В каждом сухожильи, в каждом хрящике, в каждой косточке, в больном глазу, в здоровом кишечнике, выворачивая наружу, вырывая с мясом мысли обо всём, что хочется сказать искренне, обо всём, что говоришь, не разжимая губ... - демоны, демоны, демоны. Рвут тебя, одержимого, на части, не мешает одежонка, и в зеркале уже не отражаешься, и уже бесполезен самому себе. Кожа мала. Трещит по швам. Скоро лопнет. И своего крика почти не слышишь, только так, на границе ультракрасного звука. Не слышишь, а просто догадываешься, что здесь есть крик, потому что зажимаешь ладонями окровавленные глаза, потому что выворачиваешь челюсть от боли, так выворачиваешь, что никакой врач не поставит на место, и - попомните моё слово! - хоронить будут, подвязав белым платочком. Может, и весь пол закапан кровью, не видно, не известно. Все тактильные ощущения они тоже выворотили и извратили. И ничего целого. Всё, что могли растащть, - растащили, как во времена Советского Союза, только тело вместо промкомбината, а, значит, и оболочки не останется. Слышать нечем, из ушей хлыщет кровь (наверное, она багровая), смешанная с серой, и руки теряются в движениях: оставаться у глаз? прижаться к ушам? Зажимаешь ладошками уши. Не чувствуешь горячей струи того, что древние народы называли душой, но остатки слухового аппарата (природного, с барабанчиком) через кости рук слышат их хохот. Хохот. Такой, какого больше не придумаешь при всём желании. Самое смешное - приятный, заразительный хохот. И истерически смеёшься сам. Тебе кажется, что смёшься, но смех это или крик - не знаешь, поэтому сомневаешься.
Мне кажется, что смеюсь, поэтому сомневаюсь.
На этом... кончился... сон...
Позвони. Расскажи, что ты слышишь, прижимаясь ушами к коже моих запястий. Расскажи, хихикают они или нет. И когда начнут - беги из этой квартиры, попрощавшись насовсем, потому что они передаются неизвестным путём, может, половым, может, воздушно-капельным, может даже через слово "привет", брошенное утром. Беги и не оборачивайся.
А я буду смеяться. Я буду свободна.
И не буду, как сейчас, смотреть на часы - совершенно бесцельно, гадая, как ты, увижу ли тебя сегодня, гадая и пытаясь предсказать, куда поскакал мой пульс при приближении точки настоящего к точке отсчёта.
Не буду каждую минуту подсознательно ждать предполагающегося (мне рассказывали про такие случаи) "больше не надо".
Больше не будет одиночества, потому что не будет ему альтернативы. Больше не будет страха, что завтра ты не придёшь, потому что завтра нечем будет открывать тебе дверь. Больше не будет отчаяния. Недосыпа. И завтра тоже не будет, потому что всё, чего можно и надо было бояться - уже случится.