой гонки. Все неторопливо, чинно и размеренно. С десяти до часа в залах заседаний слушались дела. Затем обед, после которого служители Фемиды запирались в кабинетах и изучали дела. А после шестнадцати редко кого из них можно было найти. Короче, работа - помирать не надо.
  Появилось свободное время, у меня был свой кабинет и там я стал работать над методикой по борьбе с оргпреступностью. Материалов имелось в достатке - подбирал больше года. Вернувшись через три месяца в родные пенаты, показал ее Тараненко, кстати, очень опытному и неглупому человеку.
  - Ты знаешь, это не наш предмет, но если считаешь нужным, передай в секретариат Генерального, там посмотрят. И поставил визу.
  Я так и сделал. Через неделю меня вызвал один из помощников Илюшенко и показал методику. А на ней резолюция: "Целесообразно использовать в Чечне."
  - Как использовать, ведь там война ?!
  - Не знаю,- пробурчал помощник, - может после нее.
  На том все и закончилось.
  Через неделю я написал рапорт об увольнении и вышел в отставку по выслуге лет. Работу искать не пришлось. К тому времени я опубликовал еще ряд своих работ и активно сотрудничал с редакцией журнала "Главбух", а также московской Академией менеджмента инноваций. На жизнь хватало. За одну статью в журнале получал месячную зарплату прокурора. И в них меня не ограничивали.
  Однако через пару месяцев все это наскучило, захотелось посмотреть что такое капитализм изнутри, и я устроился в холдинговую компанию.
  Она принадлежала крупному олигарху и занималась недвижимостью, землей, турбизнесом и оптовой поставкой компьютеров.
  Офисы компании находились на Старом Арбате, Фрунзенской набережной и Ленинградском проспекте. Клиентура была не простая - чиновники министерств высшего ранга, депутаты Госдумы и "новые русские".
   Вот в юридическом отделе этого холдинга я и стал трудиться. Возглавлял его мой бывший сослуживец.
  Руководители компании и начальники основных подразделений, в прошлом военные переводчики, были моложе нас, но уже имели серьезный опыт в бизнесе. Все без исключения рядовые сотрудники были с высшим образованием.
  Здесь же я встретил своего старинного знакомого еще по службе на Севере. Он дорос до заместителя командующего Тихоокеанским флотом, вышел в отставку и руководил в холдинге фирмой, занимающейся евроремонтами.
  Ту и пригодился опыт прошлых лет. Хозяйственное и корпоративное право только нарабатывалось, а мы все это знали.
  Уже через месяц в холдинге имелся целый массив договоров, обеспечивавших все виды нашей деятельности, и разработаны правовые схемы оптимизации налогов.
  Выиграли мы и несколько хозяйственных споров в суде.
  А еще внедрили тогда неизвестную в Москве схему расчетов с клиентами через "банковские ячейки".
  Руководство оценило наши усилия и разрешило отделу заниматься оказанием юридических услуг сторонним гражданам и организациям.
  Получили лицензию и занялись частной практикой.
  Для начала организовали занятия по подготовке риэлтеров для других коммерческих структур, затем разработали методику по организации работы в сфере недвижимости, стали давать платные юридические консультации. Получалось неплохо.
  А тут в компанию обратилась одна очень серьезная дама - ее "кинули" с элитной квартирой и гаражом, еще более серьезные люди.
  Краткий ракурс в историю.
  Незадолго до развала СССР, в одном из престижных районов Москвы возвели высотный дом с двухуровневыми квартирами и подземной парковкой.
  Союз рухнул, и сдать в эксплуатацию его не успели. В итоге дом оказался в собственности финансово-промышленной корпорации "Люкон".
  Примерно в то же самое время Министерство обороны получило из государственного бюджета внушительную сумму для обеспечения жильем своих офицеров. Занимался этим вопросом генерал армии Кобец.
  Суть да дело, вступили в партнерство с "Люконом" и решили как лучше - дом достроить за счет средств минобороны, квартиры продать "новым русским", а прибыль использовать для обеспечения жильем военных.
  Но получилось как всегда - дом достроили, квартиры продали, а прибыль исчезла. Разразился скандал и против генерала возбудили уголовное дело.
  А затем второй - нувориши не смогли воспользоваться своими квартирами.
  Дом не приняли в эксплуатацию, под ним оказался "плывун". Короче, полотно Репина "Не ждали". Обманутые бизнесмены обратились к своим адвокатам, но те связываться с "Люконом" поостереглись. Не простая была организация. Как выцарапывали они свое "кровно нажитое", не знаю.
  Ну, так вот, обратилась к нам эта самая дама. И отказать ей было нельзя - близкая знакомая самого хозяина и последнего Генсека СССР. Руководство засуетилось, - что можно сделать, юристы? Чтоб вернуть ее пятьсот миллионов рублей - именно во столько обошлась квартира, и "танки на нас не наехали".
  Мы изучили этот вопрос, заявили в Люберецкий суд иск к "Люкону" и выиграли процесс. Но любой адвокат знает, это полдела. Главное, обратить решение к исполнению. Обратили и получили всю сумму. Как делали - забыл. Но скажу честно, к связям в силовых структурах не прибегали. Обошлись своими силами. Могли бы помочь и остальным нуворишам, однако не стали - себе дороже. Затем выиграли еще ряд интересных дел, но по другим фирмам.
  Постоянно участвуя в различных переговорах, мотаясь по Москве и консультируя клиентов, с кем только мы не сталкивались. Были и крупные чиновники, и бизнесмены, и личности явно бандитского типа. Встречали и бывших сослуживцев.
  Как-то приезжает здоровенный детина на "Мерседесе", с охранником и юристом. И кто вы думаете юрист? Один из бывших заместителей Генерального прокурора СССР. В восемьдесят девятом я видел его жизнерадостным и уверенным человеком, а теперь передо мной был старик с потухшим взглядом. Его "патрон" присмотрел недвижимость недалеко от Кремля и желал ее купить. Показывает документы. Смотрю - второстепенные, для сделки не годятся, о чем ему и сообщаю.
  - Я же Вам говорил,- робко произносит старик. А тот давай орать на него. Я не выдержал и осадил хама, причем некорректно. Тот пожаловался руководству, пришлось объясняться.
  Или еще. Звонят коллеги из другой компании - нужен юрист для участия в сделке. Еду на Ленинградский проспект. Один из клиентов -действующий работник Генпрокуратуры. Приходилось в свое время сталкиваться - очень "мутная" личность. Древний старичок дарит ему трехкомнатную квартиру в центре, а тот, взамен, покупает для него однокомнатную "хрущевку" в Подмосковье. Так и хотелось сказать, - что ж ты делаешь, сука?! Сдержался, не сказал.
  Случалось и смешное. Как-то милиция оцепила часть Арбата и стала обыскивать ряд фирм - искала "черный нал". В особняке рядом с нами коллеги перепугались и выкинули в окно, выходящее во двор, бумажный мешок с выручкой, что-то около миллиона долларов. Тот упал рядом с мусорными баками и чуть не зашиб "пикимона" из оцепления. Когда вся эта банда уехала, ребята спустились в низ и обомлели. Мешок был цел и деньги тоже. Смеялись неделю.
  А к нам раз пришла старушка - "божий одуванчик".
  - Сыночики, фатерку унучку можно купить?
  - А деньги-то у тебя есть, бабка?
  - Есть. Кладет на стол целлофановый пакет, а в нем пачки долларов.
  Наши маклеры опупели.
  - Ты на чем к нам приехала, старая?
  - На трамвае...
  Квартиру для "унучка" мы купили и долго вспоминали тот случай.
  Впрочем, были случаи и прямо обратные. Однажды к нотариусу холдинга - красивой южной даме, пришли двое отморозков. Мол, будем твоей крышей. Она сидела этажом выше и ногой нажала "тревожную кнопку". Охрана их повязала сразу. Вызывать милицию не стали - выбросили на улицу. А затем поступили сведения, что под вывеской нашей компании работает "черный маклер". Его вычислили наши ребята. Поехали разбираться втроем, я за старшего. Взяли его, а точнее ее, прямо в офисе, на сделке. Разъяснили, что и как, девица разревелась, и больше в поле нашего зрения не попадала.
  Приходилось сталкиваться и с беспределом государственных силовых структур. Как-то позвонил директор одной из московских компаний по поводу заключения с ними договора на юридическое обслуживание. Она называлась "Феррум" и находилась в районе Сокола. Приезжаю, а там полно каких-то людей в камуфляже и с оружием. Проводят обыск и видеосъемку. Сотрудники выстроены вдоль коридоров лицом к стене. Спрашиваю директора, - в чем дело? А у того руки трясутся, объяснить ничего не может.
  Подходит ко мне старший в цивильном, спрашивает, - кто такой, и требует документы. Паспорта с собой не было, показываю пенсионное удостоверение.
  А!, - орет,- вот и их прокурор приехал, снимайте его!
  Подбегает боец с видеокамерой и пытается снять. Закрыл лицо папкой и рявкнул, - я не прокурор, пенсионер, читать научитесь!
