Козлов Алексей Борисович: другие произведения.

Лехтенвальд из Сан-Репы. Роман. Гл50-63

Журнал "Самиздат": [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
 Ваша оценка:

   Алексей Козлов
   Лихтенвальд из Сан-Репы.
  
  
   Глава 9
   Коронка, но не та!
  
   В моей роте был солдат по фамилии Коронка. Воспоминания не сохранили его образа, я помню только, что он был высок и вежлив. Не выдержав "тягот военной службы", он стал изображать сильные головные боли и специально сидел у окна лазарета часами, не двигаясь, придав лицу мученическое выражение и тупо вглядываясь в одну точку. Его потуги имели последствия. Сжалившись над болящим, командир части отправил его в госпиталь на обследование. Там больной продолжил свои жалобы уже не дилетанту командиру, а профессиональному врачу. Недели три добродушный врач внимательно выслушивал жалобы Коронки на дикие головные боли, мигренные и иные. Через три недели, выслушав очередную порцию россказней, почёрпнутых из популярных книжечек, медик спросил страдальца:
   -Слушай! Служить не хочешь?
   -Не хочу! - просто ответил солдат.
   -У тебя будет запись в билете, что ты - дурак, ничего?
   -Ничего! - ответил солдат. - Пусть будет запись, чёрт с ней, с записью! Мне лишь бы убежать отсюда!
   -Хорошо! - смиренно сказал врач и пошёл оформлять бумаги.
   Я знал ещё нескольких солдат, навсегда покинувших пост благодаря снисходительности медицинского персонала.
   Прощаясь, Коронка подошёл ко мне и сказал: "Я должен был уйти! Только благодаря врачам! Просто потому, что подкоп через выгребную яму я отвергаю принципиально!"
   Попрощавшись с ним, я двинулся к моему корейцу, который обещал приготовить собаку. Действительно собака оказалась очень вкусной. Когда корейцы едят своё излюбленное блюдо, это мало того, что сопровождается целым ритуалом, это - событие мирового масштаба. Когда он подавал нам большое блюдо, даже зажаренная собака будто бы прониклась чувством важности происходящего. Если мне изменяет память, впереди подноса была печень, засыпанная кольцами лука, вымоченного в уксусе.
   Эхом отозвалась дыра сарая. Заходили зелёные бутылки.
   На этой кулинарной сессии меня попытался впервые взять за зебры комсорг прапорщик Бодроу, узнавший, что я умею прекрасно рисовать. А ему до зарезу нужны были богомазы, способные преобразить вид его обшарпанных Членинских комнат.
   Бодроу помимо своей боевитой фамилии и привязанности к алкоголю, был ещё и настоящий комсомолец, каких ещё нужно поискать.
   Но как он пытался залезть на меня, так и слез. Нет, я неправильно выразился и должен поправиться, чтобы быть понятым правильно. Он хотел использовать мои художественные таланты себе на благо, а я ему сказал: "Нет!" Вот и всё.
   -Меня на пушку брать не надо, товарищ старший прапорщик! Я сам кого угодно возьму на пушку! А будешь приставать, заколдую - попадёшь на губу в Сидоровы Казармы! Там тебе генералы сраку порвут! - сказал я ему.
   Он бросил есть собачью печёнку и грешным ртом погрозил, что не просто займётся мной, но и вызовет меня на заслушивание. По его мнению, заслушивание было не менее страшной вещью, чем иезуитский суд в Испании.
   -На что? - удивлённо спросил я, - На что вызовешь!
   -На заслушивание! - повторил он.
   Я засмеялся, как рождественский колокольчик и обеспечил себе врага по гроб жизни.
   Он таки пытался меня вызвать на своё прослушивание, но к несчастью у него это не вышло. Черед два дня после неудавшейся попытки привести меня в повиновение он напился и попал, как я ему и пророчил, в Сидоровы Казармы, где его, гниду, научили- таки классическому строевому шагу.
   В армии Сан Репы труд её солдат рассматривается начальниками, как законная добыча, трофей, которым обладает самый наглый. Где только не использовались бедные солдаты в грязных бушлатах! Их посылали в колхоз копать картошку, делать бани и дачи друзьям Начальника работ, солдат забирали космонавты с теми же целями, их выписывали делать уборку в санаториях, был случай, когда начальник брал солдата на рыбалку и посылал его орудовать с электроудочкой. Был дождь и солдат погиб. Его списали, как погибшего вследствие своей же неосторожности на стройке и никто не был наказан. А уж героические космонавты прямо не слезали с наших солдат.
   Недавно я шёл в Сблызнове около строящегося храма Святого Софита и с удивлением увидел, что около него копошится полдюжины милых моему сердцу стройбатовцев в засаленных робах. Вот оно и сюда пришло - армейское рабство - поповские постройки тоже стали делать руками армейских рабов. А всё о законности болтают! Сан Репа! Ах, родина моя!
  
   Глава 10
   Армейские помещики.
  
   От великого до смешного - один шаг.
   Иногда автору приходиться вмешиваться в эмоциональные экзерсисы Алекса Лихтенвальда, дабы исправить небольшие фактические ошибки, вкравшиеся в его воспоминания только лишь по причине удалённости его по времени от случившегося.
   Алекс застал в части несколько командиров. Обычно командиры в частях долго не задерживались и переходили из части в часть, что являлось общим и незыблемым принципом. Алекс где-то слышал о более обширном принципе: в случае войны все командиры частей и вообще офицеры ввиду глубокой и неискоренимой ненависти к ним солдат, должны повсеместно заменяться. Алекс не поверил - кто будет в ходе войны заниматься таким хлопотливым делом? Было ли такое распоряжение, или нет, бог знает, да только командиры в Алексовой части, действительно, долго не задерживались, из чего незрелый ум мог бы заключить, что идёт война. Первым, кого застал на высоком командирском посту Лихтенвальд, был подполковник Моргопляс. Он остался в памяти военных строителей тем, что плясал лезгинку на утреннем разводе. С ним Алексу пришлось служить вместе всего несколько дней, потому что Моргопляс уже сидел на чемоданах, ожидая перевода. Алекс не увидел Моргопляса в зените своей концертной деятельности и славы, но коллеги много рассказывали о нравах и особенностях подполковника Моргопляса, от которых у наивного Алекса поднимались брови. Однажды крутой зимой, когда не то, что идти на работу, вылезти из холодной казармы страшно, он для приободрения замерзающего личного состава провёл акцию поощрения героев - там же на разводе вручал за героический труд яйца отличившимся. Громким петушьим голосом он кричал: "За выдающиеся успехи в деле возведения трансформаторной будки сержант Бермалеев награждается сваренным вкрутую яйцом! Сержант Бермалеев! Выйти из строя! За примерный труд на точке рядовой Хрян награждается сваренным вкрутую яйцом! Выйти из строя!" И вручал яйца. Такое действо, поощряемое вальяжными аплодисментами военных строителей, сразу оценивших забаву, продолжалось довольно долго.
   Командир майор Бузуев, сменивший Моргопляса, хоть и носил остро славянскую фамилию, при ближайшем рассмотрении оказался обыкновенным тартарином, и витиеватые восточные нравы, напоенные негой и непредсказуемостью, при нём расцвели пышным цветом. На своём представлении перед частью, он, уже наслушавшись чуждых наущений о непорядках, разъевших дисциплину, сразу стал топать маленькими наполеоновскими ножками в тщательно начищенных сапогах и пугать военных строителей поистине адовыми картинами своего будущего правления.
   Бузуев, однако, слова не сдержал, так как оказался хитёр, и вёл политику подковёрную и вкрадчивую.
   .....................................................................................
   Следующим в нашей иерархии по праву должен стоять майор Дранко.
   Майор Дранко, начальник снабжения части, маленький, толстенький человечек, обладал классическим меланхолическим характером. Описывать его следует снизу. Сапоги не налазили на его почти женские икры, и были всегда приспущены дембельской гармошкой. Военные шальвары, о которые он беспрерывно вытирал руки во время полководческих инспекций столовой и офицерских кабинетов, были залоснены до потери натурального защитного цвета и блестели, как колготки Мадонны. Френч его был вообще неописуем по той же причине - огромному числу жирных пятен по всей поверхности. Пятна располагались очень живописно, но по большей части на животе. Рубашка под френчем имела точно такой же вид и в описании не нуждалась. Фуражка, более напоминающая первый блин, испечённый дилетантом, занимала на его голове всегда какое-нибудь причудливое место и либо съезжала за ухо, либо каким-то чудом держалась на затылке. Ходил майор, переваливаясь, как пингвин, из себя не выходил никогда, и на его лице обычно было отрешённое выражение. Его африканские губы были припухлы и масляны, глазки, маленькие, но буравящие, были масляны же. Отрешённость от жизни и её бурь спасала нервы майора Дранко и сохраняла его здоровье от неминуемых для нормального человека, попавшего в армию, инфарктов и инсультов. Хладнокровие его было феноменально. Прошлой зимой его в течение пяти месяцев бомбардировали из штаба депешами, предупреждая о том, что вагон угля для котельных выслан, потом его стала бомбардировать станция, куда уголь был выгружен на неприспособленной площадке вблизи путей. Слёзно его просили забрать уголь. Клянчили. Умоляли. Мол, добро лежит под открытым небом, без охраны, как бы чего не вышло. Пропадёт добро. Но майор Дранко выжидал и ничего не предпринимал. Когда весной, при первых кликах пернатых, военные строители были откомандированы на станцию, угля там уже не было, а на месте кучи оставалась горка чёрной пыли и жёлтая газета с огненным призывом к бдительности. Когда майор доложил об инциденте командиру войсковой части, тот долго рвал и метал, посылая громы и молнии на голову зама по снабжению, но Дранко держался стойко и обвинял во всём "Нечестных людей".
   Хотя он и говорил абсолютную правду насчёт нечестности местного населения и его воровских поползновениях, он так и не смог объяснить, почему ему не пришло в голову заняться вывозкой чуть раньше, а не через пять месяцев. Вспоминая об этом сейчас, я уже не склонен считать такой подход глупым, как раньше, напротив, пере нами - умнейший и дальновиднейший подход: Уголь предназначался, собственно говоря, не самой части, а военному городку, что снимало с майора Дранко львиную долю ответственности за происходящее, и исчез уголь, я полагаю, совсем не без помощи ушлого майора. Окажись этот человек в конце концов валютным миллионерам, в этом не было бы ничего удивительного. Но о том, чего не знаем, говорить не будем. В общем, майор Дранко был чудесный человек, прекрасный военный и изумительный, судя по всему, семьянин.
   Именно этот майор волею судьбы чуть было не послужил причиной моей безвременной кончины. Именно он приказал мне заменить заболевшего ангиной начпрода, и сопровождать машину в Бецк, где часть получала положенные ей продукты. Получив все причитающиеся бумаги, я сел рядом с водителем и в приподнятом настроении стал рассматривать импортный порнографический журнал.
   Ехать нужно было часа два. Полёт над занесёнными снегом полями проходил нормально. Серые камни торчали из-под снега, холодный ветер трепал сухие зимние ветки. Вдали маячили тревожные заросли бамбука. Я стал засыпать, как вдруг меня бросило на окно и с силой ударило. Мы свалились в кювет. Водитель обрушился на меня. Молодой водитель, не знавший причуд здешней дороги не совладал с поворотом и вылетел по счастью в гигантский сугроб, где наше путешествие закончилось. Я вылез из машины. Болела грудь и рука. Проинструктировав шофёра, хромая, я двинулся по дороге к посёлку. Там я позвонил в часть, а сам, как античный герой своим ходом отправился в общежитие. Раздевшись, я огляделся. На руках были две ссадины, рука и грудь почти черны.
   Это происшествие, едва не окончившееся плачевным исходом, ясно показало мне, насколько здесь нужно быть осторожным и предусмотрительным, дабы остаться в живых в чуждой и опасной среде.
   Замполит Кораблёв был женственен и прихотлив в своих привязаностях. Он не любил свои прямые обязанности и коммунистические речи произносил без всякого удовольствия, а когда было возможно, не произносил вовсе. Как у любого военного у него было любимое хобби. Его хобби было исключительным. Якобы для водворения настоящего воинского порядка и борьбы с незаконными почтовыми отправлениями, он оставался в части в ночь с пятницы на субботу. После проведения отбоя, он запирался в своём кабинете со всеми посылками, пришедшими к солдатам за неделю, и потрошил их. После его тщательного досмотра и инспекции я только один раз видел, чтобы он мог выйти из кабинета на своих двоих - его всегда выносили, так он был пьян. Он был остервенело пьян. Однажды, находясь в таком состоянии, он вышел к каре военных строителей и попытался в отсутствие командира части провести развод. Кончилось дело тем, что он качнулся, потом упал и потом уже не поднялся. Все прапорщики люто завидовали майору высоко моральному Кораблёву и его доморощенной таможне, которая давала столь высокие дивиденты в виде спирта, сала и коньяка. При этом у него хватало наглости читать потом лекции ограбленным им солдатам и учить их морали.
   Начальник штаба майор Папов был обычным военным, хитроватым, себе на уме, но в отличие от многих других всё-таки брезговал такими методами и взяток не брал. Его звали Деревянным, и эта кличка очень шла к его ничего не выражающему лицу и чрезмерно прямой фигуре, которая, казалось не ходила по земле, а плыла в мертвенном воздухе.
   Приблизительно в это время я был переведён в другую роту и вынужден был часто отправляться вслед за военными строителями, прикомандированными к разным частям и разбросанными вокруг Нусеквы на огромные расстояния. Таким пунктом был и Дагомызов...
   ...............................................................................................
   Теперь автор на время вынужден перехватить перо, выпавшее из рук Алекса и рассказать кое-что интересное. Надо было наведаться к солдатам, прикомандированным к разным частям, и начинать ознакомление Алекс решил с города Дагомызова. У этого плана было второе дно - покидая свою часть, можно было пожить в спокойной обстановке вдали от кретинов с большими погонами, отдохнуть, всё-таки общаться с солдатами много приятнее, чем с давно набившими оскомину толстолобиками, тем более с теми, кто тебя уже просто ненавидит. Честно сказать, у Алекса не было никакого приказа на посещение Дагомызова, но оставаться в части после скандала с письмом, никакого желания не было.
   С тремя томительными пересадками Алекс добрался до Долбомызова. Где-то здесь располагалась часть, в которую и лежал его путь. Военные поселения трудно спутать с чем-либо иным, представшее перед ним скопище серых бараков за бетонной стеной могло быть только военным объектом. За гигантским бетонным забором с отчаяной решимостью топали люди и раздавались ужасающие патриотические крики. Сатанинское упорство в этих занятиях вызывало уважение. Там занималась шагистикой образцово-показательная военно-строительная часть. Тайны её мадридского двора не были видны глазу, но зато радовали ухо. Там развлекались лихие усатые прапорщики. Цинизм и искренняя забота об обороноспособности ненаглядной родины совмещались в них самым причудливым образом. Алекс вспомнил, как в роте, куда он попал в конце службы, лихой пьяный прапорщик стал расшивать ушитые ХБ опасной бритвой. Он полоснул по штанам воина и вместе со штанами разрезал мясо. Воин даже не мог крикнуть - его парализовало от боли. Воина еле спасли от потери крови и болевого шока, благо госпитать был рядом. За это прапорщика отчитали и заставили написать объяснительную. Ладно бы искоренял непослушного обидчика, так нет же, прапорщик боролся за верность уставу, за закон.
   Побродив по части в поисках своих военных строителей Алекс наткнулся на желчного полковника, который попытался на него наброситься и отчитать за гнутую фуражку, но Алекс пресёк его намерение одним словом, правда сказанным с великой злостию: "Семь!". Полковник был также зол, потому что вчера в наряде один солдат застрелил себя в рот в десяти шагах от штаба, на виду у всех, и к полковнику в часть ехала высокая депутация из министерства обороны. После отпора, данного Лихтенвальдом, полковник сразу иссяк и занятий по уставу проводить больше не пытался. У склада с разобранными ракетами наконец-то были найдены и вверенные части военные строители. Голос бравого Конотопова нельзя было спутать ни с чем, вот и сейчас он с пеной у рта изображал из себя бравого рокера и вращал вокруг головы несуществующей гитарой.
   "А он схватил гитару и как даст ей по питону! Гитара - в щепки, питон - всмятку! Королевская семья обмочилась от страха! Публика вскочила и как была, тоже в мокрых штанах рванула к сцене. Оззи прыгнул вниз головой в оркестровую яму, залитую водой и как заорёт: "Неви металл! Хеви металл! Козлы! Боже! Как мне хорошо!" Знаете, как он накачался ЛСД? О-о-о!"
   Не видя тихо подошедшего лейтенанта, он дал волю своей неразделённой любви к нечеловеческой музыке и дрыгал всеми частями тела одновременно. Из широко развёрстого рта нёсся новояз, принимаемый его слушателями за образцовый инглиш. Слуха у него не было, музыкального образования - тоже! Но была великая, совершенно неразделённая любовь к искусству, к музыке, да не просто к музыке, а к музыке самоотверженной - звериному року конца семидесятых. Конотопов был продвинутым человеком, в части его уважала за смелость пред ликом тоталитарной системы, и все встреченные им солдаты заглядывали ему в рот и заискивающе как бы просили: "Хеви метал?" С видом пожившего на свете гуру он отвечал, солидно качая головой на проволочной шее: "Хеви метал! Хеви -хеви! Вери хеви!! А-тататататата! А-та-та-та-та-та-та!" Иногда он, как юродивый, начинал крутиться вокруг своей оси, хлопая себя руками по груди. Даже здесь в армии он умудрялся обвешиваться цепями и расписывать бренное, худое библейское тело фломастерными наколками, которые после каждой бани приходилось возобновлять. Вкупе со вшами такая роспись производила впечатление настоящего иконостаса. Темами таких икон-наколок были черепа с вываленными языками, чёрные стрелы в облаках, звери с огнём из разинутых пастей, остервенелые женщины в железных бикини или без оных. Всегда подле него толпились солдаты, а он им байки травил про музыку, и все свои речи для правдоподобия пересыпал замысловатыми терминами, что-нибудь вроде "Пицикатто" или на самый худой конец "Крещендо". С видом калика перехожего он орал: "А Фредди Меркури "Би-би-би", а Роберт Плант "Ба-ба-ба!" Страшным голосом произносил он магические слова "Лед Зепеллллллллиннннн" и слушавшим уже не нужно было слушать нудные запилы английских мастеров. Его рассказы о кумирах рок-музыки, почерпнутые из разных, часто сомнительных источников, были похожи на байки ранний христиан о своём распятом кумире, которые они травили в тёмных катакомбах по ночам, не надеясь никогда быть услышанными в приличном обществе. Он брал слушателей не знанием, а глубокой убеждённостью. Брал верой. Брал правдой. Брал взволнованностью. Брал четвёртым позвонком. Брал вторым дыханием. Третьим глазом. Непереводимые текстовки самых сатанинских музыкальных творений он дополнял изысканиями своей фантазии и часто приукрашал их. Для Конотопова дикие песни его американских друзей были не просто песнями, но гимнами величайшей в мире религии, полной любви и света. Впрочем, это была не самая несимпатичная религия, я бы даже сказал, гораздо более симпатичная. Чем какие-нибудь христианские общеизвестные бредни. Здесь, в армии, он, аристократ рок-музыки, почему-то занесённый в гнилые Нусековские леса, нёс свою героическую вахту, как Гаврош у флага, искренне и верно. Когда на пути Конотопова попадался кто-нибудь более осведомлённый и затевал спор о тонкостях игры Хендрикса, на губах Конотопова выступала жёлтая бешеная пена, он не мог мириться с другим - чужаком, пришедшим с намерением увести его любимую женщину - Музыку. Если у Конотопова не хватало доводов, он хватался за кулаки, а с этим делом, несмотря на его страшную худобу, у него было всё нормально - кулаки были у него даже на ногах. В любом случае обычно обидчик уходил посрамлённым. Фанатизм всегда сильнее и убедительнее разума. Было ясно, что если Нусекву ещё можно при определённых обстоятельствах сдать врагу, то Джимми Пейджа - никогда и никому. Короче, перед нами был современный Василий Тёркин, только Тёркин из фильма про Фредди Крюгера, Тёркин другой, битой и тёртой, но уже явно не героической эпохи.
   -Конотопов! Почём опиум для народа? - спросил Лихтенвальд., обращаясь к сутулой спине воина-провозвестника рокн-ролла.
   Тот струхнул и идеологические диверсии прекратил.
   Построив солдат в каре, Лихтенвальд объявил новые вводные правила и приоткрыл перед бойцами свои стратегические планы. Отныне, был ли Алекс в части, не был ли, они обязаны были при любых обстоятельствах подтверждать его зримое и незримое присутствие и говорить всем и всегда, что товарищ лейтенант только что был здесь, давал руководящие указания, но три минуту назад куда-то вышел. Он сейчас вернётся, надо немного подождать. Заглянув в лицо каждого, Алекс, как император, лично принял присягу. Отказавшихся от дачи клятвы, как всегда, не было. Его солдаты скорее отказались бы от присяги родине, чем от личной присяги ему. В награду за верную службу каждый получил по шоколадке. Выстроившиеся на диво ровным каре, солдаты в полинялых и драных кацавейках являли собой довольно смехотворное зрелище. Впрочем, их вид ничем не отличался, да и не мог отличаться от вида других воинских соединений той эпохи, так что горевать было не о чем.
   Сводив солдат в столовую, Лихтенвальд целый день торчал в подвале, где его воины возводили бетонную стену, а к вечеру, обнаружив протоптанную тропинку, сквозь лаз попал в город прямо напротив винно-водочного магазина. Ужасно смешно всё здесь. Любой военный объект, любая воинская часть окружены километрами колючей проволоки, минными полями, заборами, всевидящими КПП, вышками с тулупами, и уж кажется, всё здесь сделано так строго, что, кажется, и мышь не проскочит не замеченной. Ан, нет. Только для видимости снуют по вышкам солдаты в тулупах, только для видимости все эти бесконечные пропускные пункты, а на деле любой солдат, да и все в округе знают и давно протоптанную тропинку, и гигантскую дыру в заборе, в которую все ходят, лазят, снуют с бутылками водки и билетами в кино. Не верьте вышкам с тулупами, господа! Ради бога, не верьте!
   Объект, на котором работали военные строители Алекса, был объектом важным. Это был будущий командный пункт. Внутри была гигантская карта бескрайней Сан Репы, и уже муштровали солдат, которые должны были вручную с обратной стороны передвигать стрелки главных ударов. Так как бойцы видели зеркальное отражение театра боевых действий, их учили читать названия населённых пунктов задом наперёд, и соответственно, делать всё остальное через задницу.
   По чисто выметенным и пустым среди дня дорожкам часто прогуливался молодой блатной генерал, направлявшийся в столовую. У него был соблазнительный таз, и гулял он женской походкой. Над этим пунктом пролетел нарушитель, который, если вы помните, в Кроме сел на крышу, и никто его не заметил.
  
