Крокодилов Матвей: другие произведения.

Хозяин Большого Каштана

Журнал "Самиздат": [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Peклaмa:
Конкурс 'Мир боевых искусств.Wuxia' Переводы на Amazon
Конкурсы романов на Author.Today

Зимние Конкурсы на ПродаМан
Peклaмa
 Ваша оценка:
  • Аннотация:
    Весёлый и опасный сборник рассказиков.

  Матушке-Луне - Посвящение
  Матушка-Луна! Матушка-Луна!
  Посмотри-ка на нас у себя из окна!
  Как мы бредём сквозь затмений круги.
  Как мы горим, хоть не видно ни зги.
  Как мы лопаем, спим и просто живём,
  Запиваем свой хлеб закатным вином,
  Плюёмся, смеёмся и плачем насквозь...
  Тебе там не скучно среди всех этих звёзд?
  Тебе там не скучно среди всех этих звёзд?
  
  Звёзды как гвозди: каждый держится сам.
  Их голоса нам не по зубам.
  Плюются кометами, пугают собак,
  Земля под ногами как сжатый кулак.
  Деревня замолкла, за лесом пальба,
  Наутро там дым и он хочет сюда,
  Какие-то тени приходят к нам в сад,
  Но не говорят, нет, не говорят.
  Но не говорят, нет, не говорят.
  
  Матушка-Луна! Матушка-Луна!
  Это просторы - они как стена!
  Тебе холод не страшен - ты в нём живёшь.
  Ты не белка, не галка и даже не ёж.
  А мы в темноте, когда ты высоко.
  А мы в тесноте, когда ты далеко.
  Ругаемся смехом и плачем, любя,
  И всё же не выжить нам без тебя.
  И всё же не выжить нам без тебя.
  И всё же - как выжить нам без тебя?..
  Предисловие для своих
  Однажды мне привиделся человек в обтрёпанном старом пальто, который идёт по узкому, напоминающему ущелье проходу между двумя домами, склонив голову и стараясь не наступать в лужи. Шляпу он держит в руке и можно разглядеть, что он довольно стар и измучен, но всё-таки ещё весьма крепок и уверенно держится за своё обычное дело. Нельзя сказать, насколько это дело легально, но очень похоже, что оно принесло ему какие-то сбережения и впридачу окончательно разочаровало во всём, что как-то связано с человеком.
  За проулком - тесный дворик, стиснутый домами, заборами и, словно куполом, накрытый тенью громадного раскидистого каштана - каштан этот, разумеется, не благородный, а конский, с зелёными плодами и крупными несъедобными ядрами/ Много лет спустя их будут высаживать в больших городах, чтобы очистить воздух от выхлопных газов.
  На каштане, в листве, куда можно вскарабкаться по небольшой лесенке, живёт хозяин двора, которому и принадлежат все окрестности. Он помешан на химии и уже почти не спускается на землю. Весь двор - собственность этого странного высохшего человечка, в том числе и маленькая красного кирпича халупка, где ютится наш герой. Внутри халупки одна-единственная комната с тусклым окошечком, столом и кроватью; по размерам она едва ли больше тюремной камеры. Там наш герой ужинает и спит, даже во сне не переставая обдумывать какие-то детали очередной сделки. Покупателей и посредников не принимает в своём доме никогда.
  Соседи ему незнакомы, с ними он только здоровается. В двухэтажном доме с рухнувшей задней стеной живёт вдова каменщика с двумя сыновьями, шестнадцати и восемнадцати лет. В сарайчике (в деревнях такие стоят на каждом подворье; крестьяне складывают туда косы) - крошечный старикашка, вечно бурчащий о каких-то сокровищах и при этом исправно вносивший за аренду. Дальше, в другой половинке двора, позади двух сдвинутых сарайчиков, куда уже не доходит тень каштана и дома понарядней, низкорослая голосистая девица из оперы снимает один этаж двухэтажного особнячка с мозаикой возле входа. Особой известности она не стяжала, поёт исключительно в хоре, а чаще просто танцует вместе с полусотней друг Пастушек и Горожанок. Любит печёную картошку и сама же её и выращивает в бывшем цветочном вазоне. По поводу цветов говорит, что "глаза я накормлю и на работе". К тому же весьма гордится своей независимостью и нередко спала на полу, уступив кровать подруге, которую опять выгнал любовник.
  Прочих обитателей (иные из них заселялись только на неделю-другую) можно даже и не пытаться запомнить, потому что на самом-то деле дворик самый обычный и вокруг можно увидеть не меньше полусотни таких двориков, столпившихся в целый райончик, не имеющий, впрочем, общепризнанного названия. Трущобным, кстати, его не считают. Это так, преддверие, нечто вроде трамплина, крошечный закуток для тех, кто приехал завоёвывать город, но не скопил пока на собственное жильё. Двор с Каштаном считается здесь одним из самых дешёвых и непрезентабельных, даже старенький доходный дом на другой стороне улицы выглядит по сравнению с ним весьма франтоватым и зажиточным.
  Нашего героя, однако, престиж интересует мало - его дела лежат в одной плоскости, жильё в другой, еда в третьей, а сам он не существуют уже нигде, наглухо завёрнутый в одну и ту же утомительную паутину повседневных тревог и привычек. Сорок лет жизни - достаточны срок, чтобы больше ни на что не надеяться. Но в тот момент, когда он мне привиделся, над ним всё-таки сгущаются беды и закат, заблудившийся между домами на другой стороне улицы, окатывает его спину и плечи тревожным багровым заревом. И даже там, дома, в знакомой темноте, он чего-то или кого-то боится - кого?
  Может, причиной был худой, костлявый и всесильный владелец двора, замкнутый в своём непонятном могуществе, которого все окрестные жители называют Хозяином Большого Каштана?
  
  Очень долго не мог я понять, что за история с ними связана. Мне было, кажется, лет с пятнадцати, когда я впервые увидел всё это и потом ещё много-много раз я представлял се себе этот двор и перебирал его - доска за доской, кирпич за кирпичиком,- но ключ к истории так и не упал в мои ладони. Или может, это история и не про мрачного человека вовсе, а про упорную и негасимую тоску, которая чадит внутри у того, кто живёт на дереве? Ведь только нижняя часть ствола, и упавшие каштаны и листья принадлежат дереву во дворе, в то время как ветки, листья и вид из кроны оно вынуждено делить с точь-в-точь таким же огромным каштаном, который стоит на перекрёстке Лекенаври и Мхорской, возле мясной лавки, участка городской стены и купеческих особняков, примыкающих к Восточному Мосту. Архитектор, восстановивший город после долгой осады, когда все деревья ушли на дрова, а половина домов стояла без крыш и деревянных перегородок (возможно, этим архитектором был Ханемит, ставший потом королевским садовником, тот самый мастер тесла и ножниц, что мог заставить расцвести даже деревянный забор) совместил два дерева, чтобы упростить труд уборщиков - теперь каждую осень созревшие на перекрёстке каштаны и пожухшие листья падали в совсем другое место, причём вместе с кроной пришлось перенести и тень, так что во дворе даже в самые солнечные дни было почти вдвое темнее, чем в любом из соседних.
  Дни и ночи, под солнцем и в море огней, созерцал несчастный хозяин кипение чужой жизни: кареты с зеркальными дверками и повозки, что уже сто третий год на ходу, мясников с ножами и носильщиков с тележками, влюблённых, что часами простаивали под деревом, не замечая, что оно не отбрасывает тени, и просто прохожих, которые спешили мимо, неизвестно откуда и неизвестно куда. И он не мог не обнаружить, с какой лёгкостью всё это разнообразие обходится без него. Что бы он не делал, какой бы суп за ужином не ел и сколько монет в месяц за любой из своих домиков не назначил, на другом конце города всё так же росло бы дерево, чья листва опадала на его землю. Миру было всё равно, есть ли у него наблюдатели, он тёк по своему собственному руслу, вне зависимости от того, кто на него смотрит.
  Случалось, он даже жалел, что не обучен ремеслу художника, ведь можно было бы нарисовать всё, что он здесь видит и притом до дрожи здорово, так, чтобы в картину хотелось, как в окно, выглянуть - и сразу же себя одёргивал и смеялся над этой попыткой поймать форель сачком для ловли бабочек. И то верно, есть ли хоть горсточка смысла в рисовании картины, сама суть которой в том, что она постоянно меняется самым неожиданным образом?
  
  А может, там и не случилось никакой истории, просто сама жизнь текла себе и текла своим чередом, своим руслом? И не была там больше ничего, а была только багровая тревога над домами и холодная тень между двумя стенами, и тесная кровать с клетчатым одеялом, под которую даже сундук не поставишь, и на которой мой первый герой, всегда один, уныло проваливался в недра непролазно-тёмных сновидений?
  Поэтому я и составлю его там, где он сейчас, не выяснив даже его имени, а читателю предложу совсем другую, более интересную часть его истории - её название. Ведь если название есть, а самой истории нет, то нужно его куда-нибудь пристроить, чтобы не пропало напрасно.
  
  Вот почему эта книга называется:
  