  Подходят еще двое, чуть не нюхают удостоверение, о чем-то шепчутся.
  - Мы вас задержим до выяснения.
  А кто вы такие?
  - Я начальник оперативного управления налоговой полиции Москвы Хворост.
  - А я уж думал бандиты, валяйте.
  Делать этого они не стали, и я уехал. А затем позвонил директору "Феррума" - нужна ли помощь.
  - Нет, - был ответ, во всем разобрались.
   Насколько я знаю, та проверка закончилась ничем.
  А вскоре мы переехали на Фрунзенскую набережную, в новый офис, оборудованный по последнему слову техники и усилили охрану - заключив договор с местным РУВД. Теперь в фойе бдили вооруженные сержанты. Как-то ОМОН из соседнего района захотел выяснить, что за новый офис открылся - их просто не пустили.
  Там приключился забавный случай. Был в холдинге некий Слава, из бывших офицеров. Он "работал" зятем одного из акционеров и числился на специально созданной под него должности.
  Появлялся в дни зарплаты, просматривал в своем кабинете очередной номер "Плейбоя" и исчезал до следующей. Ездил этот двухметровый баловень судьбы на роскошном черном джипе " Гранд-Чероки", которым очень гордился.
  Как-то стоим с ним в такой день у двери офиса, курим. Здесь же еще несколько сотрудников. Погода чудесная - солнце, рядом в граните Москва-река серебрится, за ней Нескучный сад в зелени. Слава рассказывает о своем джипе на который на днях установил новую сигнализацию "Клиффорд".
  - Американская, супер, теперь хрен кто угонит.
  Джип стоит перед офисом на стоянке, метрах в двадцати. В это время кто-то из ребят говорит, - Слав, а куда это твой водитель собрался?
  - Какой еще водитель?, я сам за рулем - оборачивается тот.
  И точно, колымага потихоньку сдает назад, пытаясь развернуться. Мы и понять ничего не успели, как Слава с ревом метнулся к джипу. А из него выскочил какой-то хлыщ и прыгнул в подкатившую девятку. Только ее и видели. Вот тебе и "Клиффорд". Отключили, даже не вякнул. Сильны российские умельцы!
  Обороты в компании росли, мы стали заниматься инвестициями, приняли участие в первой всероссийской выставке "Риэлтекс", которую открывал тогдашний вице-премьер В.В.Каданников, кстати, большой друг нашей компании, и стали торговать элитными коттеджами в Подмосковье.
  Там со мной приключилась занимательная история.
  Позвонил клиент из "залетных" - срочно нужен юрист. И назвал адрес - серебристая "Волга" у ресторана "Арагви". Приезжаю. Стоит эта самая "Волга" без номеров, а в ней здоровенный грузин лет пятидесяти, по виду недавно с гор.
  - Слуший,- говорит,- вот купил сыну машину, а еще дом хачу, паехали сматреть , тут рядом.
  Поехали. "Рядом" оказалось километрах в ста от Москвы, в сосновом бору. И были там не дома, а самые настоящие коттеджи советской постройки. В таких раньше известные писатели жили. Въезжаем на усадьбу, размером с гектар и заходим в этот самый дом. Все открыто, только на первом этаже в пустом зале, на кушетке спит какой-то небритый тип и кругом пустые бутылки. Будим. Представляется хозяином.
  Пока вместе с клиентом они осматривают помещения, я изучаю документы. Никакой он не хозяин, а продает коттедж по доверенности. Причем очень сомнительной.
  Горцу дом понравился, - Вах! Дварэц! Бэру!
  Я же показал ему документы и посоветовал встретиться с доверителем. Небритый разорался, обматерил меня, а затем отвел в сторону и прошипел.
  - Я капитан милиции, ты что, хочешь чтоб тебе "козью морду" сделали ? Показывает удостоверение.
  - А я начальник тяжелых пулеметов, - демонстрирую свое.
  Короче, он согласился привезти доверителя прямо к нотариусу, который имелся в местном райцентре. Приезжаем с клиентом туда, капитан уже на месте, с двумя какими-то мордоворотами.
  - А хозяин дома?
  - Заболел.
  - Сделку оформлять нельзя.
  Что тут началось! Вся эта братия, включая пьяного нотариуса, разразилась бранью и угрозами в мой адрес. Думал, тут и закопают. К тому же грузин принял их сторону - хачу дварэц!,- и все.
  - Ну и хрен с тобой,- хоти. Забрал свой гонорар и на такси уехал в Москву. Жил ли он потом в том особняке, не знаю.
  А наше руководство озарила умная мысль - создать в холдинге службу экономической безопасности. В конкурирующих фирмах стали появляться наши эксклюзивные договоры, некоторые ребята "по тихому" прирабатывали на стороне и кто-то "сливал" информацию по компьютерной базе данных.
  Меня вызвал председатель совета директоров и поручил это дело. Москва "большая деревня" и за шесть лет я пересекся в ней с добрым десятком своих однокашников. Одни еще трудились на Лубянке, другие "по ту сторону баррикад". Позвонил, для начала, двоим. Ребята были надежные - знали языки, поработали за границей, вообщем "прошли Крым, рым и медные трубы". Приезжают, веду к руководству. Пообщались - уехали.
  Один из начальников спрашивает, - остальные такие же?
  - Да, а что не тот уровень?
  - Наоборот, выше, чем мы ожидали.
  - Правильно, они ж не воришек ловили.
  На том и расстались. Проходит день, два, руководители молчат. Захожу к генеральному, с ним сошелся ближе, и спрашиваю, - в чем дело?
  - Ты знаешь, мы посоветовались - опасные у тебя ребята, еще переворот тут устроите. Так и не создали собственную безопасность, а зря.
  Проработал я в этом холдинге три года, а затем стало надоедать - видно не может розыскной пес быть сторожевым.
  А тут как раз заехал старинный приятель еще по Прокуратуре СССР Саша Крыжановский и сообщил, что в Генеральной создается очень хитрое управление - налоговое. На правах главного, со своими оперативными и следственным подразделениями. Курируют всю эту работу Кехлеров с Шубниковым, а начальником назначен Широков.
  Всех этих людей я знал и глубоко уважал. К тому же Ильюшенко к тому времени арестовали, и на его место пришел Ю.И.Скуратов.
  Решил вернуться. Сложность заключалась в том, что по канонам силовых ведомств, в случае отставки, назад, в центральный аппарат, не брали. К тому же из коммерческих структур.
  Однако мне повезло. Старые начальники пошли навстречу, и в 1998 году я вновь вернулся в Генеральную прокуратуру на должность прокурора налогового управления. Как такового его еще не было. У Широкова был один заместитель - Л.И. Енко и три прокурора - В.И.Лазо, я и пришедший чуть позже К.Г.Гичиев
  Виктор Иванович ранее служил в ГВП, был моим земляком, и мы быстро сдружились. Сидели втроем "на птичьих правах" в крошечном кабинете транспортного управления и осваивали азы налогового законодательства.
  Затем Лазо назначили вторым заместителем, а подразделение укомплектовали двумя десятками опытных сотрудников, стаж работы у которых был от десяти до двадцати лет. В нем было три отдела и канцелярия. Встал вопрос, где нас разместить. Временно определили в здание следственной части, которая располагалась тогда на Мясницкой. По распределению обязанностей мы осуществляли надзор за Министерством по налогам и сборам, а также Федеральной службой налоговой полиции России. Я тогда был в отделе Енко и был назначен курировать центральный аппарат ФСНП.
  Возглавлял его в то время генерал - полковник С.Н. Алмазов, пришедший на эту должность с Лубянки и практически все его заместители, а также начальники подразделений, были из того же ведомства.
  Не успел принять дела, вызывает Любовь Ивановна и вручает письмо налогового министра России А.П. Починка. А на ней резолюция Генерального "Проверить и решить вопрос о возбуждении уголовного дела".
  - Срочно разберитесь!
  Ухожу к себе, читаю.
  Оказывается, несколько дней назад в одной из коммерческих фирм сотрудники полиции - приведены фамилии, незаконно задержали замначальника налоговой службы Москвы с подчиненными, а затем весь день их допрашивали, применяя насилие. И приводятся факты, довольно убедительные. В конце требование - наказать по всей строгости закона.
  Звоню в ФСНП и вызываю беспредельщиков..
  Приходят четверо парней, а впереди мужичок средних лет. Смотрю, - ба!, - да это ж мой приятель по ВКШ. Как водится, обнялись. У парней глаза по полтиннику.
  - Так это ты нас будешь сажать ?,- интересуется он.
  - Зачем так, сперва разберемся.
   Стали разбираться. Оказалось, он был начальником отдела управления собственной безопасности ФСНП и вел разработку группы мошенников, которые, выдавая себя за сотрудников налоговой службы и полиции, обирали крупные московские фирмы. Вот с одной из них и отзвонился агент. Он сообщил, что у них "шуруют" налоговики в сопровождении полицейского и назвал его фамилию. Ребята проверили по базе данных - в Москве такого нет. Ну, и действуя по принципу "хватай вокзал, состав отходит", ломанулись туда, прихватив отделение "масок-шоу". Там всех и повязали. Проверяющих дам, едва обморок не хватил, а "полицейский" только сидел и хлопал глазами.