   Глава 11
   Вперёд и дальше!
  
   Через две недели надо было возвращаться в свою альма-матер, болото.
   Из Долбомызова меня вёз белобрысый солдат на раздолбаном самосвале. Я думаю, что приблизительно на таких машинах, пришпандорив к ним крылья, наши ассы в ходе Великой войны на одном крыле возвращались на свои аэродромы. Но на этом они бы не вернулись никогда. Самосвал был дряхл, сед, как ветеран Французского Легиона и еле подавал чахлые признаки жизни. Рычаги болтались в его шарнирах, как истлевшие кости в гробу. Рычаг передачи визжал и срывался. Приборной доски по сути не было и в помине и надо воздать честь водителю, который умел вслепую управляться с таким механизмом. Солдат был - под стать своему самосвалу. Он был бледен, беден, растерян, одет в лохмотья и обут в опоки, и напоминал скорее не солдата, а попрошайку из церкви Лазаря и Фрола. Звали его Николай. Влезая в машину, он накинул на плечи старомодный, ветхий шушун, настолько замасленный, что в кабине невозможно было дышать, я попал будто на завод французской антипарфюмерии. Это был бледный, дёрганый, задроченный и жалкий белобрысский парень. Он не мылся со Второго Пришествия и по моим наблюдениям всю службу жил в самосвале. Иногда у него начинался самопроизвольный нервный тик, он дёргался как Петрушка в шапито, когда его за нитки дёргают. Я побаивался, не врежется ли он с такой нервной системой в фонарный столб, но он словно слился со своей посудиной и извлекал из неё такие возможности, какие из неё, казалось, извлечь было невозможно. Его космический аппарат ревел и содрогался, как смертельно раненый койот. Видно было, что этому дриндулету ещё совсем немного осталось до полного паралича. Столько работать на пенсии не мог даже бессмертный Прежнев. Мы ехали по просёлочным дорогам, по лугам и неудобьям, между темных, покосившихся зданий и остовов тракторов и машин. Декорация спектакля - под стать действующим лицам. До Крома было далеко. В каком-то загадочном предместье Нусеквы, посреди нескончаемых бараков и чахлых кустов в подкравшихся сумерках, героический дредноут забился в лихорадке, зачихал, выбросил из выхлопной трубы трёхметровую реактивную струю, дико дёрнулся и сломался окончательно и навсегда. Для меня в этом не было никаких сомнений. Мы тяжело сползли с продавленных дырявых кресел, полных ржавых имперских пружин, встали молча рядом, и отдав последний долг верному другу, одновременно сняли ушанки и погрузились, как индусы, в торжественное молчание. Окончив отпевание трупа, мой армейский друг с отчаянной решимостью выхватил из бардачка все свои замасленные инструменты и стал пытаться вдохнуть вторую жизнь в своего верного друга, но, вероятно, душа престарелого механизма уже переселилась в другое тело, в тело какого-нибудь безмозглого генерала, к примеру. Я минут сорок смотрел на страшно заплатанный дёргающийся зад военного строителя с двумя заплатами, торчавший из капота с гаечным ключом в кармане, пока не понял тщетность его попыток. Я пытался вселить в бойца оптимизм, но безуспешно. Он сел в придорожную жижу и заплакал. Сказав несколько ободряющих слов в таком тоне, в каком Германский Фюрер вдохновлял малышей из Гитлерюгенда, я посмотрел в честную рожу моего последнего преторианца, попрощался с ним и направил свои стопы, куда глаза глядят. Третье чувство подсказывало мне, что там, за горами, за лесами неминуемо должна быть моя часть, и она ждёт меня. Я уже прошагал метров четыреста, когда свербящий червячок сомнения заставил меня повернуть обратно. Я вспомнил безбровое, честное лицо старого воина, я понял, что, верный превратно истолкованному чувству долга, он не бросит своего мёртвого друга никогда и сам скорее умрёт голодной смертью, охраняя вверенную ему груду металлолома, или будет съеден мышами, чем покинет его. Хотя он был сир, я испытывал к нему искреннее сочувствие. Солдат сидел в грязи, пригорюнившись, завалившись спиной на колесо и широко раскинув ноги в столыпинских опоках. У него был вид человека, распрощавшегося со всякой надеждой и готового выпить чашу с цикутой до того, как будет произнесён приговор суда. Рот его был открыт настежь, как форточка. Я деловито поставил его по стойке смирно и именем Государя Императора, приложив руку к шапке, дал приказ прекратить попытки реанимировать железное чудовище, и вместе со мной лесами пробираться из окружения в расположения своих отступающих походным маршем частей. Достигнув ближайшей станции, я посадил его на катапульту и отправил в свободный полёт в сторону Долгопрудного, а сам пешком двинулся по ночной бетонке между бесконечных рядов чёрных елей. До части пришлось идти часа три пешком. Было страшная ночь. Ничто уже не ходило. Было тихо. Как бывает тихо в середине лета, лишь кое-где трещали сверчки.
   В роте всё было спокойно. Двое солдат, разбивших друг другу сопатки, были не в счёт.
   Сложно воспитать хорошего человека в плохой среде.
   Совершивших воинские преступления в армии наказывала тюрьма, совершивших отдельные проступки журил командир. Если к преступлениям можно было отнести убийство, воровство денег, изнасилование крестьянки, дезертирство с поля боя, оскорбление старших по званию, то к проступкам относились: самовольные отлучки, повальное пьянство, каннибализм, драки не на жизнь, а на смерть, неудавшаяся попытка изнасилования крестьянки, диилетанское мародёрство, подрастковый онанизм, обжорство. Последнее наказывалось, впрочем, крайне редко, ибо немногие имели на него средства.
   После каждого чрезвычайного происшествия виновников усаживали за лист бумаги и оставляли с этим листом один на один. Многие из них, привычные только к лопате и лому, не выдерживали муки преследования и ломались наедине с белым листом. Два солдата, попавшие в этот реестр к приходу Лихтенвальда жарко грызли карандаши и слюнили синяки на лицах, с ненависть посматривая друг на друга и одновременно пытаясь выразить в скупых мужских словах нахлынувшие на них мысли и чувства. В сейфе канцелярии, как свидетельство неустанно совершаемой воспитательной работы, хранилась целая гора этих бесценных свидетельств великой эпохи.
   Объяснительные записки провинившихся солдат, все, как на подбор, были однотипны. Это были или откровенные отчаянные покаяния, залитые слезами или затаённые лживые дезинформации. Содержание многих было приблизительно таким: "Товяриш литинанта! Я бил (зачёркнуто) я не биль (зачёркнуто) прашю вась (Дырка в бумаге) товариш литьнанта кода я за шёль в го... капторкъ там в капторкъ он тами я биль. Ми троём бутилька и он пяний пшоль в капторкъ и я болшем его не видл. Потомонь... Проститл товарш лтенант. Я болш не буд. Честни сл. Не нада бит, не нада..." Подпись (Замалёвано, следы слёз и побоев.)
   Основная идея господства несправедливости в мире состоит в том, что неудачники, ущемлённые, низы не имеют талантов, денег и возможностей, для того, чтобы сформулировать свой протест, они лишены самого главного - права слова. Иногда, когда гнев униженных возрастает до небес, им удаётся добиться того, что их голос становится слышен, но потом часто эти обретения бывают у них украдены. Все чувствуют, что если у коровы слёзы на глазах - ей плохо, но умей она кричать о своих бедах, кто бы посмел прирезать её? Показывай почаще по телевизору не только долбаных попдив, но сирых работников и крестьян, не было бы разве у общества иного взгляда на своё собственное положение и призвание?
   Самым клёвым времяпровождением в армии были армейские сборы. Раз в год на три дня мы покидали часть и частично слушали какие-то лекции, которые вели разные армейские толстолобики.
   Память не донесла прекрасных речей высоких начальников, я помню только какие-то обрывки:
   "...Не видел я ни одного руководителя политзанятий, который бы вспотел от работы. Нужно чтобы руководитель выходил с политзанятий, как из хорошей бани!..
   ...По крупинкам, по кусочкам, по капелькам вдалбливать!..
   ...Бельмес - тот руководитель, который говорит это! Нужно из бельмеса сделать нибельмеса... Нужно, чтоб у солдат глаза светились...
   ("В темноте!" - сказал при этом кто-то)
   ...Такие возможности у нас с вами отменяются...
   ...Всё понял, всё постиг, но никто ни хрена ничего не знает!..
   ...Отдельные слушатели совершенно не знают, где север, где юг. Парадокс!..
   ...Чтоб вы бились и дрались в поте лица... И всё, товарищи, толчёмся на серости на этой...
   ...Посидите, покопайтесь с ним...
   ...Солдаты голову опускают, руководитель начинает блеять, и ничего толкового...
   ...Мы живём на пороховой бочке!.."
   А также мы смотрели американские рекламные фильмы, где они воспевали прелести своих самолётов.
   А частью мы были предоставлены сами себе и занимались самообразованием и играли в королевскую секу.
   О, Большой Королевский Преферанс! Я не люблю тебя!
   О Большая Королевская Сека! Я - твой навеки!
   С чем сравниться чудесные часы, когда несколько пьяных офицеров сидя на составленных кроватях, среди сигаретного тумана, горланят что есть силы:
   -Пятьдесят в жопу!
   -А я тебе говорю!
   -Сто в жопу!
   -И я!
   -Сто пятьдесят в жопу!
   -Раз! Два! Три!
   -На гору!
   -Двести в жопу!
   -Касса моя!
   Ажиотаж доходил до такого градуса, что игра иногда заканчивалась далеко за полночь. На кону были весьма приличные суммы. В кубрике табачный дым стоял всё более крутыми клубами и в кубрик то и дело забегал полковник, пытаясь утихомирить этот хохочущий, не поддающийся никаким уставам шалман.
   Один раз я сел играть тоже, и чёртов Бровкин меня всё время задирал и подставлял. Хлопая руками по карману, в котором звякали убывающие рубли, я злился страшно. Бровкин ржал надо мной, а потом побежал в туалет отливать.
   Я шустро полетел за лейтенантом Бровкиным. Дай, думаю, его проучу, как следует. Будет знать, как друга подставлять! А он быстро проскочил по коридору и забежал в сортир. А в какой боксик забежал - непонятно. В сортире элитной части было почему-то темно, как в ..... афро-американца. Только по громким звукам и пыхтенью я определил, за какой из дверок обретается коварный Бровкин, рванул дверь, ворвался внутрь, положил три пальца на крупную лысую, склонённую долу голову и, радуясь возможности мстить жестоко и безнаказанно, дал страшнейшую сайку по лысой голове, такую сильную, что в боксике зазвенело. А сам вдобавок говорю: "Ну, салобон, знай, сколько тебе трубить в этой ё... армии!"
   В ответ из темноты раздался нечеловеческий звериный рёв. Это был не Бровкин! Мужик, что на нужнике сидел, заревел так, что я испугался. Так интеллигент Бровкин реветь не мог. Это был какой-то нечеловеческий ослиный рёв, а не свадебный переливчатый плач Бровкина. Я испугался. Смотрю - голова моего Бровкина - лысая, чересчур широкая, а на плечах в абсолютной темноте генеральские звёзды отсвечивают. Тут до меня дошло, что произошла трагическая ошибка: вместо Дездемоны повесили Джульету, не в тот боксик я попал в исканиях Бровкина, и надо рвать когти, пока полковник подтирается гусёнком, лампасы на задницу не натянул и не пришёл в себя после сотрясения мозга, которое я сделал своим щелбаном. Рванул я из сортира по коридору, на ходу срывая с себя форму, и в три секунды достиг казармы. "Атас! Генерал!" - кричу. Со скоростью метеора разоблачился я от одежд, юркнул под одеяло и затаился. Все секисты услышав мой быстрый рассказ, тоже быстренько заснули, не раздеваясь. Лежу, как суслик и как бы сплю, а сам наблюдаю сквозь приоткрытые глаза. Меж тем не на шутку разъярившийся полководец наконец подтёрся, разобрался со своими лампасными штанами и с грохотом ворвался в помещение, желая мстить. Заорал он страшно. Было видно, как он, матерясь, ходит вдоль кроватей и подозрительно вглядывается в лица спящих. Конечно, он всё сразу понял, когда увидел табурет с секой и клубы дыма. Меня он тоже осмотрел и ничего подозрительного не заметил. Он перевернул ногой табурет с секой и покинул помещение. Он не угомонился и утром нам опознание устроил. Он и два заместителя части нас построили и пытались определить, кто генерала обидел в сортире. Если бы генералы умели не только ходить в сортир, но и видеть в темноте, его удел был бы не такой плачевный. Но в темноте он ничего не видел. Только и разговоров об этом было.
   Назавтра выступал хирург из медицинской службы, тоже потешный хрен.
   Хирург на сборах рассказывал, как в Африке он видел трепанацию с тыквой. Он это рассказывал, вихляясь перед высокой офицерской аудиторией, и я так до конца и не понял, правду ли он говорил, или врал, как последний дворник. Суть в чём. Суть в том, что послали этого хирурга в некую чрезвычайно бедную, но зато очень воинственную страну, которой мы намерено помогали в то время бабками пушками, естественно, мазутом, работать в госпитале. Прибыл он на место и стал работать. Естественно работал он там хирургом. Само собой разумеется, одна половина госпиталя была занята английскими врачами, другая - нашими. Сначала всё было нормально, утром прием, вечером - спокойная жизнь и рассматривание саванны в бинокль, охота на львов с грузовика, вся эта гр... сафари и прочие посиделки. Надо признать, что англичане, облачённые в колониальные шлемы да ещё с биноклями, выглядели получше, хотя лечили похуже. Так вот, всё шло долгое время своим, казалось бы, навсегда заведённым ходом. Шли туземцы, их лечили. Они выздоравливали и уходили, или благополучно умирали. Но потом началось нечто совершенно необычное. В один прекрасный африканский день в госпиталь явился бледный человек с тыквой на голове. Вернее человек был всё-таки чёрный, но по состоянию духа он был бледен. Потом пришёл другой с тыквой, третий. Когда тыкву снимали с головы, под ней всегда оказывались открытые мозги, уже начинавшие портиться. Как оказалось, в этом племени был колдун, который занимался врачеванием. Когда его соплеменники приходили к нему и жаловались на головную боль, он просто делал им трепанацию и потом насаживал на голову тыкву. Некоторое время после трепанации больные чувствовали облегчение, потом начинали загибаться. Вот таков был рассказ, преподнесённый медиком в качестве истины первой инстанции.
   Толстый Крачковский, оплывший и сальный, как огарок, занимался с нами партийно-просветительской работой и постоянно с горестью вопрошал воздух: "Ну что же это такое, товарищи, мы все хорошие офицеры, у нас хорошие солдаты, а бардак - кругом? Что же это такое, товарищи, мы - хорошие, солдаты - хорошие, а бардак кругом?"
   Молчание было ему ответом.
   Сборы окончились, я поссорился с командиром моей роты, довольно таки гнилым типом.
   Тут надо сказать, что в офицерской среде было принято раза два в год устраивать себе загулы. Это была процедура, отлаженная до мелочей. По закону офицер мог без опасения уголовного преследования прогулять девять суток, после чего обязан был явиться к командиру части с рапортом: "Лейтенант Такой-то от службы не уклоняется!", получить трое суток ареста и проследовать к себе в роту. Арест был виртуальный.
   Я загулял на пять суток, съездил к родственникам в Ружев, доложил командиру и получил трое виртуальных суток ареста. Во время разговора я попросился в другую роту. А тут вакансия подвернулась - место заместителя командира роты в городке, где великий поэт Фаросский летом отдыхал. Свидетельство его нахождения в городе я случайно обнаружил около кинотеатра "Факел". Прямо перед кинотеатром были ужасные заросли растительности, и все в них бегали отливать, пока сеанса дожидались. Я тоже туда зашёл и увидел засранный бюстик горделивого революционного пиита, под носом у него было измазано ваксой, и ухо отбито, а сам он был несчастного и потерянного вида.
   Я стал служить в военном госпитале.
   Служба в городе, носившего имя великого поэта была всё же полегче, чем в лесу. Огромная территория военного госпиталя была обнесена со всех сторон забором и походила на парк. На краю леса стыло небольшое озеро, заросшее ивами, а по самому лугу протекала извилистая река. Там жили водяные крысы.
   Прямо в центре этого диснейлендовского рая была совсем небольшая территория, ограниченная почерневшим деревянным забором. Здесь-то и была наша казарма, такая же почерневшая, как и всё остальное. Перед казармой простиралась довольно большая асфальтовая площадка для разводов, парадов и прочих процедур. Напротив нашей казармы располагалась другая. Там тоже жили строители, только из другой части. Заправляли там два молодых офицера, и дисциплина была у них аховская. Впрочем, если я расскажу, как они достигали такого, вы верно и не захотите никакой дисциплины: Один раз, когда личный состав провинился чем-то, они в наказание устроили маневры - всех одели в противогазы и погнали ночью в лес. Устроили учения. Бегали они там несколько часов, потом ползали через болото - всё, как в настоящем бою, мать их. Надо отдать им должное, сами они тоже противогазов не снимали. Когда вернулись в роту, не досчитались одного, как потом оказалось, он задавил себя противогазной трубкой. Я долго думал тогда, как вообще возможно задушиться противогазной трубкой, но видимо, когда достали и жить неохота, можно задавиться даже ниткой.
   На этот раз рота у меня была молодая. Как невеста. Наслушавшись легенд о моих проделках в лесу, запуганные моей прошлой, свирепой славой, солдаты и пикнуть не смели, что и требовалось доказать - я был доволен. По любой моей команде они летали как мухи.
   Лейтенант Кузенко, замполит, малые народы не любил, а пуще всего представителей одного малого, но чрезвычайно въедливого народа. На его счастье в роте кроме двух немцев, похожих на сдающихся солдат Паулюса, было два анурея. Один крошечный недомерок Комариков с библейским лицом и маслянистыми глазками, а второй - здоровый тихий бугай Иосиф Карамель. У Кузенко с тихим кондитерским бугаём сложились прекрасные отношения. Тот был исполнителен и адекватен. Что же касается Комаринского, то только увидев в первый раз этого маленького Мука, который на своё несчастье избрал объектом для жалоб и воздыханий лютого окраинца Кузенко, то можно сказать, что ему не повезло. Я сам, провожая роту в дальний путь и наблюдая крошечного Комаринского, облачённого в гигантские заношенные сапоги и крысиную шинель, волочащуюся по земле и шаркающего в хвосте фаланги, не мог сдержать широкой улыбки. Зрелище было в высшей степени комическое. Какие-то кадры из самых смешных диснеевских мультфильмов про гномов. Нет! В этой шинели он был похож на линяющего скунса. Это был натуральный маленький Мук, какого я видел в детской книжке. В жестоком мире каждый выживает по своему, как его учат благодетельные национальные инстинкты, божественное семейное воспитание и провидение. Комаринский избрал самую верную в его положении роль - роль бедного родственника-воздыхателя. Чувствуя, что моё сердце ещё не до конца очерствело, он всё время приставал ко мне с рассказами о маме и своей горестной судьбе, не забывая пощупать результаты своих воздыханий. Я поддавался. Изводил он меня и просьбами сводить его на почту, что я и делал довольно часто. Я понимал, какая это хитрая бестия, но относился к нему по-человечески, за что сейчас и не ругаю себя, и не хвалю. Всем хочется уцелеть. От Кузенко же Комаринскому пришлось вынести немало издёвок. Он узнал, что Комаринский с детства мечтает стать спортивным обозревателем и тренируется в освещении матчей. Так Кузенко ставил его на стул в своём кабинете при столовой и заказывал: "Матч Сан Репа - Испания. Второй тайм. Линия нападения - классическая".
   И Комаринский начинал голосом Левитана. Он на повышенных тонах кричал: "Росси передаёт пас Квадрилли. Смотрите, каков Квадрилли - рвётся по левому флангу, но, вах, вах, вах, падает. Что случилось? Неужели травма?! Да, не в урочный час покинул ты нас, сынок! К нему бегут санитары. Головка отвалилась! Да-а! Матч остановлен... Какой напор! Какая линия обороны! Да, горячая схватка сегодня на полях Валенсии! Ничего не скажешь! О-о-о! Это не спортивное поведение! Что там происходит, чорт подери! Хвалёные аргентинские профессионалы начинают вести себя как-то странно! Мы себя так не ведём! Да-а-а! Мяч вброшен! Теперь он у наших голкиперов! Они рвутся по левому флангу, хорошо, появился задор, энергия, сноровка! Го-о-о-о-о-о-о-о-о-о-о-о-о-о-о-о-о-л! Какой хук! У меня нет слов! Наши противники потрясены! Болельщики покидают трибуны и все высыпают на поле! Что тут творится! А до конца игры остаётся двадцать семь минут! Двадцать семь минут чистого времени! Судья получил травму головы и его выносят с поля вперёд... Ещё можно поднажать и добиться твёрдой победы! Ну же!"
   И далее в том же духе.
   -Давай "Спартак" - "Динамо"! - скрипит ему Кузьма, и тот мгновенно переносится в столицу:
   "Сегодня в Нусекве тёплый, ласковый денёк и команды весь день разминались, готовясь к этому матчу. Клюськин, форвард голубых, правда, получил небольшую травму в области мошонки, что не помешало ему..."
   Кузьма жрал и только иногда поправлял мелкие неточности спортивного обозревателя. Он знал составы, тактику и стратегию сражающихся команд не хуже Комаринского, но вида не казал.
   Так как обед у Кузенко продолжался как раз полтора часа, какие длится матч, то римская забава продолжалась такое же время. К концу матча Комаринский был весь в мыле и хрипел. Комаринский знал, кто должен выиграть и победу отдавал, кому нужно. Н знаю, стал ли он обозревателем, но скорее всего, ненавидеть футбол научился.
   Здесь, наедине с природой, имея возможность дышать свежим воздухом, я наконец почувствовал тёплый запах весеннего дембеля. Полгода службы оставалось до дембеля, полгода. Вдохнув ласкового воздуха свободы, я недолго думая, послал к чёрту Пердушона с его дознанием, плюнул на очные ставки в Главной Армейской тюрьме и предался строевым занятиям с военными строителями и философским размышлениям наедине с собой на фоне прекрасного озера, по которому плавали шустрые речные крысы. Целый день солдаты грохотали сапогами по плацу, распевая:
   "Санрепа! Отчизна наших дней!
   Санрепа! Хочу узреть тебя скорей!
   Не нужно хлеба и к чёрту рай!
   Лишь ты, Санрепа, живи и процветай!
  
