Аннотация: "БЕСКОНЕЧНАЯ БИТВА". М.БУБЕР: Рабби Рафаэль, всю жизнь отличавшийся смирением, постоянно отказывавшийся от почестей, много раз просил своего учителя рассказать ему, как можно полностью избавиться от гордости, но ответа не получал. Однажды он снова подступился к наставнику: "О рабби! Гордость, гордость!" "Что ты хочешь? - сказал наконец рабби Пинхас. - Борьба с гордостью - это то, что должно занимать человека постоянно. Эта борьба никогда не сможет завершиться, ибо гордость - облачение Бога. Как сказано: "Господь царствует; гордостью облекся Он". Но Бог безграничен, и тот, кто горд и величав, повреждает облачение беспредельности. Поэтому и самообуздание беспредельно".
КАФЕ - ЕФАК
Сидя под навесом придорожного кафе, он соскребал только что написанный этюд. Работу предстояло переделать как можно скорее, пока помнилась натура, пока живо было сиюминутное настроение. Всему виной был штормовой ветер. Гравийная пыль накрепко засела в слое сырого масла. Сначала, пытаясь причинить картине меньше разрушений, он ногтем подцеплял кончики прядок седого ковыля, а когда мог, ухватывался двумя пальцами и тянул перпендикулярно картону. Но потом он понял, что от включений камешков избавится, только прибегнув к обломку лезвия.
Чтобы объяснить, к чему понадобилась эта неожиданная поездка, он, пОходя, прибегал к первой, просящейся на язык версии. Он - художник, и ему не обойтись без десятка этюдов, а то и полутора, для "Вида в штормовую погоду". Ничтожность размеров комнатушки, которую он снимал под студию, принять в качестве обоснования беготни по городским окрестностям он отказывался, хотя с радостью открывателя воспринял реплику успешного, не в пример ему, подвизающегося на том же поприще, человека, что он-де слишком близко сидит к изображаемому объекту, и оттого не продвигается вперед должным образом. Но ближе всего к истине вы бы оказались, если бы узнали о платяном шкафе с пустующими, сталкивающимися друг с другом деревянными вешалками, в которых утром он с ужасом признал ксилофон, играющий "разлуку".
Она ушла, оставив его слушать щемящий ксилофон вешалок в шкафу.
Он поставил переписанный здесь же за два часа, пока снаружи бушевала гроза, этюд обратной стороной к металлическим ножкам стула, вынесенного на улицу из кафе. В сторону города по влажной трассе один за другим бежали, увлеченные отраженным светом собственных фар, автомобили. Он так и не поинтересовался интервалом между автобусами, идущими в город. Велика была также вероятность того, что автобус и вовсе перестал ходить. Час был поздний. Когда авто не проносились мимо, он прислушивался и кивал головой, как бы в подтверждение, что дождь все еще моросит. В конусе зажегшегося фонаря он различал тонкие водяные лучи; не думая, он воспринимал их не иначе, как стрелы прозрения: в скульптурных нишах итальянских соборов таковые пронзали прикрывающихся от них руками святых; вокруг, однако, не было живой души, которая бы прониклась религиозным экстазом.
В студии, когда он вернется, он перепишет этюд еще раз, но уже взяв новый картон, для галереи. Если ему удастся выручить какие-то деньги, то, возможно, ему останется, с чем заглянуть в книжный двор, где он в понедельник припрятал на нижней полке, чтобы не бросалась в глаза, папку "TASCHEN" - репродукций японских гравюр с отлично переданными красками. Только бы книга его дождалась.
В кафе работали круглосуточно, как значилось на бумажке, подсунутой под резиновый шнур, в котором утопало по периметру стекло входной двери. На стоянке пара грузовиков терпеливо дожидалась водителей. Дождь и не думал переставать, и он, чувствуя поднимающийся вверх по сырым джинсам холод, оставался сидеть на стуле, опершись головой в капюшоне о стену. Он мог пойти в город пешком, закинув за спину холщовую сумку художника с завернутой в полиэтиленовую пленку картиной внутри, или доехать до города автостопом. Но сегодня для того чтобы вернуться в город, ему нужно было найти повод посущественней, чем картина или книга.
Подумав, каким счастливцем был Томас Манн, считавший себя перевоплощением Гете, он скрестил руки на груди и, борясь с ознобом, втянул голову в плечи. Иногда ему приходится подолгу ждать, чтобы страх перед чистым холстом отпустил его мозг. Изо всех людей исторического прошлого ему понятнее всего было состояние отрока из числа пленников Сиона; отрока, взятого в обучение в Вавилоне по приказанию Навуходоносора. Ибо мир, как Навуходоносор, требует к себе толкователя снов; снов, которые вовсе не собирается рассказывать, но недвусмысленно угрожает львиной расправой.
Он знал, что если ему не хватит мужества, то он кончит жизнь под забором.
