Кроатоан. Кислота 3

Долматович Евгений

Кислота 3

"Гуманность есть только привычка, плод цивилизации. Она может совершенно исчезнуть"

Ф. М. Достоевский

"Люди более моральны, чем они думают и гораздо более аморальны, чем могут себе вообразить"

Зигмунд Фрейд

Сдавленные стоны доносятся до моих ушей, затем какое-то мычание. Хихиканье. Учащенное дыхание. Все - сквозь размеренный храп Старшего и неторопливый звук шагов за дверью. Втягиваю воздух, чувствую этот чертов запах. О, да - знакомая вонь секса, пота и похоти окутывает нас. Стараюсь убедить себя не поворачиваться. Не смотреть на это... Сколько уже раз видел! Ведь так чуть ли не каждую ночь...

Не могу!

Глаза не закрываются, мысли о свободе сменяются картинами того, что творится у меня за спиной. Гадко... и, вместе с тем, интересно. Разве не в этом отличительная черта всего отвратительного? Мораль, даже нет... ужас! ставит запрет, но ведь любопытство сильнее. Хочется смотреть, видеть, постигать эту реальность. Та самая оборотная сторона ярких рекламных роликов, в которых улыбчивые мамаши разливают сок по хрустально чистым стаканам и зовут семью. Шаблонные картины тут как тут. Папа в светлых брюках и джемпере, вылизанные дети с белыми ровными зубами - все как на подбор. Абсолют, к которому стремится общество в целом. Мнения отдельных его элементов при этом не учитываются. Чаще - считаются аморальными. Идея - она манок для большинства. Потому и такая банальная, такая понятно-заезженная. Краски жизни, в гамме которых вам навязывают определенные интересы.

Что ж...

У меня за спиной иная идея. И единственное, что можно понять, глядя на все эту мерзость - морали нет; в этом мире выживает сильнейший. Хоть прячьте это от собственной совести, хоть не прячьте.

Сашку поставили на колени. Его лицо блестит от слез и слизи. Глаза темные, трагичные, во мраке сложно различить их точное выражение. В принципе, это и хорошо. Он тяжело дышит, и я вижу, что, не смотря на все свое падение, он возбужден. Ему стыдно. Он, молча, разглядывает насильников, тайно надеется, что они пресытились и теперь отпустят его, позволят забиться в свой угол под кроватью.

Костян сидит у стола, довольно дымит сигаретой. Лоб его блестит от пота, огромный волосатый живот на выкате, малюсенький член с вздувшимися яйцами болтается между ног. Виталя же еще не довершил свое дело.

- Дальше, - приказывает он.

Сашка покорно заглатывает его член. Я отворачиваюсь, гляжу куда-то в потолок. Видеть все это не хочется, но... вместе с тем, необходимо.

- Ха, фраерок, ты че проснулся? - ухмыляется Костян, заметив мое пробуждение. - Никак наша сучка слишком громко стонала, а?

- Не спится, - бурчу я, с раздражением слушая Сашкино чмоканье.

- Быстрее, быстрее... уже близко... - бормочет Виталя, закатывая глаза. Его кадык нервно дергается, пальцы перебирают воздух.

- А... а то ведь думал, что мы тебя разбудили, - кивает Костян. - Так привыкай, фраерок, че тебе еще могу сказать. Привыкай. Здесь тебе не у мамы под юбкой, все серьезно. Видишь вон, как парнишка старается нашим авторитетом заручиться. Слушай! - он не громко хлопает по столу ладонью. - А может ты это... тоже его разочек жахнуть хочешь? А? Так ты не стесняйся, обращайся, если че. У него гнездо такое, дружелюбное. Всем радо.

Костян начинает гоготать над собственной шуткой. Но его смех прерывается, как только храп Старшего сменяется подозрительным сопением. Старший - здешний пахан. И хотя зовут его не иначе как Семен Эдуардович, все, по какой-то непонятной причине, именуют его Старшим. Что сказать? В принципе, мужик он умный, рассудительный... жестковат иногда бывает. Но... ведь большую часть жизни на зоне провел. Такого понасмотрелся. Эти двое уродов у него в услужении, при нем ведут себя смирно. Цепные псы, в общем.

Сам Старший их страсти к молодым мальчикам не разделяет, но и против ничего не говорит.

Виталя начинает корчиться, и во мраке складывается впечатление, что многочисленные наколки на его теле оживают, шевелятся и переливаются. В отличие от вечно улыбающегося идиота Костяна, Виталя тощий и жилистый, с плешью на голове и злобными маленькими глазками - очень опасный.