   Санрепа - любимая моя!
   Санрепа - стою на киле корабля!
   Тюх-тюх!
   Пусть враг бесчувственный придёт,
   Он здесь в болоте пропадёт
   Ни за понюх!
   Санрепа-а-а-а-а!"
   В песне было без малого сорок куплетов.
   В прокуратуру никто не являлся.
   Пердушон был вне себя. Он стал бомбить командира части подмётными грамотами с просьбой вернуть ему его дорогого Лихтенвальда. Или наказать. Нет, лучше наказать и вернуть!
   Я был честен. Я позвонил ему и сказал: " Я буду работать либо в прокуратуру, либо в роте! Если хотите, чтобы я был у вас, добейтесь освобождения от дежурств по части! Я не могу воевать на два фронта! У меня четыре дежурства по части и восемь раз я ответственный по роте, три раза мне в патруль! И ещё каждый день к вам? Вы с ума сошли!"
   В ответ я услышал грубую брань и трубку бросил.
   Через десять дней за мной приехали.
   Я сначала подумал, что машина с краснопогонниками приехала меня арестовывать: новенький "Газик", два мордоворота, ну, думаю, всё. Оформили отказ выполнять приказ и теперь мне срок светит. А оказалось, Пердушон просто не мог без меня ничего сделать. И так меня разыскивал. Когда я был рядом, он мне слова хорошего не мог сказать и только орал и гадости говорил, а когда меня не было, зашивался в работе. Оказалось, что я был незаменимым работником. Грешен, я действительно старался, всё выполнял точно и в срок, все его дурацкие допросы осуществлял, в Северную Тишину ездил делать там очные ставки с бедным казнокрадом Алмазовым. Пердушона просто выводила из себя, что, будучи весьма эффективным в работе, я не скрываю к этой самой работе своего открытого презрения. Я то ведь ссорился с ним только потому, что просил: "Капитан, если я работаю у вас, я ведь не железный, я не могу после восьми часов следственных действий ехать в часть и заступать в наряд - освободите меня от этих дежурств, если вы во мне заинтересованы. Прошу Вас!"
   А он только смеялся надо мной. Плевать ему было, что я два часа каждый день добираюсь до прокуратуры, что всю ночь просидел в роте и не спал. А когда я понял, что мне надо исполнять обязанности Пердушона и в части с меня никто ничего не снимает, я разъярился и послал Пердушона ко всем чертям. Просто не стал к нему ездить и всё. А их это просто бесит. Да и как от такой живой халявы отказаться. Я себе представил свою судьбу, будь я каким-нибудь крепостным у помещика с таким нравом! Запороли бы, суки!
   На самом деле это они всегда устраивали здесь правила игры, в которые играть невозможно, везде это наглое подличанье и беззаконие было. Одних заставляли вкалывать с утра до ночи, а другие умники баклуши в государстве били, да ещё норовили присвистнуть на честно работавших. Я в окрестностях Нусеквы всё время ощущал этот возраставший дух беспорядка и лжи. Это чувствовалось во всём! Об этом напоминали подспудные и тяжёлые разговоры людей в автобусах, на остановках Я всё это слышал, и хотя часто не мог сформулировать своё чувство, ощущал растущее с каждым днём напряжение. Сталкиваясь с этой постоянной и на первый взгляд необъяснимой несправедливостью, я тоже осваивал искусство жизни в новые времена и скоро стал посылать охотников халявы куда подальше. Делать всё честно и открыто не уважать то, что делаешь - это было выше его понимания. Он имел дело с римским патрицием, занесённым бешеным ветром в Сан-Реповскую Ойкумену. Это сносило ему голову. Он никак не мог этого понять. Будь я просто бездельником или дезертиром, он скорее бы это осмыслил, чем аристократические штуки юного лейтенанта - двухгодичника. Для него это был бунт и подрывание устоев великой империи. Он злился и терял в борьбе последние, бесценные витамины. Однажды мы сидели в глубоком молчании, уткнувшись в свои дела. Я оторвал глаза от папки и бросил взгляд на плотную фигуру Пердушона, он почувствовал мой иронический взгляд и сразу взорвался : "Я бы посадил таких, как ты, Лихтенвальд на огромную атомную бомбу и взорвал бы всех вас скопом к чёртовой матери, к ...ям, ..!" ( Он стал малиновым от вдохновения, когда произносил тираду, толстый чёрт, и выдал целую батарею таких ругательств, что я расхохотался)
   "А я посадил бы таких, как ты, Пердушон, на чудовищную водородную бомбу и взорвал бы к ещё более чёртовой матери! Факин шит! Бумажная армия ряженых идиотов! Через десять лет, из-за таких, как вы, от этой страны ничего не останется!" - вежливо ответил ему я, даже не повысив голоса и выставив из кулака средний палец. Революционный жест карбонария, идущего на Бастинду. То, что я даже голоса не повысил, убило его окончательно. Их не хамством надо убивать, а рафинированной вежливостью, как китов. Или вежливым хамством, что одно и то же.
   Дипломатическая миссия посланца мира Миклухи Маклая к людоедам племени мумбо-юмбо бесславно провалилась. Племя перебито, Миклуха благополучно съеден. Всё это было при нашем последнем, трогательном прощании, когда я решил окончательно не гневить Бога и судьбу и поставить на своей стремительной юридической карьере большой жирный латинский крест. Быть ответственным по роте через день, дежурным по части через два, да ещё обслуживать прокуратуру Нусгарнизона целую неделю, получая за это только пинки и затычины, неужели же я мечтал об этом? Нет, я этого не хотел. Я работал и ездил по долам и весям восемнадцать часов в сутки, для чего? И я ушёл по-английски, не прощаясь и не желая новых встреч. Потеря для капитана Пердушона была невосполнимой. Восточный фронт. Прикрытый целый год стойким плечом Алекса Лихтенвальда, рухнул. Бастионы юриспруденции пали. Рушились крепости права. Он стал метаться и взывать. Командир части Бубонов-Чумнов то и дело выкладывал передо мной предписания прокуратуры прибыть в славную Нусекву. Между строк читалось: "Вернись в Сорренто, я всё прощу!" Но возвращаться туда мне совсем не хотелось. Однако эта скотина таки нашла меня. Я погрузился в "Газик", он заверещал, дёрнулся и я погрузился в размышления. Когда мы проезжали импозантные ворота Прокуратуры, из здания раздались душераздирающие звуки походного похоронного марша. Пердушон посмотрел на меня, как вампир на злачную луну. Клыки его померкли. Глаза слезились. Он был явно не готов к Битве Народов, и только сказал насколько мог трагически, пытаясь уловить мою реакцию: "Генсекс Бруно сдох! Да! Сдох!". Я подхватил тему и скорчил лимонную рожу, демонстрируя пионерскую скорбь по почившему вождю, и насупился, ожидая психической атаки пьяных матросов с другого фланга Кетчупского полуострова. Штурмовые ночи Сбарска, Молочаевские пни. Мой ручной немецкий пулемёт на изящных точёных ножках был холоден, как анатолийский мрамор. Не говоря ни слова, я смотрел в хитрые глаза моего лучшего армейского друга, и уже не улыбался. Минуту стояла тишина, разбавленная то ли Шопеном, то ли кем ещё похуже. Потом Пердушон улыбнулся улыбкой доброго сытого крокодила и широким административным жестом пригласил меня сесть за стол. Смерть Бруно лишила его воли к борьбе, и он жаждал сепаратного мира даже ценой полной потери лица.
   Ночью измученный Лихтенвальд спал плохо, и ему снилось, что кто-то всё время входил в комнату и орал:
   -Стой, кто идёт? Стрелять буду! Стой!
   ............................................................................................
   Не следующий день в роте случилось ЧП - сержанту Мкртчану нас...ли в сапог. Когда о событии доложили замполиту части, он стал, конечно, рвать и метать, а потом, вне себя от горя, собрал личный состав. В ленинской комнате он долго нюхал воздух, а потом и говорит: "Не пойму почему, но тут у вас мертвечиной воняет. Трупом падлым пахнет. Сдох тут кто-то! Зуб даю! Что случилось?" После такой краткой и чрезвычайно выразительной преамбулы замполит плавно перешёл к основной и главной части своего выступления. Он топал ногами, рубал воздух руками, дико орал, мол, обороноспособность, мол, мать родина, а вы тут, гады, а мы там. Обычная армейская трепотня, которой даже самый дурашливый губошлёп не поверит ни в жизнь. Американские империалисты уже губы раскатали, а вы тут сержанту в сапог нас...ли, товарищи бойцы! Наделали в сапог старшему сержанту Колундарову, нашему азебаджанскому другу! Он стал готовиться в наряд, и нате вам! Как вы здесь живёте? Вы же в санрепской армии! Вы же защитники матери-родины, а не хрен собачий! Вы кто и зачем? Кром на вас смотрит с надеждой, мать вашу! Где такое видано, чтобы среди белого дня советскому сержанту в сапог на...рали? Негодяи! Подлые, коварные негодяи! Вон все отсюда! Прочь! Видеть вас, мерзавцев не могу! Не хочу видеть вас, так вы мне омерзительны! Вон!
   И затопал всеми своими ногами, какие ему были отпущены природой.
   Когда пристыженный личный состав удаляется, шаркая сапогами, с лица замполита слезает гневная маска, лицо его сначала светлеет. А потом и вовсе расплывается в идиотской улыбке, он поворачивается и заговорщически говорит, потирая руки и вынимая из сейфа бутылку андросовской водки:
   -А теперь, господа, примемся за заначку. Тут у меня кое-что есть про запас. Это надо отметить. Ха-ха! Не каждый день в армии солдату срочной службы серут в сапоги. Не каждый! Нет, правда, почему у вас в членинской комнате трупом пахнет? Лейтенант Иванов, выясните и доложите! Да! Точно трупом! Вонь-то какая неизбывная!
   Я его уважал, потому что военный, знающий слово "Неизбывная" - априори незаурядный человек.
   Через неделю выясняется, что под полом Тюленинской комнаты сдохла крыса.
   Вообще же тема Тюленинской комнаты стояла несколько особняком и была одной из основополагающих. Недрёманное око высокого начальства, видящего вокруг только беспорядок, всё время стремилось поставить всё на правильную ногу. Однажды сверху спустили распоряжение создать в каждой роте свою походную тюленинскую комнату, и каждое совещание в кабинете у командира всегда начиналось и заканчивалось одним и тем же: Тюенинская комната, Тюленинская комната. Онанизм, знаете ли, всё это было, но тогда без такого онанизма никому не удавалось прожить, все должны были онанировать и при каждом случае Ленинскую комнату поминать. Всё было осенено знаком ленинской комнаты.
   -Лейтенант Коваленко, я уже много месяцев подряд твержу о насущной необходимости походной Тюленинской комнаты в вашей второй отстающей роте. Там, где нет порядка, там нет и тюленинской комнаты. И наоборот. Со всеми вытекающими отсюда последствиями и втекающими обстоятельствами. В каком состоянии ваша Тюленинская комната?
   -Товарищ майор! Но я не знаю...
   _Ни х...! Вы никогда ничего не знаете, делатапуты! Самому надо всем всё показывать, руки отваливаются.
   -Товарищ майор! Но я не знаю, как должна выглядеть походная Ленинская комната! Ведь никто...
   -Молчать! Молчать! Что никто? Я! Походную Тюленинскую комнату несут в бой двое передовых солдат за ручки! Всего четверо! Экипировка полевая! В основе походной Тюленинской комнаты лежит огромный фибровый чемодан! Гигантский! Чудовищный! Это даже дураку понятно, что такое походная Тюленинская комната! Че-мо-дан, гигантский чемодан, поставленный на ножки или на колёсики, и доверху набитый Тюленинской агитацией! Журнал "Гоммунис", Подшивки газеты "Прадо" за несколько последних лет, карикатуры на наших идеологических врагов. Нечего тут думать! Иконостас! Дело делать надо! Вы должны делать, а вы ничего не делаете! Что вы делали целый месяц? Ничего! Я говорил месяц назад, всё время твержу: Че-мо-дан! Че! Мо! Дан! Прапорщик Садомазопазохимович! Кому я долблю? Вам что, трудно раздобыть дюжину верных идеям социализма сынов, готовых носить чемодан на театре боевых действий? Трудно? Я вы что? Говорю! Говорю! Для кого я говорю, олухи царя поднебесного, для кого? Идите все ....."
   При этом он входил в раж и начинал вертеться, как паяц на сковородке.
   -Но я... Мне бы хотелось...- вкрадчиво вступал прапорщик Садомазохимович, бешено вращая ртутными глазами.
   Иногда я углублялся в себя и ничего не слышал, кроме внутреннего голоса, тихого и вкрадчивого: "Вот собрались тут татары, и ещё чёрт знает кто, говорят о всякой фигне, а скажи я что-нибудь по делу, так заклюют меня! Зачем мне это всё? Всё это - ложь! Ни одного слова и дела нужного нет, и не будет, и кончится всё очень плохо! Нету места славянину не земле, и на своей родине нету места. Боги мои! Холодно мне среди чужих людей! Помоги мне! Где я?"
   -Вы где находитесь? - орал байбак, всё более возбуждаясь, - Это же ваша родина, мать вашу! Бездельничать вам всем хотелось, е...ок, бездельники, олухи царя поднебесного! ...груши околачивать буем бы вам хотелось, мать вашу за ноги! Вопрос ица выеденного не стоит, ё..., в базарный день на рынке разделения труда! Канцалупы! Бряхлысты! Маракоты! Да! Вот чего вам хотелося там! Так! Вам не хотелось чего-нибудь полезного сделать тута, а вы годами не можете простую Тюленинскую комнату сгандобить тум! Дерьмо кругом в части лежит кучами навалом где как попало напролёт, а тюленинской комнаты нет на карте мировой истории, то-то же! Что это что! Подрыв устоев государства рабочих и христиан? Мать вашу за ноги! ...мой лысый череп! Вот что это так! Да-да! Подрыв устоев государства, не меньше того здесь! Не понимаю. Я вас не понимаю! Думать нужно не этим там! Головой чужой нужно понимать! Все - вон сюда!
   С трудом справляясь с нахлынувшими на него переживаниями и даже не пытаясь контролировать порядок вырывающихся изо рта слов, он делал рукой театральный, довольно неприличный жест и надолго замирал, как охлаждённое пресмыкающееся, постепенно впадающее в дрёму.
   Громко стуча каблуками сапог, компания покидала кабинет командира и одновременно любителя огромных чемоданов, называемый в просторечии "Баней". Все были довольны.
   Тебя не похвалят за твои изыскания.
   В сортире, простите, умывальнике можно было дежурить, каждый вечер без выходных группа солдат пыталась изнасиловать тихого солдата Хурдалкалиева. Каждый вечер из умывальника сначала неслись подозрительные шорохи, потом неясные стуки, в конце концов начинали нестись отчаянные вопли и громкая возня. Алекс неторопливо входил в помещение. На полу обычно трое или четверо санавейских бойцов пытались совладать с отчаянно упиравшимся Хурдалкалиевым. Все уже были на полу из жёлтых плиток. Почти уже без штанов. Появление лейтенанта сразу меняло расклад сил на поле битвы. Отбитие солдата было делом чести. И Лихтенвальд его исполнял с грустным смирением. Он обрушивал дикие удары юфтевых сапог на агрессоров, бил куда попадал, бил, не говоря ни одного слова, и они с ужасающими воплями разбегались зализывать раны. Этот Хурдалкалиев был довольно толстый солдат с грустным бабьим лицом. Из деревни. Как он попал в армию, будучи полным дебилом, останется неясным до второго пришествия, ясно лишь, какие сволочи пребывали врачами в месте его призыва. Как бы там ни было, в Хурдалкалиеве было нечто, пробуждавшее сильнейшую сексуальность в его однополчанах и толкавшую их на тернистый путь насилия. Попытки изнасилования дебильного Хурдалкалиева стали почти ритуальным действом и повторялись каждый вечер. Безусловной заслугой Лихтенвальда было то, что хотя дебильность бойца искоренить не удалось, армию его клиент покинул девственником.
   Не надо наград, господа, не надо! Я просто... выполнял... гм... свой долг! Родине... мягко говоря служил! Это... так сказать... долг... гм...чести. Правильно я говорю? Это здесь всякому грозит! Не надо оваций, господа!
   -Ты видел по телевизору крысу?
   -Нет, крысы не видел! Майкла Жепсона видел, а крысу не видел!
   И то правду сказать, я недавно увидел Майкла без намордника, и чуть было меня не вывернуло, такой он был красивый. Он своего млекопитающегося сына над балконом поднял и чуть не сбросил вниз. Что тут скажешь?
   ..............................................................................................
   Генерал Мочеиспущанский предупреждавший о своих визитах заранее, любил смотреть из окон своей "Чайки" на неровные ёлочки, воткнутые абы как по обочине дороги. Эти кривые ёлки, которые не могли никого обмануть своим происхождением, эти пустые труды, затраченные на их втыкание, посвящённые ему, напевали сладкие песни о важности его персоны. Это было нечто большее, чем просто потраченное время и насмешка над природой. Это был некий негласный сговор, согласно которому этот козёл мог закрыть глаза на некоторые принципиальные вещи за приятное, льстивое почёсывание за ухом. В такого рода поведении было нечто женственное. В сущности, я присутствовал при апофеозе феодального государства, если вообще здесь возможно другое. Это ради этих козлов несколько рот бродили по лесу по несколько часов в день, это ради них лейтенанты матерно покрикивали на солдат. Мне самому пару раз пришлось гнать своих военных строителей по воскресеньям рубить в лесу еловые лапы. Тогда я был сговорчивее и всерьёз не размышлял о глубинном содержании этих ритуалов. Легенды о траве, покрашенной из краскопульта к приезду высоких начальников в свежий зелёный цвет - не являются никакими легендами, анекдотами, как считают некоторые не в меру здравомысленные граждане, а самой натуральной былью. Я это подтверждаю. Дело в сезонности событий. Летом мы красили траву из краскопультов, зимой мы рубили ели топорами. Иногда генерал проезжал мимо во время втыкания, и отворачивал голову.
   Из соседних рот по просьбе хозяев целые роты солдат отправлялись на строительство дач для астронавтов Шестого Космического Флота.
   Герои-космонавты тоже любили халяву.
   Ещё один командир роты Глотов в части был недолго, но оставил по себе яркую, незабываемую память. Это был здоровяк, точно вырубленный из единого куска дуба, с длинными волосатыми руками, грубоватым, но не без приятности лицом, вполне вменяемый в трезвости. Вменяемый в трезвости, он был невменяем в пьяном виде. В пьяном виде он был ужасен. Алкоголь возвращал его в мир далёких предков, во времена, когда пралюди ходили с дубинами и не особенно задумывались перед тем, как применить основной аргумент. Причём сидя с ним за бутылкой водки, никогда и никто не видел его притрагивающимся к стакану. Делалось это крайне незаметно.
   Напившись, он приходил в роту, вынимал гармонь, становился в конце коридора, широко расставив ноги, и дико разводил меха музыкального инструмента, издававшего дикий рёв. Рёв мамонта в период спаривания. Все знали это состояние командира роты и прятались, кто куда мог, потому что вслед за рёвом старший лейтенант начинал шумное, страшное продвижение по коридору, сопровождаемое неприятными руладами, воплями и топотом. Толстый Магпизжоев, суча голыми ногами и размахивая пятками, уходил под кровать, как червяк в землю, маленький худенький Куданабззадов исчезал в умывальнике за пожарным щитом с красным каническим ведром. А в коридоре продолжалась греческая трагедия с хором и катарсисом. Всех встреченных по пути и не успевших укрыться солдат грозный командир останавливал взглядом и попутно отправлял в нокаут дикими ударами ног и гармони - трёхрядки. С потолка сыпалась штукатурка. Как птицы, разлетались по казарме табуретки. Дневальный вдавливался в стену или запирался неведомыми путями в ритуальной тумбочке. В эти страшные, поистине библейские минуты, никто не смел и пикнуть, а не то, что взывать к разуму или к просвещению. Все его побаивались. Все его уважали. Однако утром на разводе он снова становился смышлёным и исполнительным парнем, только команды подавал громче обычного, зычным голосом кадрового командира. С новым нашим командиром он не сжился и был сослан в леса.
   Недавно я видел по телевизору, как солдаты Энской части, претерпевшие от своего лейтенанта, слиняли сначала в лес, а потом в Кабинет солдатских матерей. На лейтёху завели дело, машина заработала. Попал как кур во щи! Это событие вызвало у меня противоречивые чувства. Да где ж вы, друзья мои видели военную часть без мордобоя? Строительную часть? Да вы ханжи ребята! Нет таких частей! И не будет, пока существует славный стройбат, вы уж мне поверьте на слово, я знаю, что говорю! И не надо в морду уставы совать!
  
   Глава 12
   Обмороженные есть?
  