  Опомнясь, старшая представилась заместителем руководителя госналогслужбы Москвы и пыталась позвонить своему начальству. Ей не дали. Стали "ковать железо, не отходя от кассы". И через несколько часов выяснили, что она действительно та, кем представилась, а полицейский настоящий. Пришлось извиниться и всех отпустить.
  С учетом уровня письма и резолюции на нем, ситуация была патовая.
  - А требование на проверку вы у них смотрели?
  - Да, оформлено, как положено.
  - Забирай своих бойцов и пишите объяснения.
  Ушли.
  А я позвонил в налоговую Москвы и запросил то требование.
  Привезли. Смотрю, а выписано оно начальником районной налоговой инспекции. То же самое, если бы я поручил проверку заместителю Генерального. Короче, явная "туфта". Вызвал районную начальницу, она в слезы - меня заставили. Все стало ясно. Ее патронесса выезжала в ту фирму "подкормиться", но не успела. Полиция помешала. И если бы ребята задержали даму как положено, после проверки, у директора или при выходе, уверен, нашли бы то, что искали.
  Но что делать? Мы предполагаем, а Господь - располагает, "прокалывался" и я.
  На следующий день вызвал "потерпевшую". Приехала на роскошной иномарке со второй проверяющей. Вся в соболях и бриллиантах.
  Спрашиваю, - вам что, здесь, светский раут?, - и отправил назад. Приехала вторично, теперь одетая как скромная служащая. Выслушал. Со слезами рассказала, как их задержали и допрашивали полицейские. Выяснилось, в пределах закона.
   Затем показал требование и спросил, с каких это пор подчиненные посылают своих начальников на проверки? Стала плести какую-то чушь. Предъявил объяснение дамы из района - "меня заставили". А затем поинтересовался - откуда меха и бриллианты. С начальницей случилась истерика.
  Иду к Енко и докладываю - имеются основания для возбуждения уголовного дела.
  - Ну, так возбуждайте, чего тяните?
  - В отношении "обиженной", за злоупотребление служебным положением и клевету.
  ...!?
  Кончилось все тем, что Починку за подписью Генерального ушло письмо о снятии ее с должности. А мой приятель, кстати, вскоре стал генералом.
  Именно тогда и появились первые "оборотни в погонах". Вот один пример. Приезжает на прием директриса коммерческого банка с жалобой. Двое налоговых полицейских из Московского управления проверили их обменный пункт и изъяли пятьсот тысяч долларов. Акт же оформили на триста. Проверяем с Гичиевым - все точно. Более того, выясняем, что никаких нарушений в "обменнике" не было. Начальник управления действия своих подчиненных объяснить не может. Вызываем этих героев, в прошлом сотрудников милиции. Приходит молодой капитан, а его напарника - подполковника, найти не могут, сбежал из Москвы. Поработали с молодым и через несколько часов тот признался - нарушений не было, валюту изъяли незаконно и присвоили. Возбудили против них дело и направили в следственную часть.
  Между тем с Енко, которую в управлении прозвали "Любаня", отношения у меня с первых дней стали портиться. Причина была в том, что она совершенно не знала оперативную работу и следствие, да к тому же любила давать "индульгенции". Поступает, например, ко мне материал по МИДу. Там организовали крупную фирму и не платят налогов. Начальница вызывает к себе управделами и беседует с ним. Затем меня - тут все законно, списывайте в архив. Я отказываюсь - как без проверки? Скандал. Идем к Широкову, тот дает указание проверять. Или, например, уголовное дело по "Русскому миру", была такая компания по перевозкам грузов на железнодорожном транспорте. Налоговая полиция, заручившись мнением Енко, отказала в возбуждении уголовного дела. Посыпались жалобы. Стал проверять - состав преступления налицо. И такое было ни раз.
  В середине девяностых собираемость налогов в стране была низкой, приговоры по уголовным делам этой категории единичными и ущерб по ним не возмещался. В этой связи на очередной коллегии Генеральной прокуратуры, встал вопрос об ужесточении надзора за деятельностью налоговиков. Возглавил ее к тому времени В.В.Устинов, отличавшийся крутым нравом и непредсказуемостью характера.
  Естественно, что всю эту работу поручили нашему управлению. Причем с изысканием новых форм и методов, призванных повысить собираемость так необходимых бюджету средств. Имевшийся в подразделении методический отдел занялся этим вопросом, но родил "мышь" - рекомендации на места с традиционными призывами "активизировать, усилить, обеспечить". Широков их забраковал и вернул на доработку.
  Я же, взял и сделал свои, в форме методики. По действующему в то время законодательству, в случае выявления фактов неуплаты налогов, на плательщика налагался штраф в размере тройной их суммы. Скрыл налог в миллион долларов - плати три. Сложность же заключалась в том, что его нельзя было взыскать - законодатели забыли прописать механизм. Помните принцип Черномырдина - "хотели как лучше..."? Вот и скопились по России тысячи решений налоговых органов об астрономических суммах штрафов, которые невозможно было обратить к исполнению.
  А ларчик просто открывался. Взыскивать эти суммы надлежало в судебном порядке. Вот я и сделал такую методику, со всеми правовыми обоснованиями. Показал ее "Любане", - давайте направим прокурорам на места. А та в штыки - это не наш вопрос, пусть делают методисты. Пошел к Широкову. Евгений Леонтьевич меня поддержал и приказал срочно легализовать ее. А это дело было не простое.
  По существующим канонам следовало получить отзывы на нее других заинтересованных подразделений - в данном случае гражданского и арбитражного, после чего доложить все материалы курирующему заместителю Генерального прокурора, а затем сдать их в секретариат, для оформления в виде указания и отправки на места.
  Поехал на Большую Дмитровку, встретился там с методистами из "новой волны", показал материалы. Смотрю - не понимают. Кое-как разъяснил, уехал. Через неделю вызывает Широков, показывает заключения начальников управлений Карлина и Тараненко - отрицательные.
  Я возмутился - что-то здесь не так, знал их еще по Союзу.
  Поехал, встретился, и все встало на свои места. Оказывается, подчиненные спутали "грешное с праведным". Прежние заключения отозвали, дали новые, прямо обратные.
   Я еще спросил,- где вы берете таких спецов, им же коров пасти?
  - Это не мы. Кого назначают, с тем и работаем.
  Затем я зашел к Шубникову, который был помощником Генерального по особым поручениям, и сдал ему методику. Борис Васильевич обещал в ближайшее время доложить о ней Кехлерову.
  Пока "суть да дело" я решил закрепить наши позиции и предложил Широкову опробировать методику на местах. Критерий истины - практика. Это было в нарушение правил, но Евгений Леонтьевич согласился.
  Позвонил прокурорам Дагестана, Волгоградской Саратовской и еще ряда областей, которых знал, и по факсимильной связи направил им методику. Те развили бурную деятельность и предъявили в суды пару сотен исков, все из которых были удовлетворены. Суммы взысканий впечатляли. Тут и случился неприятный инцидент с "Любаней". Она прознала о недопустимом самовольстве и примчалась в мой кабинет.
  - Вы что творите, я доложу Генеральному, вас выгонят!
  По природе я человек нервный и с детства перепуганный - послал ее подальше. Та в слезы и к Широкову.
  А он говорит, - чего вы орете?, это я разрешил. С ней чуть обморок не случился. А еще через пару недель, за подписью Кехлерова всем прокурорам субъектов федерации было направлено указание - обеспечить взыскание налоговых санкций по нашей методике, с информированием о результатах Генеральной прокуратуры. В бюджет стали поступать значительные суммы, но через полгода, думаю не без вмешательства "лобби", Госдума приняла поправку к закону, исключившую правовую норму, позволявшую нам их взыскивать.
  А я решил перевестись в подразделение Лазо, ибо работать с "Любаней" стало невозможно. Теперь она уже конфликтовала не только со своими прокурорами, но и со всеми начальниками отделов.
   Написал рапорт на имя Генерального, и положил Широкову на стол.
   - Ты что? У Енко ты старший, а к Лазо идешь рядовым.
   - С дурой работать не буду. Подпишите, или уйду в другое управление.
  Визу он поставил, и рапорт ушел по назначению. Вызывает кадровый начальник, - как так, добровольно на понижение? Такого не бывало. Объясни.
  "Сор из избы" выносить не стал, сказал, что хочу вернуться на следствие. Перевели.
  Работать с Виктором Ивановичем было легко. Он не только в совершенстве знал свой предмет, но и умело руководил отделом. Склок в нем не было. За мной так и остался центральный аппарат ФСНП, но курировал я теперь оперативно-розыскную деятельность и следствие.