  ХОЗЯИН БОЛЬШОГО КАШТАНА
  Человек в янтаре
  I
  Рамук из Тощего Леса ("Книга бесконечных теней", глава VIII) утверждает, что Ринавва - единственный человеческий город, который, хоть и стоит на земле, но одновременно принадлежит к царству мёртвых. Возникший на двух границах - земли и моря и Пещер и Поверхности - он выползает на Побережье, словно огромная пёстрая ящерица: вместо челюстей у него Порт, обхвативший глубокую и уютную гавань, вместо спины - главная улица с двухэтажными домами, а на пологом холме, в подножье которого зияет чёрная нора входа в штольни, вытянулся небольшой хвост из сравнительно недавно, лет двадцать назад, построенных особнячков.
  Если смотреть оттуда, кажется, что городок может поместиться у тебя под мышкой, а все его жители знают друг у друга даже ногти на ногах. Но это вовсе не так: даже в те времена, когда новых домиков не было, страшные ринаввские истории ходили по всему континенту, достигая самой Маджолвы, и не одна армия делала здоровенный крюк, лишь бы не приближаться к её стенам из узорчатого песчаника. Совсем нестоличная (Ринавва приписана к Прибрежному Наместничеству), она прячет в каменных карманах извилистых улиц целые пригоршни загадочных историй и совпадений.
  Правда ли, что под таверной "Мокрый Кабан" зарыт в землю огромный якорь со стародавнего пиратского брига? Что камни для набережной добывали на одном из Седых Островов, который ушёл под воду, как только строительство было закончено? Что двести лет назад один рыбак нашёл во рту у пойманной ставриды золотую монету, на которой был изображён он сам? Ответов не существует. Каждый житель сам решает, верить легендам или сочинить свою собственную.
  Таллукер был сыном того самого купца, что перевозил камни для городской набережной. Когда отец пропал в джунглях Кипящего Берега, оставив вдове большой дом, стабильный доход и уважение всего города, он уже второй год ходил в школу при Канцелярии, упражняясь в лтаморском, юриспруденции, точных науках и каллиграфии. Учёба у него шла хорошо, поведение было примерным, а лицо таким грустным, что учителя забывали его похвалить, а перечисляя лучших учеников, называли вторым или третьим.
  Близких друзей у него не было, как не было и тайн от родителей - каждый вечер он возвращался из школы, обедал в огромной столовой с расшитыми драпировками и окном, занимавшем целую стену, потом отправлялся в свою комнату, выходившую окнами в сад и до ужина занимался, углубляя то, что знал и дополняя это тем, что было написано только в книгах.
  Геометрию, географию и историю он знал так, что мог бы надиктовать по памяти учебник, а на лтаморском готов был составить любое письмо, поздравление или завещание - при условии, что ему будет, что и кому завещать. После ужина он немного читал - от отцовских должников ему осталась порядочная библиотека - а потом ложился в кровать и моментально проваливался в сон, словно в чёрную яму. Снов, почти целиком копировавших его обычную жизнь, он не запоминал и потому часто в них путался: должно быть, две трети событий, которые он мог вспомнить, произошли с ним именно во сне.
  Праздничные дни означали визит в Храм Воды. Мать просила помощи и поддержки; Таллукер шептал положенные слова и смотрел, как бежит вода по цветным камушкам на алтаре. Богов он боялся, они были большие и непонятные, словно ветер или море: и даже в легендах появлялись неохотно, словно из жалости к беспомощному человеку, который за завтрашний день поручиться не может, не говоря уже про день вчерашний.
  После пропажи отца внешне он почти не изменился: всё так же сидел на занятиях и безукоризненно отвечал, когда его спрашивали, но дома уже не занимался, а просто лежал на кровати и считал щелчки ножниц в саду. Спустя два месяца всё прошло, он продолжал свои штудии, словно надеялся опять нырнуть в ту же самую реку, и даже когда полутора годами позже отец нашёлся и вернулся, разбогатевший вдвое и с отметинами на лице, какие островные племена ставят прошедшему на испытания воина, Таллукер не изменился, отражая внешний мир не лучше, чем разбитое зеркало. А ведь даже отец за это время стал другим: его огромные плечи, казалось, того и гляди разорвут рубашку, а в голове клокотали идеи насчёт торговых факторий, добычи изумрудов и целых садах редких фруктов, ни цветом, ни формой не похожие на те, что продавались в городе. Спустя всего месяц отец организовал ещё одну экспедицию, теперь уже на трёх кораблях, с уставным фондом, вдвое превышавшим годовой доход городского казначейства. Успехам сына он очень радовался, хоть их и не понимал, и даже верил, что Таллукер пойдёт дальше чем он, пусть даже и по другой дороге. И вот он снова исчез, но отсутствие теперь было не пугающим, а уютным, словно нагретое кресло, которое ждёт хозяина.
  В год сдачи экзамена (экзамен приходился на лето и его всегда сдавали в День Совы, когда даже звёзды не смотрят на землю) Таллукеру исполнилось шестнадцать. Все сведенья о его внешнем виде можно почерпнуть из "Записей о Предварительном (Пробном) Экзамене" - существовал ещё и такой, за месяц до основного и по тем же предметам; провалившийся на нём ученик доучивался ещё год и за удвоенную плату.
  Это был сухощавый паренёк среднего роста, с впалой грудью и глазами, цвет которых не помнила даже мать, в неизменно-чёрной ученической хламиде до пяток и с волосами, укороченными, по тогдашней моде, до плеч. Правая рука, всегда перепачканная чернилами, напоминала лапу леопарда, а на левой можно было разглядеть шрам, полученный, похоже, во сне. Говорил он громко и словно бы сам для себя, а ещё не любил виноград, потому что его мало есть - нужно ещё и выплёвывать косточки.
  День предварительного экзамена был солнечный и тихий, какие только на картинках рисовать. Осушив за завтраком кувшин молока (вино ему не наливали) Таллукер вышел через дверцу в воротах и зашагал вниз по улице: в одной руке бумага, а в другой - сундучок с письменными принадлежностями. На нарядном Кедровом мосту он посторонился, пропуская телегу с углём, и успел заметить, как по дну реки скользнула рыбка с крошечными плавничками цвета киновари. "Рыбка-Красные Плавники" подумал он по-лтаморски, и сразу почувствовал себя уверенней.
  Дальше спуск шёл по ступенчатой аллейке, обсаженной молодыми каштанами; в самом низу, возле выложенного камнем фонтанчика, Таллукер всегда замедлял шаг, словно боялся кого-то обидеть. Здесь, в тесном закутке главной Улицы, Порт, Главная и окраины перетекали друг в друга свободно, словно воды одной реки - напротив поднимался красный куб Уездной Канцелярии, двумя кварталами влево начинался Морской Рынок, а из-под холма, тихо-тихо, словно заболоченный ручеёк, полный тины и сонных лягушек, выбирались чумазые хижинки окраины, отродясь не наблюдавшие даже отблеска хоть какой-нибудь планировки, с изодранной одеждой на верёвках и замшелыми крышами, надвинутыми на самые окна. Истории про них ходили самые найжутчайшие, туда даже стража редко заглядывала, но сейчас, в тепле полуденного солнца, там нельзя было разглядеть ни страшного, ни интересного. Халупки себе и халупки, запущенные и на редкость безлюдные, с редкими огородиками и тесными загонами, в которых обитают, наверное, мелкие чумазые кролики. Здесь никогда ничего не менялось, даже ветер щадил эти ветхие деревяшки, а тоненькие деревца за шесть лет его учёбы так и не выросли и всё так же виновато глядели ему вслед, словно изменяясь за собственную никчёмность.
  В этот день, однако, кое-что было другим. Скамеечка возле фонтана, перекошенная так, что на неё было страшно взглянуть, больше не пустовала: на ней, поджав ноги и наклонив голову, устроилась зеленоглазая русоволосая девушка в потрёпанном платье с пионами. Ноги у девушки были босые, а на упругой груди угадывалось ожерелье, непонятно почему спрятанное под платьем.
  - Ты из школяров, да?- заметила она, немного заглатывая в нос открытые гласные. Таллукеру невольно вспомнился лтаморский, где такое глотание было одним из самых сложных правил.
  - Да, я в школе учусь. Я как раз туда иду,- он хотел добавить ещё слов, но обнаружил, что в голове пусто.
  - Здорово тебе. С утра - и сразу умнеешь. Я Янтарь,- она поднялась и хлопнула по ладони его правой руки - старое-старое приветствие времён неизвестно каких,- А тебя как зовут?
  - Таллукер.
  - Хорошее имя. Ты спешишь, я вижу? Ладно, ничего, потом увидимся.
  И исчезла между хижин. Таллукер смотрел ей вслед и чувствовал, что его сердца почему-то поднялось вверх и стучит теперь уже в горле.
  Стряхнув оцепенение, он продолжил путь, довольно безуспешно пытаясь прикинуть, сколько времени он потерял на разговоре. Городские часы он видел, но почему-то не мог представить на них время начала экзамена; более того, иногда ему казалось, что циферблат подмигивает ему и что-то бормочет сквозь усы-стрелки.
  В школе он застал полный коридор чёрных накидок и кто-то утешительно похлопал его по спине: экзамен только-только начался и он уже успел упустить свою очередь и теперь пойдёт последним. Таллукер не возражал и уселся на пустой бочонок, где и просидел всё положенное время, выводя на промокашке угольком чьи-то незнакомые лица.
  В комнате где бесчисленные ответы и бескрайнее утомление уже давно пропитали стены и пол, он поймал ушами вопрос, закрыл глаза, набрал побольше воздуха, стал отвечать одной огромной фразой - и примерно к середине её услышал, что вопрос закрыт и теперь можно перейти к каллиграфии.
  После письменного задания и ещё двух вопросов обнаружилось, что он знает предмет лучше всех.
  II
  Вернувшись домой после пробного экзамена, Таллукер запил обед водой и лёг с закрытыми глазами в на кровать, слишком взбудораженный, чтобы уснуть. Потом рассказал матери о своём успехе, выслушал все положенные поздравления и отправился готовиться дальше.
  Но дело почему-то разладилось. Нет, слова были знакомые и части речи сидели все на своих местах, но ближе к вечеру, когда рыжее солнце запуталось в ветках росшей в саду акации, он вдруг обнаружил, что смотрит в окно чаще, чем в книгу, а вместо того, чтобы переворачивать страницы, уже неизвестно сколько времени пытается перевести на лтаморский "зелёные глаза и русые волосы". Грамматика была ясна, но слов под рукой не было и поэтому казалось, что лтаморского он не знает, а всю жизнь учил какой-то другой язык, совершенно не на что не пригодный.
  Таллукер отложил перо и решил выйти в сад - вдруг вкус знакомого воздуха вернёт его мысли на место? На глаза попался лтаморский словарь цвета нового кирпича, но искать и выяснять не хотелось. В голове зудело; казалось, она забита шелухой от тыквенных семечек. До ужаса хотелось проветриться.
  В саду не оказалось никого, только из кухни доносились осколки голосов и звон посуды. Таллукер прошёл сначала по одной, потом по другой дорожке и только сейчас понял, какой сад маленький и насколько похож формой на "имзу" - последнюю букву лтаморского алфавита, которая использовалась только в конце существительных, чтобы показать их неодушевлённость. Остановившись перед калиткой (замок был в форме морды муравьеда, причём запирался он на язык), Таллукер долго-долго рассматривал засохший цветок, а потом распахнул дверь и оказался снаружи.
  Улицы были по-вечернему безлюдны: только кошки крались в сырых тенях и пёстрые воробышки порхали по заборам, выискивая кучи свежего навоза. Когда он шёл, мостовая подавалась то вверх, то вниз, словно спина опечаленного слона, а потом вдруг оборвалась перед полоской кустов и пологим песчаным склоном, перетекавшим в огромный пустынный пляж. Город закончился, дальше было только море: огромное, медно-рыжее, оно полыхало вместе с закатом, медленно-медленно растворяя в себе тяжёлое золотистое солнце. Песок ещё хранил тепло, он ласкал ноги, и в голову забрела мысль, что здесь, наверное, можно и спать - не так, конечно, сухо, как в кровати, но почти так же мягко и уютно.
  Он довольно долго так простоял, оцепеневший, среди песка и чёрных водорослей и ветер трепал его чёрную накидку, а потом где-то на краю слуха зашлёпали босые ноги, и его кто-то окликнул - без слов, одним голосом.
  Девушка - та самая, зеленоглазая и русоволосая - шла к нему по кромке прибоя, оставляя зыбкие следы, которые тут же слизывали волны. Платья с пионами на ней больше не было, мокрые волосы разметались по плечам и груди, словно диковинная узорная роспись, а из одежды осталось только ожерелье из янтаря. Крупные, дымчато-тёмные, цвета пива камни были нанизаны на простую верёвочку, какими связывают мешки или доски. Солнце, запутавшись в них, лежало на коже медово-жёлтыми пятнышками.
  - Привет,- сказала она, остановившись в двух шагах и закрыв спиной солнце,- А я и не знала, что ты тоже здесь купаешься.
  - Нет. Я... нет,- Таллукер попытался подобрать нужное слово, но вдруг сообразил, что девушка понимает и так,- Я здесь первый раз в жизни, да, честно. Здесь...- он ещё раз задумался,- Здесь красиво. Я никогда не видел... ну, ничего такого.
  - Ты много чего ещё не видел,- девушка зацепила пальцами ноги и подняла какой-то камешек,- И много чего не видишь. На, держи - это мой тёзка.
  Камешек янтаря был точь-в-точь такой же, как те, что на её ожерелье и тёплый-тёплый - Таллукер так и не понял, от руки или от песка. Если сжать его рукой, казалось, что камешек живой, он дышит и ворочается во сне. Таллукер пригляделся к золотым искоркам, а когда смог оторвать взгляд, оказалось, что девушки больше нет. Таллукер посмотрел в море, на пляж - и там, и там было пусто - и стал карабкаться обратно, так ни разу и не оглянувшись. Янтарь остался в руке; опустить его в карман почему-то казалось кощунством.
  Когда он пробрался в калитку и ступил на дорожку, выложенную восьмицветными терракотовыми треугольниками, солнце скрылось совсем. Небо потемнело, город оделся огнями фонарей и фонариков, а столовом павильоне уже расставляли посуду для торжественного ужина. Таллукер забрался в свою спальню через окно и успел сесть за стол за мгновение до того, как его позвали ужинать.
  - Я иду,- сказал он, заталкивая камешек в подставку чернильницы. Потом немного посидел, разглядывая так и неоткрытый словарь, погасил лампу и побрёл на кухню, абсолютно запутавшись в паутине собственных мыслей. Голова полыхала, всё в животе ходило ходуном, а перед глазами плясала какая-то чушь.
  Ужин оказался роскошным, с ароматным мясом в белом соусе, сыром, перемешанным с сочными шкварками, зеленью, хрустящими пирожками с нежной начинкой, серебряной посудой и скатертью, которую доставали из сундука раз в сорок лет. Таллукер сидел во главе стола, по левую руку от матери, дальше была тётка, которая, оказывается, приехала сегодня в полдень, ещё одна тётка, жившая на другом конце города, её муж с ухоженной бородой и сросшимися бровями, ещё какие-то люди, наперебой поздравлявшие его и пророчившие славное будущее... Таллукер кивал, улыбался, чувствуя, что губы бледные и улыбка получается постной, а сам тем временем обнаружил, что язык, на котором к нему обращались, был ему ничуть не понятней и не удобней лтаморского.
  Сидя над тарелкой, он наблюдал за мошками, кружившими вокруг завёрнутого в бумагу фонарика. Пища с трудом ворочалась во рту, словно и она была на незнакомом языке, а уши раз и за разом жевали рассказ Тамокни - этот Тамокни года два учился в одном классе с Таллукером, сын ювелира, отличник, отчисленный за что-то развратное. Рассказ касался классификации морских янтарей
  Оказывается, их разделяют на пять видов. Первым был Молочный - белый и непрозрачный, похожий на стеклянную форму, залитую белой водой; этот камень совсем прост и привычен, словно чашка коровьего молока и годен на что угодно. Вторым - Солёный, прозрачный и сверкающий, пахнущий морем, с оттенком лёгким и свободным, как воздух; пригодный на правильную геометрию подставочек, шаров и пирамидок. Дальше шли Лимонный - золотистый с зеленью и идеально круглый: незаменимый на ожерелья и кольца и сам себе на уме - и Медовый - сочный и яркий, годный на шкатулки, фигурки и подарки любовницам. Замыкал процессию морских чудес янтарь Имбирный или Горький - космически-тёмный, с крошечными искорками и такими насекомыми внутри, каких не встретишь даже во сне. От Горького пахнет всем сразу, он то тяжёлый, то лёгкий, не похож цветом ни на смолу, ни на песок, ни на древесину, почти не бывает правильной формы, и происходит, как предполагают, от упавших в море осколков звёзд.
  Камушек, который дала ему девушка, был, видимо, горьким - пробуя жаркое, Таллукер даже ощутил его вкус, - и почти полностью отбивал аппетит. Есть не хотелось совсем, стол казался огромным невспаханным полем. Когда подали зелёное вино в небольших кувшинчиках, Таллукер попросился к себе - всё вокруг казалось вырезанным их бумаги, а к горлу подкрадывалась тошнота.
  В спальне он долго смотрел в темноту, на ощупь пробираясь среди скачущих мыслей, а потом, не глядя, вытащил камешек, прильнул к нему губами и очень осторожно лизнул языком.
  Камешек был ещё теплым.
  III
  В день экзамена мать вытряхнула из мешочка на его поясе все монеты, которые он не тратил, и насыпала туда на счастье морских камушков. Где-то в течение недели должен был вернуться отец, так что всё предвещало праздник. Попутно принесли письмо - в дом одного из компаньонов отца вернулись на каникулы две дочери, жившие в столичном пансионе: их мать очень интересовалась успехами Таллукера и просила разрешения захватить их с собой на торжественный ужин. Таллукер последней новости не воспринял: она прошла мимо него, словно мышь и сразу же юркнула в норку.
  Гардероб сменился, теперь он выглядел скорее праздничным. Накидка была тонкого сукна и с серебряным воротником, новеньким-новеньким, не успевшим ещё потемнеть от солёного ветра. Пояс был тот самый, который молодой отец одевал на танцы, а на голову - лёгкая повязка. Даже сандалии были новые, из самой лучшей кожи, ещё не привыкшей что ей пользуется кто-то другой. Вот почему даже знакомые ступеньки аллеи показались ему редкостно неудобными.
  Янтарь сидела на том же месте, но это не было повторением - словно птица, она, казалось, того и гляди вспорхнёт с шаткой скамеечки. Платье на ней было прежнее, оно совсем не обтрепалось, но не стало и чище.
  - А ты как на свадьбу одет,- заметила она и подошла поближе, сверкая глазами из-под спутанных волос.
  - Экзамен,- только и сказал Таллукер,- У меня экзамен сегодня.
  - Кстати, камешек, который я тебе подарила - он у тебя с собой? Я ведь и не рассмотрела его толком.
  - Он... нет, не с собой,- Таллукер схватился за мешочек, но вспомнил, что оставил камешек в тайнике,- Я потом принесу, если надо.
  - Не стоит, у меня ещё есть. Пошли, посмотришь,- она схватила его руку и потащила куда-то за хижины, где под ногами хлюпала земля, и пахло почему-то вяленой рыбой. Остановившись возле заборчика, ограждавшего невесть что, Янтарь повернулась к нему лицом (губы - чайно-тёмные, намазанные, как небогатых мещанок, соком леопардового дерева вместо помады), обхватила его плечи ладонями и прижала губы к губам.
  Так Таллукер в третий раз почувствовал этот вкус - вкус морских глубин, которые человек некогда не попробует. Он попытался отстраниться и вместе с тем хотел подождать ещё чуть-чуть, чтобы получше распробовать, а море зашумело уже и в ушах и весь мир качался, словно палуба в шторм - а руки течения опять волокли его среди рифов и топких заводей, не понимающего уже...
  Потом была комнатка - видимо, в одной из этих хижинок - полупустая, с пучками сохнущих водорослей на стенах, глиняной лампой на полу и дверным проёмом без двери, выходившим прямо во дворик. Он на лежанке, а Янтарь раздевается, стаскивая через голову платье. Под платьем - точь-в-точь то же, что и на пляже, и даже в камешках мерцают точь-в-точь такие же огоньки, а потом она помогает раздеться ему, стаскивает пояс и повязку, открывая голову ветру, выбрасывает прочь сандалии, за каждую из которых можно купить десять таких домиков и берётся теперь за накидку, а Таллукер только помогает, облизывая пересохшие губы. Снова объятия и поцелуй; ему кажется, что в глотку потекла морская вода, а она уже отбросила накидку прочь и стоит теперь над ним на четвереньках, похожая на последнюю, самую сильную волну. "Она ведь одного со мной возраста",- думает Таллукер и выпускает мысль прочь вместе с выдохом.
  - Не бойся, если не умеешь,- шепчет она в ухо и больше всего хочется, чтобы губы задевали щеку,- Море забирает только неумелых мореходов.
  А потом она опустилась и он поплыл сквозь локти и колени, вдыхая, выдыхая, но не пытаясь бороться с течением. Лежанка была тесновата для любви, он чувствовал, что места не хватает, но не мог оторваться от губ и всплыть из огня, который легко и быстро пожирал любое неудобство. Это была добровольная борьба, горячий заплыв в тяжёлой морской воде и он с удивлением обнаружил, что не только возраст, но и рост неё совершенно такой же, словно они были нарочно так собраны, чтобы осознать, что родились в один день. А потом, когда часть, знакомая ему по снам, закончилась и пошла другая, пряная и незнакомая, он почувствовал, что теряет власть над всем - сами его мысли таяли и текли в незнакомом водовороте, а хижина словно вращалась вокруг своей оси, неторопливо покачиваясь на волнах прилива.
  После он снова лежал, уже один, а она, окатив себя из ведра прямо на пол, пила из кувшина и с каждым глотком её груди вздрагивали, словно принимая и свою долю. Потом она предложила кувшин и ему, но там оказалась не вода, а вино, мутное и кружащее голову, от какого даже из носа начинает пахнуть, а она натянула всё-таки платье, плотно облепившее вспотевшее тело, и ушла куда-то наружу, а потом ночь, и свечи на полу, и маслины с косточками, которые положено плевать прямо во двор, и снова ожерелье, но теперь уже луна играет на нём и искорки становятся совсем крошечные, словно пылинки серебра на верстаке ювелира. Теперь волны подкатывали прямо к голове и Таллукер помогал им, понимая, что Янтарь тоже должна что-то чувствовать, потому он ей что-то шептал, обещал, доказывал... потом опять был полдень и на этом месте Таллукер запутался окончательно.
  Всё вокруг расклеилось и потекло, как узоры в тающем калейдоскопе. Дни и ночи перемешались, словно карты в колоде; бывало, они сменяли друг друга так быстро, что только мельтешили за окном, накатываясь и пропадая, как промелькнувшая мимо телега. Случались дожди; по стенам бежала вода, а они лежали рядом, и её ладонь лежала у него на груди, словно огромный и тёплый паук, а потом снова было солнечно, и полоса золотого света окатывала лежанку теплом.
  Нужду они справляли сразу возле выхода, в небольшой потёрханной будочке со скрипучими петлями и крошечным глазком, который в круговерти дней и ночей словно подмигивали, а за ней, притулился, похоже, чей-то крольчатник. Кроликов там давно не было, только белая тряпка сохла на окне, и паук плёл рядом кружева мохнатой паутины. А потом снова была хижина и янтарный, морской, звёздный огонь, пробирающий до загривка и мешающий часы в пряное, перебродившее варево.
  IV
  Однажды он проснулся один. Стоял головокружительно жаркий полдень, лежанка высохла так, что хрустела, как хворост, а на землю было страшно ступить босой пяткой. Пошатываясь, он вышел во дворик, сощурил глаза и почувствовал, как тепло облегает его, словно мантия. Он решил всё-таки одеться и вернулся назад, в сухую тень, нащупал скомканную накидку, что-то из белья и пояс с мешочком, так и не тронутым и по-прежнему набитым морскими камушками. Пояс он одевать не стал, разыскивать сандалии - тоже; просто натянул накидку поверх нижней рубашки и вышел, жадно ступая босыми ногами. В дворике не было ничего примечательного, только трава росла из-под нужника (а когда-то он был уверен, что обитатели халупок делают прямо в яму...); справа был проход с заборчиком, давным-давно заблудившимся среди кустарников. Туда и направился, можно сказать, наобум: мимо перекошенного столба и двух заборов с вычерненными временем досками, ещё хижинки, и ещё хижинки - на пустырь, где бурчала и фыркала чумазая, неопрятная кузница.
  Наконец, вышел к стене - длинной-длинной, от горизонта до горизонта, из белого кирпича, покрытого полуосыпавшейся штукатуркой. Стена была невысокая, примерно в полтора человеческих роста; во многих местах она до того обрушилась и осела, что можно было разглядеть и ту сторону.
  Он прильнул к проёму и увидел бесконечную заболоченную равнину без единого деревца, поросшую хвощами и папоротниками. Дух от неё шёл гнилой и тяжёлый, словно из заросшего тиной омута. Почему-то казалось, что он здесь уже был, даже просыпался как-то в точно такой же жаркий полдень, прямо на горячих кирпичах стены и долго-долго тряс головой, пытаясь понять, как занесло его на эту странную границу. Нужно было срочно у кого-то спросить, узнать, выяснить, как такое могло быть - с этой мыслью он обернулся, уже открыв для верности рот... и внезапно увидел Янтарь. Она стояла у него за спиной, и её ожерелье сверкало теперь поверх платья.
  - Гуляешь?
  - Да. Послушай, что это у вас здесь?..
  - Это стена. Пошли, нам пора обедать.
  За обед успело смениться три ночи - Таллукер и сам не понимал, как так может быть и всё порывался выйти во двор и проверить, но воспитанность не позволяла - и, таким образом, обед трижды превращался в завтрак, себя и ужин.
  Потом выпала ночь длиной в три обычные ночи. Девушка зажгла светильник - огонёк горел, словно в янтарном плафоне - и Таллукеру, словно сквозь туман, вспомнились ночные лтаморские бдения. Пришла мысль, что зря он учил, наверное, этот язык, похожий на плетёную корзину, хитро сделанную, но пустую внутри - всё равно ни один народ на нём не говорит и даже буквы не подходят к другим языкам, словно чураясь и считая их недостаточно важными.
  - Ты знаешь лтаморский язык?- спросил он, с трудом выводя каждый звук.
  - Не надо,- ответила она на обычном.
  - Что не надо?
  - Ты не должен спрашивать или спорить. Только чувствуй.
  Но какое-то лтаморское слово всё-таки плясало у него на языке, поджидая удобного мига, чтобы прыгнуть наружу. Тогда Янтарь достала его поцелуем, а потом погасила светильник.
  Ночи были похожи на бездонные бочки. Иногда в самый разгар любовной игры он слышал шум дождя и пытался попадать под его ритм, пока наконец не обнаружил, что Янтарь следовала тому же ритму с самого начала. Потом он научился и ритму тишины, этой особенной медлительности послеполуденных часов - в их тёплой и тягучей патоке можно разговаривать, только не сообщая друг другу ничего нового. Временем страсти был вечер, когда закатное небо оставляло только соблазнительные округлые контуры, а время невинности приходилось наутро, когда телесный голод просит лёгкого завтрака. Потом вдруг падало время дождей, по закоулкам бродили голодные ветры и низкорослые хижинки трепетали, озябнув; он сидели возле очага, накрывшись одним одеялом и он чувствовал её тёплое раздетое тело, даже не касаясь его руками. Иногда она перебирала ему волосы, а он смотрел её в глаза и думал, что в этой скачке дней и ночей ни у него, ни у неё даже волосы не отрастают - и это сейчас, когда стало уже совсем холодно, и он переделал одеяло в занавеску и накрыл какой-то тканью все стены, чтобы не уходило тепло, а найденную возле давнишней кузницы трубу приспособил под дымоход. Оказалось, что хижина великолепно ориентирована - даже в самые холодные дни она прогревалась так, что можно было спать без одеяла и видеть отблеск огня на себе и на ней.
  Сколько было таких сезонов, он не помнил, как не помнил, какие из них ему только приснились.
  V
  Как-то раз, в один из мелких дождливых дней, когда Янтарь в очередной раз исчезла, он прибирался в комнате и наткнулся на прислонённый к стене свиток туго скрученной бумаги. Сперва Таллукер его просто не узнал, потом по голове пронеслась тень слабого-слабого воспоминания о сундучке и экзамене. Скорее по привычке он развернул свиток и увидел, что наружный лист пожелтел, а всё, что было внутри, сгнило и расползлось на кусочки. Неизвестно, сколько простоял он, прислонённым, и в каждый дождливый день по стене, как по желобу, стекала в него вода.
  Таллукер бросился искать сундучок и обнаружил его возле изголовья - подржавевший, сырой, и всё-таки сохранившийся. Даже перья были на месте, обросшие космами пушистой белой пыли.
  Таллукер перепугался до самых кончиков ног и бросился искать одежду. Самым мучительным было то, что он никак не мог подсчитать, сколько времени оставалось до экзамена и на какую его часть он опоздал. Выходило то больше, то меньше; к тому же, он уже давно и совершенно позабыл всё, что знал насчёт апелляций и переэкзаменовок. В последний момент обнаружив сандалии (они лежали среди дров и вечером могли пойти на растопку), он пригладил волосы и опрометью бросился прочь, на ходу повторяя лтаморские глаголы и даже не пытаясь запомнить дорогу.
  Сперва было тесно, казалось, что кривые переулки водят его кругами, но потом халупки расступились, и он выбежал к тому самому фонтанчику, где они встретились в первый раз. Фонтанчик был сух, огромный серый булыжник лежал на дне и медленно темнел под каплями холодного дождя - Таллукер механически перевёл эту фразу и что есть духу побежал в сторону школы. Тут же, словно подстраиваясь, усилился дождь, он тоже уже не шёл, а бежал, топоча тысячами громадных капель.
  Возле школы его окатило ливнем. Таллукер выдохнул, замер, опираясь рукой на столб возле крыльца. Хорошенько прочувствовал, как по вискам побежали струйки холодной воды и только тогда взошёл по ступеням. Но двери не оказалось - вместо неё зиял пустой проём, точь-в-точь такой, какой был в его хижине. А внутри, за обглоданными временем стенами из белого кирпича с осыпавшейся штукатуркой вставали кусты и деревья, трепещущие под дождём. Крыши давно уже не было, парты, деревянный пол и скамеечки исчезли, смешавшись с землёй и то, что осталось, походило скорее на сад, чем на школу.
  Не переставая сжимать сундучок, Таллукер спустился с крыльца и пошёл вниз по улице, пожирая глазами всё вокруг. Только сейчас он заметил, что от домов уцелело ещё меньше, чем от школы, их садики заросли пышными сорными травами, а в коробках бывших комнат поднимались липы и акации. От рынка не осталась и следа, второй фонтан, на Боковой Площади, пророс частоколом травинок, а склады и бараки порта попросту исчезли - там поднимался лес и одиноко-одиноко белел между стволов крохотный кусочек Таможни. А потом он вышел на тот самый пляж, где встретил когда-то Янтарь.
  Пляж был сер и бесприютен; море, исхлёстанное дождём, утробно рычало, выгрызаясь в полоску отлива. Немного поодаль, на невесть откуда взявшимся зелёном холмике, стояли четыре палатки, удачно укрытые под тополями.
  Таллукер зашагал к ним, с трудом пробираясь сквозь раскисший песок. Спешка прошла, её сменило что-то другое, очень грустное и незнакомое, а голова даже и не пыталась объяснить или сплести правдоподобную гипотезу - теперь он был способен только смотреть во все глаза и фиксировать с предельной точностью. Он словно смотрел на себя со стороны и никак не мог решить, нравится ли ему это зрелище.
  Шагах в четырёх до палатки он на одного из обитателей - человек в ни на что не похожей одежде с лицом, немножко сходным с лицами аборигенов Калурры, выбрался под дождь, чтобы навестить кусты по малой нужде. Застёгивая штаны, он обернулся и только тогда увидел Таллукера.
  - Ох, не хрена же себе!- изрёк незнакомец.- Ох, и не хрена же себе!!!
  И сломя голову понёсся к лагерю, стал кого-то звать, кричать, тормошить, и очень скоро из палаток появились ещё люди, а потом и ещё, и ещё, причём многие жевали обед. Они обступили Таллукера со всех сторон, расспрашивали, спорили между собой, измеряли ширину плеч, щёлкали в лицо какой-то серебристой шкатулочкой... кто-то пробовал на ощупь ткань накидки и громогласно объявлял, что ткань подлинная, сейчас таких больше не делают... а Таллукер только стоял, молчал и смотрел.
  Нет, он понимал их слова, но не понимал другого, куда более важного - почему эти незнакомые люди в незнакомой одежде говорят на наичистейшем лтаморском наречии?..
  Будённый Двадцать Шестой
  
  Рассказ для В. Г.
  
  В этих горах вчера затонул
  знаменитый крейсер "Мангуст".
  Разлёгся среди песчаных акул,
  зацепившись кормою за куст.
  
  Небо над ним, словно земля.
  Дождь сухой, как песок.
  Ни крошки воды, ни капли огня, -
  насухо крейсер промок.
  
  Ожил со смертью его капитан,
  кингстоны плотно открыл,
  к сухопутным портам неведомых стран,
  якорь спуская, отплыл.
  
  Подземные тучи с песчаных болот
  деревянные камни несут.
  А мимо них крейсер, зоркий, как крот,
  неподвижный проложит маршрут.
  