   В тусклый январский день, последовавший сразу же после новогодних торжеств, я заступил дежурным по части. Пройдя строевым шагом мимо штаба УБЭРа, мои бескрылые орлы отправились по своим ротам, а я заскочил в продуктовый магазин, после чего тоже отправился в часть. Быстро смерклось, похолодало, пошёл снег, вдобавок откуда-то налетел дикий северный ветер. За серыми общагами в черноте сатанинским пламенем горел зев котельной. Там гудело. В кровавых всполохах метались фигуры с лопатами и бросали, не уставая, уголь в бездонную клокотавшую утробу. Тихая луна отворачивалась от поляны, засыпанной снегом. Чёрные ели тихо выходили из высокого снега. В холодном воздухе в невыносимой высоте высоко звенел поздний лайнер, даже в мороз летели международные самолёты. В общаге было холодно, и Алекс лёг спать в шинели.
   Это было нарушением устава, но - плевать! Нарушением устава, как вы понимаете, был не сон в шинели, до этому никакого дела не было - солдат должен нести трудности военной жизни и т.д. Он ушёл из части! Всё равно дежурный по штабу разбудит его, как всегда, без пяти пять, постучит в фанерную дверь: "Товарись лейтн...!", и он резко мотнёт головой, просыпаясь, прежде чем вскочить с узкой сетки и, стуча сапогами и находу застёгивая портупьё, выйдет в абсолютно тихую миллиардозвёздную ночь. До части сто шестьдесят семь шагов.
   Проведя полвечера в дверях столовой, где приходилось всё время выкидывать из столовой борзых военнослужащих, я отправился в свою роту, провёл поверку в полупустом кубрике и отправился бродить по части и окрестностям. Около двенадцати часов ночи я вышел через КПП за ворота и заметил крытый грузовик, только что подъехавший к полковому забору и уже развернувшийся. Около машины бегали двое - солдат в телогрейке и водитель в гражданский в куртке. Заметив меня, гражданский подбежал и стал путано излагать, что в его машине находится неизвестный в странном виде, и он не знает, что с ним делать. Я подошёл к кузову и стал вглядываться внутрь. Видно было плохо, но кое-что можно было разобрать.
   В глубине грузовика сидел голый синий мужчина, зажавшийся в угол и загораживавшийся от нескромных взглядов табуреткой. Он не отвечал на вопросы, потому что, во-первых, околевал от холода, а во-вторых, был не на шутку испуган. Когда его удалось извлечь из машины, он бухнулся пятками в снег и льстиво замер, загораживаясь синим сапейским паспортом, похожий в таком виде на официанта из погорелого ресторана. Голый он был абсолютно. Алекс поднял перевёрнутый кверх ногами паспорт к глазам, и насупился, делая вид, что разглядывает ксиву.
   -Бовкун? Венемир Миколаевич? - спросил он как можно строже.
   -Да! Так точно! - голосом замерзающего, но не сдающегося сталинградтца чётко ответила обнажённая маха. - Это я!
   -Откуда? Шпион? Торгуете пенькой и лыком в соседних деревнях? Разыскиваете беспризорников при помощи Интерпола? Персональный пенсионер в изгнании? Кто вы, таинственный незнакомец? Что вам нужно на ремонтной базе? Маска, откройся!
   -Из-з-з Н-н-н-ус-с-сек-к-к-вы! Пр-роездом-м-м-м-м! - не попадая зуб на зуб, ответил потерпевший морж. - Я р-р-р-раб-ботал-л-л-л в Дарм-моф-ф-ф-феевке, б-б-б-бабки т-т-там-м д-д-д-елал, на м-меня н-нап-пали как-кие-то с-с-с-солда-да-ты, ф-ф-фащист-т-т-т-ты, с-сняли с мен-н-н-ня в-в-всё, дж-ж-жинс-с-сы, к-куртк-к-ку, а с-самого з-забросил-л-ли в к-куз-зов и с-казал-ли н-не в-вяк-кать, ин-наче у-у-у-у-у-бьют-т-т-т-т-т-т! В-в-вот-т-т-т-т я с-сюда и пр-р-р-р-риех-хал-л-л-л-л, - завершил свой маловразумительный рассказ обледенелый сказитель.
   -Надо отвести его в комендатуру, пусть там занимаются, а утром всё прояснится, что с ним делать. Ясно?
   Алекс передал паспорт на хранение его владельцу и пошел вперёд, а сзади плелась сгорбленная синяя фигура, перебирая по снегу босыми ногами и держа в полусогнутой руке синюю корку. Иногда на голое тело падали дивные отблески каких-то загадочных светильников и оно преображалось и покрывалось причудливыми отблесками. Алекс повёл моржа Бовкуна в комендатуру, полагая за лучшее одновременно придать происходящему очертания сугубой законности, а с другой стороны сбагрить неожиданно свалившуюся проблему на чужие плечи.
   В комендатуре офицеров и прапорщиков не было, посему солдат, опешивший от вида голого человека на снегу, принял находку и Лихтенвальд вздохнул с облегчением.
   Приключения на этом не закончились. Вернувшись в часть, Алекс сразу выделили из кромешной тьмы беснующуюся фигуру Субчика. Он был пьян, как никогда. Об этом свидетельствовала как его горячечная речь, так и неуёмное желание заняться наведением дисциплины в рядах военных строителей. Предложение Алекса не гневить судьбу и отправиться восвояси он проигнорировал. Не тратя времени, Субчик бросился к настежь открытому неосвещённому окну канцелярии первой роты, откуда доносился далёкий блудливый солдатский хохот, влез в него наполовину и стал взывать к дневальному. Громкий сатанинский смех из темноты раззадорил его, вместо того, чтобы остановить.
   -Дневальный! Ко мне! - кричал он резким птичьим кликом, - Ко мне! Я теб-бе дам сейчас! Дне-валь-ны! Быстро!
   Алекс почувствовал неладное и уже бросился к Субчику, как увидел, как из темноты канцелярии на голову Субчика коротко и страшно обрушилась толстая палка. Для красоты картины палку можно было бы назвать "Суковатой", но она была гладкой. Субчик отшатнулся от окна, и как это бывает в фильмах про белогвардейцев с замедленной съёмкой, прижал руку к сердцу и упал без звука в вытоптанный палисадник. Нет, не так!
   Алекс сразу же подумал, что ему где-то уже приходилось видеть такие же замедленные кадры, но где - он понял не сразу. А это кадры убийства Кеннеди. Голова у Кеннеди, когда в неё попала пуля, дёрнулась приблизительно так же, как дёрнулась голова сокамерника Алекса.
   Алекс бросился к падшему товарищу.
   Слава богу, он оказался жив. Минут через пять Сульжик пришёл в себя и сырым голосом о чём-то осведомился. Мол, что это было?
   Шишка на голове у него была довольно приличная.
   Провожая раненого офицера в общежитие, Лихтенвальд смотрел на невыносимо яркие звёзды в небесах и круглую сияющую луну.
   Несмотря на здоровенную шишку на голове и моральные потрясения Сульжик быстро успокоился и заснул.
   Завтра была суббота - день политпросвета и демагогии.
   Сначала Алекс очень добросовестно исполнял предписанный закон и к каждой субботе конспектировал несколько страниц несусветной и совершенно непроизносимой тарабарщины. Эта тарабарщина извлекалась из бездонных кладезей военно-политических журналов. Законспектировав, почти не читая указанную командиром статью, Алекс приходил в роту, рассаживал солдат рядами и прочитывал положенный Богом и Партией текст. Присутствовавший обычно на действе майор - проверяльщик, ставил галочку в своей осенённой печатью ксиве и удовлетворённый уходил, ибо действо свершилось, регламент не был нарушен.
   Единственной проблемой была сонливость солдат. Выверенные фразы патриотических текстов усыпляли большинство военных строителей ещё до окончания первого абзаца, и второй и последующие они не воспринимали. Они успешно покидали этот мир и проводили остаток времени в царстве Морфея. Особенно соблазнительно спали на задних рядах, иногда там даже падали со стульев. Сон был законной формой бойкота политических занятий, и бороться с ним удавалось только дикими криками и затрещинами. Во всех ротах около доски, специально выносимой для таких торжественных случаев из каптёрки, стояла гигантская деревянная указка. Этим дрыном можно было свободно достать до любого злоумышленника. Иногда какой-нибудь военный строитель для забавы вызывался к доске и, напряжённо шевеля губами, безнадёжно искал на затёртой географической карте Соединённые Штаты Америки. Несмотря на подсказки, он с задачей справлялся слабовато. В конце концов он опускал лысую голову и решался испытать удачу, в результате чего тыкал указкой в Гондурас или Гватемалу. В зависимости от настроения замполит мог или поправить его или согласиться с таким переименованием. Следом за представлением следовала краткая, выразительная матерная сентенция начальника учёбы. К концу службы солдаты раскусывали эту игру и принимали в ней участие с видимым удовольствием.
   Через год мы видим уже совершенно просвещённого Лихтенвальда. Те немногие политзанятия, какие ему не удаётся избегнуть, уже разительно отличаются от прежних. Нет никаких конспектов, никто их солдат не спит, ибо Алекс после обязательного журнала читает "Авторизованную биографию "Битлз". Читает с подобающим выражением, блюдя паузы.
   Комиссары в пыльных шлемах в это время поочерёдно ворочаются в гробах.
   Ну, кто, в самом деле, кроме худших врагов мог придумать эту мерзкую обязаловку, эти бездарные тексты, в которых не было никакого патриотизма? Кто это придумал? Я что ли? Я? Как будто специально всё здесь доводится до абсурда и превращается в свою противоположность! Как будто испытывает наши мозги на прочность - не хрустнут ли?
  
   Глава 13
   Осмотр окрестностей.
  
   В Адрабцево он летал по территории усадьбы то ли Саввы Мамонова, то ли Саввы Молозова в своей чёрной прорезиненной плащ-палатке. Ветер взмётывал прорезиненные фалды. Мрачный день, осенние тучи цвета асфальта над зарослями древес. Наверно летом здесь было здорово. Даже трудно себе представить, как изумительно здесь было в солнечный день! Не стал бы Гогель ездить сюда, не будь тут хорошо летом, не стал бы. Они знали толк в женщинах, нарядах, словах, удовольствиях! Утром - сон, вечером чай! А сейчас здесь обложной дождь, чужие люди в большом доме. Экскурсоводы, говорящие пошлые банальности о незнакомом им мире. Мебель стоит как-то ненатурально, видно, что её перетаскивали миллион раз без хозяев и носильщикам в принципе всё равно, что в гостиной стоит конторка, а в кухне рояль. И автографы Гогеля в стеклянных аквариумах как будто отделились от своего хозяина. Уже всё не настоящее. Так всегда. Сначала - полная чаша, молодость, счастье, здоровье и веселье, живут какие-то люди, повезло им - за счёт труда рабов они имеют досуг, личную свободу, радость от этой своей исключительности. Но идёт время, и подул северный ветер и вырвал с корнем недолгие ростки счастья, унёс всё в небытие, рассеял воспоминания и недолгий их сон. И умерли все. Разорвалась связь времён и поколений. Следом пришли чужие люди, которым нет дела до былых хозяев, и забрали всё себе. Как правило, они всегда уступают предшественникам своей культурой и широтой своих взглядов, как правило, им нет никакого дела до чаяний былых хозяев. Как правило, первое время на новом месте их не покидает чувство, что старые хозяева ещё здесь, просто вышли после партии в карты в сад и заговорились там. И они вздрагивают, отметая обман. Потом это проходит.
   Так всегда и ничего с этим не поделать. Всё будет повторено тысячи раз, пока не прекратиться род людской. В том далёком веке здесь перебывали все знаменитости: Врубель, Гоголь, Васнецов. Удивительная природа. Ландшафт. Река. Мостки. Уютно всё и места, ох, какие чудные. Боги мои!
   Хотя меня не покидало странное чувство. Вот жили эти люди, было у них общество, дружба, и нет этого ничего, и неясна их жизнь, темна...
   Иногда я участвовал в шумных попойках с лейтенантами -приболтами, барабанившими, как и я, срок. Призванные в то же время, что и я, они были полны достоинства и национализма. Подвыпив, мы начинали горланить свои песни, они свои. Гвалт стоял приличный.
   Один из них, Видмантас, был мне особенно симпатичен. Его любимой фразой была: "В буржуазном правительстве Луервы я буду премьер-министром!" У него было маленькое лицо с кошачьими усиками.
   Он был прорабом, и подобно всем прорабам чхал на все уставы, какие были в природе. Однажды глубоким вечером, в своей рваной шинели с оторванным погоном, он возвращался с объекта, не зная, что приехала важная комиссия из Нусеквы. На его счастье генерал вышел из Штаба подышать свежим воздухом. Видя, что мимо него прошла согбенная шаткая фигура, не выразившая никакого почтения, да ещё в таком виде, генерал воскликнул в сердцах:
   -Товарищ лейтенант, ко мне! Почему ты честь не отдаёшь, .......? А?
   Видмантас, похожий на персонажа неуловимых мстителей, поправил очки на плавающей голове, качаясь, как египетский тростник, с достоинством отвечал:
   -Ты что, ..., ох...л?
   Надо сказать, что далеко не всякий трезвый человек разбирается в звёздах на погонах, а человек смертельно пьяный - и того меньше. В глазах Видмантаса звёзды двоились и плясали, а дефект зрения превратил одну большую генеральскую звезду в две лейтенантские маленькие, такие же, как на его собственных плечах. Церемониться не стоило. Впрочем он бы и генералу точно так же ответил, я его знаю.
   Генерал затопал конечностями и попросил уже по его мнению арестованного лейтенанта пройти с ним.
   -Ку-да? - спросил страшным голосом Видмантас, - Ку-да? Я...домой...А...ты...
   И неопределённо показал на небо.
   Генерал завопил. По его мнению, было совершенно ясно, куда следует идти Видмантасу.
   -Не шуми! - тихо сказал хмурый донельзя Видмантас, - Я не люблю шума!
   Генерал сошёл с рельсов.
   -Ко мне! - отчаянно взвизгнул он, - Ко мне!
   А никого в округе, тьма кромешная.
   -Шюб биби куяунас, тов генераль! - вежливо простился Видмантас и надменно поправив очки, направился по наитию в своё общежитие.
   Пьян он был крепко.
   Что значит это шюб биби, я полагаю, знают даже младенцы! "Соси ..., пока молодой, товарищ генерал!" - вот что оно значит.
   ...........................................................................................
   -Тут генерал, понятное дело, испужался, и в три сопелки стал удирать по Малой Арнаутской улице. Все за ним следом бросились, чая поймать. Схватили за хвост и приказали остановиться. А генерал обезьяной оказался, и ничего им объяснить толком не смог, - сказал Кропоткин.
   -Да ты читай! Хватит комментировать! - толкнул его Нерон, Интересно, чем всё это кончилось?
   .............................................................................................
   Наутро в нашем болоте начались облавы на лейтенантов с оторванными погонами, но их было поймано столь много, что генерал опешил и стал снова топать ногами. Видмантаса так и не нашли.
   ..............................................................................................
   Наведение порядка в ротах требовало зачастую выдумки и неординарного подхода. Я не беру древнюю, как мир, чистку сортиров зубными щётками. К тому времени, как я попал в болото, это было уже вышедшей из моды банальностью. Но случались и интересные развития темы. Один лейтенант, которого я не хочу упоминать, дал задание какому-то провинившемуся воинскому соединению вымыть туалет. Когда он вернулся, воз был и поныне там.
   Обозлённый лейтенант оторвал ручку от оцинкованного ведра и дал инструмент в руки солдата.
   "Вычерпываемое дерьмо передавать по цепочке!" - это был главный и единственный пункт инструкции, которую он дал бойцам, - Десять минут на всё про всё!
   Черпать человеческое дерьмо неприятно даже ведром с ручкой, но что получается от черпания дерьма ведром без ручки, я убедился, когда проходил спустя пять минут мимо славного строевого сортира. Озлобленный непослушанием, лейтенант Смирнов, стоял в пяти шагах от цепочки, и командовал: "И - раз! И - раз! И - раз!"
   Участники юбилейного шоу имели кисловатый вид, но при виде своего страшного командира виду не показывали, хотя носы иногда затыкали не очень чистыми руками.
  
   Глава 14
   Закулиса.
  
   Везде, куда падал человеческий взгляд, кипела преступная закулисная жизнь. Одни по вечерам продавали водку из-под полы в общежитиях, солдаты ночами выкручивали лампочки на объектах, прорабы реализовывали краску и стройматериалы налево и направо. Иногда воровал один, продавал другой, а подставляли третьего.
   На главном объекте каждый день пропадала четыреста лампочек. Зато в деревне их можно было купить на следующее утро за сущую мелочь. Всё растаскивалось, сварные аппараты, инструмент, труд солдат. По сговору начальники работ отдавали своих рабов третьим лицам, и те строили коттеджи для реповых астронавтов. Тридцать, сорок солдат могли не нести службу, а строить дачку какому-нибудь пройде! Командиры продавали солдат на фабрики, где те работали днями и ночами. Ни труд, ни жизнь здесь ничего не стоили. Куда уж дальше!
   А я всё не мог поверить, что это так и нужно, и возмущался про себя страшно. Понимал, правда, что нужно помалкивать - это основное правило этой мерзкой игры.
   Каждый шаг здесь был чреват осложнениями, как шаг по минному полю.
   Рядового Мезаева, назначенного кладовщиком, командир роты провожал со слезами. Его можно было оплакивать с того момента, когда он согласился на это. Его подчинённый вступал на минное поле при мизерной надежде уцелеть. Он был добрый парень и должен был пасть под весом своего благородства. Пасхальному барашку вручались ключи от немереных материальных ценностей в виде роскошных кирзовых сапог, хлопчатобумажных курток, и удивительно тёплых, хотя и абы как свалянных валенок. А скорее всего валенок уже не было, и Мазаева делали Фунтом. Все ждали развязки, и она произошла.
   Вскрылись мелкие упущения делопроизводства. К этому присовокупилась приличная недостачу на несколько тысяч имперских гренцыпулеров, сумма по тем временам немалая. На складе кое-что ещё оставалось, но у пасхального барашка это добро можно было без особого труда отнять. Так и получилось. К нему на склад зачастили сначала земляки, потом чужаки, которых называли "чурбанами", потом все, кому не лень. Склад опустел. В углу сиротливо стоял стол, на нём сидел невыспавшийся, всклокоченный Мазаев. Всё пространство вокруг стола было заставлено пустыми бутылками и завалено рыбьей чешуёй. Ни сапог, ни валенок на складе больше не было. Сапоги были одни, принадлежавшие самому Мазаеву - старые, дырявые. Мазаев пил, с ужасом ожидая неминуемой развязки. И она наступила. Склад ревизовали и ничего ценного на нём не обнаружив, опечатали, а на Мазаева завели уголовное дело, которое двигалось быстро. Мазаев отчаялся и убежал из части. Месяца два он жил на заброшенной стройке, почти не скрываясь и всем рассказывая о своём неизбывном горе. Наконец Мазаева, как зайца повязали и повезли в ДОПР.
   В качестве дознавателя я допрашивал его в Тишине. Тюрьма Тишина древняя, как мир. Когда входишь под гулкие низкие своды этого средневекового равелина, на душу нисходит почти религиозное чувство сопричастности с Законностью. Здесь всё гармонично - интерьеры, запахи, цвета. Как оказалось, заключённых водят по коридорам девицы. Очную ставку мне пришлось устраивать в огромном сыром помещении, в углу которого стоят замусоленный стол, а в двух противоположный углах - стулья, пришпандоренные железными уголками к полу.
   Мезаев был измучен неизвестностью, смирился с судьбой и ничего не хотел так, как получить срок, дабы побыстрее его отмотать.
   Допрос был долгий и в основном формальный.
   "Они остро нуждаются в опоэтизации своего бездарного поганого времени и гнусного строя, - размышлял Алекс, - Государство не может себе позволить жить без мифов. Тогда плебеи начинают быстро подсмеиваться над ним и в грош не ставить его святые мощи. Сколько просуществует их джамахерия - одному чёрту известно, можно сказать с абсолютной уверенностью, что не долго. Будем жить будущим, ожиданием будущего!"
   Вечером он заглянул в ящик стола и увидел, что в его бумагах кто-то копался, причём копался разборчиво, со вкусом. Он вёл дневник, в который кое-что записывал.
  
   Глава 15
   Капитан
  
   Я о нём уже говорил, а теперь возвращаюсь мысленно снова к нему.
   Капитан Брондухляев был не только классическим алкоголиком, но и великолепным неортодоксальным выдумщиком. Странное дело, в этом насквозь проспиртованном и падшем человеке было так много от настоящего военного, так много воинской выправки, что ему салютовали даже солдаты, не отдававшие чести даже генералам, Находясь в городе, попадая под навесы пивного бара, он сразу же становился объектом атак родителей, искавших своих детей-солдат. Он притягивал их, как магнит притягивает железо. Они бросались к нему, просили помочь им найти сына, и сразу же вытаскивали бутылку коньяка с тем, чтобы смягчить его сердце и облегчить путь к нему. Брондухляев, обнадёжив их, выпивал бутылку из горла и ловил такси за их счёт. По пути, уже окончательно раскиснув и потеряв человеческий облик, он покидал любвеобильных родителей и отправлялся домой в городок, дав мне напоследок задание позаботиться о встрече с военным строителем. Что я и делал.
   В молодости он служил в песчаных степях. Он рассказывал мне, как они добывали пищу для части: садились в джипы, выезжали в степь и до упора гнали стада редких газелей, всё время ошпаривая их очередями из автоматов. Трупы редких животных так и устилали путь победителей. Ему запомнилось, как у одной газели, которую они преследовали очень долго, всё время преследования волочились по земле кишки.
   Служил он ещё у моря, в райском месте. Рассказы военных про траву, покрашенную из краскопульта, и про елки, втыкаемые по пути следования начальников, он не находил смешными - у моря он сталкивался с этим каждый день, и сам довольно часто пользовался травяным краскопультом. Это было обычное, рутинное дело.
   Один раз он рассказал мне анекдотическую историю про солдат- воришек, вскрывших контейнер с гигантским персидским ковром, предназначавшимся для престижной лечебницы. Они вытащили ковёр, вырезали в центре кусок размером два на три метра и положили всё обратно в контейнер.
   -Дураки! Вот если бы они забрали весь ковёр, его бы не хватились никогда, не дошёл и всё! А так они послали улики против себя! Каких только дураков не сыщешь на свете! - умильно говорил Григорий Константинович.
  
   Глава 16
   Погоня.
  