  Прихожу туда - они располагались в десяти минутах ходьбы, на Маросейке, знакомиться с руководством. Встречает меня приятель, "крестник Починка" - пойдем, тут наших полно. И точно. Многие из начальников подразделений оказались однокашниками по ВКШ, а с другими я "пересекался" по службе. Представился Алмазову, а затем пообщался с ними. Вспомнили былые дни, общих друзей и знакомых. А заодно расставили все точки над "и".
  - Ребята, "карманным прокурором" я не буду, преступать закон не советую.
  К тому имелись основания. У нас на рассмотрении находились материалы в отношении одного из бывших их руководителей.
  Этот деятель снабдил удостоверениями оперативников и табельным оружием, нескольких известных бандитов.
  А через неделю я провел там проверку - в главном оперативном и следственном управлениях. Выяснилась интересная картина.
  У первых имелось множество оперативных разработок по серьезным налоговым преступлениям, а вторые отказывались возбуждать по ним дела и расследовали всякую "мелочовку". В чем причина?
  Оказывается, вместо закона действовала ведомственная инструкция, позволявшая следственникам решать, "кого казнить, а кого миловать". Как в бывшем КГБ - кто тогда работал, знает что это такое. Вот и шла между этими службами бесконечная тяжба. Оперативный начальник шлет следственному материалы разработки - "для возбуждения уголовного дела". А тот обратно - "нет оснований", и целый перечень указаний. Порой невыполнимых. По принципу "иди туда - не знаю куда...".
   И футболят такие материалы, до года. Переписка больше, чем они сами.
  Имелся и второй, кадровый момент. В отличие от оперативного управления, сформированного, в основном, из опытных сотрудников госбезопасности, в следственном трудились бывшие милицейские "пинкертоны", причем довольно низкого уровня. Вот такая картина.
  Для начала, по согласованию с Лазо, я "реанимировал" ряд незаконно прекращенных следователями дел и возбудил по оперативным материалам новые. А затем, на имя Директора, Генеральный прокурор внес представление о наказании виновных.
  Со скрипом, но "процесс пошел" - в суды стали направляться более серьезные дела. И что ж вы думаете, справедливость восторжествовала? Отнюдь.
  Часть дел там "разваливалась", а по остальным выносились "условные" приговоры. Стали разбираться, и выяснилось, что служители Фемиды далеко не безгрешны.
  Не открою большой тайны, если скажу, что наши дела обеспечивались оперативным сопровождением, вплоть до определения преступника в места "не столь отдаленные". А при необходимости и там. Делалось это для выявления криминальных связей фигурантов и выявления иных, возможно совершенных ими преступлений.
  При этом, с санкции прокурора, использовались технические средства и в том числе прослушивание телефонных переговоров, проходящих по делам лиц.
  Ну, так вот, прихожу в очередной раз на Маросейку, а там мне дают послушать интересную запись.
   Разговор подследственного - директора крупной московской фирмы с очень компетентным товарищем, дающим советы, как уйти от ответственности.
  - Это кто,- спрашиваю,- адвокат?
  - Еще какой отвечают,- и показывают "установку". Оказалось, судья очень высокого ранга, причем имеющий прямое отношение к делу.
  - И что предлагаете?
  - Что б Генеральная им занялась.
  - Направляйте материалы в официальном порядке.
  Отказались. И я их понимал. Судьи у нас неприкасаемы. И доказать кому-то, что-то, по той записи было невозможно.
  Более того, мог возникнуть грандиозный скандал. Так и "утерлись". Дело, естественно, развалилось. Сейчас, конечно, таких судей нет. Дела, особенно коррупционного плана, рассматривают по Закону.
  Посмотрите, какое их множество!
  Через некоторое время мы с Лазо выехали в командировку в Белгород. Она была плановая - оказать методическую помощь в работе вновь созданному отделу и проверить состояние следствия по стоящим на контроле делам.
  Перед отъездом прокурор области решил показать нам воинский мемориал и храм святых апостолов Петра и Павла, построенные на знаменитом Прохоровском поле к 50- летию Победы.
   Мы с готовностью согласились, на то имелись причины. Отец Виктора Ивановича и мой дядя - командиры "тридцатьчетверок", в 1943 году участвовали в том сражении.
  Выехали на место ранним утром.
  Места там степные, привольные, как у меня на родине. Настроение было приподнятое, да и утро радовало восходящим солнцем и звенящими в бездонной синеве жаворонками.
  У храма святых апостолов Петра и Павла нас уже ждал стоя рядом с автомобилем прокурор Старого Оскола.
  Это был преклонного возраста и болезненного вида человек, который держался, однако, с достоинством и без заискивания. Короче, настоящий прокурор старой закалки.
  Познакомились, прошли во двор храма, а затем и под его своды. Он был монументальным, поражал своими размерами и отделкой.
  
  Сразу же появился настоятель, со свитой упитанных монахов, который рассказал об истории создания храма. Особо упирал на то, что создан он на святом для России месте, здесь же организован монастырь, в котором неусыпно молятся за здравие всех убиенных воинов, а в приюте доживают свой век несколько десятков фронтовиков.
   После этого благообразный старец отвел нас в сторону и поинтересовался, не можем ли мы помочь с финансированием обители. Мол, де строили ее на федеральные средства, а теперь позабыли и монахи бедствуют.
  Мы ответили, что таких полномочий не имеем и разочарованные хозяева удалились.
  А к нам робко подошли несколько стоявших неподалеку бабушек.
  Самая маленькая из них, в белом платочке и плисовой душегрейке, перекрестилась на один из ликов и спросила, - а можно с вами поговорить?
  - От чего же, говорите, - улыбнулся Лазо.
  - Только не в церкви, а на улице, - прошептала старушка.
  Вышли за ограду. Помимо наших автомобилей, рядом с ней уже стояли черные "Джип" и "БМВ", от которых к храму шествовали несколько рослых парней известной наружности.
  - Антихристы приехали, грехи замаливать, - прокомментировали бабки.
  - А вы точно из Москвы?
  - Из нее, бабушки,- ответил Лазо, - вот, заехали посмотреть, где наши отцы воевали.
  - А хоть одну солдатскую могилку поблизости видели?
  - Да нет, они, наверное, у мемориала похоронены.
  И тут бабки наперебой стали рассказывать, что в округе до сих пор лежат незахороненными останки наших солдат.
  - Все окрестные поля и буераки их косточками усеяны, и некому дела нет. На храм этот деньги нашли. Сам Ельцин на открытие приезжал со своим другом - германцем Колей. А вот про солдат забыли. Церковь то можно было и помене выстроить, куда она такая для наших мест. Вот мы помрем, и ходить туда будет некому, кроме разве вот таких антихристов - указали они на роскошные иномарки.
  Местный прокурор попытался было остановить все более распалявшихся старух, но не получилось.
  - Ты сынок, нам рот не затыкай! Мы тебя хоть и уважаем, но скажем московским начальникам все, что думаем, нам бояться нечего. Церковь огромадную на солдатских костях сварганили, обитель с молодыми дармоедами при ней открыли, мол молятся за убиенных. А чтоб глаза всем замылить, приют для брошенных фронтовиков открыли - доживайте мол, как на паперти.
  - А хотите, покажем, где хоронят солдат? Это настоящее святотатство!
  Сопровождавшие нас коллеги не выразили особого желания, но мы с Лазо настояли, и, через несколько минут, прихватив с собой одну из старух, выехали на место.
  Сразу за поселком располагалась брошенная ферма. Зияющие провалами окон полуразрушенные коровники и ржавый сельхозинвентарь, поросший степным бурьяном двор.
  А рядом с одним из коровников длинный ров, наполовину засыпанный грунтом, и стоящий неподалеку старенький "Беларусь" с навесным щитом.
  - Вот тут их хоронят,- утирая мокрые глаза, сказала старушка.
  - В силосной яме, как хлам. А кости в мешках свалены в этом сарае - показала на коровник.
  - Мы, старухи, да ребятня, собираем в полях и приносим. А их меньше не становится - каждую весну, как талая вода сойдет, под каждым кустом лежат и кости и черепа. И никому дела нет. Прокурор наш пытался что-то сделать, да его в области в оборот взяли - не лезь, мол, куда не следует...
  Долго стояли и молчали. Люди мы не сентиментальные, видели всякое. Но такое?!
  А что, впрочем, удивительного? Для страны с алкоголиком президентом и окружающими его ворами, у которых все мысли только о собственном благополучии. Какие там кости?!
  Смотреть больше ничего не стали, уехали. По пути остановились в степи и помянули солдат. Тех, что лежали брошенные на Прохоровском поле.
  И до этого молчаливый прокурор рассказал нам, как открывали мемориал и храм.
  Действительно, был Ельцин со всей свитой и многочисленными зарубежными гостями. Европа должна была видеть, как в канун Великой Победы новая Россия чтит память своих павших героев.
  Незадолго до начала действа, прокурора вызвали к начальнику охраны президента, и тот попросил организовать несколько бутылок водки. Ельцину захотелось. Привез. К гостям тот вышел в приподнятом настроении.