  На развалинах древней автостоянки в сером бетонном сарае, похожем на громадную шершавую жабу, жил Будённый Двадцать Шестой. Стоянка была совсем небольшая - просто закуток за магазинами, куда может примоститься несколько грузовиков, и машина на ней уцелела только одна - заляпанный ржавчиной белый "Опель" без двух стёкол и колеса. Каждую ночь, когда небо краснело, словно раскалённый медный лист, и далеко-далеко в тучах вспыхивала лампочка луны, ржавое брюхо "Опеля" ворчало, фыркало, подвывало и багровело огнём: Эразм занимался механикой.
  Под утро он выбирался наружу, садился на капот, и, обмахнувшись хвостом, заводил разговоры.
  - Что ты чувствуешь?- вопрошает он,- Что там у тебя в датчиках? Конец света? Птички? Змейки? Грызуны?
  - Масло,- отвечает Будённый, лязгая и поднимаясь во весь рост,- на исходе. И маслёнка сухая. Масло...
  Эразм кривит морду и начинает ругаться. Нет, ему это уже надоело. Сколько можно, да в конце-то концов, бегать по этому распроклятому городу и искать масло. Что хочет от него, несчастного хорька, эта недоутилизированный автомат с кока-колой? Он - честный и порядочный хорёк, который может вынюхать крысу или голубя, знает трубы и не боится канализации, не говоря уже об особом покровительстве Н., но за каким Парусом обязан он искать масло? У него тысяча запахов и все тошнотворные, оно может быть где угодно и в чём угодно, к нему не везде можно подобраться и набрать, и вообще, если Буденный такой умный, то почему хотя бы не поможет дотащить? Одной канистры хватит на целый год, а Эразм прежде знал целый склад, где было, наверное, с полторы сотни отличных нетронутых канистр первосортного масла...
  - Что с ним теперь?
  Тени, Тени. Он, конечно, не подбирался близко, потому как ещё не совсем опрокинулся, но видел их так же ясно, как вот этот ободранный флагшток над воротами. Кстати, если Буденный, как он сам выразился, мощнейшая боевая единица, то почему бы ему в кои-то веки не показаться себя на деле?
  Ну вот почему?
  Будённый молчал. В голове что-то щёлкало, и красные глаза мигали в такт.
  - Скоро дожди.
  - Да, скоро дожди.
  - Что ты скажешь о звёздах. Ты за звёзды или против?
  После естественного выброса возмущений и ругани Эразм всё-таки отвечает. Против звёзд он ничего не имеет, тем более что видны они два раза в год. Надоесть не успевает. Если сломается небо, их не будет, но пока всё в порядке.
  - Звёзды естественны и ты ничего против. Тени тоже естественны и я тоже ничего против.
  - Ты им просто ничего сделать не можешь! Как и я звёздам.
  - Неправда. Ты можешь убить звёзды.
  - Вот это да! И как?
  - Зажги мазут. По небу будет дым. Звёзд не станет.
  - Но звёздам-то от этого ничего. Я их уберу, но они останутся.
  - Тени - то же самое.
  Эразм плюнул и пошёл завтракать. Настроения охотиться не было, пришлось забираться в Ресторацию и вскрыть консервную банку. Банка уже набухла, мясо обросло пушистой плесенью.
  Настроение испорчено на весь день.
  - Придурок чугунный!- бурчал Эразм,- Совсем уже закоротило. Звёзды убрать, Тени оставить. Придурок!
  - Есть много естественных вещей, Эразм. Не только звёзды и люди.
  Хорёк ойкнул и посмотрел внизу вверх, как тысячи лет смотрели на человека его предки. Будённый стоял рядом, отбрасывая огромную холодную тень.
  - Ничуть не менее естественны Яйца Зябликов. Северный ветер нанесёт сегодня великое множество. На Марб и Моторное. Все крыши будут в Яйцах, сладкий сок потечёт в водосточных трубах и распустится десятками красных травинок возле сломанных лавочек...
  Шёрстка зашевелилась, во рту побежала слюна.
  - Ты... не обманываешь?- только и смогла выдавить глотка.- Откуда ты знаешь?
  - Радиолокация.
  Давным-давно у них было пять канистр с маслом. Одна вышла, в другой обнаружилась течь, третьей жили потом целый год. А другие две увёз Буденный - в сырой ненастный день с большим ветром и выстрелами грозы он вдруг встал, погрузил масло в тележку и отбыл куда-то по дребезжащим серым улицам. На возмущённые вопли Эразма, который забился под карданный вал и тихонько дрожал, ответ был только один:
  - Радиолокация.
  Эразм решил, что так звали богиню, которой поклонялся Будённый. Сам он богам не доверял, считая их слишком независимыми. То ли дело механизм - починил и работает!.. Но Радиолакация была богиня особого сорта, она могла видеть всё, что происходит в воздухе над городом, исправно предсказывала Чёрствые Тучи, Яйца Зябликов и прочие странности, которых немало было и тогда, и теперь. Жертвоприношение окупалось и Эразм, не знавший, какая эта Радиолокация, искренне верил, что в случае чего она примет правильную сторону.
  - Так ты принесёшь масло?
  - Принесу-принесу!
  
  Эразм отправился в полдень. Фонтан лежал в руинах, из рухнувшего киоска так же как раньше гудело "Всё в пределах нормы". Хорёк неслышно перемахнул на щербатые руины и замелькал к Матусовке.
  С Вышки удалось разглядеть дистаю - пока ещё очень далёкую и мутную. Она ещё не добралась до Мирба, но Моторную уже накрыло. По крышам бежали зелёные всполохи - процесс шёл.
  До того, как появится лакомство, оставалось ещё часа четыре, и можно было подумать о масле. Особых проблем не намечалось - в районе Осмоса было множество старых двориков с нетронутыми гаражами. Плюс по чистой случайности найденный магазин автозапчастей, небольшой, но многообещающий.
  Первым оказался большой кирпичный сарайчик с накрепко заваренной железной дверью. Из чёрного окна разило мучительной вонью. Эразм поостерёгся и нырнул к следующему.
  Второй был из железного листа, когда-то красный, а теперь похожий на кубическую карту Марса с огромными морями ржавчины. После недолгих поисков и обнюхиваний под крышей нашлась крошечная отдушина. Хорёк обрадовался сам за себя и юркнул внутрь.
  Со всех сторон обрушился вязкий дух старого дерева. Ступать приходилось мягко и осторожно, чтобы не зазанозить лапы. Через пару шагов в бок упёрлась другая доска, а третья заслонила отдушину. Чего-чего, а дерева здесь было много.
  Эразм замер, прикрыл лапками глаза и попытался представить, как бы выглядел сарай, если его осветить... или даже нет, освещением тут ничего не добьёшься, тени перепутают всё ещё больше... лучше представить, как оно будет, если изобразить всё на карандашном плане, какие он видел в Полифоническом. Хорёк поджал уши, отвлёкся от всего и принялся строить картину.
  Сперва, как обычно, всё расплывалось, мельтешили посторонние образы, но спустя минуту всё было готово. Вариантов вышло два: в первом сарай напоминал склад пиломатериалов, а второй изображал грандиозную и бессмысленную перепутицу из досок и перекладин. Ничего хорошего.
  Напоследок Эразм принюхался. Маслом и не пахло. Значит, не стоит и судьбу искушать.
  Когда он выскользнул наружу, солнце уже спряталось за дома, и на гаражи наползала сизая тень. Полтора часа, не меньше. Ещё час и тень бы накрыла отдушину, а день пасмурный...
  Интересно, почему, когда думаешь, время летит так быстро? Эразм нахмурился и отшвырнул этот вопрос в сторону. Как раз на раздумья времени у него не было. На два гаража ушло почти два часа. Если так будет продолжаться дальше, от Яиц ему достанутся разве что пенки.
  Поразмыслив, он решил осмотреть Автосервис. Всё равно придётся изучить, рано или поздно, но придётся. Если там действительно магазин, это сразу решит громадную кучу проблем.
  Автосервис прятался в крохотном подвальчике за узорной металлической дверью. Внизу доносилась музыка, но это ничего не значила - за десять лет соседства со "Всем в пределах нормы" привыкаешь ко всему. Может, там был кассетник или даже сидюк - этот и вовсе может играть до скончания века.
  Ступени были из сырого цемента, лапы липли, словно на мокром песке. Музыка становилась всё громче, к ней добавились запахи смазки, древней вонючей резины и ещё один, невероятно и неуловимо знакомый. Осторожно переставляя лапы и огибая крошечные мутные лужицы, Эразм добрался до щёлки и заглянул.
  Вот она! Огромная, неслыханных размеров канистра, подсвеченная невидимым прожектором, покачивалась под потолком. Словно луна, словно немыслимых размеров плод, вызывающая одно-единственное сомнение - сможет ли он дотащить эдакую громадину до дома? Подвешенная на тонкой верёвочке, она так и просилась в лапы, и казалось просто чудом, что она до сих пор не рухнула под собственной тяжестью.
  Так и подмывало прыгнуть прямо сейчас, но он не рискнул - помещения он не знал и был уже недостаточно юн, чтобы летать по незнакомому воздуху. Пол расползался прямо под лапами, пахло недружелюбием. С трудом оторвав взгляд, он осмотрелся.
  Форма комнаты была почти прямоугольная и, похоже, слегка менялась с каждым его вздохом - но незначительно, не так, чтобы запутать всерьёз. Один угол был влажным, затопленным, второй пружинил и проваливался, словно некое линолеумное болото. Эразм отступил, вспомнив подвалы. Летать в неизвестность он не любил.
  Первый прыжок был пробный и без особой тяги к успеху, просто, чтобы прочувствовать здешний воздух и посадку. Особенно посадку - ведь мы наземные животные. Ещё важно, чтобы канистра не оказалась раскалённой, как солнце или напротив, обжигающе-ледяной, словно сердце холодильника. Такие лучше не трогать: все нехорошие канистры скрывают в себе злое масло.
  Но эта оказалась хорошей. Температура (в прыжке он задел её лапой) естественная, какая и бывает, когда пластик висит на задумчивых блуждающих сквозняках. Масса тоже в норме: от удара канистра качнулась слабо-слабо, совсем нехотя.
  Хорёк обернулся хвостом и стал думать. Самым логичным способом казалось подпрыгнуть и вцепиться всеми четырьмя лапами. Вариант простой и симпатичный, но оставлявший слишком много простора для неожиданностей. Насчёт пола он не волновался, опасные участки были для него теперь открытой книгой, но что, если канистра, рухнув, опрокинется и придавит незадачливого охотника за скольжением? что, если она увернётся в сторону, как если бы он прыгал в свет фонаря - она ведь пыталась и только в последний момент ухитрился извернуться и задеть её лапой? что, если она, наконец, подвешена на слишком прочной верёвке и так и останется висеть, неторопливо покачиваясь, пока он будет к ней жаться, впившись всеми четырьмя лапами? Это очень невесело; получалось, что он сдавал ей всю инициативу. Предстоит ему летать или падать, решала пузатая канистра, у которой масло вместо мозгов! Нет, так дело не делается.
  От канистры мысли перешли к верёвке и потолку. А что, если её перегрызть? Канистра, разумеется, грохнется, но она и так и так падает, тут же без вариантов (не собирается же он тащить во двор ведь подвал целиком, с вонючими стенами и раскисшим полом?). С каждой секундой идея становилась всё заманчивей. Канистра висит на верёвка, верёвка поднимается к потолку и привязана (он уже клал голову под лапы, движение скорее инстинктивное, как смотреть на часы) к стальному тросу, что тянется под потолком от стены к стены (много беспокойства причиняли зыбкие стены, постоянно менявшие форму: на его мысленном чертеже они представлялись чем-то вроде волнения на море, вывернутого наизнанку и наложенного само на себя). Раньше, когда здесь шла торговля, к ним что-то подвешивали. Стена возле входа выглядит вполне надёжной, как и противоположенная, в которую уходит трос... а почему бы и взаправду не попробовать?..
  Карабкаясь по стене, он чувствовал, как из-под лап сыпется бетонная крошка, а уже наверху чудом не полетел кувырком - трос оказался куда более шатким, чем казался снизу. Присосавшись, словно пиявка, он медленно-медленно пополз вперёд, орудуя скорее когтями, чем лапами. Добравшись до верёвки (зыбь боковых стен, похоже, усилилась, они сгибались и разгибались, чудом не лопаясь в пыль), он осторожно нагнулся и принялся грызть.
  Рот наполнился гадостью, после каждого укуса приходилось сплёвывать вниз, а за ушами выскочил пот. Чтобы отвлечься, он пытался угадать, что это за материал. Не проволока точно, металлическую проволоку его зубы грызть пока не научились. Он решил, что позовёт на помощь Будённого, если проволока окажется вдруг железной. Может, пакля? Нет, вкус совсем нерастительный, но и на изоляцию не похоже. И не чистая резина, резина пружинит...
  Момент обрыва Эразм не уследил и чудом успел спрятать морду, когда огрызок верёвки спружинил ему чуть ли не прямо в пасть. Он непроизвольно зажмурился, а когда распахнул глаза, кончиком хвоста чуя, что что-то не так, то обнаружил, что канистра бесследно исчезла: внизу, на полу, куда доходил слабый отсвет из распахнутого входа, было пусто. И только немного позже понял, что так оно и есть - он не услышал удара при падении. Всё говорило о том, что канистра растворилась прямо в воздухе.
  Оценив шаткость мира, предпринимать розыски он не рискнул. Спрыгнул на пол и принюхался. Ничем новым не пахло.
  "Ну и ладно!"
  Счастье улыбнулось дальше по улице. Это была чистейшая, нетронутая, девственная пластмассовая канистра с машинным маслом, которая ехала на тележке с крошечными синими колёсиками из дешёвой пластмассы, направляясь, похоже, к скверику, где стоял памятник собакам - жертвам экспериментов академика Павлова.
  Эразм схватил её обоими лапами и столкнул на асфальт. Канистра послушно съехала, а тележка как ни в чём не бывало покатила дальше, намного быстрее, чем прежде. Едва ли она заметила на пропажу.
  "Ну и до свидания",- подумал Эразм, волоча канистру зубами. А всё-таки, колёсики бы ей не помешали.
  Колёсики к канистре - это как раз то, что нужно.
  
  По весне пришли дожди. С неба падала ржавчина.
  Посередине белоснежной ночи Эразм проснулся и выглянул из форточки, которая когда-то вела в бензобак. Будённый Двадцать Шестой стоял во дворе и смотрел вверх.
  Ночное небо горело бесконечно белым прожектором, все стены стали низкими и призрачно-серыми, далёкие ржавые тучи ползли и дрожали, словно кофейные разводы на белом столике, - и чернел угрюмым прямоугольником плечистый двухметровый Будённый. Его глаза превратились в едва заметные угольки, а рот был распахнут и с регулярным рёвом выезжали из дёсен отточенные титановые пластины.
  Будённый Двадцать Шестой показывал зубы.
  
  В один из дней на горизонте загрохотало. Сперва казалось, что это очередной Поезд - они любили появляться по чётным числом, но прошёл день, ночь, потом ещё день, а грохот не утихал.
  Эразм отправился на разведку, но разнюхать подробностей не удалось. Грохотало за Расколом, где-то в частном секторе, и даже с Банка нельзя было ничего разглядеть.
  На обратном пути Эразм сделал крюк через Площадь. Там всё было как обычно, если не считать крошечного пятнышка над жёлтыми колоннами Мэрии - хорёк невольно задержал на нём взгляд и чем больше разглядывал, чем больше оно ему не нравилось. Даже цвет был какой-то неприятный, не конкретный, а словно переливающийся из одной неопределённости в другую.
  Стена щербатая, словно под заказ, однако добраться до флагштока оказалось совсем непросто. Серебристая трубка так и дребезжала под лапками - спасибо, хоть скобы держались.
  Непонятное пятнышко оказалась крохотным лоскутком ткани, плотным и влажным, словно нераскрывшийся бутон. Пока можно было разглядеть только пунцовый фон, непонятный золотистый контур в середине и мягкий жёлтенький пушок по краям.
  Узнав об этом, Будённый покачал головой и моргнул рубиновыми глазами.
  - Через дня четыре он раскроется как полноценный флаг. С гербом и бахромой.
  - А потом?
  - Придёт тот, чей герб будет на флаге, и попытается занять город. Ты что-то хочешь спросить?
  - А как они его... ну, вырастили?
  - А как выращивают Яйца Зябликов? Их никто не выращивает. Они сами растут.
  - И что, пока оно не вырастет, мы так и не узнаем...
  - Это Айрон,- Будённый развернулся к своему бункеру, прогрохотал по ступенькам и зашагал где-то в глубинах, которые Эразм так и не рискнул залезть.
  - Как ты узнал?
  Ответа не было.
  
  На серой стене бункера, достаточно высоко, чтобы было видно с улицы, висит пятнистая от ржавчины табличка. Чёрными буквами по белой краске, на диво чётко и тщательно: "БУДЁННОГО 26". Случалось, Эразм задумывался - который из Буденных первичней и существуют ли Будённые Двадцать Четвёртый, Двадцать Восьмой или Восемьсот Девяносто Пятый?
  Сегодня думать было некогда - Буденный собирался на битву. Из подвалов поднялся рогатый боевой конь АГР7 вер.Б, отлитый, казалось, из цельного чугуна; седло его топорщилось пулемётами, а с правой стороны подмигивал ацетиленовый крис, вскрывавший железобетон, словно булочку. Эразм еле-еле успел закончить с машиной и всё утро носился с маслёнкой, смазывая всё, что могло сказаться на мобильности.
  - Спасибо тебе,- наконец, сказал Будённый,- Сейчас мой долг - отблагодарить тебя и, к величайшему счастью моему, я знаю, чего ты хочешь больше всего на свете. Я скажу, откуда я узнал про Айрона.
  Эразм так и замер с полуоткрытым ртом. Железобетонная проницательность Двадцать Шестого и вправду могла раздавить.
  Далеко-далеко - на мосту? наверное... - загрохотало и заревело в двести тысяч раз громче, чем прежде. Задрожал асфальт, затрепетали стены, задребезжала вывеска...
  Будённый дождался, когда стихнет, и сказал всего одно слово:
  - Радиолокация.
  Всхлипнули и распахнулись ворота. Будённый выступил на мостовую, свернул, и двинулся навстречу грохоту. Много позже, когда одинокий всадник уже почти растворился в сером желобе улицы, вокруг него замелькали, стягиваясь, мутные тёмные пятна.
  Это были Тени. В той битве они сражались на его стороне.
  
  Грохот, грохот, грохот. Жаркий и фыркающий грохот взрывов, сухой и удушливый разрушений, железное "га-га-га" световых пулемётов и ещё десять тысяч иных грохотов: плачущих, стонущих, отчаянных, бессмысленных, глупых, вездесущих, звенящих и несуществующих. Спёртых, вонючих, презирающих, оскорбительных. Провальных, обвальных, застигающих и пугающих. Вездесущих.
  Вечером Эразм взобрался на Вышку. Вся конструкция ходила ходуном, а один прожектор уже начал крениться. Чувство было, словно оседлать флюгер.
  Битва шла огромной дугой по всему фронту - от Парка и до Газонокосилки. На два-три квартала вглубь были только чёрный дым, руины и грохот, и только возле Второго Железного мигал крошечный маячок.
  Площадь затянуло дымом, флага было не разглядеть.
  Эразм вернулся к машине и стал наводить последние штрихи. Двигатель, трансмиссия... карданный вал вроде держится. Он вылез наружу, и лишний раз осмотрел её со всех сторон. Вид опрятный. Может, даже ездить будет.
  Сидение водителя прогнулось, но выдержало - кожа была на редкость добротная. Ключ повернулся без проблем, за годы в скважине зажигания он успел срастись с ней в единое целое, а вот педали смущали: на рост хорька они рассчитаны не были и пришлось их поднимать искусственно и связывать с прежними рычагами при помощи изощрённого механизма. Ну да ладно, в инженерный свой гений он верил всегда.
  Грохот отступил, раздавленный рокотом ожившего мотора. Эразм вдавил газ, врубил первую передачу и почувствовал, что трогается с места. В самый последний миг он крутанул руль, увернувшись от кирпичного столба, и выехал в ворота, подпрыгивая на растресканной мостовой и весь счастливый и пьяный от внезапной свободы. Потом вывернул на улицу и затрясся, с трудом удерживая автомобиль на дороге. Войны больше не было, она бурчала где-то за спиной, ненужная и неинтересное.
  На большом перекрёстке он с лёгкостью вписался в поворот и загрохотал по широкому проспекту до Моторного. И слева и справа тянулись всё такие же пустые дома с лопнувшими окнами и осевшими стенами, но тоски они больше не наводили.
  
  В конце-то концов, техника не вечна, да и человек тоже - нет ведь больше людей... но находчивость? но смекалка? но тяга к познанию мира?!.
  Над горизонтом занимались две зари.
  Автобусная история
  I
  Давным-давным-давно, когда чужой рок был под запретом, его ввозили и размножали самыми злокозненными способами. На экзоплёнке, на бобинах, на рентгене, иногда даже на дорогущих пластинках, купленных и переправленных сюда вместе с обложками и буклетами, но чаще всё-таки на кассетах, причём писанных-переписанных. Кассеты были: одно, двух и даже какие-то трёхсторонние. Как слушали последние, уже не узнаешь - помнится, дорожки были настолько узкие, что воспроизводящая головка регулярно сбивалась и прыгала не туда, создавая непрошенные ремиксы.
  Так вот, про все эти кассетки слышали все, но не все знают, как была обставлена концертная деятельность. Да, кто-то приезжал вполне легально, выступал в ДК и срывал аплодисменты публики - пригласили как-то даже "Vagr Munag", который и у них-то стали всерьёз слушать лет через десять - но этого было мало, издевательски, неимоверно мало и жаждущие спасались самостоятельно.
  Организация была та же - везли через границу и по частям, замаскировав под невинный багаж. Но ведь человек - не пластинка, его в трусы не спрячешь! Приходилось разбирать и вводить по кусочкам, как везли немного позже игры на дискетах - отдельно голову, туловище, руки и ноги, в нескольких копиях и тщательно промаркированное, чтобы не путалась, и не терялось. Но всё равно случались накладки: и не раз и не два бывало, что по пальчику собранная звезда светила совсем другим, непредусмотренным светом. До сих пор помню Джона Леннона, у которого было пять левых рук и не одной правой; бедняга так и играл, едва ли не теппингом, регулярно забывая, какой рукой что делает и пристукивая об пол единственной коленкой. Бывало так, что забывали голову, или инструменты, или пальцы для рук. Целый мозг привозили очень редко - был большой стрём касательно интеллектуальной собственности - чаще брали только спинной, мозжечок и шишковидную железу, чтобы в ритм попадал. Но и тут ухитрялись напутать - гудящие зомби со знакомыми лицами тупо тыкались по квартире, часами пытаясь извиниться, что они не в голосе и вообще уже давно не.
  Как-то привозили весь "Ignitus Honey", вместе с инструментами и оборудованием, которое, как оказалось, некуда было подключить, а примерно через год и "Namurgees", - эти, впрочем, выступать отказалась, потому что никто не додумался захватить менеджера. Вообще, даже при перевозке классиков экономили на всём, так что поклонниц, мечтавших познакомиться с кумиром поближе, ждало жестокое разочарование.
  Но это всё происходило много раньше, когда я был совсем маленький. Сразу после войны, когда и случилась эта история, записи продавались легально, а концерты были настоящие и знаменитости приезжали целиком. Приезжали, впрочем, редко, потому что восторженные поклонники были единственным, чего у нас было по-настоящему много.
  