   Утром, когда я раздавал вводные, поступила срочная команда переформировать бригады. Через пять минут это было почти сделано. Один Барандалиев не хотел идти в бригаду к Махлоеву. Сказал, что не пойдёт ни под каким соусом. Хоть убейте, сказал, не пойдёт. Я уламывал его и так и эдак, грозил, просил, умолял, и неоднократно зачитывал бессмертные строки из устава. Строки о неподчинении и о воздаянии за это. Помню, что я даже вспотел от такого упрямства, и стал закатывать глаза к небу, как это делал немецкий фюрер. Но и это не действовало на незнакомого с историей солдата. Всё было напрасно. Военный строитель погряз в неповиновении, и идти в чужую бригаду не хотел ни под каким соусом. Кончилось всё тем, что я увидел себя гонящимся за его маленькой юркой фигурой по заснеженному, тихому лесу. Кругом вековые ели, снег по пояс, он сияет на солнце мириадами бриллиантов, на лапах елей белые пуховые шапки, а посреди этого великолепия, поднимая белое облако, я еле-еле преодолеваю пространство, гонясь за дезертиром с трудового фронта. Впереди мелькает замасленная спина его телогрейки. Сердце от напряжения летает в груди, как птица. И в сердце дикая злоба. За секунду до момента, когда я готовился его схватить, он как белка, взмыл по абсолютно ровной ели на высоту метров двадцати, прижался к родному стволу жёлтой щекой и стал насмехаться надо мной: "Лейтнант! Лейтнант! Иды суда! Иды! Ну! Шьто же ти? Иды суда!
   Я стоял и слушал его голос среди вечной тишины.
   -Дальше роты не убежишь,.........................................................
   ...........................!!!!!! - ответил я ему, постучав пальцем по лбу, а потом с итальянской экспансивностью вспомнил все слова из классического словаря ненормативной лексики и виртуозно сочетал некоторые из них. И с удовлетворением отметил, что беглый раб помрачнел. Бежать ему действительно было некуда. Вечером он был в казарме, как штык.
   Ах, зима! Ты великолепна там, где не ступает нога человека! Белым пушистым ковром закрыла ты дела его рук и кажется, что нет никакого человека и дел его рук, а кругом только царство природы - со своими совершенными законами и вечной тягой к абсолютному совершенству. И только люди устроили здесь нечто такое, смысл чего загадочен для них самих, а результаты задуманного неизвестны.
   Он носил кличку Деревянный.
  
   Глава 17
   Искусства на театре военных действий.
  
   Попытки внедрять в незатейливую жизнь высокие искусства часто приводили совершенно не к тем результатам, на какие были рассчитаны.
   Один такой случай стоит в моей памяти, как кол на голове.
   Я уже говорил о том, что начальство части посылало солдат не только строить бани для космонавтов и втыкать ёлки в снег. Иногда, когда созревали потребность в каком-нибудь дефицитном продукте, оно направляло своих рабов на разные фабрики. Само собой разумеется, расчёт за солдатскую рабочую силу представлял из себя продукт фабричного производства. Это могли быть носки, кровельное железо, в общем, всё, что угодно.
   Через некоторое время солдат послали на керамическую фабрику, отправлявшую свою продукцию в союзные страны. Фабрике нужна была грубая рабочая сила, и она готова была расплатиться за работу своей продукцией. Через два дня продукцию в деревянных ящиках привезли с фабрики и оставили в штабе, дабы никто не разворовал. Уезжая вечером, командир дал указание обложить плиткой умывальники к утру, к тому моменту, когда в часть приедет комиссия во главе с его другом по военной академии Гнойченко. В двенадцать часов ночи во всех четырёх ротах закипела аккордная работа, которая была окончена к первым петухам. Когда командир зашёл утром в умывальник первой роты, он чуть не упал: во всю стену раскинулось панно с голой бабой в чёрных сапогах, раскинувшейся по красному полю в сердечках в самой непристойной позе, какие выдуманы зрелыми мужчинами и женщинами для удовлетворения своей фантазии и похоти.
   Майор вошёл в умывальник со своим вездесущим хлыстом и замер, как громом потрясённый.
   Со стены на него призывно смотрела женщина, призывно раскрывшая ноги.
   -Убрать! Убрать! - заорал нравственный майор и замахал руками.
   Группа плиточников, только что окончившая работу, бросилась толпой сбивать художественное произведение молотками.
   -Как могло? Как могло получиться, что такое панно попало в часть!? Почему офицеры не проследили, доверили отбирать сюжеты солдатам? Я спрашиваю, как?
   В то время, как боевой командир приходил в себя после перенесённого потрясения, Субчик нашёл Лихтенвальда и прямо в коридоре общаги демонстрировал свои достижения.
   -Смотри, Лихтенвальд, как пьёт Санрепский офицер! - он ухарски опрокинул бутыль, и влага сливалась в его горло без остановки. Таким героическим способом он выпивал, однако, каждую вторую бутыль, распиваемую на дню. Первую он всё же пил стопками, иногда закусывая, чем бог пошлёт. Вторая не закусывалась никогда. Вторая бутылка выпивалась чаще всего в наступающем мраке. Иногда, правда, в минуту тягостных раздумий о судьбах своей родины, он мог ухарски занюхнуть её обшлагом, но это уже не было высшим классом. При этом он становился весел и отзывчив. Его начинало болтать, как истребитель, попавший в жестокий флаттер. Однажды в таком состоянии, дабы сохранить свои деньги, он отдал старой спившейся проститутке, которая обычно целыми днями ошивалась около станции в поисках падких на переспевшее гнильцо клиентов, всю свою зарплату. На хранение. Потом, протрезвев на следующее утро, он очень горевал об утрате. Позднее я случайно стал свидетелем, как он в изрядном подпитии столкнулся с верной хранительницей его денег. Увидев её колеблемую ветром около пивной бочки фигуру, он просиял, как жених и бросился к ней с лицом глубоко верующего в чужую порядочность человека. И приобнял при этом. Она попыталась сначала не узнавать его, придав лицу выражение попранного насильником достоинства. Женщина отстранялась от него и не хотела узнавать. Женщина нервно и брезгливо отворачивалась и махала рукой в северном направлении. В ходе разговора его лицо стало злее, осунулось. Женщина, судя по всему, подвела его, оказалась нечестна, и денежки прикарманила. Сульжик такой подлости вынести не мог. Он размахивал руками, пытаясь в чем-то убедить падшую душой и телом женщину, она отворачивала сырое, рябоватое зяпло. Субчик наседал, просил, увещевал. Умолял отдать деньги, а потом разразился вереницей самых грязных ругательств, какие есть в природе, и какие в общем-то несвойственны пламенному офицеру. Наконец отскочил от девушки с гримасой обманутой любви, чего той и нужно было. Проститутка бросилась сразу же в другую сторону с причитаниями, а Субчик вернулся ко мне с жалобами на несовершенство человеческой природы, и женской - в особенности.
   Насчёт несовершенств женской природы он был совершенно прав, но это не извиняло его глупости.
   Он пил каждый день. Такого рода вегетарианская диета не могла не остаться без последствий. К концу службы Субчик был зелен, ноздреват, и производил впечатление очень нездорового человека. Он пропил всё, и деньги на билет до дома уже выпрашивал у командира части, униженно кланяясь тому на всех углах. Я ему отказал, хотя мне было его жалко. Я надеюсь, что он жив. Сульжик был вовсе неплохим человеком, особенно по сравнению с той абсолютно бессовестной шпаной, какая составляла костяк окружавшего нас кадрового офицерского корпуса. Я мог бы в то время уже задаться вопросом, а к чему в конце концов приведёт мою страну такое количество сволочей и подлюк кругом? Мог задать, но не задал...А зря! Придёт время, когда они, эти подлюки, как вампиры вылезут за пределы армейских заборов, крашеных охрой и ворвутся в нашу жизнь воровской шайкой, от которой уже не будет никому никакого спасения. Ворвутся и всё сметут! До этого было семь долгих лет!
   .....................................................................................................
   У моей матери была в Витенске подруга. За ней стал ухлёстывать немецкий офицер. Когда красные наступали, она плюнула на слёзы родителей и сбежала со своим ненаглядным немцем. Все её очень жалели и думали, что она уже на том свете. Её, конечно, изнасиловали и прибили по дороге. Родители оплакали и заочно её соборовали. Прошло несколько лет и чудесными тропами к моей матери пришло письмо, человек с оказией передал. Это была весточка от её пропавшей подруги. Она жила во Франции со своим ненаглядным немцем, хозяином кожевенной фабрики. И всё у них было хорошо. У них было всё хорошо. А мы, славяне люди, здесь остались страдать, зная, что нам уцелеть нет надежды. Мать устраивалась несколько раз на работу, и её несколько раз изгоняли с работы, как бывшую в оккупации. То из пробирной палатки, где она делопроизводителем была, потом с завода. На заводе она работала начальником ОТК. Будучи человеком честным, она, конечно, не пропускала брак, в общем, как положено. Однажды ей пришлось отправить в брак огромную партию каких-то деталей. Прибежал начальник цеха, носатый анурей, страшно раздражённый на такое самоуправство, обругал, и как бы в шутку внезапно и с силой схватил её за нос и стал крутить, что-то приговаривая. Я, мол, тебе покажу кузькиных родственников. Будешь мой брачок на свет выводить! А приговаривал он вот что: "Ты тут при немцах сидела и теперь мне будешь палки в колёса вставлять, я тебе покажу, славянская скотина! Тебя ещё скоро в Саберь повезут!"
   Тот ещё негодяй был. Она сказала ему несколько слов, от которых он улетел. Потом престарелая мать этого человека пришла и долго извинялась за своего непутёвого высокопоставленного сына.
   Так часто бывает: родители вроде бы приличные люди, а их чада - подонки без султана в голове. Подонки, готовые на всё. Сделал ненужную, поломанную вещь, а потом обвинил того, кто поймал его за руку в том, что он, к примеру, колдун. В общем, вор всегда должен орать: "Держи вора!" Такова методика этих людей.
   Потом мать вызвали куда-то и сказали, чтоб вещи начинала собирать, товарищ Стуули решил выслать всех бывших в оккупации на выселки в Саберь, там нужные верные руки, берите белые тапки с собой, живых будет мало. Родина за вас уже всё решила. Не надейтесь на хороший исход. Ложку не забудьте и верёвку с мылом. Они так о нас заботились. Благодарили нас за то, что мы уцелели, несмотря на их радения.
   Так что этот анурейский производитель был недалёк от истины - их всех действительно собирались выслать в Саберь. Не знаю, что уж им так помешало выполнить задуманное, внутренние ли разборки или что ещё, но они не сделали этого. Говорят, что когда это решалось, кто-то здравомысленно заметил: "А кто же нас бульбой кормить-то будет?" Они собирались поменять адреса у сорока миллионов человек! Такие были времена! Боги мои! Боги!
   .............................................................................................
   Я, честно скажу, чем больше живу, тем больше я отца вспоминаю.
   Отец в начале войны где-то под Якцево окопы копал, потом его отозвали, потом в Схирки послали. Там его и ранили во время бомбёжки. Вроде бы пустяковое ранение - пятку оторвало, но он еле до дороги дополз и сознание потерял.
   Он это всё, что здесь происходило, понимал. Разумеется, и стойко всё переносил, все свои неприятности и подлянки этих прохвостов. Ему бы в Древнем Риме родиться, а не в этой жлобовской Тмутаракани, он был бы там большим человеком. Нельзя жить там, где рабам духа позволено руками водить, кривляться на трибунах и делать, что хочешь, как это происходит повсеместно здесь. Правда, судьба не такая штука, чтобы её пять раз можно было переписывать, а потом ещё набело прожить. Мы живём там, где получается, вот и всё! И скажу честно, вовсе не обязательно мы должны так уж и любить место, где живём. Получается любить - люби, не получается - не люби, твоё дело! Что было - то сплыло!
   Ну, а они в конце концов повыкидывали честных людей на помойку и всё распалось, как покойник на погосте, сами ничего делать не могут, а подлянки никто в мире покупать не хочет за весомую валюту. Не нужен такой товарец! Приплыли. Выходи - колёса стёрлись! Вали в Валютный фонд клянчить подачки и притолоки отирать фалдами!. Они, в конце концов, в лужу и сели. Кто виноват? Папа Римский? Сами виноваты! Делят между собой ветхие портянки и пирожки с ливером друг у друга из глотки вырывают. Но самое интересное, что бы здесь не происходило, здешний народ всё это терпеть будет всегда, что бы с ним не делали. Вот такие пироги! А отец мой так и умер, преданный родине, которая аж устала его предавать...
   ................................................................................................
   -Та осе!
   -Бл-л-л-л!
   -Маття!
   -Сто? Осё?
   -Мать! Де буль? Така?
   -Сясыс!
   -Бл-л-л-л! Ёпп-подрррр! Де буль?
   -Во!
   -Нуфан?
   -Нуфан! Пли нуфан!
   -Сосас! Осё!
   -Де?
   -Та!
   -Пыс! Пыс! Пыс! Пысссс! Псссссссссс!
   -Осё?
   -Та осё!
   Эти отчаянные слова привокзального бомжа были последними словами, услышанными мной в Нусекве. Бомж и бомжиха, истомлённые публичной светской жизнью, с пеной у рта спорили из-за содержимого рюкзака. Он рвал их из её рук, а она била его острым каблуком и пыталась попасть ему в пах. Запрещённый приём. Я отвернулся. Я уезжал из своей части с холодным и сырым чувством. Начинал подбивать дебит с кредитом. Переживал. Потеряно два года жизни. Жизнь разделилась, распалась, надо попытаться её склеить. Может быть получится. И не такое переживали и как-то выпутывались. Большой плюс - остался жив. При мооём-то нраве! Не всем это удалось, кое-кого не нашли. Пропал без следа парень, с которым я призывался и часто видел по делам. Он говорил мне о своём конфликте с начальником штаба - армянином Сарксяном, очень распространённая в славянской армии фамилия. А потом исчез. Судьба - злодейка, жизнь - индейка! А ты жив, и провидение не должно дать тебя в обиду! Вперёд!
  
   Глава 18
   Смута после Армии.
  
   Встреча с Синезубом привела меня в реставрационные мастерские, которые располагались у чёрта на куличиках, в маленьких домиках. На первом этаже были комнаты для переодевания, щитовые, на втором - благородное начальство, на третьем за кульманами сидели основные проектировщики. Я обронил про благородное начальство, оно, хоть и происходило из дальних деревень, но уже было благородно до изнеможения. Директор Гобинцев наглядно демонстрировал свою голубую кровь. Однажды во время обеда, а я брал термос и бутерброды в пакете, он подошёл к нам, и посмотрев, как я с аппетитом ем бутерброд с маслом и с жирной норвежской селёдкой, гадливо засмеялся и сказал: "И чаем нужно запивать, чаем!" Что он имел в виду, я так и не понял, но понял, что его смутили мои кулинарные изыски. Я взял кружку, отхлебнул из неё порядочный глоток и зажмурился, как кот от наслаждения.
   А я, знаете ли, люблю чёрный хлеб намазать маслом и положить сверху пластины жирной норвежской селёдки. Вкусно! Вкусно, чёрт подери! Я в детстве открыл, что свежую "докторскую" колбасу вкусно намазать жидким сладким вареньем, особенно сливовым. Узнав о моей привязанности к такого рода пище, мать засмеялась и сказала: "Вот из тебя немец полез". Я спросил, почему это из меня немец полез, ведь вкусно же всем. Она сказала, что так едят немцы, намазывая джем на колбасу. Когда в Витенске немецкие лётчики жили у них в доме, они всегда так ели. Значит, я в душе - лётчик! Господи, где мой верный "Мессер-109"? Я бы дал тут всем просраться! Всей этой сволочи семибатюшной!
   Да нет! Я ещё влезу, ребята, в свой белый "Мессер" с чёрным знаком на борту и на крыльях, и покажу вам, где раки зимуют после дождичка в страстной четверг! Хоть вам и кажется, что я должен охранять ваш мерзкий, бездарный, подлый и ни на что не годный режим! Ждите! Если бы они знали, как много людей их презирает и ненавидит! Если бы знали! Впрочем, эти люди попутно ещё и друг друга недолюблтвают.
   А пока мне здесь этот глупый деревенский козёл баки вправляет, что и как мне есть! Свинье, если она свинья, можно сделать худшую услугу - дать ей образование и относиться к ней по-человечески. Тогда она точно начнёт хрюкать и завалит вонючие копытлы на стол! Передо мной был пример растлевающего влияния доброты. Дожил! Вот такие тут эстеты, с него ещё не слезла деревенская краска, а он уже предаётся административному восторгу и свои нравы утверждает. А говорить на родном языке не умеет! Потом, представляете, этот тип, стал банкиром и долгие годы сидел в каком-то банке директором, пока их всех не разорил один за другим. Вот - дела! Эта страна всё равно всегда будет ходить без штанов! Здесь таким типам позволено быть наверху, какие во всём мире официантами и сторожами работают, да и то не везде.
   Я пришёл в эту контору в момент, когда там менялись поколения архитекторов. Вернее, их меняли принудительным способом. Одни уходили сами, других уходили. Поколение, которое пришло вместе со мной, было третьим, и уходило неудовлетворённым, со скандалом, грызнёй и вывозом проектной документации на тележках, а также с сожжением документации, не подлежащей вывозу.
   Там я застал среди конторских дам своих бывших однокурсниц, но они были так темны и неинтересны, что говорить с ними совершенно не хотелось. Жениться тем более.
   Как раз в это время я познакомился прямо на улице с цыганкой и стал за ней приударять. Она была дивно хороша. Волосы как смоль, глаза, как уголья. Я приударял за ней до тех пор, пока она не открыла рот и оттуда не выпали её первые слова. При её первых словах моя привязанность и симпатия к ней поугасли, при вторых я потух окончательно, а при третьих я сбежал, проклиная своё идиотское легкомыслие. Она не ругалась, не говорила явных глупостей, и при этом была столь неистребимо, столь безнадёжно темна, столь непробиваема для плюрализма взглядов, что я понял: такое приобретение испортит мою жизнь навеки. Со временем её красота поблекнет, а глупость ещё больше расцветёт. Пробираясь как-то раз на дачу, я увидел её в электричке. Мои предположения полностью оправдались - она увяла, но осталась столь же непробиваемой, как в молодости. Таков был мой первый опыт общения с живой женщиной.
   Вообще мне не везло на женщин. Та, что впоследствии была моей женой, была хорошим и добрым человеком, но уж слишком часто приносила мои интересы в жертву интересам своим анурейским родственникам. Анурейские родственники - глубочайшее из несчастий анурейских невест и настоящее горе неанурейских женихов анурейских невест. Когда тебя предают раз, это ещё можно вытерпеть, когда тебя предают два раза - это неприятно, но исправимо, третий раз заставляет уже насторожиться и принять боевую позу.
   В это время меня стали бомбардировать повестками в военкомат. Не сиделось им! Остатки войсковой чести привели меня туда, и радостный от добычи, которая сама втекла в его руки, капитан вручил мне повестку, в соответствии с которой я направлялся на двухмесячные офицерские сборы в Моздоевском лесу, "со стрельбами и наведением понтонов". Впрочем, второго, по случаю зимы, не было.
   Там нас и одели по военной моде того времени.
   В длинной шинели до пят, изъятой ещё со складов крымской компании, мятой и с ромбами в петлицах, выцветшей местами, но всё ещё крепкой, с бородой до пояса, с острыми усами в стиле Сальвадора Дали, я несомненно был похож на классического Сан Репейского офицера - партизана. Несмотря на то, что основным требованием к нам было круглосуточное нахождение в воинской части, я ни разу не внял призывам начальства, и находиться там ночами считал ниже своего достоинства. В первый же вечер, тем же автобусом, что и остальные высшие начальники части, я покинул её. Генерал Фонфалоф видел меня, но не обмолвился ни единым словом.
   На следующее утро на разводе я стоял в своей великолепной аусбургской шинели, застёгнутой на одну единственную медную, побитую ярью медянкой, пуговицу, стоял во втором ряду, нафабрив усы и вальяжно распушив дембельскую бородищу. Карл Маркс на выданье! Слава богу, я не мог тогда представить себе, находясь в строю, как выглядела со стороны гвардия батьки Махно. Единственная фотография, лежащая передо мной, и напоминающая о тех временах, ввергает меня всякий раз в умиление и весёлое, легкомысленное настроение.
   Генерал Фонфалоф держал речь. Он был катастрофически шепеляв и видимо - ужасно давно. Тем для разговоров было довольно много, и речь бравого оратора продолжалась около часа. Он вышагивал перед строем, махал руками, поднимался на носки, делал глубокомысленные паузы и вздохи. Но завершал он речь мощным воспитательным пассажем, который вероятно тщательно отрепетировал дома. Поглядев очень выразительно в мою сторону и поигрывая обезьяньими бровями, он отметил:
   -...но некоторие несёзнательные ойфицеры покидают военнюю щасть вобреки приказям своих прямих нащальников и бриздяге, чем наносють вред и позор...
   Я не сдержал своего праведного гнева и крикнул: "У, суки проклятые!"
   Грудь четвёртого никто уже не взвидел. Строй рухнул. Были обмочившиеся.
   Со сборов мы разошлись тихо.
   Утомлённый годичным пребыванием в реставрационной шараге, не чая уйти оттуда живым, я искал новое место. Мой приятель раскопал раскопал в газете объявление. Прямым ходом - с объекта, забежал в издательство, приютившееся на тихой Цветочной улице. Передо мной было древнее линялое здание, вросшее в землю, сыроватое изнутри. Надо было подниматься на второй этаж и долго петлять по узким коридорам, прежде чем достигнуть цели.
   Всегда утомлённая секретарша показала на дверь и безутешно отвернулась к окну.
   Препровождённый в кабинет начальницы, я увидел белёсое существо с белыми буклями и осторожным взглядом из-под очков в чёрной роговой оправе. Глаза были совершенно белёсые.
   -Садитесь! - предложил вкрадчивый голос, - Скажите, вы не коммунист?
   Вот так, сразу - в карьер. Начало обещало многое. Это была штучка!
   Я опешил. Честно говоря, я мог ожидать вопросов о моём профессиональном статусе, образовании, но такого вопроса не ожидал.
   -Нет, я не коммунист! - сказал я, потихоньку начиная прозревать, - К сожалению!
   -Ладно, идите покажитесь Ноору Матвеевичу! Если он соизволит вас принять, я ничего не имею против. Следующий кабинет после моего.
   Посмотрев мои рисунки, Ноор Матвеевич снова повёл меня под светлые очи роговых очков.
   Меня взяли только потому, что моему прямому начальнику, главному художнику нужен был человек, который бы вёз воз, а мизерная зарплата не позволяла взять на такую должность какого-нибудь блатного.
   Мой начальник оказался занудным и хитрым типом. Я делал всю грязную работу и помимо всего прочего должен был терпеть его воспитательные позывы, не взбрыкивая. Каждые три месяца он брал повышенные обязательства, в которых всегда фигурировала "Наставническая деятельность над подрастающим поколением". Но главное его достоинство состояло в его усидчивости на двух точках. Сейчас, если я не ошибаюсь, этот старый, выживший из ума пенёк отсиживается всё на том же месте.
   Меня его мерзкое наставничество и его хитрая соглашательская демагогия корёжили, потому что, честно говоря, я умел довольно много и всё делал быстро и хорошо и без его старческого наставничества и маразматических лекций. Компьютеров тогда не было и в помине, и надо было делать всё вручную. Резать буквы размером в миллиметр и клеить их на какой-нибудь график. Чертить и рисовать. Ювелирная работа.
   Художники, делавшие обложки для тоненьких псевдо-научных книжонок, сотрудничали с издательством, находясь за пределами штата.
   Художники эти были по большей части, культурно говоря - окраинцы, то есть публика достаточно ушлая, чтобы пользовать моё расположение, не испытывая никакой благодарности за оказанные благодеяния. Один из них по фамилии... К... А впрочем, что вам даст его фамилия, вы же не пойдёте мстить за меня? Не буду вспоминать об этом человеке, который однажды подвёл меня очень сильно, расскажу сцену одной из последних встреч с ним. Я столкнулся с ним совершенно случайно на углу Большой улицы, на которой располагался Дом Народов - довольно высокое здание, считавшееся в глазах сблызновцев небоскрёбом. Там располагалась целая пропасть каких-то стрёмных контор, конторочек и конторишек. В коридорах этого молодёжного Вавилона кипела неведомая миру подпольная жизнь, хорошо описанная бессмертными творцами "Золотого Телёнка". Как оказалось, мой стройный художник держал путь именно в это здание. Я с искренней радостью, как всегда, когда видел знакомых, раскланялся с ним, и прогулялся по улице. Потом мы перешли железнодорожный мост. Будучи не очень занятым в тот день, я согласился подождать его: он собирался посетить службу занятости. Войдя в здание, он почему-то увлёк меня в подвал и там, в одном из тёмных переулков вынул из кармана бутыль самого дешёвого вина, (При слове "Солнцедар" меня тянет сблевать!) сказал мне: "Вот так!" и выпил из горла. Потом добавил: "Теперь подождать пять минут - и в путь!" После этого он положил руки на чудовищный сейф, набрал там с тонны вековой пыли и провёл этими с позволения сказать руками по лицу и одежде. Завернул воротник джинсовой куртки противоестественным образом и придал шевелюре нечёсаный вид.
   "Ну, как?" - спросил он.
   Ничего не понимая, я одобрил прикид новоявленного панка. Вид у него был действительно ничего.
   Глазки моего приятеля посоловели, движения стали под стать костюму. По дороге он мне что-то путано объяснял. Я его почти не слушал, потому что терпеть не могу трёхкопеечного перегара изо рта. Мне было бы противно даже с Черчиллем говорить, почуй я такой духан из уст английского премьер-министра, не то, что с этим Сашей.
   Он пытливо посмотрел на меня и тут спросил: "Ну, как я?"
   Я не нашёлся, что ответить.
   Мы поднялись на лифте на четвёртый этаж, и он первый шмыгнул в дверь, где подобострастно приблизился к вальяжному типу комсомольского вида и что-то стал лепетать тому на ухо. Тип был в чёрном костюме и башмаках на высокой подошве. Он был тоже явно клюкнувши. Я увидел также, что вид моего спутника Саши комсомольцу понравился. Он даже улыбнулся нечеловеческой улыбкой и взял Сашу за локоток признательно. Я уже начинал к тому времени разбираться в этих комсомольцах и цену им знал. Но о Саше я почему-то хорошо думал.
   И тут до меня, наивного дурака, в жизненных комбинациях, стало доходить - мой художник Саша придумал эту мимикрию просто потому, что его патрон человек пьющий, испорченный, и нет способа более понравиться ему, кроме как предстать перед ним в виде опустившегося алкоголика. Вот он и посыпал лысеющую голову клоповым пеплом. Это был акт представления. Презентация. Театр одного погорелого актёра. Может быть, тут была и более тонкая игра, может быть, комсомольский вожак понимал, что Саша претерпел ради него, и это ему тоже нравилось. Они ведь любят, когда пред ними унижаются, ибо сами были унижены. Я быстро покинул здание, чертыхаясь про себя за свою наивность. Скоро я узнал, что Саша действительно пролез в какую-то приличную фирму торговым агентом. Интересно, а если бы начальник службы занятости был бы голубым? Что художник Саша был бы должен сделать, чтобы получить место? Отминьетиться? Неужели же я, просто дававший этим ублюдкам заказы и не требовавший за это взяток, был просто дураком, а не честным сотрудником издательства? Моя должность называлась "Художественный редактор", а не "Взяточник"! Боже мой, не дай мне умереть от голода пред лицем этих добрых людей, захватывающих теперь мою бедную страну в свои руки!
   Такое вот художество! От слова "худо".
  
