Давно нет той старой ракиты, которую когда-то посадил возле бани отец. Обомшел и затрухлявел широкий, косо опиленный пень, и растет вкруг него крапива да лебеда. А было время, когда вольно шумела на ветру ее широкая округлая крона, и на крышу, на колодезный сруб дождем летела узкая, как сушеный снеток, листва.
Обиженный и сердитый, бывало, взбирался я на самую макушку, покачивался на тонких упругих ветвях, мстительно желая и в то же время боясь сорваться вниз, на грешную землю, где так мало справедливости и где ни за что, ни про что запросто могут отстегать прутом... И вспоминалось мне, как бабушка, рассказывая о погибшем на войне сыне, на которого, как мне говорили, я был похож, всякий раз заключала свой рассказ словами: "В чистом поле, под ракитой, богатырь лежит убитый..." И концом головного платка смахивала слезы.
В зеленой дырчатой тени понемногу оттаивало сердце, и я, незаметно для себя, начинал смотреть с высоты уже заинтересованным, исследовательским взглядом. И лишь на донышке души лягушиной слизью еще вздрагивал сгусток неизжитых детских обид.
Никем не замеченный, я наблюдал сверху, как дремлет, отмахиваясь лапой от мух, лохматый Пират, как копошатся в песке глупые куры, которых Пират время от времени пугал, тявкнув спросонья. Жизнь на дворе замерла и, по всему видно, надолго. Зато дальше, на пруду, затянутом ряской, затевалось нечто интересное. Братья Блохины пытались спихнуть в воду огромный, проржавевший с боков бак. Толян пыхтел, изо всех сил стараясь сдвинуть с места этот незнамо откуда притащенный дредноут, прилепившись к нему с угла, а Колян с Сашкой нескладно толкались сзади. Я собрался было слезать и немедленно бежать к ним на помощь, но, вспомнив вчерашнюю драку, усмирил в себе этот благородный порыв и даже отвернулся в другую сторону, заглядевшись на возчика дядю Яшу Барулина, который вез на склад ящики с вином. Громыхающая поклажа, крест накрест перетянутая веревками, елозила по телеге, бутылки разноголосо бренчали, и этот веселый переливчатый звон невольно заставлял оглядываться всех, кто в этот час очутился неподалеку.
- Здоровенько! - степенно ответил ему возчик и прогромыхал дальше.
А Коровин, еще раз оглядев улицу и, не найдя там ничего интересного, с треском захлопнул раму.
Братьям, между тем, удалось приблизить неподъемную посудину к берегу. Все оказалось просто: откуда ни возьмись, явился вооруженный колом Валерка Селюгин и, покрикивая на малышей, взял дело в свои командирские руки. И вот бак, гулко громыхнув боками, закачался в теплых застоявшихся водах.
Общими усилиями в бак посадили маленького Кольку. Тараща от страха глаза, он ухватился мертвой хваткой за борт, бак покачнулся, накренился и медленно, точно во сне, опрокинулся, накрыв Кольку с головой. На мгновение все замерли. Но тут же, не сговариваясь, кинулись в воду вызволять бедного Кольку.
Я не выдержал, сполз с дерева, перемахнул через забор и напрямик понесся к пруду.
- Давай сюда! - крикнули мне вцепившиеся в бак пацаны. Я прилепился сбоку, наткнувшись в воде на чьи-то скользкие пальцы. Колька дурным матом орал внутри.
- Раз, два, взяли... - сипло командовал Валерка, орудуя шестом, - хвост подняли...
Грузный, неподъемный бак вдруг качнулся и подался вверх. С шумом вырвался из-под него пузырь воздуха, плеснула волна, и бак увалисто лег набок. Перепуганного насмерть Кольку мы вытащили на залитый солнцем берег. Зеленый от ряски, он сидел на траве, и, нервно вздрагивая всем своим худеньким телом, глухо, с надрывом икал.
...Давно нет той старой ракиты, давно нет и пруда - его засыпали, построив на его месте дом, обыкновенный деревенский дом, с огородом, двором и баней. По ночам соседская собака Альма, дребезжа проволочной привязью, натянутой вдоль забора, беспокойно лает, мешая мне уснуть. Я открываю окно, вслушиваюсь в голоса и звуки душной августовской ночи и, незнамо почему, вспоминаю горестное бабушкино присловье: "В чистом поле, под ракитой, богатырь лежит убитый..."