  Именно двор, а не дом объединял тогда горожан. Не говорили "в нашем доме живёт", говорили "в нашем дворе". Во дворе сопели горьким дымом летние печки, сохло бельё и шушукались старушки, во дворе гоняли мяч, назначали свидания и бренчали на бесчисленных гитарах (концертов было мало, поэтому играть умели все). Дома тесно, в школе скучно, а двор был целым миром с качелями, яблонями и даже чугунными скамейками - неведомые богатыри перетаскивали их из заброшенных парков и бросали прямо под окнами. Каждый вечер местные дедушки забивали там козла и вспоминали боевую молодость.
  Бывали и более странные, а то и вовсе потусторонние объекты, которые ещё ждут пытливых исследователей: навсегда закрытые сараи, подвалы, где ночи напролёт горит одинокая лампочка, палисадники, на которых растут незнакомые, совсем чужие цветы и травы, а их хозяйки - полусумасшедшие особы в драных платьях и чумазых сандалиях... или нездоровые девочки, не приписанные ни к одной школе, которые живут одни в квартирах, задрапированных чёрным... или даже просто решётки, здоровенные такие узорчатые решётки с бронзовыми птицами и львами, какими не побрезгует иной респектабельный особняк - лет двадцать назад их принесли во двор, прислонили к стене, да так и оставили стоять, тускнеть и медленно врастать в сырую землю.
  Сколько их было, таких? Наверное, все. В каждом дворе рано или поздно обнаруживалось что-нибудь достопримечательное своей непонятностью. Двор с Кроликом, Качелями, Валунами, Грибом или неким Джагбэндом... Был даже Пустой Двор - это где-то в районе рынка - знаменитый тем, что там вообще не было ничего интересного, только стены, окна и лавочки.
  А самый-самый ориентир находился в нашем дворе, причём так долго, что даже старожилы не могли рассказать, откуда здесь это. Не смогу и я; только знаю свершено точно: когда я родился, он уже стоял.
  Это был Автобус - самый что ни на есть доподлинно-настоящий "Кагер", без колёс и дверей, с исцарапанными боками и треснувшей левой фарой. Неведомые руки заботливо вынули все стёкла, опустошили кабину, оставив только дырки от кнопок и руль, юркие воробышки неизвестным науке способом загадили потолок, чьи-то беспокойные пальцы искромсали обивку - и железный остов, сам того не подозревая, стал вдруг милым, домашним и уютным. Зимой там стояла отчаянная холодрыга, но зато даже в самый отчаянные летние дни, когда город превращался в раскалённую сковородку, внутри оставалась прохладная тень и какая-то очень своя, благородная свежесть. Да, это больше не было автобусом "Кагер" - это был Автобус, один-единственный в мире, не нуждавшийся в другом имени, и сам воздух словно говорил, что кто бы здесь до нас не катался, следов своих он не запечатлел и тихо ушёл, оставив пятна на полу да надписи на стенах. Автобус потерял все свои приметы: водителя, маршрут, колёса, двигатель, стал частью Двора, и невесть сколько лет двор так и называли: Двор с Автобусом.
  Чудодейственно непригодный, словно руина или памятник, Автобус несомненно принадлежал вечности. Из двора могли исчезнуть дети, взрослые, мусор, скамейки, даже целые дома - и двор бы уцелел, но без Автобуса он бы несомненно пропал, превратившись в заурядный закуток, где даже посмотреть не на что. К счастью, Автобус всё-таки был - а значит, дети карабкались в кабину и часами катались, прыгая в шатком водительском кресле, молодёжь забиралась в прохладный салон и сидела там, как в беседке, и даже взрослые, случалось, забирались под днище и выискивали среди давно и тщательно разворованных деталей грузило, шуруп или что-то ещё.
  Никто и представить не мог, что символ нашего двора - старый, спокойный и степенный, словно дерево, - может попасть в неприятности. Но это произошло - ранним летом, второго числа месяца Утки.
  Виноват был, как это бывает и у людей, не сам Автобус, а его беспутный молодой родственник. Сейчас о нём можно прочитать разве что в старых газетах на дне дачного ящика, где бабушки хранят свои компоты, но прежде, в наше время, Пирата знали все, даже песни пели про его похождения. Кто-то ухитрялся увидеть его на улицах: огромный и жёлтый, с замурзанными стёклами, крейсировал он по своим, неведомым маршрутам, игнорируя остановки, светофоры и регулировщиков.
  Появился Пират осенью, в самый разгар беспорядков. Прохладным утром на автовокзал ворвались какие-то люди, без разговоров разоружили сторожа, погрузили всё топливо в только что отремонтированный автобус и отбыли, взорвав на прощание другие два, стоявшие на ремонте и к похищению непригодные. Планировалось, наверное, пустить захваченный транспорт на баррикады; однако со временем ему нашлось другое, более изящное применение.
  Так на улицах появился нелегальный автобус-призрак. Номер регулярно менялся, кондукторов он не принимал и общепринятые остановки игнорировал. В чём заключался его бизнес, не знал никто; но поговаривали, что маршрут составляют сами пассажиры, а предприимчивые водители в чёрных масках готовы отвезти вас хоть в Каблуки, хоть в Рукава, хоть в Моторное. Власти на автобус были весьма злы, обещали семь тысяч за любую информацию и даже учинили как-то полноценную облаву, с солдатами на подхвате и тремя вертолётами в воздухе. Ближе к полудню был первый успех - отряд срочников намертво изрешетил сломавшуюся "семёрку", а ещё позже уже другие открыли пальбу по проскочившей остановку "сороковушке", хотя она, как всем известно, на "Мухановой" в принципе не останавливается. Автобус въехал прямо в назначенный к сносу дом, да так там и остался, даже не полыхнув. А вот Пирата, похоже, не нашли; как раз в тот день у него был особенный рейс куда-то в Столицу.
  Отловить его и вправду оказалось непросто. Улиц было много, автобусов мало и даже основные маршруты обслуживались как придётся. Это потом, когда всё наладилось, и рейсы стали регулярными, Пирата стали видеть реже. Впрочем, во время Амнистии его пытались легализовать под видом частного такси повышенной вместимости. Заявку отклонили и больше случайных автобусов у нас не видели. Поговаривали, что Пират перебрался в Столицу, окончательно ушёл в подполье и прячется на окраинах, грязный, побитый и разрисованный. У него давно нет номера и запчастей, а на горючее он зарабатывает, развозя нелегальных рабочих на нелегальные стройки.
  Но это всё потом, в другой жизни, а тем летом Пират был ещё молод, нагл и катался в открытую. Примерно тогда же в Комиссариате создали специальный Отдел по Благоустройству Городских Улиц и перепоручили ему, в том числе, и общественный транспорт. Беспутный автобус стал для всех, кто в нём состоял, отменной круглосуточной клизмой - едва ли не каждую неделю начальство требовало выследить, поймать, призвать к порядку, но неуловимый Пират, как и раньше, уходил от преследования, а как-то раз остановился перед Ратушей и весело просигналил, словно привет передавал.
  Возглавлял Отдел один полковник, не попавший на войну и воевавший в мирное время. Однажды у него сломалась машина; возвращаясь домой своим ходом, он свернул не туда и оказался прямо в нашем дворе - лицом к лицом с Автобусом.
  - Это что?- спросил он у Лаучи, бренчавшего на гитаре где-то поблизости. Лауча почти всегда играл, когда его никто не слышит - до сих пор никто не знает, почему.
  - Это... Э-э-э... Это Автобус.
  - Автобус я вижу и сам. Что он здесь делает?
  - Ну... стоит.
  - Немедленно убрать!
  Лауча сослался на слабосильность - он и гитару-то с трудом в руках держит, а тут автобусы таскать. Полковник пообещал помощь, записал адрес двора в книжечку и ушёл, проклиная непослушный общественный транспорт.
  Как мог он перепутать бесстыжую ухмылку Пирата с мудрыми фарами Автобуса? Неужели ненависть делает человека таким бесчувственным, что из-за одной доставучей овцы он готов пустить на мясо всё стадо? В нашем случае было именно так.
  
  Двор затопили чёрные слухи. Говорили об Автобусе, но подразумевали нас всех и чувствовали себя водоносами, десять лет поившими город из отравленного источника. Говорили, что Автобус ещё до войны переехал целую колонну ребятишек, за что и был изгнан с маршрута, что на нём возили на фронт некое "лучевое оружие", и, наконец, что это и есть коварный "Пират" - каким-то магическим образом он сбросил колёса и оказался у нас во дворе, а мы сейчас его невольно покрываем. То, что облава была три месяца назад, а Автобус во дворе стоит почти от самого сотворения мира, никого не смущало, а лишь придавало привкус потустороннего.
  Теперь к нему старались не подходить, и даже бельевые верёвки, протянутые к крыше, отцепили и прикрепили к деревьям, словно опасаясь какой-то заразы.
  II
  Вывозили Автобус седьмого числа месяца Лошади. Похода была хмурая, пасмурная и совсем неторжественная. Тем не менее, собрался весь двор, включая детей, гостящих родственников и даже тех обитателей двора, которых мы отродясь не видели. Всю свою жизнь проводили они в каких-то неведомых подвалах, уголках и чуланчиках, за отяжелевшими от пыли занавесками, среди остановившихся ходиков, навсегда заклинивших шуфлядок и стародавних велосипедов. Вообще, до того дня никто и не думал, что у нас во дворе живёт столько народу - люди были и в окнах, и у подъездов, и на лавочках, и даже не крыше, среди антенн можно было увидеть чьи-то любопытные головы. Наверняка это были те самые детишки из совсем других дворов, которые иногда говорят "пошли на Автобус" - и приходят сюда.
  Середину очистили, там суетились люди из Ратуши. Было их всего четверо: трое рабочих и чиновник в тёплой куртке. Полковник в отутюженном костюме стоял возле ворот, он был страшно доволен и горд и поминутно разглаживал новенький, не иначе как к сегодняшнему дню купленный галстук.
  Замысел был прост: поднять четырьмя домкратами, надеть временные колёса, вытащить тягачом на улицу и отвезти на базу, а там уже думать, что с ним дальше.
  Колёса и вправду были временные, из какой-то неправильной резины, серой и мохнатой, словно обтрёпанный мех. В роли тягача выступал здоровенный армейский мувер. Мувер, однако, нашего внимания не привлёк, за войну мы на них и так насмотрелись, а интересен он был разве что тем, что не проходил в арку. Тут надо сказать, что у нас во дворе целых три арки, абсолютно одинаковые: одна на Луканиа, вторая на Рамигес и третья на проспект Лавиха - через неё и вытаскивали, причём мувер пришлось оставить снаружи. Он там почти не мешал - по утрам движение на Лавиха небольшое.
  Итак, подняли, поставили на колёса (оси и карданный вал совсем не пострадали) и потащили. Автобус тронулся, жалобно скрипнув, а весь двор разом выдохнул. Полковник улыбнулся, шагнул к Автобусу и похлопал облупленный бок. Тот полз весьма неохотно, скрежеща и буксуя - сказывалась многолетняя привычка. У нас он стал отъявленным домоседом.
  Вот и арка. Автобус, неуклюжий, словно майский жук, медленно пятится вперёд, выруливает к выезду - и со всего размаху лязгает крышей.
  Для него здесь слишком низко!
  Мувер затихает, водитель высовывается в окно и пытается понять, что случилось. Тишина во дворе такая, что слышно, как стукают по асфальту капельки дождя. Все в ужасе: Автобус не желает покидать насиженное место, а самые сообразительные разглядели и другую, куда более загадочную проблему: как он сюда попал, если даже в арку не проходит?
  Но додумать не успевает никто, потому в этот самый миг откуда-то с крыши раздаётся оглушительный вопль:
  - Пират! Пират! Прямо на Лавиха!
  Что тут начинается... Полковник, едва не подпрыгнув, бежит к этой самый арке, чиновник следом, а за ним, высыпаясь из подъёздов пёстрой лавиной - весь остальной двор, как есть, в домашних халатах, тапочках и драных шортах. Отъявленные счастливчики перебегают к окнам на другую улицу и раньше всех видят чудовищно жёлтый автобус без особых примет и даже номера, как ни в чём ни бывало прущий по встречной полосе. Машины обижённо сигналят вслед, водители орут и грозят кулаками, но автобус уже поравнялся с домом, забирает в сторону, обходя тягач, а из арки выскочил полковник и бежит, бежит, бежит... бежит... хватается за кобуру, но по случаю праздника он её не одел... всё же бежит, бежит, а за его спиной высыпаются разноцветные зрители... бежит... бежит... спотыкается об люк - и летит кувырком, прямо на асфальт, переворачивается и вот уже валяется в вонючем коричневом облаке выхлопа, а Пират сворачивает на Луканиа и пропадает под визг трансмиссии и клёкот мигалок.
  Тем временем три патрульных "Лиззарда" делают дуги, тормозят, оставляя на дороге чёрную резину и отчаянно стараются при этом не задавить грёбаного штатского, который только что сорвал им весь перехват. Десять синих фигурок, высыпавших из машин на проезжую часть, дубасят бедолагу почём зря, пока дружный хохот из арки и окон не приводит и к мысли, что что-то не так. Жертву (он уже не может ничего) швыряют на машину, обыскивают, находят документы - и чувствуют, что сделали глупость, потому что сами из его отдела.
  Тем временем водитель тягача отцепляет трос и отчаливает, прихватив с собой четвёрку из Ратуши. Оправданный Автобус так и стоит в воротах; его поднимают на руки и всем двором волокут на прежнее место. Назад он идёт легче и с куда большей охотой.
  
  Диковинные серые колёса, кстати, потом кто-то снял. Интересно, для чего их приспособили?
  III
  После первой неудачи Ратуша на время поутихла, но надежд не оставила. Пирата в тот раз поймать так и не удалось, - вот и решили, наверное, отыграться на нас. Нужно же показать, что Ратуша не потерпит бунтарей в среде общественного транспорта!
  Раньше, в обычные дни, двор питался пережёванными слухами да ещё газетками, которые покупали в основном что-нибудь завернуть, но тем летом всё изменилось. Можно лишь удивляться, как быстро мы научились добывать и переваривать свежайшую информацию. В ход шли все возможности и связи; и хотя жизнь каждого и текла сама по себе, все мы ехали тогда в одном Автобусе.
  Ещё за день до того, как бумага с новым планом легла на подпись и окончательное утверждение, весь двор знал там каждую запятую - через курьеров, сторожей и любовниц среди служащих. Должны были прийти три сварщика и попросту разрезать автобус, а полученные листы вынести обычным порядком. За одной из арок будет ждать грузовик; уже двумерный автобус сложат в кузов и увезут на переплавку.
  План неплохой и весьма экономичный. Но наш ответ был всё-таки лучше.
  
  Помочь вызвался Шайба - человек по-своему примечательный. Он мог бы стать снайпером, шпионом или диверсантом, пачками брать языков и в одиночку отстаивать покинутые редуты - но войну закончили без него, и все свои таланты он продул в орлянку и просидел на заброшенном кирпичном заводе, куда сбегал от "всеобщего среднего". Достаточно сказать, что на гитаре он так и не научился, хотя автобус уважал и нередко пил в нём пиво, развалившись на задних сидениях. Всякую помощь и содействие он отказался - от двора требовалось просто наблюдать за очередной отчаянной проказой.
  В назначенный день, как и положено, пришли сварщики. День был будний, время рабочее, но двор всё равно ждал - отпросившийся, сбежавший, взявший, наконец, отпуск, заранее поевший, вытащивший к окнам кресла вечных затворников и приникший к парапетам на крышах.
  Протянули провод, надели маски, повернули краники на аппаратах - и едва не выронили их на асфальт после дикого, исполинского матюка, зазвеневшего по всему двору многократным, перекатистым эхом. Всего одно слово, из затёртых, но мощных и ёмких, которым, если умеючи, можно стены ломать.
  Дверца, где раньше был двигатель, вскрипнула и отвалилась. Из неё, словно из слухового окошка, выглядывал кто-то на редкость чумазый, с лохматыми всклокоченными волосами и шрамом на переносице.
  - Что вам тут надо? Валите на... - и ещё одно интересное слово.
  Детям уши не зажимали - было не до того. Все смотрели, стараясь не пропустить ни секунды.
  - Вы... ты кто?
  - Живу я здесь! А вы чего припёрлись, я не знаю. Поджарить меня хотите, да?
  - Э... мы...
  - Что "мы"? Ничего не посмотрели, не проверили - и сразу резать, да?
  - Убийцы!- заорали из подъезда.
  - По живому режут!
  - Пропойцы! Ничего уже не смотрят, сразу...
  - Недеделки!
  - И плевать, что люди! А если ребёнок?
  Спустя минуту весь двор кипит. Орут в подъездах, орут из окон, машут кулаками с крыш, кто-то выбирается вперёд, чтобы в случае чего быть поближе - но горе-сварщики уже и сами выключили аппараты, попрятали инвентарь и бегут прочь, на ходу сматывая шланг газоподачи. Шайба выбирается по пояс, сыпет им вслед всякими словами и, на прощание, когда они уже скрываются в арке и слышно фырканье отъезжающего грузовика, выдаёт двумя руками, балансируя, словно акробат, такой жест, что весь двор взрывается аплодисментами. Шайба счастлив, он становится на ноги и раскланивается во все четыре стороны.
  Чего там - прям как в опере!
  
  Шайба после этого случая огрёб порядочно уважения даже от цивильных граждан. Вскоре он и сам изменился в лучшую сторону - стал пить хорошее пиво, почти перестал хулиганить, а ближе к осени поступил в Седьмое Училище.
  Разумеется - на электросварщика.
  IV
  Интриги против автобуса, однако, не прекращались. Полковник, которого после того случая пришлось положить в дурку, был не единственным автобусоненавстиником. Раз за разом наведывались во двор полицейские из дорожной службы, проверявшие, не нарушает ли Автобус каких-нибудь правил, а в городском "Вестнике" почти каждый месяц появлялась очередная статья о загрязнении дворов металлоломом или автомобильных свалках возле Шупова кладбища, где безлунными ночами собираются вампиры и привидения. Как-то вечером приходил неприятный человечек в клетчатом берете: он мерзко щурился, что-то писал в блокнот и щёлкал Автобус фотоаппаратом. Значит, готовили ещё одну, финальную статью про отвратительный притон в заброшенном автобусе, развращающий молодёжь и отравляющий жизнь всем местным жителям, после которой последует третья, всесокрушающая атака.
  Все понимали, что следующая битва будет много серьёзней: охранять пришлют людей в форме, а перед эвакуацией обыщут всё, вплоть до двигателя с бензобаком. Всплыл и план противника: если не получится разрезать, подцепить вертолётом и спасти по воздуху.
  На вооружённый конфликт идти не стоило, но и сдаваться - тоже. Два дня не было решения, все ходили, опустив руки ниже колет и не могли даже разговаривать, Внутри всё кипело, но мышцы не знали, куда направить этот жар и тихо прели в утомительном ожидании.
  Наконец, решение пришло. В чём оно заключается, никто до конца не знал: каждый выполнял свою часть, не забивая голову чужими делами. Решением был некий прибор, или скорее устройство, принцип и предназначение которого неведомы даже самим изобретателям. Но все знали, что достаточно ЭТО собрать - и Автобус спасён.
  Началась радиодетальная катавасия. Добывали по наитию и случайно, расковыривая всё, что долгие годы ждало починки на полке или лежало в чулане, всеми забытое и в пыли. На втором этаже Крытого, где собирались радиотоварщики, помнят нас, наверное, до сих пор - лопоухие школьники и серьёзные отцы семейств, сроду не державшие в руке паяльника и не отличающие диода от транзистора, выбирающие нужную деталь на цвет, запах, вкус или просто потому, что похожа по форме. Воедино, к счастью, собирали люди знающие и всерьёз увлечённые - Скворец и Шаге - и они же закрепили всю конструкцию на карданном вале, подсоединив свободные проводки к обшивке и управлению. Работало всё от трёх батареек, и больше всего напоминало загадочного киберноида с планеты цивилизованных роботов.
  
  Третью операцию против Автобуса назначили на одиннадцать. За полчаса до (грузовик уже подъехал) Скворец позвонил из телефона-автомата возле рынка и сообщил, что в Автобусе, кажется, бомба.
  Знали бы вы, как приятно срывать чужие планы! Неделей раньше неугомонный Шаге, блуждая в эфире, наткнулся на всякие служебные частоты. Очень скоро все приёмники во дворе были перепаяны и умели ловить в том числе и секретный диапазон - так что слышать переговоры противника мог теперь любой желающий. Минут сорок внимали мы роскошной перепалке между всеми заинтересованными лицами, сошедшимися, в конце концов, на варианте "Л": подцепить автобус с вертолёта, бережно переместить на полигон и там взорвать. Телевиденью быть непременно: эффектные кадры лучше любых слов покажут заботу муниципалитета о безопасности горожан.
  Пятый въедливо осведомился, что будет, если в полёте у автобуса днище отвалится.
  - Значит, кадры будут ещё эффектней,- прогудел Центр. Все засмеялись - и утвердили.
  Спустя час по двору запрыгали тени от стрекочущих лопастей вертолёта. Модель можно было угадать по фюзеляжу, похожему на морду задумчивого бульдога: несомненно "Коршун Д-9", списанный в пожарные вертолёты. В хорошую погоду он мог поднять лёгкий танк, а предельная высота была такая, что наши пятиэтажки были для него вроде кротовых кочек. Серьёзный подход, ничего не скажешь - даже тросы подобрали первоклассные и приличной длины, на тот случай, если всё-таки рванёт.
  Какой-то человек (похоже, сапёр) заглянул в боковое стекло, потом под днище и махнул рукой - подходите, можно. Появились солдаты и стали цеплять тросы под крышу. Обстановка была вполне безопасная - двор попрятался по квартирам и следил в прикрытые окна, отключив радиоперехват и ничем себя не выдавая. Закончились люди против людей - теперь была техника против техники.
  Что случилось дальше, у нас знают все. Там, в Комиссариате и Ратуше, не знает никто, а нас - все. Как так может быть? Бывает.
  Пилот проверил высотомер, скорость ветра и уже взялся за рычаг, чтобы отправить вертолёт вверх - но тут что-то зашуршало в рации, и в тот же самый миг (он не видел) по кабине Автобуса посыпались искры.
  - Сбросьте горючее!- заревело в ушах,- Немедленно сбросьте горючее!
  Чей это голос - пилот так и не понял. Нет, не командир, и не кто-то из своих, не кто-то из своих и даже не шпион с передатчиком. Голос был в принципе незнакомый, совершенно нечеловеческий - и из тех, которым невозможно не подчиниться. Пилот даже не успел подумать, что делает - просто отпустил штурвал, распахнул одной рукой дверь и вытолкнул канистру, словно это была какая-то нелепая гуманитарная помощь.
  (На записи переговоров, кстати, ничего не нашли - весь разговор съели белый шум, помехи и малопонятные повреждения).
  
  Сперва Автобус полыхнул - роскошным огненным шаром, словно в кино - и только потом взорвался, загрохотал, окатывая двор щедрой волной. Плясало бельё, дрожали стёкла, шипела, осыпаясь штукатурка, а в квартирах плясали стаканы, качались картины и падали на пол гитары. Дёрнулся вертолёт, чудом удержавший равновесие, посыпались на землю те, кто цеплял - по-военному, поджимая ноги и закрывая головы.
  Когда пыль улеглась, они бросились прочь, молча и не оглядываясь. Вертолёт исчез следом, как-то очень тихо, словно в воздухе растаял, и двор снова остался один, вместе с почерневшим Автобусом.
  