   Глава 19
   Амазония.
  
   В издательстве не было проходу от особ женского пола. Одна приятная дама тоже там работала, не помню уже, я говорил, как оно называется, но это неважно. Я уже два года там сидел художественным редактором, и обложки к их дурацким книжкам делал. Книжки были ничего себе, строго научного толка, типа "Механические свойства натяжных лифчиков". Халтура от науки. Были труды истинно народные. "Половыя неврастении". Один труд, писанный в стол, назывался "Эрогенные зоны Посблызновья" и успеха не имел.
   Их писали, без всякого сомнения, очень достойные люди. Достойные смертной казни. А я смотрел тогда на этих так называемых учёных, открыв рот. Я давно заметил, как парень импотент, так всё о сексе пишет. А если - тупица, так в науку, или учить других лезет. А если глух - учит детей музыке в музыкальной школе. Потому они об этих мерзких лифчиках писали, что своих баб не могли прилично содержать и ублажать. Это вообще беда моей страны. Как человек ничего не умеет, и руки у него не оттуда растут, так он всем управляет, он главный. Короче, если ты не умеешь плавать, иди учить плаванью, если импотент - так тебе место в научном издательстве. Не подумайте, что если и я сидел в этом издательстве, так уж и я был импотентом. Бывают исключения. Я был молодой парень и девчонки меня, не совру, в то время волновали и с ума сводили. Я тогда с ума по ним сходил и не знал, что все они дуры, даже самые умные из них - всё равно дуры.
   Помню один разговор. Она сидит и задумавшись, говорит мечтательно: "Ты ведь не знаешь, как женщина ценит и помнит, когда ей мужчина удовольствие доставит!" Великая пауза.
   Сдохнуть можно от смеха. Удовольствие её доставит. И не говорит ведь "Муж", а мужчина. Я могу дать голову на отсечение, что о муже она и не думала, когда это говорила, а о ком-то другом.
   Я так призадумался и так увлёкся этими мыслями, что когда меня толкнули в бок, я чуть не упал.
   Ольга Маккофрей, вечно подающая надежды в качестве замены дряхлеющей директрисы, появилась в издательстве много позднее и, глядя на неё, я сначала почему-то подумал, не шпионить ли к нам её прислали, в это гнездо соломенных вдов науки? В этом издательстве, разумеется, не обходилось без соглядатаев, и я даже научился по некоторым признакам их вычислять! Спорт такой - выяснить для себя по малозначительным признакам, стучит ли человек на себе подобных или нет. Ни разу не промазал! Есть, есть у них в глазах нечто весьма специфическое.
   Ольга Маккофрей не была красива, но была очень умна и дипломатична по Нусековски, то есть полагала, что дипломатия и древнее искусство выживать важнее правды и совести. Она была права - профессия выживать при любых обстоятельствах гораздо древнее древнейшей профессии. Она была к тому же подтянута и всегда со вкусом одета. У нее был талант слепой исполнительности, но других талантов я за ней не заметил. В общем, если таким был лучший человеческий материал, взрощенный землёй Сан Репы, то уж что говорить о рядовых обывателях, копошившихся под сводами издательства в прикиде рядовых корректоров и редактрис?
   В дальнейшем, столкнувшись с откровенной подлостью моих бывших коллег, я решил проучить их в суде. Это было чисто воспитательное мероприятие. Мне с самого начала было совершенно ясно, что в таком продажном суде, как суд Сан Репы я ничего не добьюсь, но сознание того, что наказанием является, собственно говоря, не решения судов, а моя возможность проволочить своих врагов хотя бы пять метров и заставить поиграть по своим правилам, придавало мне энтузиазма.
   -Не связывайся с таким дерьмом! - сказала мать, - Ты не выиграешь!
   Суд я действительно проиграл. Да и выигрывать его не хотел. Всё уже было продажным. Заставил этих скотов усесться на судебную скамью, понюхать казённого воздуха - и достаточно на первый раз! Будет власть -вернёмся к этому вопросу при других обстоятельствах. Я не прощаю нераскаявшихся грешников.
  
   Глава 20
   Конец мирной жизни.
  
   Репетиция судя по звукам была в полном разгаре, когда высокий командный голос спросил: "Вы сняли отпечатки ягодиц в ресторане?". Ему ответили утвердительно. Голос спросил столь же требовательно:
   -Где лейтенант Мороушек?
   -Болен! - ответили ему.
   -Болен? Что у него? Я надеюсь - ничего серьёзного?
   -Геммороидальный нефрит шейки матки! Но это так, по секрету!
   -Ёханый бабай Кривлякин! Ёрш тебе в задницу! Упустил!..
   -Zum Gebet! Все на молитву! Становись!
   И тогда послышался удар не то в таз, не то в кастрюлю...
  
   Глава 21
   Вторжение
  
   По радио какой-то хрен нёс околесицу.
   "Мнаго дэ ноших на хорошех зямликовичей ногрыждены эм ардинами на и другими государственннам то наградоми и грамотам за хорожий труд но это на благо родина. Неблагоприятственное да погодных условиям, конечно же так подорвали, как завсегда, нашу м-м каждодневным ужасныя усилий, но мы ведь вот не сдаётся и несём своя труд и крест в житницах родино".
   -Какая речь! - сказал Нерон завистливо, - Какая речь! Вергилий!
   Кропоткин подхватил.
   -Сам ты Вергилий! - сказал он.
   -Как и в былые годы им совершенно нечего сказать народу! Видно, сколь чудовищно здесь ведётся управление, видно, что государство ни к чему не годное, видно, что это надолго. Но как всё это погано и стыдно! Да и история не простит! Сметёт!
   -К нам кто-то пришёл!
   -И кто же это?
   -Альфред Кабысдох!
   -Изобретатель лампочки?
   -Гильотины!
   -Тогда принять! Я всегда удивлялся гуманности европейской цивилизации. Около каждой гильотины дежурил всегда врач. При таком соседстве я бы не испытывал никакой тревоги за своё здоровье!
   ............................................................................................
   Громко, чтобы все слышали через дверь, разразился Нерон заранее заготовленной тирадой и почти угадал, в момент, когда он кончил, началось наступление самоуверенной альфа-бригады. Вот что возвестил нам Нерон:
   "Все эти взвивы горнего восторга, религиозный зуд, борцы и песни, героев тьма - всё это лишь завеса, всё - дымовая шашка для обмана народных глаз и кошельков толпы. Неведенье народа столь ужасно, сколь гибельно. Тьма скотская в ушах и звон в глазах оглохших - вот вам наши благие ощущения при этой, при этой вспышке гадости сверхновой!.. Всплеснула она своими клешнями и ушла от меня восвояси. Я надеюсь, что навсегда.
   И сказал им Сила Ерофеич: "Еть вас буду по-посконному! И не надейтесь!" И изрыгнули они проклятие несусветное, тамошнее, и взбаламутилась земля. Море валами пошло. Тучи грядами набежали. Саранча поля покрывает. Мутно.
   Всплеснула она своими клешнями и ушла от меня восвояси. Я надеюсь, что навсегда.
   Сижу на нарах я и жду погрома!
   Чума и СПИД на оба ваши дома!
   О боги! Изведите гнусный рой!
   Отребье, что владеет всей землёй!.."
   И прочее в таком духе.
   Можно себе представить, что думали славные военные о тех, с кем они сейчас имели дело, когда слышали погребальные завывания Нерона. Жуть! А Нерон между тем рассуждал сам с собой на весьма философские темы:
   "Королевскую крысу тронули в её гнезде и теперь она полна мстительного желания доказать всему миру, что с ней так поступать
   нельзя. Она убеждается в гангстерской неограниченности своих возможностей, она хочет видеть мир, изваянный по её замыслу. Она хочет. Как она хочет! О, Тщета человеческих желаний! Тщета!"
  
   Глава 22
   Штурм Летнего Дворца.
  