- Давай же, быстрее, быстрее... падаль! - шипит он, и жилы на его шее вздуваются.

Сашка задыхается, но работы своей не прекращает. По его лицу все еще продолжают катиться слезы, тонкая нить то ли слюны, то ли спермы свисает с остро оточенного подбородка, забавно раскачиваясь из стороны в сторону.

- Да-а... О, да! - выдыхает Виталя.

Сашка начинает захлебываться, его тело сводит судорогой, и он резко отворачивается в сторону, его рвет. Все это время брызги спермы летят ему на голову, на щеки. Следом прилетает удар с ноги.

- Ты чего творишь, ушлепок?! - рычит Виталя, и бьет бедолагу еще раз. - Обрыгать нам тут пол вздумал?! Чмо гнойное!

Сашка загибается на полу, сжавшись в комок и с тихим визгом получая удары. Его все еще рвет, от этого все его тело содрогается в конвульсиях. Блевотина смешивается с его собственной кровью и спермой этих двух насильников.

- Лан, успокойся, - бормочет Костян приятелю, и улыбка при этом не сходит с его полного, лоснящегося лица. - Ща он тут все подотрет. У него и так на ночь дел куча.

- Мудило, - ругается Виталя, - весь кайф обломал.

Сашка жалобно хнычет, распластавшись на полу. По камере медленно расползается зловоние.

- Слышь ты, убирай быстрее! Не дай бог Старшой проснется, - рычит Виталя и ногой подталкивает к голому тощему Сашке грязную тряпку. - Иначе я тебя опять в параше полоскать буду.

- Да, да, сейчас... - тяжело дыша, бормочет Сашка.

Виталя усаживается на стул, тянется к сигаретам.

- Эй, фраерок, - обращается он ко мне, - курить будешь?

- Наша сука своими страстными стонами фраерка разбудила, - давится от смеха Костян. - Вот он и проснулся, авось, елда у него тоже почесывается.

Виталя уже успокоился. Довольно развалившись на стуле, он дымит дешевой сигаретой и равнодушно смотрит на меня.

- Правда что ли?

- Нет.

- А чего тогда?

- Да так, - сажусь на койке, чешу щеку, - не спится просто. Бессонница.

- Бывает. Но если дрочить надоест, то ты обращайся. Мы своей сукой поделимся, если надо, - усмехается Виталя. Костян же пытается сдержаться, чтобы своим раскатистым хохотом не разбудить Старшего. Он с трудом давит прущий наружу смех, так, что в какой-то момент у него начинают слезиться глаза, а из ноздри появляется здоровенный пузырь.

Вот тебе и чувство юмора нашей жизни: плачут оба, один из-за того, что смешно, другой... из-за того, что вот уже на протяжении нескольких месяцев подвергается жесткому изнасилованию со стороны двух бывалых зеков.

Я не верю в Христа, и во весь этот религиозный бред тоже не верю. Но, порой мне кажется, что в основе всякой религии строится банальное неприятие судьбы как череды действий-противодействий, с заранее предсказанным итогом. Мол, если все и так, то это дело рук Господа, не иначе. Чушь!

Что сказать еще? Меня взяли, когда я пытался подзаработать, толкнув немного промокашек. Как мне кажется, по наводке меня загребли. Сам я до этого лишь баловался. Бродил по клубам, позже - притонам, глотал все подряд. Плавал в зеленовато-багровом мареве ярких отталкивающе-привлекательных галлюцинацией, слушал депрессивную музыку, и, конечно же, всюду был секс. В те дни я довольно-таки тщательно следил за своим телом, старался нравиться девочкам. О, да... Девочек я любил. Молодой, красивый, со своими амбициями и перспективами на жизнь. Под действием веселой таблетки или жуткой марки, среди загонов и всевозможных сексуальных позиций... По мне именно это значило постигать краски жизни, а не вся та рекламно-слюнявая бутафория, о которой так любит рассуждать романтичная интеллигенция. Старательно отвергал упорно навязываемую любовь. Мне не нужна была привязанность, не нужны были дети.