  Через два дня приехала комиссия - похоже, от партии мира. Изучила, потрогала и установила, что стёкол нет, начинка выпотрошена, тридцать семь процентов сидений ни на что не пригодны, снаружи всё обуглено, а значит, автобус теперь совершенно безвреден и безопасен, потому что - сгорел!!
  V
  На следующий день после вердикта в Автобусе был праздник. Запах гари уже пропал, бельевые верёвки вернулись на прежние места, и даже расплавленные обломки диковинного приборчика на карданном вале казались ничуть не новее его. Были все герои - и Лауча, и Шайба, и Скворец с Шаге, были и просто жители, все три месяца болевшие за автобус и не отрываясь наблюдавшие за его эпопеей. Оказалось, что Автобус вмещает всех, разве что сидений не хватало и многим пришлось праздновать стоя. А потом праздник закончился, бутылки из-под выпитого пива сдали в стеклотару, и Автобус зажил своей обычной автобусной жизнью.
  Живёт он ей и по сей день. Как и прежде в нём прохладно и сухо, возле проржавевших осей разрастается трава, а под крышей, в уголках, гнездятся ласточки. На разодранных сидениях можно сидеть, лежать, смотреть в погнутое окно, а если положить ногу на ногу и сверху тетрадку - даже писать.
  О чём? Да о чём угодно.
  Ну, например, про автобус.
  Разговор о дожде
  Бывает, что вечерами она чувствует Абсолютного Убийцу. Он ничего не говорит, не ждёт и не делает - просто шагает по красноватой земле среди гор, обветренных валунов и столбов застывшей магмы. Хрупает под подошвами вулканическое стекло, осыпаются камушки и горят в небе два тусклых солнца: красное и золотое. Оттенок у неба густой, тёмно-жёлтый, как у патоки, а иногда, когда одно из солнц уже село, видны и звёзды: совсем незнакомые звёзды совсем незнакомого неба. Или может что-то из детства?
  В детстве остались: круглая мебель, крошечные комнатки с цилиндрическими печурками и пёстрыми пластинами вакорита в ромбообразных рамах: комнату словно сбрызнули радугой. Она сидит на мягком коврике и о чём-то спрашивает кошку, а та мяукает в ответ.
  После у неё кошек никогда не было.
  Вообще никого не было - одна жила.
  
  Дождь, дождь, дождь. Дни и ночи напролёт один и тот же дождь, то потише, что погромче, то мелкий, игольчатый, то настоящий ливень, так, что всё вокруг превращается в липкую, вязкую топь, а ноги проваливаются по щиколотку. Ночами он, пожалуй, стихает, но днём ему не видно конца. Пахнут мокрым песком, прелым навозом и гниющей на чердаке рухлядью, а выбираться из переулка приходится едва ли не вплавь.
  А выбираться надо. Керенга лежит на кровати, изучает подтёки на потолке и чувствует, что живот стал как пустой кошелёк, как голодная шкатулка; ему очень не повредит что-нибудь съесть или выпить. Нет, необязательно кашу, кашу она съела вчера. Что-нибудь маленькое, скажем, парочку лепёшек с супом или несколько кусочков хлеба с маслом или помидорами, или хотя бы кружечку кефира, не очень кислого, а просто приятного. Или ещё что-нибудь...
  Словом, надо вставать.
  Сразу за ступенькой была вода. Дворик затопило, ворота походили на небольшой шлюз, какие ставят на южных реках. Пришлось идти чуть ли не вплавь, прямо по мелководью. Под подошвами чавкала грязь, и разбегались крошечные чёрные головастики.
  Улочка превратилась в серый коридор - и стены, и небо, и отражение в воде были одного и того же унылого, вымороченно-серого цвета. По воде бежали круги - дождь, похоже, решил продолжаться до вечера.
  Сегодня, кажется, выходной... да, точно. В Семинарию можно не идти, а рынок открыт. Можно на рынок сходить, меня там давненько не видели.
  Рынок - это скопище деревянных навесов, давно потемневших под бесконечным дождём. Под ними нахохленные чёрные торговки, похожие на мокрых ворон, яблоки, редька, свёкла, мясо, прикрытое ветошью от влаги... огурцы в кадушках и квохчущие куры в плетёных клетках. Народу полно, все что-то выбирают и уносят в здоровенных заплечных мешках.
  Керенга возвращается с корзинкой, тщательно замотанной белой тряпочкой. Возле ворот жмётся кто-то очень знакомый. Серый плащ, перешитый из мешка для муки и капюшон...
  - Рима!
  - Керенга, наконец-то! Я уж думала, ты растаяла...
  
  Они сидят на ящиках под каким-то навесом. Где-то совсем рядом из прохудившегося желоба хлещет вода.
  Под белой тряпочкай оказываются абрикосы - полная корзинка великолепных медово-жёлтых абрикосов. Их и едят, шпуляясь косточками в лужи.
  - Слушай,- говорит Рима,- У меня к тебе дело.
  - Что такое?
  - Можно у тебя переночевать?
  Керенга едва не давится. Не то, чтобы нельзя, но... непонятно! Рима - служительница, их жалованье со стипендией не сравнишь, и жильё им полагается казённое. Неужели потолок протекает?
  - А... зачем тебе?
  - Меня из города выгоняют.
  - Что?!- Керенга чуть не подпрыгнула.
  - Весь штат Южного изгоняют из города.
  - За что?
  - Кто его знает... В указе этого нет. Там только "превратившие Южный в рассадник зла и ненавистей...",
  
  - Пока не вернусь, лежи здесь. На улицу не ходи, хозяйка всё замечает.
  Керенга открыла сундучок и стала переодеваться в чёрное платье с серебряным воротником - парадное одеяние для всех семинаристов Северного.
  - Послушай, Керенга,- Рима лежала на её кровати, и, не мигая, смотрела на потолок,- Как думаешь, что такое отчаяние?
  - Ты это к чему?
  - Просто. Что есть отчаяние? Я помню, никогда его не понимала, хоть оно и в списке злых дел, потому что чувствовала никогда. Сейчас вот чувствую, но всё равно не понимаю.
  - Объясни.
  - Не знаю, не знаю... Лежу вот на кровати, знаю, что бумага подписана, ничего не изменишь. Как в пустоту рухнула. Никого уже не надо, ни друзей, ни тех, кто просто рядом был. Нужно одно - чтобы всё это кончилось.
  - Неправда,- Керенга качает головой,- Это неправда. Когда отчаешься - только близкие и остаются. А всё прочее теряет всякое значение. Поверь, я знаю.
  - Откуда?- всё тем же бесцветным голосом.
  - Откуда?- Керенга вздохнула и потопала сапожками, стряхивая налипший песок,- Оттуда, что сама давно отчаялась.
  Когда за ней закрылась дверь, Рима решила всё-таки умыться. Вдруг полегчает.
  Со стоном поднялась, заковыляла в угол и едва не опрокинула аккуратную бронзовую ванночку с дождевой водой. Ванночка стояла на длинной резной ножке и что-то очень сильно напоминала.
  Ах да, чаши из прихожей Семинарии. В прошлом году там всё перестраивали, а чаши раздали лучшим ученикам, злых дел - Северным, а добрых - Южным. Она уже закончила, ей не полагалось, а вот Керенга отхватила. Если опустить руку и пошарить дно, можно нащупать значок, это дело олицетворяющий.
  Так, так, так. Пальцы шарят под водой, словно по иному миру. Ага, вот ромбик, а на нём... кружочек, и ещё кружочек... как-то странно они, что это за символ такой? Добрые дела она помнит хорошо, любой знак сходу, а вот этот злые как-то позабылись... алчность, ненависть, несдержанность... и ещё какой-то, со змёй вокруг солнца...
  Символы бегут и пропадают, выскальзывая из памяти и завиваясь в ней неразличимой сверкающей лентой.
  Она сдаётся и открывает глаза. Но света слишком мало, вода кажется абсолютно чёрной, чернее даже, чем парадная мантия Северных.
  И тут Рима чувствует, что плачет навзрыд.
  
  Вернувшись с неудачной аудиенции, она застаёт Риму спящей и сворачивается на полу. Снова она видит Абсолютного Убийцу - он как раз наткнулся на след, тоненький след ящерицы, и сейчас преследует её, быстрый и ловкий, как недобрая весть. Огибает гранитную скалу, склоняется над валуном, обнажает нож и тут же его прячет. Ящерица давным-давно издохла, от неё остался только сморщенный комок жёлтой кожи.
  Абсолютный Убийца сразу теряет к ней интерес. В небе над ним всё те же два солнца.
  
  Риму казнят на рассвете. Дождь и не думает успокаиваться, эшафот приходится накрыть навесом. Сразу после казни директор Семинарии велит Керенге зайти к нему на пару слов
  - Вы её защищали,- говорит он,- и принимали у себя дома. А это - преступление, как по законам земным, так и по законам небесным. Поэтому, принимая во внимания вашу отличную учёбу и примерное поведение,- он пожевал губами,- я склонен вас простить. Но назначение вы получите не в город, а в провинцию, причём на самую низкую должность. Вы можете назвать причины и обстоятельства, смягчающие вашу вину?
  - Дождь,- отвечает Керенга,- этот дождь. Его слишком много. Я боюсь, что будет, когда он закончится.
  - Речь не о погоде. Я вас в последней раз спрашиваю - она вам угрожала? Или, может быть, обманывала, ссылалась на превратно истолкованные параграфы Канона? Если так, после стандартной процедуры Очищения...
  Керенга молча смотрит выше его головы - на закреплённые на стенах знаки Злых Дел. Два чёрных круга с гладкими краями, олицетворяющие Сокрытие Обоих Солнц. Или же - Отчаяние.
  По дороге домой она почему-то чувствует себя неуютно, но только возле ворот до неё доходит - да, в переулках по-прежнему грязь, да, под ногами всхлипывают лужи, но дождь уже закончился, тучи разошлись и два солнца - красное и золотое - смотрят на неё с желтоватого неба. Становится жарче, от луж ползёт пар, и воздух теперь влажный и липкий, как в бане.
  Вернувшись домой, она снимает намокшую обувь, развешивает возле печки плащ и ложится в кровать. Гасит лампу, уверив себя, что читать ей сегодня не хочется, укладывается, закрывает глаза и вскоре, когда затихают все мысли, она снова чувствует Абсолютного Убийцу. Пока он идёт по пустыне, но уже появились следы прежней жизни: чёрные стволы деревьев, прогоревшие до самых корней, руины пересохшего колодца и труха от горелого кустарника. Она смотрит его глазами и ждёт, ждёт, ждёт - что же будет, когда ему встретятся первые люди?
  Репейник и Чёрный Дракон
  Давным-давно, когда на склонах холмов Ресо-Гун ещё попадались целые деревни великанов и оборотней, в лесистой долине реки Тавонг, что значит Дальнее Место, возник город Мавонг, что значит Место Близкое. Расположенный вблизи золотых рудников гор Салуша, он богател день ото дня, а чудесные кругляшки, отчеканенные на его монетном дворе, ходили по всему миру. Десять мастеров трудились там вместе с сорока подмастерьями, пятьдесят солдат их охраняли, и ещё один человек ведал приёмом сырья.
  Однажды вечером на монетный двор привезли золото с далёкого рудника. Приёмщик перепроверил массу, развернул полотно и обнаружил вместо благородного металла обугленные глиняные черепки, а среди них - небольшой свиток, запечатанный алой печатью. Будучи человеком осторожным и немного боязливым, он не рискнул его распечатать и отнёс царю, моля богов, чтобы всё обошлось.
  Правитель города вскрыл свиток и увидел, что он исписан незнакомыми древними буквами. Тогда он велел созвать мудрецов и потребовал прочитать загадочное послание. Но никто не смог даже сказать, какому языку принадлежит этот загадочный алфавит.
  Тогда правитель послал за самым старым мудрецом, который уже много лет не покидал своей крошечной хижины. Тот дал ответ сразу же, как только взял свиток в руки. По его словам, это было древнее Наречие Южного Ветра, которым пользовались драконы, жившие на этой земле задолго до людей. Некий Чёрный Дракон писал правителю, что много тысяч лет назад Император Драконов спрятал на берегу Тавонга всё золото своей казны. Теперь он, как единственный наследник, требовал от людей вернуть чужое золото; в случае же отказа он грозил неисчислимыми карами.
  Отдавать драконье золото полагалось по четыреста мешков в месяц - грузить на плот и пускать свободное плаванье вниз по реке. Сколько таких месяцев будет - в свитке не говорилось.
  Правитель посоветовался с казначеем и узнал, что на первую выплату золота хватает. Потом вызвал приёмщика и мудрецов, которые держали в руках злосчастный свиток, и взял с них клятву никому про злополучное послание не рассказывать. Успокоившись, он приказал насыпать четыреста мешков песка и погрузить их на плот, сопровождать его по берегу отправил двадцать самых лучших шпионов, а в городе и на рудниках усилить патрули и удвоить охрану всех помещений, где лежит золото. Спустя неделю на рудниках и в городе всё было тихо, новое золото поступало исправно, а вот со шпионами произошло нечто загадочное - они бесследно исчезли. Два дня подряд приходили спокойные донесения, а потом, когда начались необжитые леса, голуби просто перестали прилетать.
  На следующий месяц в мешки опять насыпали песок, а по берегу их сопровождал сильный конный отряд. На третий день отряд исчез, а вскоре и с гор пришла весть о необъяснимом пожаре, начисто поглотившем один из рудников. Не уцелело ни хижины, ни куста, ни травинки, а на чёрном пепелище нашли только свиток с алой печатью.
  Старый мудрец перевёл и его. В новом послании Чёрный Дракон сурово предупреждал: если ему не вернут его золото, золота не станет и у людей и им придётся, как и в древности, платить раковинами и кусочками яшмы.
  Тогда правитель стал расспрашивать старика, что ему известно о повадках драконов и можно ли их как-либо обмануть. Старик со стыдом признался в неведенье. Все древние книги, в которых он про них читал, сходились в одном - существа эти настолько сильны и могущественны, что ни одному человеку даже приблизительно не постичь их природы. Обитали они в лесах и пещерах, единственной ценностью почитали золото, создавали союзы и даже воевали друг с другом - но делали это иначе, чем люди. единственным выход мудрец видел в том, чтобы отдать Дракону его золото и уповать на то. что этих месяцев будет не так уж много.
  Произвели первую полноценную выплату, без любой слежки, потом другую и третью. Никаких посланий от Дракона не было, а вот в городе начались волнения. Цены упали, деньги вздорожали, ростовщики из кожи вон лезли, скупая золотую монету и шептали друг другу, что рудники, похоже, истощаются.
  Снова созвали совет. Явился на него и тот самый старый мудрец, что прочитал послание. Пока продолжались споры, он сидел молча, похожий на скрюченную старую букву и пытался понять, почему умение прочесть в строку в книге приносит чаще горе, чем радость. Когда споры стихли, он поднялся и заговорил.
  - Дети мои умерли, а внуки выросли и забыли своего деда. Дать вам золото я не в силах - мои руки пусты - но я ещё могу удержать в них позор, вину или несчастье. Объявите всем. что это я расхищал золото; готов поклясться, они поверят.
  И весь совет склонился перед его мудростью. Потом принесли свиток и на нём написали обвинительное заключение и приговор. Сопроводительное письмо гарантировало все возможные привилегии человеку, который укажет, где этот мошенник мог скрыть награбленные сокровища.
  Казнь проходила на Площади Карасей, и уже с утра все прилегающие улицы и крыши были запружены народом. Был среди них и Репейник, смышленый малый, подвизавшийся учеником когда-то знаменитого кузнеца. К тому времени кузнец больше пил, чем выполнял заказы; так что у Репейника вполне хватало времени на беззаботную жизнь. Когда казнь закончилась, и две голову полетели в реку, Репейник, взбудораженный мыслью о предстоящей награде, решил немного прогуляться. Он вышел из города через Южные Ворота и побрёл по берегу, размышляя, где можно спрятать столько золота. Шёл он долго, уже и города не было видно, и ничего не приходило ему в голову.
  Вдруг он увидел очень степенного старика в дорогой синей мантии, расшитой серебром. Старик сидел на большом камне, опустив ноги в воду.
  - Ты что-то ищёшь?- спросил он.
  Репейник рассказал ему всё. Старик подумал-подумал и дал совет:
  - К югу от города есть развилка, рядом старый карьер. Когда-то из него брали глину для строительства города, но теперь он заброшен. Там ты и найдёшь то, что ищешь.
  Репейник поблагодарил старика и побежал к карьеру. Вокруг росли сосны, их корни так опутали склон, что он стал твёрже камня. Почти да самого заката расшвыривал землю Репейник и только при последних лучах солнца наткнулся на крошечный золотой слиток.
  На ночь ворота города запирались; Репейнику пришлось ночевать в лесу. Наутро он вернулся в город и попросил аудиенции у правителя. Услышав про клад в старом карьере, тот приказал отправить туда триста землекопов и очень скоро они извлекли из земли четыреста пятьдесят мешков, полных золота.
  Нужно ли говорить, что вся разница в пятьдесят мешков была дарована Репейнику, как спасителю государства? Помимо этого, ему выделили большой дом в южной части города, некий высокий титул и все возможные права для его потомков. Богатейшие купцы стали искать его дружбы, виднейшие сановники сватали ему своих племянниц и дочерей. Репейник стал большим человеком.
  Однако уже спустя месяц над ним начали сгущаться тучи. Советники говорили правителю, что от новоявленного героя проку-то всего на месяц, а весь его клад и так и так ушёл Дракону в пасть. Как не поверни, а государство осталось в убытке!
  Тогда правитель вызвал к себе Репейника, открыл ему тайну свитка с красной печатью и велел изыскать ещё четыреста мешков. "Служба не бывает единовременной,- сказал он,- Если ты на моей службе, ты должен служить до конца своих дней".
  Репейник вернулся домой с мыслями о скорой смерти. Подошёл к дому, увидел, какой он большой и красивый - и заплакал оттого, что так мало в нём жил. Сел за стол с яствами, увидел, сколь они хороши и вкусны - и заплакал оттого, что не обращал на них внимания и даже толком не распробовал. Увидел дух своих прекрасных наложниц - и заплакал оттого, что после его смерти они достанутся кому-то другому. Не в силах больше терпеть, он выбежал из дома, добрался до Южных Ворот и опять покинул город.
  Он миновал изрытый вдоль и поперёк карьер, потом прошёл мимо давнишнего камня и углубился в лес. Очень долго он шёл, не разбирая дороги под беспрерывное журчание реки, а когда уже начало вечереть, вышел на опушку и увидел старика в синем плаще, расшитом серебряными нитями. Старик улыбнулся сквозь усы, показывая, что узнал Репейника.
  - Помогите мне!- попросил Репейник и рассказал о своём горе, не пропустив и тайны Чёрного Дракона.
  - Ясно,- сказал старик,- Я могу тебе помочь. К северу от города есть развилка дорог, а рядом - старый колодец. Когда-то из него брали воду, но теперь он уже пересох. Там ты и найдёшь то, что нужно.
  Репейник поблагодарил старика и побежал к городу. Сначала он хотел просто сообщить правителю о новом золоте, но потом раздумал - ведь землекопы могли скрыть его находку. "Ну, нет,- думал Репейник,- Я не отдам никому ни крупицы моей славы".
  Дорога до перекрёстка отняла у него много времени; когда он добрался, наконец, до места, же опускалась ночь. "Ничего",- подумал Репейник и заглянул в колодец.
  Колодец был и вправду ужасающе старый, его расшатанные камни заросли мхом, а на журавле всё ещё болтался обрывок горелой верёвки. Репейник схватился за неё и начал спускаться, осторожно переставляя ноги и проклиная себя за то, что не взял фонаря. В колодце не было видно не зги, зола с верёвки сыпала на глаза и пачкала руки, и он молил всех богов и духов, чтобы верёвка не оборвалась.
  Наконец, он добрался до дна и стал шарить в липкой жиже. Нащупал стайку мокриц, комок лягушачьей икры, саму лягушку, возмущённо квакнувшую в ответ... и вдруг наткнулся на что-то твёрдое. Снаружи уже стемнело, круг неба над головой почти сливался со стенами колодца, но Репейник уже и так знал, что у него в руке.
  На следующее утро он положил найденный слиток перед правителем и тот приказал отправить к старому колодцу всех землекопов, что были в городе. Целый день они копали без толку и только к вечеру добрались до глубоко ушедших в глину мешков. Их оказалось тысяча шестьсот пятьдесят - и не мешочком больше.
  После этого случая правитель женил Репейника на своей дочери и провозгласил наследником престола. На всех официальных церемониях он стоял по правую сторону от трона, а специальный совет под председательством того самого мудреца преподавал ему все науки, необходимые будущему правителю. Днём и ночью сопровождала Репейника охрана в пятьдесят человек, а все визитёры должны были кланяться, как если бы пришли к принцу крови. Рассказывают, что ему даже дали новое имя, подобающее высокому положению - никто, впрочем, не помнит, какое.
  Но прошло четыре месяца, и закончились и эти мешки. Правитель снова вызвал к себе Репейника и велел ему добыть ещё золота.
  Репейник пообещал всё исполнить. Возле Южных Ворот он отпустил свою охрану, оглянулся на город - люди жили в нём, знать не зная ни о каких Чёрных Драконах - и двинулся по прежнему пути вдоль реки. Миновал камень, миновал опушку, углубился ещё дальше в лес, но так никого и не встретил. Уже и солнце скрылось за деревьями, и звёзды высыпались на небо, и ночные сверчки затянули свою скрипучую песню - а старика всё не было. Репейник зажёг фонарь, хотел позвать старика и вспомнил, что так и не спросил его имени. Тогда он стал пробиваться вперёд, как можно быстрее, через кочки и бурелом, но, выбравшись на чистое место, обнаружил, что стоит на той же самой опушке. Сам того не замечая, он ходил кругами.
  Репейника охватил ужас. Весь остаток ночи ходил он по лесу в кошмарном полузабытьи, бессильный и бредящий. Наступило утро; с понурой головой вернулся он в город через Северные Ворота и направился прямо к правителю.
  Узнав о неудаче, правитель пришёл в невиданную ярость и приказал отобрать у Репейника титул и дворец, расторгнуть его неравный брак, а самого Репейника казнить как бунтаря и мошенника. На Площади Карасей опять соорудили помост, глашатай зачитал приговор, а потом под крики и проклятья горожан палач отрубил ему голову, поднял высоко-высоко и швырнул в реку. Течение подхватило её и понесло.
  Два дня и две ночи плыла по волнам отрубленная голова Репейника. Берега стали выше, на них всё чаще попадались огромные валуны, а весёлые дубравы сменились чёрными соснами. Утром третьего дня голову прибило к каменистому пляжу. Там не было ни зверя, ни птицы, ни ящерицы, только на самой кромке воды стоял старик в синей мантии, расшитой серебром.
  - Кто ты?- спросила голова.- Ответь мне, прошу! Мне не нужно больше золота, мне нужен только ответ. Скажи, кто ты?
  - Хорошо,- сказал старик,- я тебе отвечу. Я - Чёрный Дракон.
  Чемпионат
  Центры - вот примета того времени. Прежде из школ сбегали в банду, в моряки или в рок-н-ролл. При мне уже не сбегали, а выбирались, шаг за шагом, чтобы не столкнуться с директором или завучем. Или сразу из дома: сперва для вида в школу, а потом дворами, дворами, ныкаясь в палисадниках и за мусорками - в комповый, протянуть деньги и взять на час или больше.
  Зелёные, синие полуподвальные комнаты, свет, прилипший к зеркальным окулярам масок, портфели на спинках, фирменные пиджачки и губы, шепчущие под нос. Годилось любое помещение, куда можно вместить тридцать, двадцать, двенадцать - хотя бы три компьютера. Менялись названия, места, компьютеры, выходили новые игры - но в центрах не менялась ничего. Всё те же школьнички, те же всем знакомые "Лунные Десанты" и "Фаерхоги", те же почему-то всегда круглые часы на стене с неизменно треснувшим циферблатом.
  Девочек почти не встречалось (ни к чему они были), а вот идиотов хватало. Брали на час, натягивали шлем и щёлкали по иконкам, забираясь в тупые непонятки, где чтобы пройти, минимум неделя нужна. Ещё карьеристы, мывшие полы и расставлявшие стулья за "три часа, когда свободно будет". Наконец, советчики: абсолютно сторчавшиеся личности, выискивающие новичков и сосущие чужое время. Жалкие никчемушники, что сказать.
  "Ньярлакотам", где всё случилось, прятался в подвале бывшей гостиницы "Камбала" - сразу за школой, что было очень и очень удобно. Пробирались по общеизвестному заковыристому маршруту, эдакой Тропе Войны - из столовой во двор и потом кустами, через заднюю калитку, мимо стройки и автостоянки сразу к дверям, где можно распрямиться и проскользнуть. Так и просачивались, поодиночке или крошечными ручейками, и бывало, что к концу дня в классе оставалось мальчика два, не больше.
  Примечателен был клуб и с улицы. Гостиница пребывала заброшенной, с полувыбитыми стёклами и больше напоминала отвязную руину, каких полно на окраине, а перед ней (внимание!) стоял самый натуральный белый броневик "Тельма Бегемот 7", забытый союзниками при отступлении. Бойницы прикрыты, оружие снято, но броневик остался собой, и герб на белом боку горел как новенький. Никогда не видел, чтобы его мыли или хотя бы чистили, и всё равно он оставался белым и гордым, внушая уважение. Не прошло и месяца от открытия, как клуб тоже стал "Белым Броневичком" или просто "Б. Б." - не официально, но общеизвестно.
  Цены были приличные, советчики не допускались, всякая малышня быстро понимала, кто здесь лишний - и вскоре просторную комнату, где раньше был склад, облюбовали игроки умелые и аккуратные. Играли в "Фаерхог", "Лунный Десант", "Раскрашенный Чёрным" и "Ту сторону", как и везде - но хорошо играли.
  Так шло довольно долго - до первого Чемпионата.
  