   Так начиналась операция "Моросс"...
   ... К одиннадцати часам вечера, общая диспозиция у двух следователей из Особого управления Фырта и Фенда прояснилась окончательно и две группы захвата вошли разными окольными путями в пустой колидор гостиницы, неслышно приблизились к двери, где, по их мнению должны были быть преступники, вырвавшие кишки у местного мыльного короля и обвесившие ими люстру.
   Слава! Слава героям спецмецфецбригады "Гопстоп". Будет время, и герои былых сражений усядутся за праздничные столы, выпьют водки, споют долгую песню и вспомянут минувшие дни. Вспоминая гостиницу "Прага" они горестно насупятся и ничего не скажут. Это не лучшая странаца их героической биографии и нечего её вспоминать! Сейчас герои не пьют до дна водку, не смакуют детали и не вспоминают свои подвиги. Они тщательно готовятся к важнейшей операции. Они ещё не знают, чем всё кончится и уверены в успехе. Та ещё тоже братия. Служба!
   -Кал от Балейва приму! Шеф! Не буди Егуду! - отчаянно крикнул Кропоткин в потолок.
   -Что-что? - вопросил злодей Нерон, как лебедь всплеснув руками, - Ты это на каком языке разговариваешь?
   -Я молюсь перед боем!
   .........................................................................................
   Дверь в номер была приоткрыта, и за ней было темно и тихо, как бывает за всеми дверьми, за которыми спят хорошие люди, которым нечего скрывать от компетентных органов и не за чем опасаться полиции. Звуков не было, если не считать звуками соловьиную фистулу Народовольца и поросячье похрапывание Императора. Он явно спал и, судя по направлению звука, спал на кровати, ногами вперёд.
   Одной группой захвата командовал полковник Фенечка, другую вёл сержант-полковник Моторный-Алимжанов. В группе сержанта были лучшие бойцы: боец Спаржа, боец Лютый, боец Морж, боец Наташа и боец Лупанар. По команде экипированные в зелёные балахоны люди бросили три мощнейшие светотехнические бомбы в просвет двери, произведшие страшное шипение и неописуемые вспышки и толпой с дикими матерными криками ворвались в обширное помещение. Перед самым началом операции Моторному кто-то спел прямо в ухо: "Стукачов и Соглядатов - два полковника-бойца, в поле строили солдатов, счёт затеяв от конца...", - но он не обратил на это внимания.
   - Приходишь ты ко мне в моих мечтах! Невинная, как прошлогодний снег! Кто эти господа? - спросил глухой хрипловатый голос с иностранным акцентом.
   -Да не знаю я! - ответил испуганный фальцет, - Черти какие-то!
   Грядущий хам,
   Идущий к нам!
   Идущий к нам
   Грядущий хам!
   -Как не знаешь? Монокль тебе в задницу! И зачем я тебя с Вавилонской свалки сгрёб и вывел в пионэры? В Сорбонне выучил хорошим манэрам! В Оксфорде выучил хорошему выговору? На фиг мне ты нужен был такой!? Неблагодарный! Нечистый! Неверный! Пошлый!
   -Я исправлюсь, шеф! Наддам! Тряхну фоловьей стариной! Дискантом петь научусь! Клятвенно заверяю!
   -Что он тут стоит, как египетская колода?
   -Остолбенел, увидев вошь под мышкой! Нас подстерегает!
   -Наваляй им, как давеча под Тенненбергом, Мусс! Вспомни золотое детство! Наваляй! Прошу тебя! Доставь старику Мелу удовольствие! Я хочу видеть горы, выложенные из яиц янычаров! Я не могу видеть вороватые манеры этих господ! Не могу! Это невозможно более терпеть!
   А другой голос затянул откуда-то снизу: "Тот отравился грибом, эти отравятся травкой! Жалко мне очень уж многих, только, однако не всех! Будет веселие и... в нашей вороньей слободке!"
   Тут свинский голос завопил во всю ивановскую:
   -Всех вызываю на дуэль! Только бой - честный! Будем биться отвёртками и страусиными перьями! Бой - щадящий, до первых мозгов на полу!
   У входа кто-то дал Моторному умелую подножку и тот со всего маху ударил головой в шкаф. Голова застряла в древесине, и дальнейшего участия в боевых действиях Моторный не принимал, так как все силы употреблял на то, чтобы вырвать свои пылающие уши из ловушки. В ходе схватки он получил ещё несколько ударов в темя и стал звать самого себя, угрожая, что если его не освободят, он перекокает всех.
   Тогда его кто-то тяпнул утюжком.
   Когда, грохая сапогами, бойцы ворвались внутрь, комната была совершенно пуста. На столе в беспорядке лежали грязные портянки с воткнутой в них иголкой, дымился кофе в китайской чашке. На диване лежала выцветшая газета времён если не очаковских, то точно - покоренья Крыма. Никого в комнате не было. Разбили в дребезги зеркальный шкаф - пусто. В дымоходе - пусто. За унитазом никого нет! Заглянули под кровати во всех трёх комнатах, и разумеется. Никого там не нашли. Бойцы, сжатые, как пружины в будильниках, потихоньку выпрямились и стали травить анекдоты.
   В это время за стеной происходил приглушенный разговор:
   -Что? Всё обвалилось? Наши сети притащили мертвеца! Ну вот! И к нам! Притюхали! Надо было тихо сидеть! К нам идут! Шеф, спасите!
   -Нет!
   -А кто идёт? - заинтересовался Кропоткин.
   -Кто? - вторил ему голос не лучше.
   -Гробовых дел мастера Фред и Астер! Джинджер и Фред! Армада киллеров в карпетках! Корпорация "Ешуа и Рыбаки" своей персоной! В полном составе! Ходики! В камуфе старинного покроя! Из старинных сёл, господа? Из-за Оки? По мирскому делу, мать вашу? Группа захвата!
   -Зачем?
   -Не за чем, а за кем!
   -Нас ликвидировать!
   -За что?
   -За дело! За наши добрые дела и установку скворечников в детских садиках!
   -Какие хорошие люди! - сладострастно взвизгнул Кропоткин, - Я хочу, чтобы они жили в раю! Я их смирю! Они заблуждаются, и , прошу заметить, заблуждаются недобросовестно! Я докажу им пагубность...
   -Психопат!
   Из дымохода канализационный голос произнёс:
   - Из-за какой оки? Нет, правда, кто это? Кто это?
   -Пращур Его Превосходительства майор Кодло!
   -А это?
   -Дастин Грёбман! В прошлом - личный фельдъегерь Его Фалличества. Пан Псякревецкий. Пан Москалевский. Пан Пидлобецкий, все осевшие на чужбине польские туристы.
   -Шутишь всё?! Дошутишься! Это я тебя жалею, грудь, полную молока для тебя берегу! А от этих свинцовой примочки дождёсся!
   -Нарком Ант! Ко мне! Быстро!
   -Ты предлагал им почётную сдачу при всех регалиях?
   -А как же!
   -И что же? Они не соглашаются? Не слушаются? Я хотел их простить!
   -Дезавуировать?
   -Дезавуировать! Кастрировать! Распять! И прошу вас, закидайте их тухлыми страусовыми яйцами, и ядовитыми пивными кружками! Погрузить их в гигантский аквариум вместе с пираньями.
   -Что им сказать?
   -Скажи им! Скажи! Жизнь не гарантирую, а полёт на гусях в преисподнюю - да! Иди и скажи!
   -Психопат! Нет, ты точно психопат!
   Бригада, покорив нумер, осматривалась в нём.
   С первой комнатой всё было ясно. Слава и Победа царили здесь. В последней комнате картина была совершенно другая. У гигантской миски сидело штук тридцать откормленных до свинского состояния котов, которые лениво отмахивались то ли от мух, то ли от конкурентов. У них был наглый и совершенно осоловелый вид. Нищие, постоянно заползавшие на дворовую свалку, умирали бы от зависти к уделу этих котов. Они облизывались и длинными языками лакали редкую порфироносную сметану.
   Старлей Дерьмовчан, славный сын прикаспийских степей, бард самумов крался впереди, как степная пантера. Блестя огнём, сверкая блеском стали. Герой всех последних заварух. Мазандарандский тигр спецопераций и захватов.
   -Почему в провинциальных гостиницах известного рода слуг раньше называли "половыми"? - грянуло прямо у уха впереди идущего горниста.
   Тот отпрянул от неожиданности.
   -Потому что они наверняка оказывали половые услуги проезжавшим барыням! - ахнуло у другого уха.
   -О как! Ничего себе времяпровождение!
   -Осади на плитуар!
   -Кажется, кто-то явился к нам в гости! - прозвучал голос из воздуха, и местоположение его захватчики не определили, - Не оказать ли нам гостям каких-нибудь услуг?
   -И главное, что обидно - без приглашения, встрял другой голос, - Нерон! Что ты ходишь по кухне? Дуешь на тесто! Тесто опадёт! Опара сникнет! Иди, твоя очередь обдирать шкуру с бурундука! А то протухнет, как в прошлый раз!
   -Какая шкура? Какие рога, когда тут такие пенки созревают? Как без приглашения? Не может быть, это так невежливо. Нет, не может быть, это им не свойственно! Я впервые вижу спецназовцев, проникающих в чужое помещение без приглашения! В чужое помещение, хочу отметить! Гостиница - пять звёздочек, а покоя нет ни ...! Говняная нам обломилась хаза! Тут, шеф и трёх звёздочек много! Жулики! У меня простыни мокрые были и в ихнем поезде, и здесь - тоже! А я валютой, между прочим, платил! Гривнами! - громыхал неизвестный жалобщик.
   -Ты чего врёшь-то? В поезде постельные принадлежности не брали! Не ври! - возмутился воздух в другом углу комнаты.
   -Плебеи! Не останавливайте меня! Берег Слоновых Костей какой-то! Ужас! И бойцы тоже испортились! Поверьте мне на слово, это всё очень, очень приличные люди и совершать подлости им не свойственно. Они, правда, порой забывают о своей чести, но не часто, дней пять в неделю, на моей памяти я припоминаю только один факт вопиющего бесчестия - во время штурма Репейного Конвента в 1993 году. Стрелять по безоружным беднякам и представителям народа из стодвадцатимиллиметровой пушчонки вакуумными снарядами - это, согласитесь, мало напоминает джентльменские поединки каких-нибудь мушкетёров. Да ещё позвать себе на помощь агентов противных стран!!! Они не мушкетёры - это точно! Не джентльмены - как пить дать! Но тогда было затмение мозгов или что-то вроде этого. Оставим это. Тогда я наблюдал театр боевых действий со стороны, а теперь тихо - герои пришли за нами! Тсссс!
   -Смотри, первый! Он такой маленький и скромный, а хрен у него, как у динозавра! - удивился первый голос, - "Ёрш в заднице" - настоящий "Долби"!
   -Интересно, как будут описывать тебя историки, если ты погибнешь сегодня - как злодея или как неудавшегося гения?
   -Меня это не интересует! Моя биография вкратце может быть описана всего в нескольких строках. "В три года я впервые из рук тёти пригубил красного вина и навсегда остался к нему неравнодушен, разрази меня господь! В четыре - соблазнил нянечку из ясель, в которых пребывал по наущению родителей. В пять вызубрил наизусть "Ветхий Завет", вкупе с доморощенными ближневосточными комментаторами - поставщиками слегка протухшей, но не теряющей свежести мудрости. В шесть отбивал псалмами наскоки мерзких атеистов, с которыми во многом был солидарен, в семь проглотил "Кабалу" и с таким диагнозом чуть было не угодил в психиатрическую венлечебницу. В двенадцать я страстно влюбился в гимназистку, но не встретил взаимности до поры. Увидев её гениталии, я ослеп и сошёл с ума. Зрение вернулось, но разум ушёл навсегда. Это участь всех тенейджеров из Принстона, хотя начиналось всё гораздо раньше. И вот я здесь, Нерон, вместе с тобой, друг, и готов погибнуть под градом пуль исторгнутых из автоматов этих добрых и очень достойных людишек! Всё!"
   -Врёшь ты всё! - эхом ответил голос, - А гульф у него, действительно, как у Кромвеля! А мозги как у муравья! Чу! Ладно! Хватит о любовницах! Давай поговорим о нравственности, как о моральном императиве, данном нам в ощущениях! Где профессор Молокки?
   -Он подарил миру своё новое сочинение и надолго исчез с научной орбиты. Все полагают, что он на Таити, как Гоген! Охотится за раритетным сифилисом! Книгу дописывает!
   -Ты имеешь в виду "Вторую жизнь презерватива" в двух томах?
   -Нет, это был его первый капитальный труд. Второй носит название "Отказ от иллюзий".
   -А его жена?
   -Кассандра Бенцельпрут ожидает ребёнка!
   -Опять от интраверта?
   -Травестида, точнее!
   -Тихо! Идут!
   -Ты лучше скажи, куда подевался этот поджигатель войны?
   -Кто? Я? Он в ванне! Серные ванны принимаю!
   -Поднять и обезвредить!
   -Как?
   -С помощью захватов и цепей!
   -Ты знаешь, кто он для меня?
   -Луч света в чёрной жиже?
   -В чём?
   -В жиже! В жиже этого безжалостного мира!
   -Из вампира вылезла мадонна, кормящая грудью крокодила! Мадонна с Нероном на животе! Нерон весь в татуировках ради такого случая! Не превращайте чертог в малину Лангобардов! Кажется, звонят? Кто там?
   -Пан Шандор Пшипицюльский! Король Лангобардов в прошлой жизни! Сейчас он председатель домоуправления и пожаловал к нам на разведку! Зачастили к нам гости! Езус Марья! Где взять столько пельменей, чтобы накормить всех дорогих гостей?
   -Ну и флаг им в задницу!
   -На этих чёрных улицах шныряют обломки польской аристократии? С такими лицами? В родословную этих поляков когда-то вмешался Чингисхан с сотоварищами! Самый настоящий Пшипицюльский, или врёшь?
   -Я? Вру?
   -Кажется правда Пшипицюльский! Тогда напоить "Мартини" и удавить помочами на скотном дворе! На животе повесить вывеску "Шпион и соглядатай".
   -Что и будет сделано незамедлительно!
   -Где Нерон? - гаркнул кто-то сверху так, что листья пальмы колыхнулись. - Здесь, кажется, находятся чужие, недобрые люди... Что они ищут здесь, не траву ли? Я знал одну очень благородную женщину лёгкого поведения. Находясь в монастыре Кармелиток в качестве монахини, она хранила траву и морфий в требнике с вырезанными страницами. Когда дело доходило до семьдесят второго псалма, она замолкала...После смерти она была канонизирована! Но мы не столь искусны! У нас ничего нет! Да где же Нерон?
   -Он занят! - ответил лживый сырой голос из-под стола.
   -Чем? - спросили со шкафа.
   -Головы отрывает! Идёт реализация его давнишней мечты - создать паноптикум, коллекцию засушенных черепов чиновников и их закопёрщиков - слуг. Он ищет разные расовые, социальные и иные типажи чиновников. Закладывает их в банки со спиртом и анализирует, анализирует, анализирует, вычленяет природную преступность, выявляет социальную предрасположенности и подноготные, а чего тут собственно анализировать?
   -Блажь всё это, блажь! Козлы они и всё! Хищные мокрицы! Пустая трата времени на ничтожеств! Головы им срезать надо, но в банки класть - это лишнее! При чём здесь банки? - сказал совсем незнакомый голос.
   -Хорошо! На меня в Венеции всегда почему-то икота нападает. Не от климата ли? И всегда не просто так совпадение, а будто напасть какая! Как приеду в Венецию, так сразу икать начинаю! Что это?
   -Только бы жизнь полегче стала! Тогда и с икотой разберёмся!
   -Не станет! - сурово сказал Гитболан, - с чего бы ей легче стать? Работают из рук вон плохо, руководят неописуемо, воры кругом вылупляются, как змеи в инкубаторе... с чего бы ей стать легче? Она скоро ещё тяжелее станет и намного. Да видно это всё! Вы что, не видите, куда всё идёт? И эти ещё пришли на свою голову нас арестовывать! Через пять минут им не позавидуешь! В средние века в люди бросались друг в друга калом и обливали друг друга мочой, а теперь в Голливуде бросаются тортами. Не велика разница, между нами говоря! Я не одобряю! Я им лучше гранату кину! Правда, Нерон? Да не держи меня!
   -Беспременно! - заворковал голос около картины.
   Капитан, заговорчески оглядываясь, заглянул в комнату.
   -Запустить в него лаптем? - голосом великого писателя Алексея Максимовича Карнаухова забухал Кропоткин, - точно в его сократовский лобик попаду! Крякнет он классно! Кас! Тфа! Тги!
   -Да не надо же! - прозвучал особо мерзкий и ни с чем не сравнимый по громкости голос, - К чему открытая фронда? Мы голуби мира и вступать в неуместные конфликты не должны! Шеф сказал быть ниже травы, тише воды! Мы здесь инкогнито, и о нас никто не должен знать! Пусть этот козёл пребывает в неведении о наших планах! Согнулся, думает, что его не видно!
   -О как? Ты такие слова знаешь, что я просто поражаюсь порой!
   -Штобы штать таким ждоровым, я вшё время пил ваш фшифый экштракт! Чьфу, жубы выпадают, чьфу! - забубнил Кропоткин.
   В это время кто-то резко толкнул капитана локтем в бок.
   -А я всё-таки думаю, что тот, у кого вырваны яйца, не войдёт в царство Небесное, как пить дать, не войдёт! А если я сам ему вырву яйца, то смогу ли я войти в Царство Небесное?
   -Сможешь! Сухари шуши! Зяма! - послышался недовольный голос под потолком.
   Потом капитан почувствовал, что его чрезвычайно сильно ущипнули в особую закрытую эрогенную зону. Его ответная отмашка и матерная рулада остались безрезультатными.
   -Я читал ваш роман, сударыня, плача, и утомившись, я закладывал страницу засушенной пипиской, похожей на цветок! - сказал после этого томный до паскудства голос из воздуха.
   И кто-то щёлкнул капитана по животу металлическим язычком для надевания обуви.
   -Тьфу, шут! Шут гороховый! Что он несёт? - возопил другой голос оттуда же.
   И тяпнул капитана в коленную чашечку стальной набойкой.
   -Ой! - пискнул Мустафа и согнулся. Ему дали пресс-папьем по голове, а потом полили из леечки чем-то липким и вонючим до омерзения.
   -Пусть послушают! Пиписка им не нравится! Цацы! Я не присягал им Горация да Петрония Арбитра тут озвучивать! За Эзопа да за Аристотеля платить нужно! Смотри, он, кажется, что-то задумал! Смотри, как крадётся! Лев! Что это с ним?
   - Мокрая сухотка! Позови целителя! Шанкр будем удалять через анальное отверстие!
   Капитан Мустафа, брезгливо сощурившись и согнувшись, как почтальон Печкин, хромая, медленно брёл по комнате и не мог понять происходящего. Кто-то переговаривался и переговаривался тут же в комнате, ему самому дали несколько раз по роже, между тем, как рассмотреть кого-либо из говоривших не удавалось. Кто-то занимался мелким членовредительством, и не был наказан. Капитан, разумеется, не верил ни в какую мистику, поэтому дотошно продолжал искать компанию хулиганов и убийц, столь удачно замаскировавшуюся, что и не сразу отыщешь. Он открывал шкафы ударами сапога, иногда делал контрольный выстрел в одежду. Потом стал колоть в стены невесть откуда взявшейся шпагой.
   -Я вас найду, ..., и не думайте скрываться! - кричал он.
   -Кажется, нас здесь не любят, Нерон? И спешу заметить, что не любят нас в своём же собственном мирном доме! Гостеприимные хозяева, нечего сказать! А я их только что чуть было - не похвалил! Пойду откручу ему голову, нах!
   -Крепкие ребятки. Любят крепкие напитки и крепких бабёшек. Посему, общаясь с ними, следует обзавестись крепкими запорами и клыкастыми псами. Монахов можно отпустить! Номер шесть! - сказал очередной голос несусветную глупость.
   -А нас не любе! Как пить дать, не любе! Не любять нас здеся комиссарики, не любять, пришли нарушить наш покой, маточка, ночью пришли, давеча. Тайком пришли, полные коварства, не с благом к нам пришли. Батьки Мохны! Но с подлянками, не знаю, что бы было, если бы нас на заре не разбудили долбаные гуси. Преторианцы, ко мне! Не зевать!
   -Какие гуси? Ты, анархист, говори, говори, да не заговаривайся! Не та я птица, чтоб меня чмырить по фене!
   -Господин Хохлатка, где биде?
   -Там! - неопределённо ответил голос из воздуха.
   -Да то же бы и было, что будет и сейчас! Я ясно говорю? Капитан, представь себе, что я Аль-Капоне, а ты - шарик, выпавший из моей задницы! Ясно? Ей-цвей-дрей! - сказал неожиданно гнусный и грубый голос. - А теперь - поцелуй в диафрагму, мистер герой-любовник! Вылитый Омар Шариф!
   - Ну, что ж ты, боец? Вставил слону клизму в задницу и не убежал? Как же так?
   По этой команде капитан Мустафа, прильнувший к двери зеркального шкафа, получил такой смачный удар по пояснице чем-то очень увесистым, что глаза его сошлись в одной точке, у самой переносицы, а в мозгу прозвучал залп из ста двадцати орудий, и вокруг победно рассыпался праздничный майский салют. Она, эта неизвестная тварь нанесла ему первую страшную и меткую пощёчину по левой ягодице и оставила на ней яркий, несмываемый след позора и остракизма. Капитан ударился щекой в зерькало. После этого капитан стал бояться людей и презирать белых женщин.
   Вещие слова о яйцах и Царстве Божием тоже оказались сказанными не напрасно. Нанесённые чем-то глухие удары заставили военнослужащих согнуться со сморщенными и злыми лицами.
   -Ой! - крикнул Тупой, - тут кто-то дерётся! Мы так не договаривались!
   Рядом раздался дикий хохот, и кто-то невидимый специально громко затопал в солдатских валенках в другом углу комнаты, и стал валять флаконы и махать платками, явно издевательски привлекая внимание опытного спецназовца.
   -Так мы и не договаривались хватать честных людей, не договаривались врываться в частное владение в час. Когда все отдыхают и молятся Солнцу! Иди ко мне! Комон! Я здесь, вся раздета! Жду! Я лежу! О-о-о! - сказал уж более чем женский голос, и кто-то снова ласково слямзил капитана по яйцам.
   Боец Матфей, стоявший рядом с ним, выплюнул изо рта головастика и два чёрных зуба.
   "Лишние!" - подумал он, - А это что?
   -Ой! Ой! Ой! - слышались со всех сторон крики.
   -Лови жернов, хрюн!
   -Травестиды проклятые! Я вам дам! - полыхнул капитан Мустафа.
   Капитан стал дико сквернословить и отмахиваться руками, одновременно поливая из автомата сомнительный угол. Потом таким страшным голосом, что все на этаже похолодели, крикнул одному из помощников, замерших в другом углу и также подвергавшихся невиданному глумлению неизвестно кого: "Мошкин! Блин! Серебряные пули! Сюда! Быстро! Я - тебе дам!"
   А тут ударила "Эрика" - чёртова немецкая песня, гордая и необузданная.
   Эхо зашлось. Мошкин вылетел из комнаты и зачем-то побежал к пожарному щиту. Но не суждено было ему обрести здесь покой - со щита сам собой сорвался импортный огнетушитель и сначала ударил его по голове, а потом заверещал и стал поливать стены липкой кинематографической пеной.
   -Можно было бы так страшно и не кричать! Нас что, за вампиров здесь считают? Шеф, это открытое оскорбление! Я ем иногда гематоген, отправляясь в такие рискованные и труднопостижимые страны, как Сан Репа, но такой мерзости, как человеческая кровь, я не пью! К тому же, я сам тому свидетель кровь Санреповца настолько разжижена, что её и пить-то противно, должно быть! По крайней мере за последние сто лет никаких сообщений о вампирах в ихней Репе не было! Здесь у вампиров серьёзная конкуренция - правители страны! За кого нас здесь почитают эти добрые люди в зелёных халатах? Тьфу!
   Капитан в ответ дал длинную очередь по стенам, отчего полетели картинки в рамах и осели фальшивые китайские вазы, а сам истово закрестился всеми наличествующими перстами. Жалел, что не взял мел круг чертить. Со стороны можно даже было подумать, что перед нами истинно верующий человек. Комната постепенно наполнялась пороховыми и желудочными газами.
   -Где Нерон? - снова рявкнул кто-то прямо над капитанским ухом.
   -Всё поёт! Он спятил совсем!
   -Нерон с ума сошёл? И в чём же выражается его сумасшествие?
   -Наколку на ягодице хочет сделать! Шеф, остановите его!
   -Нерон!
   -Я!
   -Правда?
   -Э-ех! Придётся колоться! Тревога заставляет нас сжимать безвольно руки, ибо тот предел, за коим...- начал было налившийся мемориальными чувствами Нерон, но Гитболан брезгливо остановил его:
   -Хватит! Хватит! Хватит! Шут гороховый! Это у тебя что, новое биологическое оружие - мерзкий голос, индейские наколки и дилетантские телодвижения? Никогда не поверю, что актёры в римских театрах проговаривали такую тарабарщину и их не штрафовали и не били палками по пяткам за это!
   -Да шучу я! Шучу! Я раскаиваюсь и готов своими героическими поступками искупить свою вину! Не буду петь больше! Сегодня!!! Шеф, позвольте мне проучить этого прощелыгу! Можно?
   -Какого прощелыгу? Кого ты имеешь в виду?
   -Да этого, который сейчас перед нами из себя бравого вояку изображает!
   -А, этого? Вот это речи не мальчика, но мужчины! Приступай!
   -А поворотись-ка сюда, сынку, экой ты смяшной! - произнёс кто-то сзади голосом одновременно Станиславского и Немировича -Данченко и когда капитан нервно повернулся, кто-то в последний момент подпалил ему его благородную седоватую шевелюру. Капитан помчался к двери, стряхивая буйное пламя с молодеческих кудрей, и у двери был встречен свирепым ударом в челюсть. Через секунду он уже лежал в нокдауне, сжимая в руке автоматный рожок. Потом кто-то бережно поднял его бредящее тело и стал покачивать, напевая колыбельную песню: "Спи, мой бэби, слядко-слядко..."
   -Хватит, Кропоткин! Кончай комедию! - произнёс густой скрипучий голос, - За разговорами до свету не управимся!. Не в цирк, поди, пришёл! А поворотись-ка ты, блин, экой ты свинюк! Паташон!
   -Дамы и господа! Перед вами наш новый, неповторимый трюк-хрюк "Летающий жиголо и сорок невольниц". Ис-сключительная работа интеллекта и мышц! Я не знаю... Видели ли вы когда-нибудь летающего жиголо? Не какого нибудь поддельного замухрышку из Нусеквы, а настоящего летающего жиголо. Самца! Вы не видели, даю член на отсечение. А я видел собственными глазами. И желаю сейчас повторить младенческие впечатления. Представьте себе на минуту: театр "Летучая мышь". Поющие сирены. Врывается Эней с кучей молодцов и начинает тут устанавливать свои порядки, хотя его никто не звал это делать. Он был жиголо, я дал ему по морде, и он полетел. Вот так! - вслух прокомментировал голос.
   -Иди, проветрись! - сказал другой голос и убаюканный капитан, вышибив головой балконную дверь, вылетел с шестого этажа и на асфальт приземлился неудачно.
   Спецназовцы, почуяв неладное, стали споро рассасываться. Последнему из них к величайшему сожалению уйти без сюрпризов не удалось.
   Разогнавшаяся невесть как двуспальная дубовая кровать шибанула сзади спецназовца, и дико и страшно ударилась вместе с ним в стену, превратившись от удара в щепы и расплющив нижнюю часть незадачливого блюстителя. Верхняя часть блюстителя поползла по полу к двери.
   -Я ранен, но не сильно! Йоду мне! Йоду! О-о! - крикнул он, испуская дух и мажорное унитазное сипение.
   -Пора кончать эти незапланированные визиты, они меня утомляют! Нерон, чтобы этого больше не было. Авиценна всегда прописываль мне чистий воду и абсолютний покой. А я здесь имей масса приключений! Я будет их пет! Ясно? Чтоб никого рядом со мной не било! Никого! Два часа тебе на всё! Два часа!
   К двенадцати ночи окружавшие отель группы захвата были озадачены одним недоразумением: здание оказалось окружённым широкой белой линией, за которую никому не дано было попасть живым. Появилась линия сама собой. Но не могло такое ничтожное затруднение остановить напор геройских бойцов. Беспечный милиционер, который всё-таки попытался попасть в здание и шагнул на свой страх и риск за линию, сделал несколько шагов и, рассыпаясь на ходу, превратился в скелет. Так он и остался лежать аккуратной кучкой костей на лестнице у входа.
   В полпервого треснули и грянули оземь все тонированные стёкла и из номеров на улицу вылетели несчастные постояльцы, некоторые ещё живые. Гостиница обезлюдела. Свет вырубился сам по себе, трубы в подвале то ли лопнули сами, то ли были подорваны штукарями из группы захвата - в общем, в здании жизнь совершенно прекратилась.
   Но не дали, не дали покою до утра. Полезли через крышу и соседние здания. Четыре раза повторялись попытки дерзких десантников захватить номер, и приключилась последняя ровно в четыре утра. Нерон как раз подрёмывал у окна, уже изрядно помятый и раздражённый подобной навязчивостью, как из вентиляционного отверстия стал сочиться мертвенный зеленоватый дым.
   -Кажется, нас не оставят в покое! - сказал Гитболан, задумчиво выглядывая в окно из-за шторы! Вместо того, чтобы прийти с хлебом-солью и извиниться за своё вековое правление, они разные фортели подкидывают!
   -Не унимаются! Ничуть! - кивнул Кропот, вдавливая очки в переносицу.
   -Кажется, теперь за нас решили взяться всерьёз. Сбережения дедушки увели, никаких тебе извинений, а гадость сделать - тут, как тут! Травять, как крыс, газами травят, фосгеном травят, дихлофосом травять, ипритом, диоксином травять, некуда приличному человеку податься, некому пожаловаться, и кажется, отравять нас вконец! Матка бозка Ченстоховска, святая заступница, на кого ты оставила нас? О, пожалейте, люди, номинанта, на премию Зелёного Орла. Да уж, уж лучше сразу быть отравленным их погаными газами и гордо дух свой в небо испустить, чем долгие годы гнить в мучениях под пологом их дебильного государства. Я готов принять нежданную смерть из рук этих добрых людей, если меня попросят. Сегодня же придётся сменить дислокацию, - сказал заспанный магистр, потягиваясь! Да-с! Он злобный и хочет славы! Но славу нельзя вымогать всё время. Она любит приходить сама, и сама выбирает объекты своей любви! Сама выбирает, батенька вы мой! По принуждению она ни за кого не пойдёт! Это что же, - раздражённо вдруг крикнул Гитболан, - они теперь и меня намерены газами травить?
   -Как крысу-с! - поддакнул махновец.
   -Я им не Моцарт! Сочинять мюзиклы не буду! Я плохо переношу газы! Они делают меня желчным и раздражительным! И это, прошу учесть, несмотря на мой цветущий трёхтысячелетний возраст.
   -Я полностью согласен с вами, сеньор!- патетически заявил Нерон, но не принял скорую смерть, а обманул, падла, слинял в ванную и закрылся там на крючок.
   Рядом с ним, готовясь к скорой смерти, Народоволец с осознанием важности задачи засовывал мокрые платки в нос, рот и уши, поднял воротник чесучового пальто, но коварный газ уже начинал на него действовать, он зашатался и заехал головой в аквариум и разбил. Рыбы поплыли по полу, трепеща. А на голове у Народовольца оказался мятый котелок, в руках тросточка, и он стал выделывать па из немых фильмов, и пару раз екнулся мордой в лужу. Наконец ему это надоело и он как будто умер.
   Картина признанного гения кватроченто Джорджо Пиналли "Порванные штаны в папском аквариуме".
   Между тем коварный анестезирующий газ всё сметал на своём пути и быстро занимал пространство, а потом стал вытекать мертвенными клубами в коридор. В номере всё стихло. Через несколько минут, когда стало ясно, что на преступников газ подействовал, в комнату ворвалась совершенно героическая бригада "СС14". Все - в намордниках, шлемах, бронежилетах и открыла совершенно бешеный огонь из десятков стволов и спустя буквально несколько секунд удивлённым глазам готовых ко всему бойцов бригады "СС14" представилась отрадная и вполне предсказуемая картина: все бандиты были повержены. Все стены и вся мебель изрешечены. На кровати в позе столбнячного больного, выгнувшись дугой, не сняв с себя даже фрака, лежал явный упитанный иностранный аристократ. Упирался он пятками и затылком в продавленную в ходе предыдущих нападений кровать, всю залитую кровью, руки держал на животе и явно испускал дух. Всё тело его было, как решето продырявлено таким множеством пуль, что было удивительно, как он до сих пор был жив.
   Рядом лежали чьи-то мокрые штаны, которые капитан Куркуль, призванный произвести ревизию и окончательное задержание поверженного врага, брезгливо нацепил на телевизионную антенну и заявил: "Обоссался, вредитель? Так будет со всеми, кто покусится..." На что покусится, он не договорил, но все поняли, что покушаться вредно вообще на всё.
   Рядом с кроватью в гигантской луже блевотины, на куче мятых долларов, но сжимая то ли в лапе, то ли в руке портрет любимого главы государства Тутти-Фрутти, лежал рыжий обрюзгший субъект в тоге. Был он теперь бледен, как лунь, только живот его был весь разворочен противотанковой гранатой "ХРУ-75". Он то отчаянно разбрасывал лапы, то требовал в бреду стакан валокордину, то хватался за сердце, и оно у него почему-то всегда оказывалось с правой стороны, то пытался завязать разорванные кишки классическим морским узлом, чем вызывал смех торжествующих освободителей, то пускал зелёные сопли на любимый портретик прокуратора и целовал его слюнявыми губами и плакал мутными слезами, то клялся присягнуть царю и отечеству, "коли его отпустят на все четыре стороны и простят", то пытался всех заверить, что он встал на путь исправления, ошибки понял, а шалить не будет никогда и нигде, даёт честное слово, в общем, всячески демонстрировал свою растерянность и полную физическую беспомощность перед грозной силой. Ареста небось боялся, подлюга!
   Потом, протягивая пухлую конечность к новоявленным победителям, воззвал томным голосом:
   -Господа, неужели же вы не пожалеете кавалера трёх ступеней Георгиевского ордена? Неужели? Я взываю к вашему добросердечию и вашей феноменальной порядочности! Господа, ведь я, ведь я бедный заложник, захваченный этими подлыми злодеями, этими урками на водоканале, захвачен этим отребьем рода человеческого, этими "отмогозками", как говорят в Нусекве интеллигенты и люмпенпролетарии, и посему требую полной незамедлительной сатисфакции и срочного разбирательства по всей букве уголовного закона! Амнистия по случаю дня города была бы очень к месту сейчас! Господа, отпустите меня на все четыре стороны! Умоляю вас! Ещё есть время! Давайте договоримся миром! Я подлатаю свои раны, вы выспитесь, успокоитесь, я полагаю, что к утру инцидент будет исперчен! Я дам вам очень много денег, золота, валюты, бриллиантов! Я знаю, как ваша доблестная милиция обожает металлы и камешки, вкупе с банальными денежными знаками, Как она хищна в обращении с собственным народом - возьмите всё, что желаете, только отпустите меня с миром! Это не взятка, это презент на добрую память о нашей случайной встрече! Я её никогда не забуду!
   Другой умирающий поддакивал ему испуганным голоском:
   -Присоединяюсь ко всеобщему осуждению Дмитрия Каракозова и Веры Засунич! Господа, неужели вы будете нас убивать не понарошку? Я лицо строго индифферентное, обладаю дипломатическим иммунитетом, к тому же ветеран труда и инвалид второй группы! Не надо!
   Его бред никто не слушал.
   Только майор Загрёба сказал назидательно: "И возьмём у тебя всё и не отпустим!"
   -О как?! - уважительно завершил свои речи бандит.
   Голос просителя понемногу стал стихать. Потом его рука упала в лужу крови, и он отрубился, а может быть - и умер.
   Третий террорист - новатор был не виден от входа, но весь обозрим из комнаты. Из-под кровати в другой комнате торчали худые волосатые ноги воскового цвета с подвёрнутыми внутрь клешнями и грязными пятками, которые трепыхались в агонии. Слышался предсмертный коронный хрип. Кровавые лужицы только подтверждали явный летательный диагноз.
   -Врача, умоляю! Вызовите гинеколога! Не можете гинеколога, пригласите хотя бы ветеринара! - снова прошептал Кропоткин, мутным взором обозрев увидев гостей и испуская пожарную пену изо рта, - Умоляю! Гинеколога! Умо-ляю!
   И тяпнулся головой в пол.
   Вся вместе картина являла вид классического поражения французов под Ватерлоо, где, как известно, конница Наполеона попала в партизанский ров, выкопанный неуёмными англосаксами, а то ли Нельсон, то ли ещё кто смотрел в подзорную трубу пустым глазом. Тут позора было больше, потому что рва не было! Войну, а тем более войну серьёзную, невозможно выиграть без хитрости, что и подтвердили уже случившиеся события.
   Капитан Куркуль поневоле расслабился и стал мечтать. Завтра все газеты будут полны восторженных дифирамбов: "Классическая западня была устроена самоуверенным разбойникам и террористам!" "В нужный момент крышка захлопнулась". "Блестящая операция спецслужб удалась". "Участники операции получили ордена и повышения по службе". "ОНИ НЕ ПРОЙДУТ!". "Награждение героев".
   Но надо было возвращаться на землю.
   -Вязать их! - среди лесной тишины зачем-то страшно и повелительно заорал капитан Куркуль, и три бойца библейского вида из его дружной бригады шмыгнули тут же исполнять приказание, сверхпрочными верёвками, которые сами выскочили из их бездонных карманов, скручивать и вязать, вязать и скручивать.
   Битва была завершена.
   И вдруг произошло нечто уж совершенно чудовищное и непредставимое.
   -Чечётка! - взвизгнули исподтишка.
   С картины, изображавшей когда-то похищение сабинянок, кто-то ловко и неожиданно сиганул на позолоченную люстру, всем показалось, что здоровый чёрный кот. Прыгнул-то кот, да кот на лету превратился в голую чернявую бабу в высоких сексапильных сапогах, по виду -натуральную горянку. Люстра так закачалась, что было удивительно, как она вообще не оборвалась. В руках у бабы был здоровенный воронёный револьвер, чёрная деревянная коробка от револьвера болталась у бабы на между ног. Качаясь на люстре, злоумышленница начала шмолять из длиннющего ствола и каждый раз попадала.
   Только и успел Куркуль восклинуть:
   -Террористка Зурха, и ты здесь, б...! - как был огорошен и поставлен в угол.
   В этот момент погиб полковник Тюль. Ему отрубили голову тупым консервным ножом, хотя в свидетельстве о смерти было написано следующее:
   "Пуля Пятьдесят четвёртого калибра по касательной траектории вошла в глаз и вышла в районе шестого позвонка позвоночника, не задев, к счастью, подвздошную артерию, как впоследствии установили патологоанатомы. Смерть наступила от ножевого ранения тупым предметом. Погиб смертью храбрых при исполнении служебных обязанностей".
   А у девки в руке оказался большущий мешок с мукой, ушлая баба оказалась. То и дело уголовная дива на головы нападавших сыпала из мешка, а потом с диким хохотом бросила его вовсе на бойца Бивиса. Мешок удивительным образом накрыл Бивиса до пят и тот, мерзко сквернословя и не чая вырваться, возился внутри, пока кто-то невидимый не огрел горемычную голову угольным утюгом, невесть откуда взявшимся.
   Стрельба, туман, дым в коромысле были неописуемы.
   Перелетев по воздуху в очередной раз, быстрая, как газель, террористка Зурха крикнула голосом сирены:
   "Забудете у меня о волосах, лохи! Перхоть не оставит от них и следа! Шкет, падла, на! Лови!"
   Крикнула и швырнула опешившему на секунду Куркулю плюшевого мишку, перевязанного золотой ленточкой, а сама - фьюить, не стала ничего дожидаться, дала дёру по стене, как ящерица, и испарилась в смрадном дымоходе.
   Поймал, поймал на своё несчастье капитан Куркуль ведьмин подарочек, хотя не чаял. Только выругаться успел на языке урду. Рвануло так, что от номера, который и так был в результате трёх нападений в плачевном состоянии, в буквальном смысле остались одни рожки да ножки, а от орденоносца - капитана в свою очередь - одни дымящиеся сапоги с мушкетёрскими ботфортами и художественные брызги по всему помещению.
   Бойцам тоже не повезло. У Дрели оторвало ухо, а у Непобедимого Свибла - хрустнул член. По ней, по этой гнусной бабе, успели дать целую уйму очередей из пулемёта, да никто не попал. И снайпер Руль, всегда попадавший вслепую в глаз муравья с расстояния два километра, тут почему-то и вовсе промазал. Сплоховал Меткий Руль. По молоку стебанул. То ли баба была так соблазнительна. То ли что ещё - никто теперь уже не разберётся. Только этажом выше забытую старушку пристрелили меткие стрелки из гранатомёта. Тут очнулся и дал о себе знать фиктивный парализованный аристократ - одним прыжком он соскочил со своей паскудной кровати и давай орудовать лапами и лопатой, которую он тоже невесть где надыбал..
   "Die fohre dock, die Geihen best gechtlorsen!" - вопил оживший раненый крайне немузыкальным голосом на древне-германском языке и был понят слабо, потому что ополоумевшие бойцы и свой язык знали слабо, не то, что какие-то ещё. Песен своих врагов они естественно также не знали, потому что не было это принято в школе - слушать вражьи песни. Но то, что у певшего гада фашистская броня крепка, а его эсэсовские танки изумительно быстры, было совершенно понятно без всяких шпор.
   -Виват, мальчиши-плохиши! Как дела? - неслось со всех сторон, - Забаллотировали слюнявого? Вот тебе дуля!
   -И Соплю забили!
   -Мозг у него хваткий, а руки загребущие! Моя школа!
   -Что делаешь?
   -Восстанавливаю справедливость!
   -Каким образом?
   -Образом Девы Казарской!
   -Крепкая рама, братан!
   -Куда уж!
   -А почему так много крови?
   -Вопросы в строю! Историческая справедливость без крови невозможна! Я стараюсь быть предельно милосердным, но это получается далеко не всегда!
   Выбежавших из другой комнаты бойцов смертельно раненый хватал, как паук хватает навозных мух, и тут же с ужасным рёвом откусывал им головы и плевался потом хрустевшей плотью. Худоногий мертвец тоже не отставал от остальных злодеев и поливал пробегающих мощными струями из большой канистры, как оказалось, с царской водочкой. И как ладно они работали - любо-дорого смотреть.
   -Николя Алексаненыч, куды вы? - орал Гитболан, - Тю! Тю! Я вам покажу Краснопынск вкупе с Чебляринском! Ваше Превосходительство! Постойте!
   И его когтистая лапа вытянулась и прихлопнула незадачливого Николая Александровича.
   Бойцы дрогнули. Их бегство было неостановимо, как влага в унитазе.
   Один сержант Гудый впал в прострацию и бросился в атаку почему-то с криком "Алилуйя!", но и это не помогло.
   Когда и с этой компанией был покончено, Гитболан сказал угрюмо:
   -Ну, всё, хватит! Маэстро, я подаюсь на зимние квартиры! Нерон, займись поиском нормального жилья сегодня же! Тела героев предать торжественному погребению на разных кладбищах! Кстати, очень хороший приём для сокрытия истины, надо взять на заметку! Это они умеют - хоронить на разных кладбищах!
   В комнату пало молчание, рядом с которым мёртвая тишина - грохот.
   Во время обхода поля битвы Нерон толкнул ногой труп.
   -Как его звали, Педро?
   -Артемон Клоноу!
   -Я так и знал! А где покоятся Валуа Сосвиньи и курфюрст Шмандолин?
   -В общей могиле!
   Нерон горестно закрыл лицо руками, но сквозь пальцы горел его нечеловеческий смеющийся алебастровый глаз.
   -И всё-таки - лучшая месть - это забвение! Я так считаю!
   -Это в тебе интеллигент играет! Лучшая месть - снести врагу голову рейсшинкой! И никак не иначе!
   -Опять у меня звоночки неизвестных!
   -Тебе, небось женщина звонила... Красавица!
   -Миссис Фак! На костяной ноге! Ты же знаешь!
   -Ну, уж не шути так!
   Гитболан заметил, как у Нерона, взиравшего пристальнее, чем требуется, на гору трупов, внезапно округлились глаза, и он воздел руки к потолку с горестным всхлипом:
   -О, шеф, ну почему они так упёрты, а мы так жестоки? Может быть следовало бы проявить побольше снисхождения к этим заблудшим овцам христовым и пощадить хотя бы некоторых из них? Хотя бы для паноптикума оставьте хоть одного! Столько народу перебили! Жалко!
   -Что-что? А мне их не жалко. Обвались они синим пламенем! Птичку в сто раз жальчее, - не понял внезапного вопроса Гитболан, - Знаешь, Нерон, ты конечно, прав, лично я не испытываю к людям, стоящим на страже государственности, никакого отрицательного отношения! Это их долг и прямая обязанность! Но до определённого предела! Это должно быть государство, а не банда, а они должны быть воины, а не разбойники с большой дороги! Когда есть родина, тогда я испытываю почтение к слугам родины или родин. Если ничего нет, происходит подмена, и люди в формах начинают защищать всё, что угодно, роме того, что они действительно должны защищать! А если эти экипированные люди согласились защищать всё ЭТО, да ещё пытаться подвергнуть сомнению жизнь высших существ, то пусть пеняют на себя - мне их совершенно не жалко! Другим - наука! Пли!
   Нерон прекратил воздевать и сказал:
   -Согласен!
   А потом стал читать, как муэдзин, заупокойную молитву, мерзким бабьим голосом. От напряжения он даже три раза пукнул.
   "Игерет кидуш га шэм! Амен! Бар эт митцвах дер капут! Амен! Тарнеголь кошер анахну унд элейну факин кранк! Амен! Беш наш фак навал комраден летрайот фингал! Амен! Биг Амен джаз! Сэйнт фак шалом! Гамаком енахем этхем биток фак шеар авилей циюн факин видрушлак! Аменфак! Факамен! Амен! Аменфакамен! Цимес! Блиндуар!"
   -Тебе бы и вправду быть плакальщицей подошло бы! Ей богу! - закрыл рот рукой Кропоткин, - Шеф, Нерон в ночное пошёл! Утренний кидуш читает! Этот потенциальный изменник скоро откажется в субботу врагов убивать, я чую! Будешь в шабат врагов убивать, Леонардо? Или нельзя? Знаешь, Нерон, ты похож на старух, которых мёдом не корми, а дай поучаствовать в похоронах! На самом деле эти добродетельные женщины просто влюблены в смерть!
   -Не отвлекай меня от заупокойной молитвы! Наши враги - тоже люди, как никак! - сказал Нерон и смахнул слезу, растроганный своей добротой и своим благородством.
   -Позовите вампиров! Пусть разнюхают, где моя детская трещотка! Куда она делась? - сказал Гитболан, озабоченно заглядывая под кровать.
   Трещотка была тут же найдена, и Гитболан резко хлопнул рукавом, после чего из него на стены с воем ударила сладкая керосиновая струя.
   Ещё великий, или считающийся великим поэт Ментенштолль любил керосин и называл его сладким. Автор, однако, должен заметить, что керосин, хлынувший из щедрого рукава Гитболана, был много, много слаще, чем солоноватый керосин Ментенштолля. К тому же у Мантенштолля иной раз и на керосиновую лампу керосина не хватало, а тут бил целый фонтан.
   -Я же сказал - оставшихся в живых врагов вызываю на честный бой! Глупцы!
   Гостиница загорелась сразу в четырёх этажах, как будто тут побегал целый взвод поджигателей, потом в течение минуты превратилась в море огня, а уж в конце заревела и провалилась всеми этажами. Рухнула.
   Гитболан, влача в руке факел, сделанный из толстого литературного журнала, с вытянутой вперёд рукой, совершил над поверженным зданием круг почёта и растворился во мгле. За ним последовали три мутные фигуры в хламидах. В темноте слышался только хрипатый удаляющийся голос Нерона: "Die fohre dock, die Geihen best gechtlorsen!", что в переводе на репейный язык звучало приблизительно так: "Сомкнём ряды, поднимем выше знамя!". А никакие не крылья, мать их в ёк! Не надо нам больше крыльев! Отлетались орлы!
   Место, куда они направлялись, находилось от Сблызнова не так уж далеко, учитывая удивительные скорости летунов.
   Ещё днём, вчитываясь в Лихтенвальдовы заметки, Гитболан отметил описание дворца графини Липтенпоцкой, и тем же днём дал Нерону задание побывать в Гарамони и всё основательно выяснить. Нерон, которому раздражённый Гитболан предписал отыскать в Сблызнове приличное жильё, в силу своего характера мудрствовать не стал, а повторил опробованный в Нусекве вариант - экспроприацию в сочетании с национализацией, вариант обкатанный и обсосанный в божественной Сан Репе до предела.
   Нам не терпится узнать, кого же теперь выселил из своих законных квадратных метров залётный лихоимец. И я удовлетворю ваше любопытство.
   Нерон тут же отправился в Гарамонь и доложил о своих изысканиях кратко: "Место чудесное, но ландшафт уже испорчен некультурными людьми, река извилистая, но грязноватая и купаться в ней не советую, дворец прекрасный, но запущенный за столетним отсутствием хозяев, народ хороший, но нечестный и замкнутый, в общем, жить можно, но не здесь. Во дворце живёт очередной жуликоватый типок, изображающий из себя реставратора, но он уже выселен и в настоящее время после разъяснительной беседы кубарем спускается с крутого холма в попытке успеть на последний поезд, отбывающий из Гарамони. В кармане у него пять бумажек по сто долларов каждая. С ним проведена интенсивная разъяснительная беседа. Он испуган, и дал честное пионерское слово о своём неожиданном выселении из дворца графинюшки никому не говорить".
   Выслушав его, Гитболан повеселел и приказал Кропоткину всё привести в надлежащий вид к его, Гитболана вселению в апартаменты, что и было неукоснительно выполнено.
   Затем Гитболан снова погрузился в чтение. Компания, участвовавшая в двух битвах и одной засаде на дню, была свежа, как майская роза и, как будто, совсем не чувствовала усталости.
   -Ну вот, - заявил Гитболан, прекратив чтение и обращаясь к своим собеседникам, - сегодня на этой патетической ноте чтение закончено и нам надо крепко подумать, чем занять остаток вечера! Какие есть предложения?
   Все молчали и смотрели на него.
   Тогда Гитболан посмотрел на свои чёрного золота часы и возопил:
   -Полная Луна взывает ко мне! Душа мира всё равно не даст мне спать! Ого, впереди ещё четыре часа, и каких! Если мы постараемся, историки ещё долго потом будут анализировать каждый наш шаг и собирать засохшие кленовые листья из наших альбомов! Надо подумать, но не мне!
   И Гитболан несколько раз пересёк комнату, теребя подбородок и чему-то хитро улыбаясь про себя.
   -Можно прогуляться в Нусекве. Нам пришлось покинуть её внезапно, не попрощавшись ни с её жителями, ни с её гостеприимной элитой, не верящей чужим слезам. Бросив драгоценные вещи на произвол судьбы! Вам, Нерон, я знаю, наплевать на вещи! Вам бы всё - яды, удавки, кастеты, а мне горько, что со мной так обращались, как хотите, а мне горько! Сейчас в неблагодарной Нусекве чудная погода и я не отказался бы полетать над немногими приятными мне местами! Так прекрасно освежить в памяти чистые детские впечатления! - обратился громко и разборчиво к гостям Гитболан. - Сегодня к тому же праздник, и праздник не маленький! Мне очень хочется посмотреть на их праздники! У них сегодня не то день Революции, не то День Обретения, Не то День Одоления, Не то Обрезания, в общем, они и сами не знают, что празднуют!
   -Да уж, ни одного праздника, кроме Нового года теперича у них и нетути! - выдал деревянной пастью Кропоткин. - Все святыни об...ли, какие уж тута праздники? Толико новый год празднуют! В умат!
   -Хочу! Хочу! Хочу! В Нусекву! В Нусекву! Я хочу отмстить им за своё поруганное девство, за свою обнажённую плоть при исходе! - захлопала в ладоши Эфа, а потом спохватилась и поправилась, - Впрочем, нет, кому же тогда заниматься хозяйством и обихаживать гостей?! Мне надо готовить, у плиты стоять целый день! Ладно, кутите, я остаюсь!
   -Зачем уж так себя угнетать? Вы же не кухарка, я надеюсь? Летим все! - воскликнул Гитболан. - Места хватит на всех! Я приглашаю всех! Алекс, ты с нами?
   -Конечно! - раздался гулкий голос за четыре квартала от разгоравшейся гостиницы, - Мне тут делать нечего!
   -Кто спонсор нашего вояжа, мистер Гитболан? - задрал голову Кропоткин.
   -"Сатанинские Линии Вселенной, корпорация Вотана!", - было ему ответом.
  