Он сидел у внешней стены кухни. Картину пришлось поставить на подоконник кухонного окна. Дождевая вода, стекавшая с навеса, под которым он сидел, лилась, разрываясь на длинные штрихи, прямо перед глазами. Навес был покрыт кусками шифера, и вода стекала с него, мерцая в полусвете стекол кафе и стоявшего поблизости него, горбящегося под дождем фонаря. Крупные капли ударялись о кабины грузовиков ртутными шариками, пестря их огромные стекла. Определенно, шум дождя ему нравился больше, чем музыка ксилофона пустых вешалок в шкафу.
Когда холод пробрал его до корней волос, а тепло оставалось только подмышками, где он прятал ладони своих перекрещенных рук, то цвет покинул природу вообще, и чтобы зарисовать то, что он видел, ему хватило бы и кусочка угля. Дождь почти перестал, и теперь автостоянку затягивала влажная дымка, снедающая звуки. Тут он увидел, как в старом немом кино, въезд молчаливой, вероятно, белой машины. Сквозь опушенные черно-белой влагой ресницы он равнодушно смотрел на компанию молодых людей, выходящих из нее с обеих сторон, и сообразил, что хлопанье дверей доносится до него с небольшой задержкой во времени. Компания, в каковой трое из пятерых заложили руки в карманы, и все, как один, задрали плечи, то высоко задирая ноги, и то, широко шагая и прыгая, а то, мелко семеня, пробралась между неровно разлившимися лужами, чтобы укрыться в кафе. Один из них, пропуская внутрь остальных, держал дверь полностью открытой, так что зависшая в воздухе перевернутая надпись ЕФАК всколыхнула в художнике строки из Science Fiction:
Тыльная сторона светила не горячей
слезящих мои зрачки
его лицевых лучей;
так же оно слепит неизвестных зевак
через стеклянную дверь
с литерами ЕФАК. (1)
Несколько минут спустя из открытой форточки кухни до него добрался аромат разогреваемой еды. Он высвободил закоченевшие руки и принялся щипать себе икры, что вернуть телу тепло.
Свет фонаря погас незадолго до рассвета. Веселая компания, основательно проспиртовавшись, давно уехала на своей мягко светящейся машине, он не заметил, в какую сторону тумана. Он вспомнил, что сегодня вечером в студию должен явиться дворник, чье лицо ему мечталось запечатлеть в силу того человеческого, что в нем было и что, как он назубок знал, никогда не должно было прейти. Этюд интерьера кафе, к чьему строению он, если не стесняться в выражениях, жался всю ночь бездомной собакой, не лежал уже, готовенький, в его сумке, наряду с тем, что переделывался здесь накануне, только потому, что в ней не нашлось лишнего куска картона. Стоя у окна, стрельнувшего в него золотистой свечой коротко выглянувшего из-за туч светила, он аккуратно уложил картину и, повернувшись, нос к носу столкнулся с наблюдавшим за ним водителем продуктового фургона. Водитель был без куртки, хотя с рассветом не распогодилось, и все еще красен после горячего завтрака.
- В город? - спросил он художника и вытянул руку в направлении фургона.
Управившись с последним мешком картофеля, служащий кафе запирал задние двери фургона на висячий замок. Старообразный вид белого фартука, обернутого вкруговую нижней части тела служащего, казалось, подавал весточку с задворок российской истории. Водитель, петляя между набравшимися ночными лужами к своему фургону, обернулся и снова махнул ему.
Повозившись с пряжкой, он подтянул ремень сумки по размеру картины, чтобы он мог поддерживать ее на ходу рукой снизу, и зашагал по автостоянке, повторяя странную походку всех пересекавших ее за ночь и утро, что он пробыл здесь, людей. Бензин слабо переливался радугой на поверхности каждого мало-мальски заметного пятна дождевой воды. Он провел вне дома достаточно времени, чтобы принять, наконец, что гордость является облачением Бога, а не человека.(2) И, кроме ксилофона вешалок в шкафу, дома его будет ждать дворник, с которого, если повезет, он сделает не один, а целых два портрета (один - для себя, другой - для его модели), а в книжном дворе задней обложкой вверх томятся гравюры умопомрачительных японцев, ждущие своего часа созерцания.
"И когда я говорю, что ты для меня самое любимое, пожалуй, это тоже не подлинная любовь; любовь - то, что ты для меня нож, которым я копаюсь в себе".(3)
февраль 2012
Примечания:
(1) - см. одноименное стихотворение И.Бродского;
(2) - см. Псалом 92, [1]: "Господь царствует; Он облечен величием, облечен Господь могуществом [и] препоясан: потому вселенная тверда, не подвигнется."; а также перевод соответствующего места у М. Бубера: "Господь царствует; гордостью облекся Он"; Мартин Бубер "Хасидские истории. Первые учителя" пер. с англ. и нем., Ассоциация "Мосты культуры" (2006), Русское общество друзей Еврейского университета в Иерусалиме (Гешарим) (5766);
(3) - Кафка Ф. Письма к Милене / Пер. с нем. А.Карельского, Н.Федоровой. - СПб.: Издательский Дом "Азбука-классика", 2006. - 256с.