  Про Чемпионат рассказал Лаег - единственный из моих одноклассников, с которым можно в разведку. Шла вторая перемена, а третьим стояла математика, так что мысли об удобных креслах и превосходном, словно только что из коробки шлеме всё чаще стучались в голову.
  - Слышал о Чемпионате?- вдруг спросил Лаег.
  - В "Б. Б."?
  - Угу. Со всего города народ съедется.
  - Думаешь?
  - Знаю. Смотри.
  На парту легла официальная листовка. Я посмотрел и понял, что действительно приедут. И из Моторного, и из Центра, и из Заречного приедут. С таким призовым фондом и условиями участия не приедут разве что отцы, которые играют из любви к искусству и могут победить сто человек с одним ножом и прыгалкой.
  Главным призом был новенький "Рэйнбоу" девятого поколения. Понятия не имею, где они его достали - даже у администратора стоял седьмого.
  - Предлагаешь поучаствовать?
  - Взнос небольшой.
  - А шансы?
  - Как ни странно, есть.
  - Нас Бонус сто к нулю рвёт. Даже если уезжает...
  - Карта будет "Школа Террора".
  Я полез в карман и стал считать деньги. На взнос со скрипом, но хватало.
  Несколько слов о "Школе Террора" - для тех, кто жил в другом районе и ходил в другие центры. Эту карту "Фаерхога" нарисовал Алик из девятого - человек несчастный и выдающийся. Карта изображала нашу школу - три этажа, вместе со столовой и спортзалом, - причём паршивое оружие пряталось в кабинетах, получше - в учительской, самое лучшее - в туалетах, а за спиральницей прорывались в кабинет директора. Отъявленные знатоки знали про тайный ход из мужского туалета в женский и малость недоработанную систему вентиляции, ну а самым-самым, вроде меня, Алик открыл и тайну номер два: Тропа Войны на карте тоже была и вела она к тому самому клубу при Белом Броневичке. Броневичок стоял рядом и ездил (!) - можно было пересечь улицу и выехать, как на параде, прямо к родной школе.
  Одноклассники Алика карту не оценили. Были это главным образом ленивые неудачники, предпочитавшие кичиться подвигами - дутыми, паршивыми и зачастую вымышленными. Одни и те же темы: "вот мы пошли (следует имя никому неизвестного внешкольного знакомого), взяли три часа и всех порвали", причём ни счёт, ни обстоятельства не сообщались. Потерзавшись и намучавшись, Алик забил на них даже не гвоздь, а костыль, какими рельсы приколачивают, и стал общаться с Бонусом, нами и т. д. Тут и обнаружилось, что человек он не слова, а дела и никогда ничего не ждёт, а приходит и добывает, даже если надо горы свернуть или речку вверх ногами подвесить. А ещё знал пределы, что в четырнадцать лет нетипично.
  Уже первая карта обеспечила ему неограниченный кредит в "Б. Б." и ещё полуторе десятков клубов, но Алик пользовался им только дважды. Великим игроком становиться не хотел, а после единственного получасового турнира один на один с Бонусом (216:-3 не в пользу Алика) понял, что и не станет - значит, нужны другие угодья, другой закуток, где можно жить, расти и разрастаться. Больше он не играл, да и раньше играл немного, хотя карту сваял на редкость сбалансированную, с кучей стратегий и возможностей.
  На Броневичок мы и надеялись. В клубах, по просьбе Бонуса, не применяли его никогда, а самостоятельно открыть такое невозможно - все стёкла в школе, кроме одной полоски на кухне, разбивались только снаружи. А значит, игровой мир был словно замурован в коробку из неуничтожимого бетона - и кто знает, сколько шороху могли натворить в нём два пришельца, прорвавшиеся в застеклённый вестибюль на трофейной бронетехнике. Возбуждали и правила - убитые враги суммировались по команде и делились на число членов - даже пара человек могла рассчитывать на что-то, если перебьют достаточно. Нет, первое место нам не светило, но подпортить счёт вполне могли. А заодно войти в историю.
  Бонус уехал, так что сразу после уроков мы побежали к Алику. Тот сидел дома и - играл! Но на гитаре.
  - Вы же знаете - участие авторов запрещено,- сказал он,- Да ещё... В неё полгода играют, верно? Там такие штуки творят, что я и сам не закладывал, - а они нашли.
  - Посоветовать кого-нибудь можешь?
  - Нет. Давно не в бизнесе.
  Остались вдвоём. По лестнице спускались молча, но возле подъезда Лаег подпрыгнул и чуть не пустился в пляс.
  - Ты чего? Совсем крыша поехала?
  - В броневик...- Лаег перевёл дыхание,- я подумал... в броневик... Ведь только двое помещаются!!
  Так появилась команда.
  
  Лаег ждал у входа.
  - Они будут болеть,- он указал на двух девушек. Те улыбнулись и представились. Я тоже, но имён не запомнил.
  У одной, выше, волосы были чёрные, крашенные, у другой - рыжие и вьющиеся. Без особых примет, но в толпе узнаешь.
  (Тогда я не привык к женскому обществу. Любовь была как учёба, как выбор профессии - знал, что нужно, но откладывал на потом. Лаег, кстати, тоже)
  - А откуда вы друг друга знаете?
  - Алик познакомил.
  Что у Алика кто-то есть, я подозревал и даже завидовал - всё-таки он на год младше. Но когда отмечали пятнадцатилетие, никаких девчонок не было.
  - А где Алик?
  Час от часу не легче. Ещё одна!
  Очень ни-на-кого-не-похожая, скроенная по своим, особым стандартам. Очень, неестественно, высокая, худая и стройная, с курносым носиком и - цыплячье-жёлтыми сапожками!!
  Лаег только глазами хлопал. Эту, похоже, он не знал.
  - Алик не смог,- сказал я, попутно пытаясь всё переварить,- Дела.
  - Ясненько. Чем он занят? Как и раньше - делает кораблики, собирается уплывать?
  Этот прикол знали избранные. Подарок от юморной математички в аликовом дневнике за седьмой класс.
  Похоже, она знала Алика не хуже нас. Немудрено, с таким-то обаянием...
  - Ну, ладненько, мне пора место занимать. Удачки!
  Я выпал в осадок.
  - Ты что, тоже...
  - Да. Но, зная ваш уровень, понимаю - рассчитывать не на что.
  Впервые в жизни видел девушку, увлечённую "Фаерхогом".
  - А, мы...- Лаег хотел выразиться поточнее. Не получалось,- То есть нас... Нас-то ты откуда знаешь?
  - Алик рассказывал,- уже внизу,- Ладно, увидимся!
  Какое-то время мы стоим, а остальные две девушки, прямо по классику, "пялятся на нас в недоумении". Потом Лаег решается и топочет вниз. Я договариваюсь о встрече, обещаю победить и топочу следом.
  Выходим в прихожую, сворачиваем в почти незаметную дверь...
  И понимаем, что шансов на победу нет, даже если вместо Броневичка будет истребитель с водородной бомбой на борту.
  
  При "делительной" системе (как у нас), выгодно играть небольшими командами профессионалов. Один ходячий фраг сбивает игру, раздаривая очки, один случайный человек постоянно попадает под свои же пули. Мы подозревали, что съедутся люди умелые, может даже кто-то из элиты...
  Или просто гениев не понимали? У Бонуса талант был, - замени клавиатуру на гитару, настоящий Кирк Хэммет получится - но человек он обычный. Да, ходил в парадном костюме, курил трубку...
  ...Ухоженный зал с аккуратными стульями, списанными из конференц-зала. И отдельные кучки типажей, каких сложно встретить на улице и ещё сложнее вообразить в голове.
  Разноцветные особи в лоскутных куртках и с моноклем в глазу. Упитанные пареньки с диковинной стрижкой и боевой раскраской на лице. Стройные мальчики в школьной форме с кольцом в верхней губе и проводами, свисающими с левого уха. Девочка, у которой сзади, над загривком, торчало что-то очень оранжевое, может бублик, может колесо - так и не понял, что это. Карлики ростом с двенадцатилетнего с форменными пиджачками, отяжелевшими от чешуи значков. Никто не ходил, никто не отвечал, никто не спрашивал - все стояли кучками и ждали начала.
  Подали заявку и мы, покосившись на серебряный контейнер с главным призом. Выпали шестое и седьмое - номер школы и номер модели Броневичка. Интересное знамение, - знать бы только, к чему.
  
  Лаегу, как обычно, везло - его выкинуло на первом, а меня на третьем. Времени на переговоры не было, и я полетел вниз по лестнице, стараясь не упустить ни единого шороха.
  (В игре главное - концентрация и лёгкость. Концентрация чтобы не пропускать и лёгкость, чтобы не тормозить. Я и не торможу.)
  Одним прыжком перемахиваю вестибюль и вижу спину Лаега - он бежит прямо в столовую, мимо кабинетов младших классов. За второй дверью отчаянная пальба, но нас она не касается. Сворачиваем, ухитряемся уложить кошкоподобный сим, вылетевший из туалета, и влетаем в столовую, подорвав дверь.
  Под потолком чёрные тени - гравитация ослаблена, надо быть особенно внимательным. Я палю почём зря, отвлекая внимание, а Лаег лихо перемахивает через прилавок, где кашу раздают и уже топочет на кухне. Я стрейфую и задом прыгаю в окошко для грязной посуды
  Граната в рукомойнике. Хватаю и бегу на кухню, а положение там отчаянное - в дверь летит мясо.
  ...На кухне порезвились Тысяча Безумных Мясников. Руки, черепа и кости, а в углу, ныкаясь за котлами, отчаянно отбивается Лаег. Напротив - выше, справа, сверху от меня - прыгает его противник: та самая девочка в желтых...
  В игре она аккурат как в жизни. Мне нехорошо.
  (Самоподобные симы - дурной тон. Сразу разрушает игру)
  Девушка танцует в полёте. Ловкий разворот и выстрел в совсем другую сторону. В окно...
  Секунда - и вот уже звенит, разлетаясь, тоненькая полоска стекла, открывая проход, неестественно-геометрически-правильный для этого живого мира. А где-то в мозгу точь-в-точь так же осыпается застарелая иллюзия.
  Про Броневик знали не мы одни. Хуже того - мы не знали всех, кто про него знает.
  Девочка подпрыгивает, стреляет - и исчезает на Тропе. Лаег следом. За ним - я.
  
  Тропа отрисована так хорошо, что я чуть было не свернул и не ломанулся наперерез, дворами. Алик с паттернами особо не мучался - просто щёлкнул на цифровой фотик окрестности, а потом растянул по двум сплошным стенам внешней текстурой - и всё равно смотрелось потрясно. Реальная Тропа, реальные дома, реальные деревья - даже мелькнувший за поворотом Лаег показался вдруг совсем реальным, несимовым. Я пробежал стройку (дёрнулась под ногой досточка), выпрыгнул к клубу и увидел жёлтые сапожки прямо над лестницей. Ракета брызнула выше, а девочка вывернулась, нырнула и исчезла внизу, ответив гранатой.
  Подождите, он и клуб нарисовал? Додумать не успеваю - граната рвётся возле мусорных контейнеров, а Лаег, забыв осторожность, несётся вниз, сметая залпом дверь. Пыль, опилки, песок - и всё же я успеваю разглядеть в точь-точь-в-точь-как нижней комнатке: его силуэт, индикатор на ракетнице (перезарядка полторы секунды), стрейф влево к нужной дверке - и лобовая, максимальная ракета, стопятипроцентный урон (броню не брали, есть в кабине), мясо, кости, голова, ракетница в воздухе... пыль, кровь... в носу, на губах...
  ...шестое чувство выдёргивает из транса, орёт в оба уха, что запахов в играх нет, и горячей пыли в играх нет, и грохота такого в играх нет, а взорвалось не там, а ЗДЕСЬ, ЗДЕСЬ, У ТЕБЯ ЗА СПИНОЙ!!!
  Срываю шлем, оборачиваюсь - снова вижу жёлтые сапожки. Девушку возле входа. А ещё индивидуальную переносную ракетницу "Шмель", от которой и пошла ракетница в "Фаерхоге".
  - Я пришла забрать выигрыш,- говорят губы,- Извините, что так. Здесь многие знают, что ЕЩЁ можно делать на "Рэйнбоу" девятого поколения.
  (рука поднимает серебряный контейнер, другая держит кнопку выстрела)
  - В другой раз вы обязательно победите. Прощайте.
  Шаги по лестнице. Все сидят молча. А потом...
  На самом деле, компьютерные клубы после войны были самое то. Серые подвалы со столами и машинами позволяли часами, днями и неделями убивать унылое время - и, как итог, потиху откачали с улиц всю потенциальную шпану. А значит, почти исчезла подростковая преступность.
  Почти, но не совсем.
  Традиция крепко сидит в человеке.
  Оружие было у многих. Помню пистолеты, баллончики, ножи и полудубинки, какие прячут под майкой. Кто-то ломал стул и хватал ножку, кто-то драл шнур и скручивал в лассо...
  И хлынули наверх, мимо выбывших из игры секундантов.
  (перезарядка полторы секунды).
  Вторая ракета (уже наверху), хлопки выстрелов, стрёкот очередей. Две наши новые знакомые - чёрная и рыжая - палят из автоматов почём зря, прикрываясь Броневичком. Ракетница летит прочь, жёлтые сапожки гремят по броне и исчезают в кабине.
  - Всем пока!- орёт в амбразуру. Две напарницы тоже уже там - одна задраивает люк, а вторая пристроилась к правой амбразуре и вставляет новый магазин. Рука дёргает рычаг, мотор ревёт....
  Но это в игре Броневичок может ездить. Наш же, реальный, ещё со времён Перемирия стоит не на колёсах - а на шести
  стандартных
  белых
  строительных
  кирпичах.
  Этого в их планах не было.
  Чего удивляться - другой район.
  Жизнь по играм изучают...
  Эх!
  
  Что с ними дальше - не знаю. На штурм смотреть не стал.
  Спустился вниз, мимо развороченной двери, в ту злополучную прихожую, увидел листовку конкурса. Вдохнул кирпичную пыль, посмотрел на изрытые трещинами стены, потолок, пол. Здесь, на тихом дне океана безумия, была кровь, склизкие кусочки внутренностей, фрагменты руки, ступня, даже обугленный череп, улетевший под столы - а вот лучшего моего друга не было нигде. Ни вверху, в толпе, ни внизу, в кровавых ошмётках от прямого попадания - нигде теперь не было Лаега. Не было, не было, не было...
  
  А к тому времени, как кончится следствие, не будет и меня.
  Здесь, в лечебнице, мне разрешают даже играть - доктор говорит, что это позволит преодолеть сублимацию и сделаться нормальным и вменяемым свидетелем. Играем один на один, противник всякий раз тот же. Я никогда его не видел, но знаю, что это та девушка.
  И теперь каждый вечер я убиваю её - раз за разом, раз за разом - но всё равно не могу найти тайную Тропу и выйти за стены мира - мира, который замкнут навеки, и разбивается только снаружи. Вокруг бетон, халаты и решётки, а ручки на дверях всегда с одной - не моей - стороны.
  И нет Алика, который помог бы мне выйти отсюда.
  Ледяные Собаки
  Я пугаюсь луны, я боюсь света солнца.
  Я боюсь тех, кто в поле и тех, кто в лесах,
  Всех, кто рыдает и всех, кто смеётся.
  Моя жизнь - это страх. Моя жизнь - это страх.
  
  Где-то вдали - Ледяные Собаки,
  Благородны как небо, надёжны как боль.
  Где-то вдали Ледяные Собаки,
  Ледяные Собаки - следом за мной.
  
  Ледяные Собаки поют свои песни
  Ледяные Собаки смакуют свой лай.
  Ледяные Собаки - злы и чудесны
  Несутся за мной сквозь морозную даль.
  
  Чёрный Спрут Эрруш
  "Прозрения",
  XXVII - "Ледяные Собаки"
  
  Их было двое - одна повыше, другая пониже, одна смуглая, другая скорее бледная, и обе скуластые, с чёрными раскосыми глазами, как и подобает уроженцам Кемавра. Одеждой им служили длинные чёрные халаты, а припасов с собой почти не было - только увесистая сумка, которую высокая несла на спине. Много дней шли они через бескрайнюю травяную равнину, пожелтевшую и сникшую под тяжёлым дыханием осени, сторонясь наезженных дорог и тенистых перелесков, ночевали в оврагах и едва ли обменялись парой слов.
  Пятый день оказался хмурым и ветреным. Тучи наползали на солнце, прыгали в густой траве встревоженные зайцы, и каждый порыв ветра нёс крепкий привкус влаги. Собиралась гроза - им следовало поторопиться.
  В полдень, когда уже падали первые капли, они увидели акведук. Угрюмый, приземистый, сложенный из чёрного кирпича, тянулся он от горизонта к горизонту бесконечной вереницей из опор и арок и казался таким же древним и непреходящим, как земля или небо. Время его щадило - опоры держали вес, верхняя часть почти не осыпалась и даже желоб наверняка сохранял герметичность и вполне мог, как и полторы тысячи лет назад, нести воду для орошения Заброшенных Пашен.
  Последнее, впрочем, едва ли когда-нибудь будет нужно.
  Ливень хлынул сразу же, стоило им зайти под арку, и можно было расслышать, как наверху, в желобе, зашевелился крошечный ручеёк. Высокая опёрлась спиной об стену; так, что пониже, сложила руки горсточкой, выставила наружу и стала умываться дождевой водой.
  Зашуршала трава.
  - Вы смотритель этого акведука?- никуда не глядя, спросила высокая. Голос был на удивление громкий и властный, каким камни двигать можно.
  - Да, я,- шаги стихли,- А вы кто?
  - Можно здесь укрыться от дождя?
  - Кхм! Я, кажется, задал вопрос - кто вы такие? Если ответа не будет, я вас арестую.
  - Арестовать вы не сможете,- парировала высокая,- смотрителю акведуков оружие не выдают. А насчёт вопроса вашего... Мы - путешественники. Ходим, ездим, смотрим по сторонам. Ищем.
  - И что же вы ищете?
  - Вы давно сидите без вина?- высокая его словно и не слушала. Она была из тех, кто умеет выбить почву из-под ног,- Едва ли здесь хорошее снабжение. Дичи можно настрелять, мукой запастись, а вот вино выходит быстро, особенно одинокими осенними вечерами. Мили и мили акведука над головой и голое поле справа и слева - тут и волком взвоешь, не правда ли?
  - Послушайте...
  - У нас есть немного с собой. Давайте уладим все вопросы за обедом.
  