   Вскоре Алмазова на посту Директора ФСНП сменил генерал-полковник Салтаганов, начавший менять чекистские кадры на милицейские.
   В марте 2000 года новый Президент России, в связи с серьезными злоупотреблениями в банковской системе, поручил Генеральной прокуратуре организовать соответствующую проверку с принятием мер реагирования и последующим докладом в Кремль.
  Вот выписка из протокола совещания: "...совместно с Генеральной прокуратурой Российской Федерации провести проверку предприятий и организаций, участвовавших в сомнительных операциях по проведению налоговых платежей через проблемные банки, и принять действенные меры по отзыву ими ранее направленных соответствующих платежных поручений. Результаты работы доложить Президенту Российской Федерации в срок до 1 сентября 2000 года".
  Уже в апреле нами было установлено, что на счетах 76 проблемных банков, ввиду их неплатежеспособности "зависли" более 10 милиардов рублей налоговых платежей, подлежащих перечислению в бюджет.
  В то же время, с учетом разработанных банками на базе несовершенства действующего законодательства правовых схем, и внедрения их в повседневную практику при "расчетах" с бюджетом, на тот момент, правоохранительные органы не имели возможности привлечь к установленной законом ответственности руководителей банков и предприятий, участвовавших в реализации указанных схем и обеспечить возврат государству причитающихся ему денежных сумм.
  Более того, с принятием 12.10.98 Конституционным Судом РФ постановления ?24-П по делу о проверке конституционности п.3 ст.11 Закона РФ от 27.12.91 "Об основах налоговой системы в РФ" предприятия, использующие схему уплаты налогов через проблемные банки, получили правовую неприкосновенность от кого бы то ни было.
  При таких, прямо скажу "патовых" условиях, организовывалась эта проверка.
  Тем не менее, при участии Лазо и Гичиева, мной была разработана методика, позволяющая не только оперативно выявлять, но и квалифицировать эти действия, как преступления.
  Первое уголовное дело мы возбудили в отношении руководителей коммерческого банка "Витта" и его клиентов - крупных московских фирм.
   А в мае, с учетом информации о распространенности этого явления в Воронеже, я с Виктором Ивановичем выехал туда в сопровождении оперативников из МВД и ФСНП России.
   Там мы проверили все предприятия области, занимающихся производством алкогольной продукции и установили, что их руководители, войдя в преступный сговор с рядом проблемных банков, не внесли в казну 180 миллионов рублей.
  Наиболее активно проявили себя в "бизнесе" с воронежцами московские банки "Грифон", "Золотой век" и "Витта". По результатам проверок были возбуждены девять уголовных дел против банкиров и их клиентов.
  Первые же допросы "водочных королей", проведенные в Воронеже показали, что фиктивные схемы обмана государства ими получались в московских банках, при посредничестве крупного чиновника из ведомства Починка. Обращал на себя внимание тот факт, что эти банки, занимаясь преступным бизнесом, имели по нескольку десятков таких "клиентов" по всей стране, а отдельные беспрепятственно трудились на этой благодатной ниве даже после отзыва у них лицензий, с ведома Центробанка.
  Полученная информация была оперативно передана в управление и послужила основанием для возбуждения в Москве еще сорока аналогичных дел. Причем на этой стадии один из банкиров был убит, второй при загадочных обстоятельствах скончался, а еще несколько исчезли и были объявлены в розыск.
  Незадолго до окончания командировки приключился забавный случай. За мной была закреплена служебная "Волга" с сержантом-водителем. Вот он "по секрету" и шепнул, что помимо легального, в городе имеется подпольное производство водки. На центральном рынке. И организовано оно местной "братвой".
  - Почему не прикроете?
  - Там наше начальство крышует.
  Решил "по тихому" взглянуть. Приезжаем на рынок, снял галстук и пиджак, иду к этой точке. А там торговля полным ходом. Отовариваются пьяницы, бомжи и другие подозрительные личности. Цена на порядок ниже обычной - явный "самопал". Просовываю башку в окошко, а там три мордоворота в наколках. Двое водку делают - разливая что-то в бутылки из цистерны и закатывая пробками, третий сует их в окошко, покупателям.
  - Привет, кореша, от вашей муляки "кони не двину"?
  - А ты никак залетный? Давно откинулся?
  - На днях. Ну, так как?
  - Витек! Дай братану из нашего ящика.
  Берет деньги и протягивает мне бутылку.
  - Понравится, заходи еще.
  - Заметано.
  В машине рассматриваю водку - по виду обычная, только без акцизной марки.
  Ребят тех, спустя час, мы арестовали, а производство прикрыли. Дело поручили прокуратуре, чтоб милицию не смущало.
   С учетом коррупционного характера выявленных преступлений и необходимости организации аналогичных проверок на всей территории России, планируемая по результатам выезда бригады коллегия Генеральной прокуратуры была перенесена и работа продолжена.
  К сентябрю (времени доклада Президенту), по стране было возбуждено уже несколько сотен таких дел, фигурантами по которым выступали руководители проблемных банков, крупных коммерческих структур и ряд чиновников. В ходе следствия, причиненный государству их действиями ущерб, был в значительной степени возмещен. Однако настораживал один момент - подготовленная управлением для доклада в Кремль информация, после вояжей Широкова на Б.Дмитровку становилась все более куцей, из нее постепенно исчезали факты коррупционности федеральных чиновников, а Евгений Леонтьевич все больше мрачнел.
  В конечном итоге, в Администрацию ушла никчемная бумага, а Широкова без объяснения причин отправили в отставку. Вслед за ним, по собственному желанию, уволился и Лазо. А нашим новым куратором стал первый заместитель Генерального прокурора Ю.С. Бирюков. Он отличался самодурством и паталогической ненавистью к подчиненным. Уже через месяц его "кураторства" из управления ушли многие опытные работники. Вот один пример. По его указанию из Калмыкии запросили уголовное дело в отношении лиц из близкого окружения Илюмжинова. Поскольку оно было объемным - несколько десятков томов, его отправили к нам на автомобиле в сопровождении следователя. По дороге дело сгорело, за что сопровождавшего привлекли к уголовной ответственности. А заодно Бирюков приказал уволить и зонального прокурора Е.А. Мищенко. Тот возмутился и получил разъяснения, - не уйдешь "по хорошему", сядешь. Аналогично и с другими прокурором - В.Н.Гусаковым. Вот такая работа с кадрами.
   В то время, помимо боевых действий в Чечне, на территории России шла очередная "экономическая" война, теперь уже в алюминиевой отрасли.
  
  
  Бандиты "пачками" отстреливали директоров алюминиевых заводов и ГОКов, отечественные олигархи рвали друг у друга пакеты их акций, а на Лондонской товарно-сырьевой бирже отмечался небывалый ажиотаж от миллиардных прибылей от продаж дешевого русского алюминия.
  В нашу же казну не поступало ни дивидендов, ни налогов.
  Политический бомонд и демократическая пресса разразились очередным словесным поносом, а в Совет безопасности поступила аналитическая записка ФСБ России о том, что вся эта вакханалия организована в интересах Великобритании некой трансатлантической компанией "Транс Ворд Групп", жирующей на нашей территории, за которой просматривается московская резидентура МИ-6.
  Поскольку вопрос касался безопасности страны, Президент принял решение организовать соответствующую проверку, пресечь деятельность наглой TWG и вернуть стратегическую отрасль на круги своя. А так как дело это государственной важности, поручил его Генеральной прокуратуре, не без участия, конечно, других силовых структур.
  Организацию и проведение всей операции поручили нам.
  Создали группу, в состав которой вошли ответственные работники Генпрокуратуры, ФСБ, ФСНП и МВД России. Ее руководителем назначили Енко, а меня "рабочим бригадиром". Что это такое, профессионалам объяснять не нужно. А для непосвященных скажу.
  Cуществует давно отработанная у силовиков бюрократическая схема, применяющаяся при работе оперативно - следственных групп и бригад центральных аппаратов. Вверху руководит генерал, а внизу пашет "рабочий бригадир", вместе с операми и следователями. Если есть результат, поощряют первого, нет - отрывают голову второму. Примерно так.
  На вводный инструктаж к нам в управление, с Лубянки, Маросейки и Житной, явились представительные "тройки" во главе с начальниками отраслевых подразделений. Тогда в каждом силовом ведомстве боролись с экономической преступностью, да и сейчас так. По принципу "лебедь, рак да щука". Сели за круглый стол, "Любаня" озвучила задачу и попросила присутствующих высказать свои соображения, а также представить необходимую информацию по ведомствам, которую запросили заранее, чтоб сверстать план и начать работу.
  Руководитель с Лубянки (я еще удивился - лет тридцать и уже начальник такого уровня) заявил, что кроме аналитической записки в СовБез он ничем нас порадовать не может, и скромно выложил дублирующую ее справку, только без титула. Ничем не обнадежили и начальники из МВД, притащившие с собой целый меморандум о нераскрытых убийствах руководителей алюминиевой отрасли и оперативные страшилки о преступных группировках, подвизающихся на алюминии. Никакая T WG по их материалам не проходила.