Хотя... один раз я все же сходил на УЗИ. Просто ради интереса, посмотреть, что это такое. Сколько же надежд возлагала моя ненаглядная на этот поход, держала за руку, преданно заглядывала в глаза. Женщина-доктор тоже заглядывала мне в глаза. Но, в отличие от той дурехи, что в тот момент лежала на кушетке у аппарата, доктор все быстро поняла. Она была мудрой, с опытом в таких делах... Она видела, что я уже отказался от ребенка. "Ваша ляля" - так она его назвала. Зачем? Чтобы разжалобить меня? Так ведь это не подействует! Крохотная точка на мониторе не воспринимается как человеческое существо в перспективе. Но вот как привязанность и многочисленные проблемы впоследствии, эта точка воспринимается очень даже отчетливо. Доктор поняла, что нашей семье не бывать. И что эта крохотная точка уже обречена на смерть в кабинете акушера. И я понял, что она поняла. Мы оба хранили молчаливую тайну понимания. Быть может, мы стали убийцами? Ведь курица, которую я привел с собой (до чего же она хорошо трахалась, когда была под кайфом), ничего понимать не хотела. Она верила в навязанную ей идею нужности, социальной приспособляемости в лице триединого общественного бога - отец, мать, ребенок. Доктор смолчала. Она заняла позицию невмешательства. Может, закон и на ее стороне, да и обстоятельства не в ее пользу, но... мне легче думать, что она стала соучастницей, с молчаливым укором смотрящей на совершающееся убийство, пусть и совершенно оно было лишь у меня в голове...

С другой стороны, чего загоняюсь?! Я ничего такого не делал, просто ушел. Сбежал, скажите вы - да плевать! Как угодно! Мы вышли из кабинета и разошлись каждый своей дорогой. Я не был готов к семье, к ответственности. Меня интересовали другие краски жизни. Пусть и были они навеяны галлюциногенными удовольствиями. Еще долго чувствовал на себе ее отчаянный взгляд, даже много позже, когда пил в баре. И потом, когда трахал какую-то местную потаскуху. Загонял член ей в жопу, сжимал ее упругие ягодицы... а перед глазами навязчиво стояла точка на мониторе. Кислота приглашала в мой дом чудовищ. Нерожденные дети с порванными лицами, вывернутыми руками, дырами в животах - все они толпились у моего кресла, пока я пил, пока я курил, пока мастурбировал, трахался, пытался уснуть. Они кричали, но их несформировавшиеся глотки не издавали ни единого звука. "Убирайтесь прочь!" - орал я, швыряя в них вещи. Но они не уходили. И с каждым разом становилось все хуже и хуже. Кошмар преследовал меня.

А потом я узнал, что та девчонка умерла. Аборт прошел с осложнениями, но, вместо того, чтобы лечь на лечение, она ударилась во все тяжкие. Бухала, кололась, жрала все, что попадалось под руки, нюхала всякую дрянь. Ее имели всевозможные нарики, без разбору кто и как. И, в конечном счете, она загнулась. Издохла, как бродячая собака на обочине. Труп ее нашли не сразу, и, скорее всего, то, что попало в морг, представляло собой довольно плачевную картину.

Не знаю, так ли все было на самом деле. Но... так я себе это представляю. Кошмар никуда не ушел. В какой-то момент мне даже подумалось, что все эти омерзительные ужасы - всего лишь тихий вздох проснувшейся совести. У меня есть совесть! И вот так она давала о себе знать.

Пребывая в наркотическом бреду, я больше не чувствовал позитива и релакса. Неотступно за мной следовали два изъеденных червями трупа. Они разлагались у меня на глазах, и я в буквальном смысле чувствовал запах их тления.

Так может, это есть всего лишь последствия совершенных поступков? А?! Ведь действие с моей стороны вовсе не обязательно должно возыметь противодействие со стороны внешнего мира. Противодействие родилось у меня в голове. И все это время, даже теперь, ночью, я ощущал на себе его влияние...

Противодействие внешнего мира началось позже. С того самого момента, как меня ввели в камеру, и как эти двое ублюдков подкатили ко мне. "Выбирай, - сказали они, - или под член ложишься, или заточку под ребро получаешь!". Мне было страшно. Среди них всех я оказался самым молодым, самым неиспорченным - и это с моей-то жизнью! Думал, что это я аморальный! Но те чудовища, которых я повстречал здесь, оказались в сто раз аморальнее меня. По сравнению с ними я был всего лишь ребенком. Сукой со смазливым личиком. И перспективы вырисовывались очень неприятные: под звуки шансона чувствовать, как тебе в зад без смазки загоняют член... Нет, я не смел согласиться. Я боялся настолько, что физическая расправа казалась избавлением.