  - А вы не особенно вежливы.
  Смотритель был совсем не представительным старичком в форменной куртке с красным воротником и лёгким медным жезлом на поясе. Его каморка располагалась на пятьдесят арок южнее, как раз под узлом, где акведук разделялся надвое; сложенная из тех же чёрных кирпичей и подогнанная вплотную к ведущей колонне, она сливалась с ним в единое целое. Внутри была крошечная комнатка, из тех, на которых тесно даже одному, с окном, столом и подобием кровати. Три человека в ней просто не смогли бы дышать, поэтому столик пришлось вытащить наружу, под своды акведука. Ветер, к счастью, стих, грозы не было, так что дождь застолью почти не мешал.
  На столе были подсохшая колбаса, немного сыра, хлеб и подгоревший кусок куропатки. Каким-то образом удалось разделить это на троих. Из мешка появился старательно обвязанный кувшинчик с пахучим тёмным вином; стакан, правда, был только один, и пить пришлось по очереди.
  - Так воспитаны,- высокая пожала плечами.
  - Ничего, не в обиде. Здесь привыкаешь ценить любое общество.
  Так, что поменьше, молча жевала сыр. Смотритель невольно засомневался, умеет ли она вообще говорить.
  - Вы, наверное с юга. Из Кемавра, да?
  - Почти.
  - Сразу видно, что нездешние. Я ведь и сам нездешний.
  - Неужели! А откуда?
  - Маджолва. Вы знаете, где это?
  - Конечно! Самый юг, а потом восточней, на побережье. Там ещё Острова Кактусов поблизости.
  - Точно, точно... Вы разбираетесь в географии. Сразу видна, женщина учёная. Я и сам когда-то образованный был, чего там, ощущаю... Кстати, зачем вы здесь?
  - Мы путешественники.
  Старик качнул высохшей головой.
  - Не похожи. Путешественники без коней, кареты, прислуги... Не бывает! Скорее беглецы, которые последнюю лошадь загнали. Верно говорю?
  Высокая осушила стакан и посмотрела ему в глаза.
  - А давайте вы расскажите нам про свою молодость,- вдруг предложила она,- Где родились, как вы учились, почему уехали из страны. Насколько я знаю, в Маджолве ценятся образованные люди; тем более странно, что молодой человек, имеющий шансы на блестящую карьеру, вдруг бросает всё...
  - Перестаньте, перестаньте,- старик тряс головой и заслонялся руками,- Не надо меня пытать. Я уже понял, как вы это делаете. Начинаете говорить, говорить, говорить...
  - А всё же, расскажите,- высокая закончила с едой и растянулась на влажной траве,- нам и правда интересно. Или хотя бы про акведук.
  Маленькая дожевала и устроилась рядом, поджав ноги.
  - Давайте вы.
  - Не упрямьтесь. В вашем возрасте интересуют только свои собственные истории.
  - Это ещё почему?
  - Да потому, что мы слушаем других только затем, чтобы потом рассказать про себя. Валяйте, я само внимание,- она пододвинула сумку поближе, видимо, раздумывая, не пристроить ли её вместо подушки,- Хороший слушатель в наше время - редкость. Равно как и в любое другое. Вы ведь об этом здесь мечтаете, верно? Ни о деньгах, ни о славе, ни о внуках, а что придёт кто-то и выслушает вашу историю. Это в ваших глазах, руках, голосе...
  - Ну ладно,- смотритель ухмыльнулся, словно только и ждал такого вторжения,- Хорошо, чего там, расскажу, если надо. Я ведь старая крепость, сразу сдамся, да только никто не берёт. Вам повезло, что жизни мне осталась мало и терять в ней нечего! И ещё учтите - я давно выжил из ума, впал в детство и всё выдумал. Всё, до последнего слова!
  
  - Давным-давно и далеко-далеко отсюда я был молод, здоров и состоял учеником чародея. Да, я с детства знал, что за колдовство по законам моей родине посыпают солью и заживо суют в плавильную яму, словно ты кусок железной руды, и только потомственные дворяне имеют право на небольшую поблажку - через полчаса после загрузки их вытаскивают, дают выпить воды, а потом суют обратно - и всё-таки был им, хотя так ничему путному и не научился. Ведь колдовство - это не медицина и не политика, это что-то ближе к музыке: изощрённый набор приёмчиков и находок, который составляешь из собственных шишек и пары-тройки загадочных книг, ветхих и непонятных.
  Через книги я с ним и познакомился. Имя его от вас скрою, потому что на ход истории оно не влияет никак. Моё не скажу тоже - вступив на должность, я утратил его автоматически, а называться чужим именем запрещено по закону.
  Так вот, про книги. В тот сухой сезон мне шёл девятнадцатый год. Я питался чем придётся, спал где получится, а ещё у меня не было легального дохода, друзей и реальных планов на будущее. Всё своё время с тех пор, как вылетел из семинарии, я посвящал запрещённым книгам и имел все шансы разбогатеть на их перепродаже, если бы не глупейшая привычка их читать. Как итог, я держал их у себя неделями и серьезно терял в срочности, а никакой покупатель ждать не любит.
  От полного разорения спасал меня один дар - тот же самый, что заставил в четырнадцать бросить дом и пешком уйти в столицу. Я запоминал - если читал достаточно медленно и внимательно - любую страницу из любой книги, даже на незнакомом языке, всю, полностью, вместе с буквицами, заголовками, кляксами и картинками. Закрыв глаза, я мог её даже листать - от первой страницы к последней, причём каждая копия была точнее, чем получилась бы у самого дотошного переписчика. А читал я всё, что проходило через мои руки; неудивительно, что через полгода торговли я мог изложить положения любой существующей ереси даже лучше, чем её основатели.
   С ним меня свела книга "Семнадцать Светильников" - её автора утопили где-то на Камате. Тот экземпляр, что попал ко мне, был, наверное, единственным - ужасающая авторская рукопись, просто чёрная от помарок. Я обещал её другому клиенту, но тут подвернулся он и предложил такую цену, что я сразу понял - он не из заурядных смакователей запретного.
  Он жил на окраине столицы, в симпатичном двухэтажном домике с круглой прихожей, похожей на колодец. Происходил, похоже, из обедневших, молодым служил в тяжёлой коннице, а теперь вышел в отставку и решил посвятить себя запретным наукам. Я не знал, какая у него библиотека - такие вещи никогда не показывают - но сразу понял, что изрядная. Такие люди относятся серьёзно ко всему.
  Надо сказать, что моя библиотека была целиком в голове. Перекупщики вроде меня держали у себя, как правило, только одну книгу - тогда был шанс оправдаться, что ты её просто нашёл и ни слухом ни духом насчёт запрета. В первый раз такое проходило, особенно если плакать и каяться. Так вот, книга у меня была одна, а все прочие я просто знал, где можно найти, целиком или хотя я бы кусочками, и при случае принимал на них заказы. Согласен, метод ненадежный и медленный, но и торговал-то я не бакалеей! Даже в букинистиках, плативших страже ежемесячную дань и хранивших только детские вещички, продавали поштучно и от случая к случаю.
   Клиент (старик он был ещё крепкий, разве что ощутимо хромал - думаю, от какого стародавнего ранения) чуть ли не обнюхал каждую страницу, остался доволен, и уже за обедом, отослав слугу, сделал новый заказ. Речь шла о "Книге Белой Богини", с полгода до того наделавшей изрядно шороху и прошедшей в том числе и через мои руки. Книженция была капитальная и очень похоже, что подлинная - а это в нашей торговле что-то, да значит.
  - Подлинная,- высокая недоверчиво склонила голову,- Что значит - подлинная?
  - Подлинная - значит, подлинная. Когда я только начинал, тоже сначала не верил. Потом прошло. Я, если честно, так и не разобрался что там, и как, хотя основные книги у меня в голове до сих пор.
  Несомненно, в этой книге была власть, хотя я бы не смог сказать, в чём она проявлялась. Может, это власть над природой вроде той, что многие имеют над людьми - знаете такое? Не потому что выше или важнее, а просто за счёт умения командовать, приказывать так, что возражений просто не возникнет. Или наоборот, это сила двигать именно людьми, настолько сильная, что... Кто его знает, в их проклятых книгах про это как раз ничего нет, там только диаграммы да формулы. Так вот, от многих моих клиентов этой силой прямо-таки пахло. Сидит перед тобой такой, по-обычному, но ты знаешь: он, если захочет, может из тебя душу голыми руками вынуть. Достанет, посмотрит, подержит на открытой ладони - а потом сожмёт пальцы...
  Этот тоже был из них; не знаю, где он научился. Может, на войне? Есть такие люди, говорю же, их просто невозможно не слушаться. Они скажут - и сто, двести, тысяча падают в смерть, не задумавшись, почему. Вот и он был такой, из тех, кто превращает тебя в верную кусачую собаку. Рядом с ним как-то сразу, без слов понимаешь, что хоть враги и рядом, всё будет хорошо. Всё будет хорошо и безопасно, ДО ТЕХ ПОР, ПОКА ТЫ БУДЕШЬ ЕМУ ПОДЧИНЯТЬСЯ.
  Я не знаю, что происходит, когда два таких вожака сходятся вместе. Может, начинается грохот и летят молнии, как это бывает, когда в небесах столкнутся грозовые тучи. Или у них есть некий договор, меморандум, если хотите, что своих не трогать и не бить, а просто приветствовать и сдержанно улыбаться, как и положено между равными? Кто его знает. Сам я - не такой. Скорее я пёс, верный и покорный, один из тех, кто так им нужен, чтобы почувствовать своё существование.
  Отношения, однако, были тогда чисто торговыми. Он - я, кажется, уже говорил,- дал заказ на "Книгу Белой Богини". Замечательная копия, очень любовно переписанная, в переплёте белой кожи и с отличными медными застёжками. Примерно за два месяца до нашего разговора, что она всё-таки попала в не те руки и эти руки её сожгли. Ребята вроде меня в один голос говорили о росте спроса на отрывки - едва ли наши клиенты смирятся с потерей такого ценного издания, - а я каждый вечер листал её в памяти и почему-то очень радовался своему упрямству - чтобы успеть усвоить последние разделы, я затянул продажу дня на три. Но радость была невинная, вроде первой любви - радость от куска пирога, остальную часть которого съели другие.
  
  - Значит, вы не применяли своих познаний на практике?
  - Что вы, что вы,- старик опять замахал руками - похоже, он любил этот жест с детства,- Какой там! У меня и времени-то не было со всем ознакомиться. Я либо учил, либо по делам бегал. Ведь торговля времени требует, особенно нелегальная. Да и опыта маскировки не было. Поймали бы в первый же день!
  
   Итак, он заказал мне фрагмент из "Книги Белой Богини". О том, что сталось с полной версией он, похоже, был осведомлён во всех подробностях и поэтому не требовал от меня ничего невозможного. Только совсем небольшой фрагментик, странички на три, касавшийся очень важных и тонких предметов, весьма полезных для людей знающих. Наверняка, многие переписали его себе со всеми схемами и диаграммами, потому что эта одна из тех вещей, которые стоит держать на столе и регулярно сверяться.
  Конечно, он мог бы поискать, но практикующему светиться ни к чему, вы ведь понимаете. Пусть торгуют перекупщики, это их хлеб, а практикующему лучше, если про него вообще никто не знает.
  Такие заказы я любил особенно. Даже был немного горд, что могу их выполнить. Кажется, ради них я и стал учить книги наизусть, а потом просто продолжал по инерции, пусть даже доход от этой привычки и не оплачивал время, которое я на неё убивал. За полчаса я мог восстановить любую страницу из любого манускрипта, что прошёл через мои руки, включая сгибы и помарки. Особенно это было приятно в случаях вроде этого, когда цена за три страницы приближалась к тому, что я получил в своё время за книгу полную.
  Тем же вечером я купил чернил, бумаги, зарылся в Библиотеку и взял толстенную поваренную книгу для прикрытия. Единственной помехой были глаза - представлять я мог только с закрытыми, а писать - исключительно с открытыми. Пришлось переносить по строчке, выверяя каждую букву. Очень повезло, конечно, что я знал язык и мог выучивать ещё и слова - между картинкой и словом на бумаге растут изрядные джунгли и немало нужно упорства, чтобы сквозь них прорубиться. Проще было с диаграммами и прочими рисунками, их я просто разбивал на простейшие круги и квадраты, представлял перерисованными на столешнице и копировал, а потом вписывал подписи.
  Спустя часа три рукопись была закончена. С этим переписыванием из головы так всегда - пока не сядешь, кажется, что это быстро, а когда закончишь, ты в зале уже один, вокруг зажгли светильники, старый служитель, покрытый пылью и плесенью, вежливо держит тебя за плечо, извиняется за беспокойство, "но библиотека уже закрывается"... а его круглое и доброе лицо висит как раз над диаграммами, за одну линию из которых можно отправиться на весёлый подземный урок по практике горнорудного дела.
  Снаружи хлестал дождь, я чудом догадался спрятать листки под одежду.
  Наутро я принёс страницы ему. Он вцепился в них, как голодный в лепёшку и прочитал сразу же, не сходя с места. Я стоял, не зная, что делать.
  Закончив, он спросил:
  - Сколько ты получаешь?
  Я не понял
  - Какой твой доход от всего этого,- он щёлкнул по бумаге,- за, например, месяц?
  Я не знал. Как-то и не считал даже.
  - Будешь у меня библиотекарем,- сказал он, складывая бумагу,- Жить можешь здесь, жалованье будет. Комната жены пустует, поселишься там.
   Я не стал отнекиваться, потому что знал, что это всё равно будет глупо. Поэтому назвал только одну причину, единственную, по которой не мог:
  - Стражники. Если узнают, что я здесь...
  Дело было даже не в каждодневной опасности - она грозила мне и так, да и закон против бродяг был ещё в силе. Главное притыкание было в обычаях: любой дом, в котором нашли колдовские или еретические книги, моментально становился проклятым, а это даже хуже, чем зачумлённый, это окружить и сжечь, вытравить, уничтожить. Снимать комнату, ютится в гостинице, ночевать в казарме, отсчитав немного коменданту - всё это было для нас под запретом, ведь своевременный донос был единственным, что спасало хозяина. Даже тихие мальчишки из провинции, приехавшие изучать науки и служить королю, были под настороженным наблюдением и не один безграмотный домовладелец изошёл потом, пытаясь разгадать, что за чертежи делает новый постоялец, - инженерные или всё-таки колдовские и чьи молитвы на самом деле зубрит его сосед с неестественно острым носом. Нет, я не боялся комнаты, я боялся, что дверь, пустившая меня туда, захлопнется навсегда - ведь если сейчас, ни разу не пойманный, есть шанс пролететь по первому разу, то здесь, в этом отравленном доме, шанса уже не будет. Нас спустят в яму обоих, причём меня - первым, чтобы не затягивать церемонию.
  Всё, или почти всё из этого было в моих словах. Пояснять не требовалось - мы и он и я уже достаточно дышали чужим воздухом, чтобы понимать такие вещи.
  - Успокойтесь,- сказал он,- дело верное. Командир городской стражи служил у меня, я же подписал ему рекомендацию на офицера. Они не придут.
  Я подумал, что человеку вроде него достаточно приказать - и они только поклонятся, извинятся, уйдут, а потом доложат, что дом перерыт и ничего крамольного не найдена. Такова был природа этого человека, таков был его взгляд из-под кустистых рыжих бровей, что даже сорняки не решались расти в его крошечном садике, и не угроза быть вырванными их отпугивала. Природа его власти была выше и страшнее, она обволакивала и подчиняла так, что ты не решался даже подумать, откуда она шла, и что из себя представляла.
  - Она занимает две комнаты,- мы уже поднимались по лестнице,- Не особенно большая, но капитальная, только то, что нужно именно мне. Дело для вас будет простое и привычное, справитесь вы легко.
  Он сразу понял про моё умение, но не как учёный, заметивший загадку и жаждущий разодрать её на постижимые лоскутки, и конечно не как торгаш, который не понимает, что это, но понимает, какая из этого выгода - скорее, как полководец, который увидел новобранца и сразу же понял, куда его нужно поставить. Конечно, подробности он ещё прояснит - но место останется неименным: в арьергарде, прикрывать спину и отбиваться от наседающего противника.
  Книг было много, но большинство были мне уже знакомы. Многие экземпляры я узнавала в лицо - когда-то давным-давно прошли они через мои руки и ещё долго блуждали по миру, покуда не осели здесь.
  
  - А вот здесь я, простите, прервусь,- старик встал, покряхтел, отряхнулся и подошёл к опорному столбу. Дождь уже стихал, уходя дальше юг; в желобе шумел изрядный поток. В древности его, наверное, чем-то накрывали, чтобы не перегружать лишней водой, но сейчас всё исчезло и дождевая вода как не в чём ни бывало бежала по древней дороге.
  Смотритель обошёл колонну с другой стороны, прищурился наверх и вдруг с удивительной, прямо нечеловеческой ловкостью стал карабкаться к огромной распределительной чаше. Было слышно, как он поскрипывает где-то наверху, как что-то шарит в воде и как бормочет что-то под нос на языке своей родины.
  А потом он спрыгнул обратно, усталый и взбудораженный. Постоял, отдышался, порадовался, должно быть, отсутствию расспросов, опять уселся за стол и продолжил свой рассказ.
  
  - Никогда ни до, ни после я не учил так много книг и с таким удовольствием. Не нужно было думать о еде, питье, одежде, отдыхе, поставщиках, клиентах, заказах и перекупщиках. Из моей жизни исчезли все существа человеческие, а вместе с ними их боли, радости и обманы. Жизнь мерилась страницами, выстраивалась в строчки, расцветала узорчатыми фигурами чертежей и диаграмм. Здесь, в безопасности, пропадал даже страх, а вместе с ним и малейшее сознания того, что эти книги запрещены; как итог, мне было безразлично, что и сколько учить. Если бы мне принесли сборник мадригалов на неведомом наречии севера, или навигационный справочник одного из царств Солнечного Моря, или одни из тех книг, что пишут на утонувших кораблях подводные червячки с длинными гибкими раковинками - я бы и их выучил. Даже меня там не было, были только страницы и то, что на них написано. Их я помню с точностью до любой точки или чёрточки. А что они значат, не знаю до сих пор.
  Помню диалог, который я брался учить трижды - хозяин постоянно забирал для своих нужд. Он занимал восемнадцать страниц, и я понял из него два слова: Учитель и Ученик. Можно сказать, что перед небесным правосудием я чище младенца. За то, что у меня в голове, я отвечаю, примерно, как бумага отвечает за написанные на ней слова. Но ведь и бумагу сжигают!
  К осени я закончил чтение. Он поздравил и отправил на рынок за большим чаном горючего масла - я ещё подумал, что он запасается на зиму, когда ночи станут длиннее и масло вздорожает. Потом мы сели ужинать.
  - Будет война,- сказал он мне, пока я жевал ужасающе сухой рис,- Я говорил со старыми друзьями. Уже ничего не сделаешь. Мы переезжаем. Лабораторию я уже разобрал, осталась библиотека.
  Я попытался представить себе, как это будет выглядеть.
  - Но библиотека...- я повёл палочками, как бы пытаясь изобразить в воздухе всю неосуществимость замысла,- Это ведь две телеги. Неужели их не будут досматривать?
  - Библиотеку мы переправим по воздуху. Ты сейчас увидишь, как это делается.
  Я похолодел. Колдовство? Неужели я всё-таки увижу?.. Ужасающее чувство!
  Хозяин степенно доел, помыл посуду и отправился на задний дворик. Я тащился за ним, недоумевая, зачем и почему нам большой кувшин с только что купленным маслом.
  ...Книги лежали там. Огромная груда, похожая на птиц, которых настреляли на спор, и вместе с тем очень аккуратная, с таким расчетом, чтобы пламя охватило сразу все и не составило даже пепла.
  - Как думаешь, сколько это стоит. По твоим ценам.
   Я попробовал и не смог. Даже тех книг, что я знал, хватало, чтобы купить мою деревню и десяток окрестных. Их было немного; прочие были ещё дороже.
  - А теперь облей маслом и жги.
  Масло было похоже на жадную чёрную кровь - жирные струи от тяжёлых капель, чёрные, сверкающие следы. Я зажмурился, а очнулся от жаркого кулака в лицо - костёр уже полыхал, пробирая до корней волос. Страницы вздыхали и корчились, чернила шипели и рассыпались цветастыми искрами, дорогие обложки свивались, капая в огонь золочёными чернилами. В нос вползла удушливая вонь, я закрыл глаза и в тот же миг мне в затылок впилась рука. Впилась и потянула за волосы, словно решила свернуть мне шею.
  - ЗАЧЕМ МЫ ЭТО СДЕЛАЛИ?- спросил голос,- ПОЧЕМУ МЫ ИХ СОЖГШЛИ? ОТ КОГО МЫ ИХ ПРЯЧЕМ?
  - Их могли... я не знаю!
  Его лицо. Оно было совсем рядом, так близко, что он мог бы откусить мне нос своими острыми зубами. И он говорил мне. Про Ледяных Собак.
  - Ты ведь знаешь Их?- шептал он, и искорки света поблёскивали на его зубах на каждом звуке,- Ты знаешь, кто Они? Читал про Них, да? Ты ведь читал про Них в ТЕХ КНИГАХ!
  - Я... я...
  - Ты мог не понимать - но это и не нужно. Их не надо понимать. Они как землетрясение, как Большая Волна, как пожары, чума, мор и голод, кометы и затмения. Идут по земле, земли не касаясь, впиваются в тело, не мучаясь голодом, наказуют, не выяснив вины. Ты читал про Них? Читал? К кому Они приходят?
  - Ко всем, кто алчет несоразмерного знания....
  - Хорошо. А откуда они приходят, каковы из себя, есть ли против них оружие?
  - Нет... ни нор, ни гнёзд. Неузнаваемы. Защиты против них... нет...
  - Молодец, правильно. Читать ты умеешь. А как ты думаешь, к нам Они придут?
  - Я не знаю... в древности...
  Он ударил меня ещё раз. Шея хрустнула, рассеченную бровь защекотала кровь.
  - ОНИ ПРИДУТ ЗА НАМИ!!!! МЫ, МЫ, МЫ - МЫ ИХ КЛИЕНТУРА!!! По льду, траве, песку и морю, сегодня или через год, или через тысячу тысяч лет, заполненных ужасом - придут они, псы с чёрной слюной, суки с чёрной кровью и скажут тебе, что огненная яма за твоё могущество - это дёшево и малоинтересно. Что ты им скажешь? Чем ответишь? Как оправдаешься?
  - Я... я...
  - НИКАК! НИКАК НЕ ОПРАВДАТЬСЯ ПЕРЕД НИМИ! И я клянусь, что скормлю тебя им, когда они придут. Я скормлю тебя им за то, что ты продал мне эту проклятую книгу. Скормлю целиком и начисто, а сам буду жить!!
  Хозяин отпустил, и я рухнул на пол. Он долго смотрел на меня бездонными и чёрными глазами.
  - И ты, и я - прокляты. То, что ты держишь в голове, а я в руках - мало за это огненной ямы. И если ты не поможешь мне сделать то, что надо, Ледяные Собаки рано или поздно нас найдут, живых или мёртвых, ведь даже смерть для них не препятствие, даже на той стороне они нас могут настигнуть. И если ты не поможешь мне найти выход, ты попадёшь прямиком в их бездонную пасть.
  Он посмотрел в окно. Небо уже потемнело, в храмах и на главных улицах зажигали фонари и светильники.
  - Потому что времени у тебя мало. Нет его ни на твою торговлю, ни на мои визиты вежливости. Они уже лают, голодные, там, за лесами и горизонтами. И скоро будут здесь. Ты ведь не хочешь, чтобы их охота была удачной? Поэтому я тебе помогу. Мы с тобой вместе друг другу поможем.
  Ночью мне явились Собаки. Они бежали по какой-то северной равнине - ни куста, ни деревца, только чёрная косматая трава, забрызганная инеем - голубые, словно изо льда выточенные тела, быстрые, как молния. И красные рубины глаз, внимательные и беспощадные.
  Нет, летать они не умели, да и не нужно им это было, - рано или поздно они всё равно настигнут свою жертву и нечем будет ей от них защититься. На небе не было звёзд, вокруг не было жилья. Я словно заглянул сквозь позолоченную бумагу древних писаний и увидел оборотную, подлинную сторону их мира: холодную и пустынную, которая страшнее любой кары и всякого наказания.
  Наутро я понял, что и шага не смогу ступить без Хозяина. Ледяной, нечеловеческий страх сковал меня и долго, долго не отпускал.
  - Отныне нам не кого боятся на земле,- говорил он мне,- Те, кто придёт с неба, будут страшнее. Поэтому ходи отныне, зажмурив глаза и не чувствуя ноги. Чтобы не испытать излишней боли, когда их тебе отгрызут.
  