  И только налоговые полицейские представили массу интересных документов и сведений по предмету - впору разведке.
   Оговорив время очередной встречи, мы распрощались с коллегами и занялись разработкой плана. Причем я предлагал свой, в форме разработки, зная с кем будем иметь дело, а Енко традиционно прокурорский. Сошлись на первом.
   План сверстали и начали работать. Но в усеченном составе. Инициаторы с Лубянки у нас больше не появились. Прокукарекали, и исчезли как дым. Какова была схема, не скажу - рассекречу "формы и методы". С ними сейчас строго - как у Полишинеля.
  
  Отмечу лишь, что довольно быстро в Москве и регионах мы установили все представительства оффшорной TWG, зарегистрированные на территории России как отечественные фирмы, работающие в пользу Великобритании. Не много ни мало. "Раскатать" их по Закону и определить зарвавшихся воров в Матросскую тишину в течение нескольких месяцев, не представляло труда. Практика имелась обширная.
  Но начались чудеса. Для непосвященных.
  Через несколько дней, в нашем кабинете, где помимо меня сидели еще двое работников, стали давать сбой телефоны. Сначала мой - по набору попадал совсем не к тем абонентам, а затем и ребят, когда стал звонить с их аппаратов. Вызвали связистов, те проверили - все в порядке. Пояснили, такое бывает, неполадки на телефонной станции.
  Затем такое же повторилось дома, с той лишь разницей, что мой абонент отключался сразу после соединения. А в ближайший выходной, с лоджии дома напротив, в течение светового дня, с несколькими интервалами стала осуществляться фотосъемка окон моей квартиры. Причем делалось это в открытую, с блицами, что очень удивило всех домашних.
   По моей просьбе коллеги из местного ГОВД установили, что квартира, откуда велась съемка, "хитрая". Дело в том, что наш район, который московские таксисты называют "город дураков", в советское время был построен на деньги и по проекту американцев, и на тот период в домах за озером, считавшихся элитными, проживало множество иностранцев.
  Сопоставив все "за" и "против", решил не испытывать судьбу и доложить о своих подозрениях руководству. Тем более, что следуя на работу после этого выходного, установил за собой демонстративную слежку. "Вели" меня двое молодых ребят, по принципу "цепочки" до выхода из метро. Кстати, примерно в это же время, у одного из заместителей Генерального прокурора, курировавшего следствие, в кабинете были обнаружены "жучки". Кто их поставил, так и не установили. Вот такие шпионские страсти.
  Выслушав меня, руководители заявили, что этому не стоит придавать значения, мол "кто-то шутит". Когда же я попросил их обратить внимание на поручение СовБеза и справку с Лубянки в части Ми-6, вышли из себя и обвинили меня в шпиономании. Спорить я не стал и накатал рапорт на имя Генерального, где изложил все факты и поставил вопрос об оперативном сопровождении работы группы. Рапорт положил на стол начальникам и заявил, что если они не дадут ему хода, с "топтунами" и посетителями "хитрой хаты" разберусь своими силами, но за последствия не ручаюсь.
  Последствий они не хотели, старший взял рапорт и укатил на Дмитровку. Кому он там докладывал не знаю, но на следующий день меня вызвали туда и под маркой перерегистрации, изъяли табельное оружие. Причем забирал его приятель, подполковник Я.М. Рожук, с ведома руководителя службы безопасности Генпрокуратуры, который, кстати, являлся моим однокашником. Не оставили даже газовый "Иж". От кого поступило такое указание, "оружейник" мне не сказал, отводил глаза в сторону и бормотал что-то нечленораздельное.
  Обматерил его, плюнул и поехал к себе.
  С "топтунами" разобрался на следующий день, вернее с одним, второй успел сбежать. Сцапал его с помощью милицейских розыскников в метро и на опорном пункте проверил документы. Оказался лейтенантом силовой структуры. Почему так любовно меня обхаживал, не сказал. Удостоверение его я порвал, а парня отпустил. Откуда он был, не помню. Наши теоретики скажут, ну и дурак, нужно было по закону. Пробить по картотеке, а затем, при необходимости, документировать по полной программе, может это бандит. Пробил потом, "по низам" - действующий. Зато не было шума и ненужной разборки. А практики знают, чем зачастую они кончаются.
  В эти дни случилась радость, семья на пару недель уехала в деревню к родственникам. На душе стало спокойней.
  В один из вечеров, когда мы в прокуренном кабинете корпели над бумагами, позвонил однокашник из военной контрразведки, мой близкий друг и сообщил, что нужно срочно навестить нашего старшего товарища, полковника КГБ в отставке, который тяжело заболел. Отпросился у начальника и через час мы были в его квартире на Старом Арбате, располагавшейся в старинном особняке рядом с театром Вахтангова.
  Наш приятель действительно был в плачевном состоянии. Его здорово помял охранник известной в то время целительницы Джуны Давиташвили, лично врачевавшей Ельцина и членов его Семьи. С этой экзальтированной дамой полковник соседствовал и дружил семьями. Казус произошел случайно.
   Увлекаясь новомодной тогда политикой, он посещал различные партийные тусовки с участием набиравших тогда силу Зюгановых, Жириновских и других, возвращаясь с одной из которых и зашел на "огонек" к Джуне. У той в гостях находились несколько казачьих атаманов приехавших с юга России. Застолье было в самом разгаре.
  Слово за слово и между нашим товарищем и залетными сынами Тихого Дона возник конфликт, причинами которого стал его отказ пить за их здравие стоя. Полковник обозвал атаманов ряжеными и хотел уйти. Не тут - то было. Когда хозяйка уладила ссору и куда-то отлучилась, ее охранник, не разобравшись в ситуации, догнал ветерана в фойе и показал тому класс рукопашного боя. Короче жестоко избил и выбросил на улицу.
  Когда же тот, кое-как добравшись до располагавшегося неподалеку отделению милиции попросил помощи, дежурный наряд, узнав, по какому адресу им надлежит выезжать, ехать наотрез отказались. Отказались и вызвать скорую помощь. С трудом дотащившись домой, потерпевший и позвонил приятелю, а тот мне, как самому "дурному" из морских однокашников. До этого о случившемся сообщили нескольким нашим действующим генералам, но те под разными предлогами сказались занятыми. Уклонился от рискованной ситуации и районный прокурор, которого так и не удалось разыскать.
  Тем не менее, часам к двум ночи в ситуации разобрались. Не без предварительного ора к нам прибыли начальственные чины МВД, взявшие ситуацию на контроль и давшие указание подчиненным плотно заняться хулиганом.
  Забегая вперед скажу, в тюрьму он не сел, поскольку в ту же ночь заботливой ясновидящей был препровожден за границу, вернувшись откуда, по моим сведениям плохо кончил.
  Завершив разборку и выпив на прощанье чаю, с чувством выполненного долга поехали в "город дураков".
   Примерно на полпути заметили, что за нами без отрыва следует автомобиль. Оторвались, затем нам снова "сели на хвост". Кто им нужен я догадывался, но приятелю не сказал, свое привык расхлебывать сам, тем более, оружия у нас не было, а интуиция подсказывала, что для кого-то эта гонка закончится плачевно.
  Когда мы оторвались от преследователей в очередной раз, я попросил товарища остановить авто у подземного перехода метрах в трехстах от моего дома, быстро распрощался и, убедившись, что он уехал, неспешно двинулся по тротуару к дому. Что делал, знал. Впереди, в двух минутах ходьбы, круглосуточно работал бар, в котором южные парни развлекали спиртным любителей ночной жизни. Помимо входа, в нем был задний выход. А парней я знал, как-то немного помог.
  При входе в бар обернулся - из подъехавшего к переходу авто выскочили двое крепких ребят и двинулись туда же. Когда я, выскочив с черного хода, уже был у своего дома, сзади раздался визг шин и в мою сторону, по проспекту, рванула машина.
  Бригада "лопухнулась". Дом у нас стоит хитро, и пока они соображали, как попасть во двор, я уже был в своей квартире. Не включая свет, прошел на кухню и посмотрел в окно. Через пару минут на детскую площадку перед домом въехал знакомый автомобиль и остановился. Никто из него не выходил.
  А минут через десять позвонил телефон. Взял трубку - не отвечают. Положил. Позвонили вторично, я отключил аппарат. Затем прошел на кухню, достал из холодильника гостевую водку и маханул стакан. Хотя до этого лет семь не пил даже пива - врачи запретили. Успокоился, закурил, посмотрел в окно - авто на месте, отсвечивает под фонарем тонированными стеклами, рядом никого. Включил телефон - не работает.
  Спустился двумя этажами ниже и от своего приятеля - "совы", военного отставника, вышел на дежурное подразделение ОМОНа нашего района, там у меня был знакомый начальник. В двух словах объяснил, что и как.