Заточкой меня пырнули тут же. Больно. Месяц лазарета. Разбирательство, во время которого здешний начальник - довольно-таки глуповатый человек - естественно ничего не решил и никого не наказал. После лазарета все тот же вопрос, и снова заточка. Думал, подохну. Спасли. Заштопали. Тело не хотело умирать. Судьба не считала, что я достаточно расплатился за два трупа, которые и нынешней ночью стоят у моей кровати, смотрят на меня темными глазами-впадинами. И никакой теперь кислоты, никаких полетов с драконами и смазливых девочек. Лишь вечный страх, что однажды, когда-нибудь... И ведь не будет после этого тети-доктора и точки на мониторе. Лишь удовольствие, удовольствие, удовольствие - то, за чем я так гнался всю свою жизнь. Удовольствие, которое получал я, ломая и коверкая чужие судьбы, теперь будут получать путем коверканья моей судьбы. Смогу ли я с этим жить?

Не слишком ли это жестокое противодействие тем поступкам, что совершал я?

Может, судьба, жизнь... Бог! - если он есть - все это тоже под кислотой? Извращенное понятие морали, нравственности, справедливости - как ответ на мое отношение к идее этой самой морали, нравственности, справедливости. Все - как оборотная сторона твоих мыслей. Весь мир под кислотой.

И самое главное, это мысли людей перед телевизором. Их слова: "Вот, очередного ублюдка засадили, но ничего, пусть там его хорошенько отделают! Пусть там ему покажут, где раки зимуют!" Сведи с ума сумасшедшего - и ты получишь нормального человека. Разве не по такому принципу работает идея наказания в нынешнем обществе?

Но ведь можно получить и вдвойне сумасшедшего... Может, мы все же ошибаемся?

Спустя пару часов выныриваю из душной темноты ночного кошмара. Тяжело дыша, разглядываю сетку над головой. Там, надо мной, удовлетворенно сопит Костян. Виталя тоже спит, и от того в камере воцаряется некое подобие тишины. Даже за дверью шагов не слышно, не иначе как охранники убрались к себе, листают журналы или режутся в карты. И им далеко плевать, что творится по ночам в камерах...

У двери, прислонившись спиной к стене, в тусклом свете одной единственной лампы (которая не выключается даже ночью), сидит блеклое подобие человека. Настоящий Горлум, сошедший со страниц известной сказки, тощий, раздавленный жизнью...

В темноте блестят его настороженные глаза. Смотрим друг на друга.

- Не могу я больше, - шепчет Сашка. - Не могу. Не заслужил я всего этого.

Ничего не отвечаю. Здесь не принято разговаривать с опущенным, позже может аукнуться. Настоящая изоляция, где тебя только унижают, ломают твою волю, всякое понимание себя, как личности. Потому и живут такие чаще всего под кроватью, спят на одеялах, питаются отбросами, а по ночам...

Сглатываю. Сашка продолжает настороженно меня разглядывать.

- Я к другу своему, - шепчет он спустя какое-то время, - к Максимке... Мой единственный друг. Помер он, клея нанюхался... Где бы ни был, я к нему.

Только тут до меня доходит весь смысл его слов. Но что делать? Броситься и остановить его? Помешать? Ведь тогда, тогда...

С другой стороны - может, не стоит? Парень и так уже натерпелся. Замучили его. Наркоман, первые месяцы и вовсе в изоляторе с ломкой валялся. Потом, когда пик прошел, к нам в камеру прислали. И все повторилось. Эти двое, вопрос, угроза... Но Сашка испугался заточки, не захотел, чтобы его резали. Уж не знаю, на что он надеялся, но согласился. В ту же ночь пожалел о своем решении.

Какое-то время пытался протестовать, но его бунт быстро гасили. Быстро и очень жестко. Я был невольным свидетелем происходящего. Старший редко вмешивался. Он торчков на дух не переносит. У Сашки же еще покушение на жизнь собственного отца в приговоре. Мутная там история какая-то вышла, насколько знаю. Семья состоятельная, а сын нариком стал, собственных родителей обворовывал. А однажды ночью вломился в квартиру и четыре раза ударил спящего отца кухонным ножом. Того чудом спасли, а Сашка вот сюда загремел - только-только восемнадцать исполнилось. Поговаривают, что на суде он пытался свалить всю вину на родителя, мол, тот в детстве его насиловал. Но мать это опровергла, прямых доказательств нет, да и... кто поверит наркоману, за которым довольно-таки разбойничий стаж числится?! Грабежи, нападения, изнасилования (многое доказать, правда, так и не смогли). Но итог понятен. Парень здесь. Вот он - сидит в углу, голый, со следами засохшей спермы на лице. Тощий и раздавленный.