 Ваша оценка:
Связаться с программистом сайта.

Новые книги авторов СИ, вышедшие из печати:
Л.Астахова, Я.Горшкова "НЧЧК-2. Командировка" С.Панарин "Очарованный дембель. Сила басурманская" А.Погудин "Русский маг" В.Филоненко "Гонка на выживание" В.Горъ (В.Гозалишвили) "Понять пророка" Ю.Набокова "VIP значит вампир" Вер.Иванова "Узкие улочки жизни" Т.Устименко "Лицо для Сумасшедшей принцессы" Л.Федорова "Путешествие на север" Э.Катлас "Экзо" П.Миротворцев "Возвышение Хиспа" А.Просвирнов "Доброе имя"(историч.) В.Зыков "Конклав Бессмертных. Проба сил" Е.Белякова "Приключения Гринера и Тео" С.Малицкий "Оправа для бездны" М.Высоцкий "Восточный путь, или книга паладина" А.Сухов "Техномаг" О.Верещагин "Воля павших" Беркем аль Атоми "Другой Урал" И.Эльтеррус "Мы - будем! Выбор" Е.Красницкий "Отрок. Бешеный лис" А.Лекс "Третий глаз дракона" Р.Витич "Кандагарский излом" М.Митлина "Кем быть"(детск.)

Сайт - "Художники"
Доска об'явлений "Книги"