  Минут через пятнадцать к автомобилю подрулил микроавтобус, откуда выскочили человек пять в камуфляже с оружием и окружили его. Первый, вытащенный из авто, стал сопротивляться, за что получил по голове и рухнул наземь. А вот с остальными двумя случилась незадача. Крепкими оказались парнями. Свалка продолжалась минут пять. Затем тройку в наручниках втащили в автобус и увезли. А я пошел спать.
  Утром, пораньше, приехал на работу и позвонил из следственной части в отделение. Выяснилось, забрали группу "братков" и не пустых, но через час позвонили из ГУВД и приказали отпустить.
  Затем была еще одна курьезная встреча, в МИДе на Смоленской площади, куда я заезжал для получения информации о представительстве TWG в Москве. О ней пока рассказывать не буду. Время не пришло.
  Когда работа по TWG перешла в стадию реализации - предстояло ликвидировать подставные фирмы и возбуждать уголовные дела, сверху поступила команда - проверку свернуть.
  Деятельностью TWG я больше не интересовался. Зачем. Все и так было ясно.
  Впоследствии, по телевидению и в печати, неоднократно видел новых "борцов" за русский алюминий, вроде Быкова, Дерипаска и Лебедя, представленных чуть ли не национальными героями. Глубоко сомневаюсь в них.
  Мне кажется, "электорату" демонстрируют очередной спектакль при старых кукловодах.
   Вспоминать об этом эпизоде горько. За почти тридцатилетнюю службу в органах меня никогда так плотно не "флажковали", да еще руками коллег с подачи англичан, а в том, что это делалось по их сценарию, не сомневаюсь.
   Весной 2006-го наша конттразведка задержала "с поличным" сотрудников московской резидентуры МИ-6 при проведении тайниковой операции. Недельный шум в печати и... тишина. О приговоре я до сих пор не слышал.
   Смешна и нынешняя, вяло текущая шизофрения с перевертышами типа Лугового, которые толпами бегут "сдаваться" на Лубянку, визжа, что их завербовали англичане. Кого вы "обуваете", ребята?!
  Ну, да ладно, вернемся к "нашим баранам".
  После той проверки "Любаню" тоже по-тихому убрали. Новым начальником управления был назначен А.Ф. Мурзин.
  В прошлом он был транспортным прокурором Москвы, работу знал и обладал недюженными организаторскими способностями.
  Именно с его легкой руки управление вскоре переехало в новое здание Генпрокуратуры, выстроенное напротив Совета Федерации.
  Однако проработали с Александром Федоровичем мы недолго. Очень скоро его сняли с должности, причем подло.
  Еще с Мясницкой Мурзину регулярно приходилось ездить к Бирюкову для докладов по находящимся в производстве делам. А их шел поток, причем каждое второе "контрольное". Куратор же зачастую выпендривался и его не принимал - решал другие проблемы. Образовался "завал", ну и нашли крайнего.
  Затем подразделение укрупнили - помимо прочего мы стали надзирать за государственным таможенным комитетом, и назначили очередного начальника.
  Им стал А.М. Беляков из прокуратуры Москвы. Я его знал еще по работе у Пономарева, как грамотного юриста и опытного руководителя. Андрей Михайлович тоже пришелся "не ко двору" - сняли. Нужны были молодые, иного качества, и их нашли.
  Целых три. Нового начальника управления и двух заместителей.
  Первый запомнился гренадерским ростом и вальяжной походкой.
  Второй оказался скорее коммерсантом чем прокурором, а третий, самый молодой, был запойным пьяницей. Уже через неделю, в присутствии подчиненных, надрался "до положения риз" и стал орать, - "почему я до сих пор не генерал?!".
  Управление еще по инерции работало, но все это скорее напоминало броуновское движение. Новые руководители занялись личными делами.
  Начальник выборами себя в Думу, даже календари приготовил с личным портретом и лозунгом "Родина помнит, Родина знает", ну а заместители по интересам.
  В этот период я познакомился с М.Е. Фрадковым, который к тому времени возглавил ФСНП России.
  Дело в том, что начальнику управления вменялось в обязанность посещать ее коллегии, но делать ему это было недосуг, ударился в политику - стал посылать меня.
  В отличие от своих предшественников Михаил Ефимович был сугубо гражданским человеком, но именно при нем налоговая полиция стала набирать серьезные обороты. В оперативных управлениях в центре и на местах, появился целый ряд оперативных разработок в отношении отечественных алигархов, следственные подразделения научились вести дела об экономических преступлениях, установилось тесное сотрудничество с Интерполом и зарубежными спецслужбами в вопросах розыска и экстрадиции сбежавших за рубеж преступников.
  Скажу больше. На тот момент ФСНП располагала такой информацией и возможностями в вопросах борьбы с экономической преступностью, каких не имелось в ФСБ и МВД вместе взятых. Первостепенная заслуга в этом принадлежала первому заместителю Фрадкова С.Н. Веревкину-Рахальскому, который действительно был мастером своего дела. Если бы им еще кто-то помогал. Нередко происходило обратное, в том числе и по линии Генеральной прокуратуры.
  Помимо прочего, в управлении я занимался организацией выполнения международных следственных поручений и экстрадицией по делам о налоговых преступлениях.
   Приходилось контактировать с соответствующим подразделением МИДа и нашим международно-правовым управлением. Те и другие в этих вопросах работали безобразно. Но если мидовцев я понимал - они были классическими бюрократами, то действия своих порой бесили.
  Все наши "поручения" в международно-правовом отделе проходили через некую даму. Как и я, она была старшим прокурором, разве что вдвое моложе. И еще пользовалась благосклонностью "самого", чего не скрывала.
  Прихожу к ней с "поручением" для получения визы и отправки его в МИД. Читает, а затем делает замечание, - вот это уберите, а тут добавьте. Убрать надо практически всю фабулу дела и интересующие нас вопросы. Добавить "имеем честь Вам сообщить"" и " с признательностью".
  Объясняю, что без фабулы и постановки конкретных вопросов "поручение" бессмысленно.
  - А мне плевать, я вашего следствия не знаю, делайте, как сказала.
  Поскольку этот случай был не первым, я психанул и отправился к начальнику их управления И.М.Костоеву. Того знал еще по Союзу, как опытного следователя.
  Исса Магомедович сидел в своем кабинете и читал какие-то бумаги.
  - Тебя еще не выгнали ?,- удивился он, - с чем пришел?
  Рассказываю.
  - А ты пошли ее на хрен!, - хохочет.
  - Думаю, и вы не пошлете.
  - Ладно, - ставит на "поручение" визу, - к ней больше не ходи, если надо, обращайся ко мне.
   Забегая вперед скажу, спустя непродолжительное время Костоев был отправлен в отставку, а та дама стала заместителем начальника управления. Совсем недавно ее назначили представителем России в престижную международную организацию и она замелькала на телевидении.
  Теперь спокоен, есть кому защищать наши интересы в Европе.
  Потом случился первый скандал по нашумевшему делу "Три кита". Нашли "крайних" и выгнали одного из заместителей начальника управления и старшего прокурора, непосредственно надзиравшего за ходом следствия по этому делу.
  В это же время довелось познакомиться с В.А. Зубковым.
  В России организовали финансовую разведку и он стал ее первым руководителем. Кстати, название у этого органа тогда было несколько другое. Уже в ближайшее время Виктор Алексеевич с двумя своими заместителями, в целях взаимодействия навестил Генеральную прокуратуру. А поскольку в нашем управлении, была сосредоточена практически вся конфедициальная информация по интересующим их позициям, и я по роду деятельности организовывал ее получение, обобщение, анализ и частично использование, меня направили на эту встречу.
  Проводилась она в зале коллегии, под руководством курирующего заместителя Генерального прокурора, и была достаточно плодотворной. Мы знали, что Зубков не из правоохранительной системы. Однако выступал он уверенно и достаточно профессионально. Более того, в отличие от нашего "куратора", высказал целый ряд по настоящему деловых предложений.
  На мой вопрос о практической стороне взаимодействия ответил обстоятельно и конкретно: взаимный обмен информацией и материалами в вопросах борьбы с наиболее опасными коррупционными преступлениями в экономической сфере, (налоговыми и таможенными), разработка методик по их выявлению и пресечению, и, возможно, совместное проведение конкретных операций. И действительно, такое взаимодействие он организовал. Мы подготовили и направили для создания базы данных финансовой разведки значительное количество необходимых сведений и получили от нее заслуживающую внимания информацию, которая явилось поводом для возбуждения ряда "нашумевших" уголовных дел.
  Возможно кто-то, из читающих эти строки скажет: "что-то уж очень лестно ты "поешь" о Фрадкове и Зубкове - не потому ли что они Власть?
  Пусть успокоится. Отнюдь. "Пою", как наблюдал в работе.
  Между тем моразм в управлении, да и во всем "аппарате" крепчал получили от нее заслуживающую внимания информацию, которая явилось поводом для возбуждения ряда "нашумевших" уголовных дел.
  Возможно кто-то, из читающих эти строки скажет: "что-то уж очень лестно ты "поешь" о Фрадкове и Зубкове - не потому ли что они Власть?