Решимости осталось лишь на одно действие.

Именно это меня и беспокоит.

- Не для меня этот мир, - бормочет Сашка. - Нет в нем ничего яркого, позитивного. Страшно только, и все...

Видимо, на память ему приходит что-то забавное из прошлой жизни, потому что внезапно он растягивается в довольно страшной улыбке. Зубов у него не осталось - все выбили. Да и Виталя однажды заявил, что сука без зубов сосет гораздо лучше, чем с зубами. Я же думаю, что Виталя просто испугался, что, однажды, ему могут откусить все его хозяйство. Разное ведь бывает. У всякой твари существует предел терпения, после которой ей становится уже все равно.

Сашка показывает мне заточку, сделанную из оловянной ложки. И как только он ухитрялся ее прятать! Не от тюремщиков, от нас самих.

- Не могу больше.

Он подставляет лезвие к собственному горлу.

Понимаю, что или сейчас, или уже никогда. Страшный выбор: с одной стороны, если он умрет, а в ближайшем времени не появится никто новый, эти двое извращенцев вновь пристанут ко мне. Сколько еще я смогу выдержать ударов заточкой, прежде чем сдамся? Сколько?! С другой же стороны, мне жалко этого парня. Что бы он там не натворил в своей жизни, такого он не заслуживает. Черт, да такого никто не заслуживает!

И, да, то, что он замыслил - единственный для него выход.

Какое-то время колеблюсь, затем отворачиваюсь на другой бог, смотрю в стену, стараюсь не слышать, как он перерезает себе горло, как булькает у него в глотке. Не слышать тихого шелеста багровой струи о дверь... Хрипы. Хрипы. Хрипы...

А затем, тишина.

Утром придет охрана. Холодное обескровленное тело унесут, а начальник станет допытываться, как, мол, так, зачем довели, зачем издевались?! Ведь все ему известно было. Все он знал изначально - должность такая. А Старший лишь тихо хмыкнет, хмуро посмотрит на двоих своих подопечных, а потом и ответит: "Так ведь ж сами попросили, начальник, сами сказали - поучите его уму-разуму. Разве нет?" Начальник тюрьмы, конечно, возмутится, гневно нас всех оглядит: "Что ж вы, Семен Эдуардович, человек уважаемый, а так...". "Да полно, - отмахнется Старший, - начальник, здесь люди мои, да ваши. В своих я уверен, лишнего трепать не станут. А вы в своих уверены?". "Я-то в своих уверен, - еще больше разозлится начальник, - но вот...". "Ну, вот и закроем тему, - покорно вздохнет Старший, - вы мне сами сказали, что парня надо проучить, что его же собственный отец - ваш старый друг, кстати - об этом попросил. Как его здоровье-то, оправился? Ну да неважно. Мы свое дело сделали. А уж что парнишка этот не выдержал, трудности уже не наши. К тому же, он наркоман, а вы и сами знаете, что у таких с психикой беда". И начальнику ничего не останется, как смириться. Тело отправится в морг, камеру нашу обыщут, возможно, лишат телевизора на месяц, или еще что... На этом все и закончится.

Я смою тряпкой кровь с двери и пола, и дальше... буду лишь покорно ждать. Следить за задумчивыми взглядами Витали и Костяна. Прислушиваться к их перешептываниям, к смешкам. Вздрагивать от резких хлопков, от звуков голоса, когда они будут ко мне обращаться. Не спать по ночам...

И ждать!

Пока однажды эти двое не придут ко мне поздним вечером, и вновь не заставят выбирать между перспективой скорой смерти и длительным позором. Страшный это выбор. Но... быть может... такой же страшный, какой я поставил перед той девчонкой? И перед всеми остальными?.. Равносильны ли эти, не зависящие друг от друга напрямую, действия? И не является ли одно - пусть и косвенно - последствием другого?

Случайность? Рок? Я в это не верю. Есть лишь выбор, и последствия.

Что ж, в свое время я выбрал кислоту...

20 июня 2011 года

Оставить комментарий © Copyright Кроатоан (Nemesis5@yandex.ru) Размещен: 18/07/2011, изменен: 09/12/2011. 21k. Статистика. Рассказ: Проза		Ваша оценка:
Аннотация: Эпилог.

Кроатоан: другие произведения.

Кислота 3