  Пусть успокоится. Отнюдь. "Пою", как наблюдал в работе.
  Между тем моразм в управлении, да и во всем "аппарате" крепчал.
  Смотреть на все это было больно и противно, а тут случилась командировка в Бурятию.
  Поехал. Выезд был плановым - проверка организации работы правоохранительных органов республики.
  В Улан-Удэ нас разместили в номерах выстроенной в современном стиле гостиницы. А между делом показали местные достопримечательности. И в их числе знаменитые буддийские храмы, именуемые здесь дацанами. Стоял небывало теплый и солнечный для этих мест сентябрь, и стоящие в степи храмы выглядели празднично.
   С первого дня у меня сложились добрые отношения с первым заместителем прокурора республики В.Г.Петровым, о котором отзывались у нас в аппарате как о грамотном, принципиальном и перспективном прокуроре. Примерно через неделю нашей совместной работы он предложил съездить на Байкал, но не в составе группы, по туристическому маршруту, а самостоятельно, по древнему "чайному пути из Китая в Россию". Еще бы я не согласился! История Бурятии интересовала давно. Очень уж древняя и загадочная страна. Кто был - тот знает. Но мало кому известно, что буряты ближайшие сподвижники великого "Потрясателя Вселенной" Чингиз-хана. Его мать - Оэлун, была из племени меркитов. Это официально установленный исторический факт.
   Выехали туда ранним утром, накануне выходных, на двух автомобилях с вооруженной охраной.
  - А это зачем?, - поинтересовался я.
  - Путь дальний, кругом степь, да тайга, мало ли что.
  В степях я бывал - у себя на родине, на Волге и Хопре. Но таких не видел. Это было что-то фантастическое, как до сотворения мира.
  Представьте себе огромные, уходящие за горизонт волнообразные пространства. Слева от них вековая тайга, а за нею снежные пики гольцов. Справа - череда прозрачных безымянных озер. И космическая тишина. Как в картинах Рериха.
   Трасса то спускается вниз, в обширные долины, то возносится вверх, открывая еще более далекие горизонты. Вдоль нее, через равные промежутки, на увалах стоят высеченные из камня идолы. Рядом жертвенные деревья, с сотнями разноцветных ленточек. По традиции спешиваемся, выпиваем по чарке и бросаем на землю монеты. Что б путь был удачным. До места в тот день мы не доехали. Заночевали в таежном пансионате. А утром открылся Байкал. Да такой, что я ахнул.
   Ультрамариновая синь сливалась на горизонте с бездонным небом и искрилась в лучах восходящего солнца. Едва заметные волны ласкали сваи причала, слегка покачивая отшвартованный к нему сейнер. На причале стояли два прапорщика и удили рыбу.
  - Ну что?,- предложил Валера, - пока ребята омуля наловят, походим по Байкалу?
  Так и сделали. Постукивая дизелями, сейнер неспешно отвалил от стенки и вышел на большую воду. Ну и простор нам открылся, дух захватило! Как бывшему флотскому, мне доверили руль, а команда накрыла на палубе импровизированный стол - несколько бутылок водки, копченый омуль, сало.
  Наполнили кружки, и старший предложи тост, - за Байкал! И по традиции выплеснул первую за борт - Батюшке.
  Через минуту, непонятно откуда взявшаяся волна так качнула судно, что одна бутылка свалилась в воду.
  - Во!, - многозначительно изрек тамада, - принял, не погнушался. А затем рассказал несколько легенд об этом море-озере, которое все местные чтили, как живое существо.
  Через пару часов, побродив по Байкалу переменными курсами, мы подошли к причалу.
  А там душистая уха в ведерном котле и жареный омуль на рожнах. Хорошо посидели, душевно.
  Затем была поездка с однокашником по ВКШ КГБ, работавшими в республиканской налоговой полиции в Кяхту, что на границе с Монголией.
  Этот город сейчас мало кто знает. Но в свое время он был широко известен на Руси. С семнадцатого века через Кяхту пролегал Великий чайный путь из Китая в Россию. Там же находились в ссылке декабристы - братья Н.А. и М.А.Бестужевы, С.П. Трубецкой, С.Г.Волконский, И.И. Пущин. Именно из Кяхты, в свои знаменитые экспедиции уходил Н.М.Пржевальский.
   Посетив в городе крупнейший в Сибири и на Дальнем Востоке краеведческий музей имени В.А. Обручева, мы выехали на приграничный таможенный терминал, наверное самый крупный в России. Когда строили, думали, что "прорубаем окно в Азию". Ничего подобного. Он пустовал. Серьезный товарообмен между Россией, Монголией и Китаем отсутствовал.
  Затем пообщались с прокурором района - симпатичной и волевой женщиной. Оказывается, дела у монголов шли успешно.
  Они сдавали американцам в концессию природные месторождения, получали солидную маржу и не бедствовали. Вот тебе и кочевники.
  Зимой 2003 года я участвовал в очередной коллегии ФСНП России. А перед ней встречался с Фрадковым и бывшим у него каким-то маститым "думцем".
  Сидели в кабинете, пили кофе, и Михаил Ефимович строил планы на будущее. Говорили о необходимости укрепления налоговой полиции и расширении ее полномочий.
  А спустя непродолжительное время, 11 марта 2003 года, состоялся Указ Президента о ликвидации ФСНП. Как гром среди ясного неба. Это все равно, что сварить суп из курицы, несущей золотые яйца. Кому-то он очень был нужен.
  Полномочия налоговой полиции передали в МВД, где создали аналогичные карликовые подразделения. Они агонизируют и сейчас.
  С тех пор, о серьезных налоговых преступлениях в России не слышал. Разве что, о совершенном Ходорковском.
  Кстати, разработка его велась еще в ФСНП. А другие, в отношении таких же деятелей, куда-то исчезли. Наверное, по ним все еще "работают". Удачи, вам, коллеги!
  Затем стали "реформировать" наше управление. Одних отправили в отставку, других, в том числе и меня, перевели в Главное следственное управление. То, что в Техническом переулке, в здании тюремного типа. Оттуда я уехал в свою последнюю командировку. Заказную. Появились такие при Устинове.
  Если ему чем-то не нравился прокурор субъекта федерации, туда направлялась бригада проверяющих с четкой установкой - "закопать" неугодного.
   В этот раз в опалу попал прокурор Томской области.
  Сначала, я было отказался - не поеду. Вызвали к руководству и разъяснили последствия. Согласился, но предупредил - после возвращения уволюсь. Сам.
  - Там посмотрим,- пробурчал очередной начальник.
  Как оказалось, бригада уже имела опыт в таких делах.
  В ней были аппаратчики последней волны, работавшие по принципу "чего изволите".
  На месте оказалось, что сибирский прокурор имел неосторожность войти в конфликт с Егором Лигачевым.
  Этот бывший секретарь ЦК не забывал свою вотчину и регулярно навещал ее в меркантильных интересах. Вот и нашла "коса на камень".
  Нарушений, естественно, нашли множество, и уже к середине проверки прокурор подал рапорт на увольнение. Что и требовалось доказать.
  Я, свой тоже, после возвращения. Пригласили к высокому руководству на беседу. Мол, останься, поработай, сформируем под тебя аналитический отдел. Отказался. И сказал почему. Поняли, задерживать не стали.
  Накрыл сослуживцам прощальный стол, послушал дежурные дифирамбы начальников и ушел. Чтоб никогда туда не возвращаться. Нельзя вернуться в одну и ту же реку.
  
  
   Москва. 2008
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
Оценка: 6.07*9  Ваша оценка:
Связаться с программистом сайта.

Новые книги авторов СИ, вышедшие из печати:
С.Гатаулин "Вирусапиенс" Е.Звездная "Хелл.Обучение наемницы" Е.Малиновская "Демон-хранитель. Сделка" А.Флим "Я - лорд звездной империи" А.Кувайкова "Друзей не выбирают. Эпизод 1" А.Вербицкий "Испытания на прочность" И.Сафина "Принц для роскошной женщины" А.Илларионова "Оборотни Его Величества" М.Князев "Полный набор-5. Бог Дракон" А.Баренберг "Вторым делом самолеты. Выйти из тени Сталина!" В.Гвор "Прорыв выживших. Враждебные земли" Ю.Скуркис "Роковое наследие" А.Радов "Изгой: Начало пути" В.Горъ "Граф-3. Клинок его Величества" В.Хватов "Ядерная осень" А.Валерьев "Объект Родина" В.Коротин "Броненосцы победы" Я.Денисенко "Закон сильного" О.Виноградова "Непристойное предложение" М.Михеев "Путь домой" Е.Никольская "Мой огненный и снежный зверь" О.Шовкуненко "Оружейник-2. Бой без правил" В.Поляков "Чернокнижник" О.Говда "Рыцарь" Ю.Иванович "Лиходеи Апокалипсиса" Н.Кузьмина "Летящая против ветра" В.Поселягин "Я - истребитель"

Как попасть в этoт список

Сайт - "Художники"
Доска об'явлений "Книги"