  А после мы отчалили в Серапис - очень старый и очень заброшенный город на самом севере страны. Там я впервые увидел Акведук - город, как оказалось, стоял ещё со времён Империи и успел пережить столько расцветов, что даже за жителей было несколько страшно. Они, впрочем, казались самыми заурядными провинциалами и едва ли разбирались в собственной истории. Руин там было больше, чем жилых домов, а на окраинах по-прежнему зеленели изумрудными садами загородные дворцы, понастроенные аккурат во времена последнего расцвета, да так и оставшиеся стоять, увязнув в туманах забвения. У того, в который мы заселились, не было даже хозяина - только полубезумная глухонемая старуха, то ли экономка, то ли последняя в роду, жившая в бывшем домишке садовника. Я не знаю, как и о чём хозяин ухитрился с неё договорится, - похоже, мы снимали весь второй этаж (а значит, за отсутствием других квартирантов, и всё здание) и имели право творить все, что нам заблагорассудится. В садике сохранился даже очень симпатичный фонтан с глиняными слониками, виртуозно стилизованный под старину. Помню, хотел проверить, не живёт ли в нём, для полноты картины, какая-нибудь рыбка, да так и не успел - времени не хватило.
  Второй этаж был роскошен. В такомском стиле, с тяжеловесными колоннами, высоченными комнатами, стрельчатыми окнами и сводчатыми дверными проёмами - настоящая обитель зла. Лабораторию мы разместили в угловой спальне, а сами устроились в двух других. На стенах сохранились нетронутые бронзовые барельефы, позеленевшие до тошнотворности, замки из метеоритного железа служили, как будто были сделаны только вчера, на полах сверкали безукоризненные мозаики - а вот мебели нигде не было, как не было времени эту мебель покупать. Да и опасно: в таких когда-то больших городах любое новое лицо поднимает множество ненужного шума. Я принёс соломы себе и Хозяину, сверху набросили разрезанный надвое навес от повозки - и можно было спать. Еду... кажется, её покупала хозяйка. Еду я не помню. Может, потому, что нечего было вспоминать?
  Хотя, по большому счёту - какая разница? Ведь жизнь не книга, во всех деталях не выучишь.
  План был разработан до мелочей, но знал его один Хозяин. В первую же ночь он привёл меня в лабораторию (там уже горели свечи и лежали какие-то чертежи) и показал черную пластинку.
  - В полночь мы пойдём за такими. Не проспи.
  У себя в комнате я решил немного полежать с закрытыми глазами, и незаметно провалился в непрошенный сон.
  Мне снился первый дом, который я помню - домик моих родителей в Хатамакоре, крошечной деревушке немножко южнее столицы. Полдень, солнце светит вовсю и, если прислушаться, можно различить, как над рекой кричат чайки. Родители куда-то ушли, я сижу на полу и жду.
  В дверь стучат, и я открываю, даже не спросив, кто там. На пороге - Охотник в вонючем чёрном берете и больших шерстяных рукавицах, он только что из леса и пахнет смолой и жжёной шерстью. Вместе с ним его собака... что это с ней? Неужели так обязательно брать её с собой на охоту? Она ведь давно умерла!!
   Головы у собаки нет, а ходит она теперь на задних лапах. Уже идёт разложение, по шерсти ползут чёрные пятна и оглушительная вонь бьёт мне в нос, перебивая запах охотника. И вместе с тем прогнать её нельзя, ведь это будет не вежливо...
  Я складываю руки за спиной и говорю о чём-то с охотником. Говорю очень долго, и благовоспитанно, но больше думаю о собаке - какое-то время она тупо тычется из стороны в сторону, потом забредает в дом, шуршит, возвращается, заходит ко мне сзади - И ПЫТАЕТСЯ ОБНЮХАТЬ МОИ РУКИ!!!
  
  Старик закашлялся.
  - Меня до сих пор тошнит, когда я это вспоминаю. Это осклизлое мясо под пальцами... дрянь! дрянь! дрянь! Но тут я, к счастью, проснулся.
  - А интересно, чем она могла вас нюхать?- задумалась высокая,- Носа-то не было!
  - Быть может, горлом. Да и какая разница. Разве можно до конца разгадать свои кошмары?
  
  Хозяин ждал меня в коридоре. Он был слишком взбешён, чтобы делать замечания - просто посмотрел на меня, сразу отвернулся и пошёл вниз. Я - за ним. Словно тень.
  Добывать их надлежало в узловой чаше местного акведука. Там он точь-в-точь такой же, как и здесь - это ли не показатель величия? Ведь даже солнце, а оно одно на всех, пахнет там совсем по-другому; все путешественники про это говорят... А вот акведук один на всех, кто на него смотрит или присматривает.
  Мы забрались туда вдвоём и я, помнится, жутко удивился, как там сыро. Желоба-то стояли сухие, как всегда, а вот в чаше было склизко, и грязно, и жидко, и тысяченожки пополам с мокрицами и лягушками двухголовыми прыгали из-под рук. А Хозяин всё месил и месил эту грязюку, словно демиург непокорную глину, и с непостижимой регулярностью извлекал оттуда чёрные пластинки. Был у нас такой сундучочек с бронзовыми дракончиками; в него я их и складывал. А потом, когда всё закончилось, тащил этот сундучочек до самого дома. Ох и тяжёлый был, сволочь! А Хозяин шёл впереди и плащ его развивался по ветру.
  Хозяин думал!
  Следующее дело было через месяц. За это время мы установили всю его лабораторию - довольно бедную по сравнению с теми лавками старья, которые я видел. Хозяин не стремился произвести впечатление, не на кого было его производить. Недостающие штуки, вроде Клетки и Бака, мы смастерили уже на месте, а потом он потребовал от меня несколько непонятных страниц из какой-то непонятной книги, заперся у себя в комнатке и разрешал мне только приносить ему еду. На это ушёл ещё месяц, к концу его был готов Механизм, похожий на механическую лошадиную голову, с которой сняли весь декор, а потом вывернули наизнанку.
  - Боишься Ледяных Собак?- спросил он их у меня,- Бойся, бойся. Они всё ближе, небо содрогается от их протяжного лая. Будем надеяться, что наш потусторонний дрессировщик сможет их утешить, а потом и на цепь посадить. На нашу цепь, конечно.
  Потом мы отправились в Библиотеку.
  
  - Ого! Хозяин решил напомнить вам о почётной должности?
  - Какой там! Библиотекарем я оставался только в Столице. А в Сераписе я был никем!
  
  Библиотека была публичная - странное сооружение, сохранившееся с тех времён, когда в Сераписе хоть что-то процветало. Невероятно широченное строение в три этажа больше всего напоминало те громадные мавзолеи в Тилензийской пустыне, что уже седьмое тысячелетие преют под ослепительным солнцем, потому что просто слишком крепкие, чтобы разрушаться.
  В прохладном круглом холле нас встретил библиотекарь в синих одеждах, - я ещё подумал, что их одеяниям ничуть не меньше лет, чем Акведуку. Хозяин сказал ему несколько слов на неизвестном языке и тот моментально сделался запуганным и подобострастным.
  - Здесь есть место, где можно поговорить наедине?
  Комната скрывалась где-то в недрах, среди туннелей, тупиков и поворотов. Там Хоязин открыл сундучок и показал ему таблички. Бедняга-библиотекарь пошёл красными пятнами.
  - У нас эта книга есть... - быстро-быстро заговорил он,- есть, разумеется, но добраться до неё. Я могу поискать. Да, я поищу...
  - Ты её не поищешь,- Хозяин смотрел мрачно,- Ты её НАЙДЁШЬ!
  На поиски мы отправились вместе. Служитель отвёл нас в самое дальнее книгохранилище, где пол выложен чёрным мраморам, листы в книгах скукожены, словно их жгли несколько раз подряд, а окон не было вовсе - мне пришлось взять фонарь, совершенно позеленевший от времени. Пахло мышами, хоть синий и уверял, что грызунов здесь не бывает.
  Как по мне, порядка не было никакого. Даже полки стояли не рядами, а хитро вывернутым лабиринтом, чтобы смутить, должно быть, неосторожных воров. Служитель вёл нас, не оглядываясь и ни с чем не сверяясь: глядя на него, я подумал, что разговоры о Тайном Свитке - тщательно замаскированном союзе библиотекарей и букинистов, торговавшем всеми теми редкостями, что пылятся в забытых книгохранилищах, - не так уж и далеки от правды. Он явно был знаком с Хозяином и едва ли потому, что служил когда-то под его началом.
  Наконец, на перекрёстке, где под немыслимыми углами сошлись пять коридоров (из них четыре - тупики) служитель сел на корточки и вытащил с самой нижней полки толстый чёрный том. Есть такие книги, написанные, должно быть. чтобы ими убивали мух... но эта могла сгодится и на слона. Титул был матово-чёрный и без малейших следов названия, а две широченные кожаные застёжки вполне могли служить вместо дверного крючка.
  - Откройте вы,- попросил служитель, зачем-то озираясь по сторонам - вокруг было столько книг и манускриптов, что нас бы не увидели и из соседнего прохода,- Пожалуйста, откройте вы. Мне о ней страшно даже думать.
  Хозяин положил сверху ладонь, не давая отпустить том, а другой начал отстёгивать застёжки. А потом распахнул - одним рывком, так, что бедняга едва успел вскрикнуть. Мелькнули страницы, писанные неизвестными значками и что-то чёрное хрупнуло из них на пол - что-то чёрное и членистоногое, вроде сороконожки или скорпиона. Хрупнуло и побежала под шкафами. дробно перебирая крошечными острыми ножками
  - ОЙ, НЕТ...- выдохнул служитель. Его затрясло,- ОЙ, НЕТ, НЕТ, ТОЛЬКО НЕ ЭТО...
  - Заткни его!- бросил мне хозяин и побежал прочь, куда-то в темноту, гулко тупая сапогами. Синий уже просто визжал, всё громче и громче, словно израненная гиена и я просто обхватил его за горло и сильно-сильно дёрнул, так, что он подавился собственным криком и теперь только храпел и охал, стукая ногами. Я поставил фонарь на пол, ослабил захват и тщательно зажал ему рот. Так мы и стояли, долго-долго, прислушиваясь к шагам Хозяина - но они были то дальше, то ближе, отражались от стен многократным эхом. А вот шелеста сороконожки было уже не расслышать.
  Я почему-то вспомнил столичные библиотеки, частные, занимавшие одну, а то и, как наша, целых две комнаты. Такая же уйма книг и среди них больше двух третьих - ненужные. Никогда бы не подумал, что ненужных книг может стать ещё больше.
  Потом Хозяин, наконец, появился, какой-то сумрачный и ссутуленный. Молча взял фонарь и пошёл прочь по проходу. Я - за ним. Служитель сел на пол и стал откашливаться, сипя и проклиная.
  - А что с сороконожкой?- спросил я уже на улице.
  Но он больше не удостаивал меня ответами.
  
  А потом настала Ночь Призыва. Не помню, на что она приходилось - но календарь, по которому она вычислялась, был явно не наш.
  Бак бурлил и дёргался, между тоненькими синими трубочками проскакивали искорки, а вот Клетка пока молчала, пустая и грозная, словно пасть тигра. Хозяин облачился в парадное одеяние и встал перед ней. Его обязанности закончились; оставалось только командовать.
  - Кровь,- скомандовал он. Я взял церемониальный нож, и надрезал кожу на своей правой ладони. Ранка набухла и заплакала тоненькой красной струйкой. Я сглотнул, опустился на колени и просунув руку в Клетку.
  - Не смотри.
  Я закусил губу и отвернулся. Голова закружилось, мир поплыл, но каким-то чудом я удержал равновесие.
  - Жди.
  Я услышал, как упала капля. Рана вспыхнула горячей болью... и в тот же миг прохладный сквознячок облизал мою ладонь. А откуда сквознячок в закрытой клетке? Тогда я не задумался, нет, мне не отдавали приказа задумываться. Но теперь, конечно же, знаю.
  
  Высокая скосила глаза - вежливо и почти незаметно. Нет, обе руки были на месте, живые и настоящие.
  
  - Когда я вынул руку, меня трясло, как листок ураганом. И какие разноцветные полосы... везде... повсюду... словно мир решил рассыпаться на краски.
   - Встань.
  Я встал. Из Клетки веяло холодом, земля моталась, ускользая из-под ног, и всё-таки я встал.
  - Деревянный бочонок. Быстрее!
  Шаркая, пошёл я к бочонку. Он оказался довольно лёгким, в обычные дни я бы его и одной рукой взял. А внутри были глаза, самые разные - бычьи, кошачьи, собачьи и наверняка человеческие.
  Нет ничего страшнее вырванного глаза! Отрубленная голова умирает сразу, без ушей человек живёт и даже что-то слышит, без языка он просто находит другой способ речи, а без глаз жизнь заканчивается. Жить продолжаешь. Но жизнь заканчивается. Я так и не знаю, где он взял и, к счастью, не узнаю никогда.
  - В Бак!
  Я высыпал их. Словно жемчужины, которые высыпают обратно в море. Разноцветные, большие и маленькие... окровавленные, полураздавленные жемчужины. Они булькали, всхлипывали и пропадали, оставляя слабый красноватый след.
  - Механизм - в Клетку!
  Механизм стоял на Баке. Хитрая комбинация из винтов и шестерёнок, похожая на здоровенного механического паука, разве что без ножек. Я бережно взял её в ладони и почувствовал, что внутри что-то стучит... что-то стучит, как маленькое сердце.
  - В Клетку! Быстрее!
  Я сделал шаг - пол качнулся и пошёл под углом, словно загибаясь, изгибаясь, сворачиваясь. Второй шаг - из Бака запахло оглушительной, тошнотворной сладостью, третий...
  Пальцы, куда бегут мои пальцы....
  Механизм падает. Медленно и угрюмо, словно булыжник, опускается на безукоризненные квадратики пола, всхрапывает и замирает, выставив вверх крошечный валик. Здоровенное зубчатое колёсико врывается из гнезда, выпрыгивает на пол и катится катится катится, перестукивая крошечными зубчиками, прямо в Клетку...
  И тут у меня в голове бахнула молния. Это Хозяин врезал мне - с размаху, щедро, как рядовому.
  Ноги сложились, словно лестница и я полетел к Баку, на пол, в багровый туман, который полз неизвестно ... Стукнулся кобчиком, на какой-то миг забыл, как дышать и ещё одна молния, синяя, уже изнутри, я понял, что падаю... Но тут Хозяин врезал мне ногой наотмашь и всё прошло, только туман дрожал и горячая струя текла на подбородок.
  А Хозяин был уже другим. Не та глыба, за которую можно убивать и быть убитым, не тут чудовищно мудрый и знающий, не тот, кого слушаешься, даже не помышляя о выгоде. Теперь это был заурядный старик, с вытаращенными глазами и торчащими пучками седых волос, дряхлый и полубезумный, шипящей от злобы и перепуганный от кожи до косточек.
  - Я убью тебя,- прошипел он - слюна летела на пол и шипела в тумане,- Я убью тебя, идиот, мерзавец - когда всё закончится. Я тебя убью.
  А потом бросился на пол, схватил Механизм, что-то проверил, щёлкнул, подкрутил, бережно отставил его трясущимися руками и быстро-быстро, словно громадная белая ящерица, пополз к Клетке. Колёсико лежало там, в глубине, я мог его видеть - крошечный кружок в углу, словно мелкая серебряная монетка, давно изъятая из обращения и почерневшая до самой сердцевины. Хозяин (а не такой он был и громадный, в Клетку помещался целиком) схватил его цепкой белой лапой и сжал, стиснул, как стискивают зубы во время порки.
  И тогда я бросился за ним вслед. Мир вернулся на своё место, только голова немного не слушалась и шепчущий багровый туман скрывал мои руки, но локти и колени ещё работали, разгребали, несли. Отлетел к стене, жалобно звякнув, Механизм, глаза поймали обезумевшее лицо Хозяина, его руки, колено, размазавшее по полу каплю моей крови... а потом чьи-то (может, мои?) руки схватились за задвижку и рванули её так, что болты вышли из пазов.
  Клетка захлопнулась.
  Я сидел и смотрел, как затихает возле стенки хрустнувший Механизм, как течёт из него что-то чёрное и как шипит и дымится туман, с этим чёрным соприкасаясь. А потом, шатаясь и поскальзываясь, взобрался на ноги и стал отходить, медленно-медленно, словно по болоту.
  Туман кипел и клокотал.
  - СТОЙ!- проревел Хозяин. Он уже развернулся ко мне, насколько позволяла клетка, конечно - и смотрел сквозь решётку, вцепившись пальцами в ячейки,- СТОЙ, КОМУ ГОВОРЮ!!
  Я остановился и посмотрел на него. Клетка была как раз под него, так что казалось, будто он сидит там уже с полвека, в неё состарился и в ней же умрёт - слышал, было такое наказание. И искристый туман поднимался за его спиной, медленно и величаво, словно горный медведь, шипел и поднимался, растворяя заднюю стенку и всё, что после неё.
  - ОТКРОЙ,- он тряхнул прутья,- Я ТЕБЯ ПРОЩУ, ТОЛЬКО ОТКРОЙ! ОТКРОЙ КЛЕТКУ!!!
  Я мотнул головой, Пол нагревался; почему-то мне не хотелось с ним спорить.
  Он охнул и закашлялся, долго и тяжело, чудом удерживая руки на решётке. Перепачканное кровью колёсико выскользнуло и покатилась к Механизму, оставляя тоненький след в обезумевшем тумане.
  Потом он поднял глаза, но я их не видел - тень легла так, что вместо глазниц были только чёрные провалы.
  - Ты в их списке,- прошипел он,- Ты уже добыча. Твоя жизнь в их списке. Рано или поздно - они тебя съедят. Ты ведь помнишь, да? Ледяные Собаки...
  В грудь ударило холодом. И из холода выскочил страх - схватил за руки, ноги, голову...
  И тогда я набрал побольше воздуха и заорал - те, слова, которых не было ни на одной странице, те, что я искал все эти месяцы:
  - ДА, Я В ИХ СПИСКЕ! НО ТВОЁ ИМЯ ТАМ - РАНЬШЕ!!!
  Пол затрясло, синие молнии охватили сначала клетку, потом Бак, трубки, всё, что было в комнате... а больше я ничего не видел, потому что летел вниз по винтовой лестнице и слышал только треск, скрежет и крики. Крик Хозяина, его эхо и чей-то ещё, незнакомый и совсем нечеловеческий.
  В саду я побежал к фонтану, рухнул на скамейку и сунул руки в прохладную проточную воду. Рана заныла и стихла, словно пропитавшись её спокойствием, потом я наклонился и стал пить. Ещё позже, когда перед глазами прояснилось, и ноги стали меня слушать - в доме всё уже стихло, только глухие молнии потрескивали, скорее по привычке, словно тлеющие угли - всё-таки заглянул в чёрную воду. Но было слишком темно, чтобы что-то увидеть.
  Поэтому я до сих пор не знаю, была там рыба или нет.
  Не помню, сколько я там сидел. Когда обернулся, рядом стояла хозяйка. Помню, я сначала обрадовался - надо же, хоть что-то в этом мире неизменно, потом испугался - ведь придётся давать объяснения за этот шум и грохот, а потом снова обрадовался - она ведь глухая, а значит, запросто могла просто ничего не заметить. А может всё-таки заметила - за счёт того же запаха, например? Я принюхался, но ничего не почувствовал - вокруг были всё те же запахи влажного ночного сада. Значит, всё порядке.
  Она что-то простонала и выставила вперёд правую руку. Я посмотрел в ту сторону и не увидел ничего подозрительного - сад и сад, вполне обычные деревья. Обернулся, чтобы спросить, заранее жалея, что не получу ответа, открыл уже рот... а так и замер, примёрзнув к одному месту и не в силах даже пальцем пошевелить.
  У неё больше не было глаз.
  
  Как я сбежал - не знаю. Ни картин в голове, не происшествий. Помню лишь руководящую мысль, самый главный страх, который гнал меня прочь, где бы я не оказался. Нет, я не боялся Хозяина - в тот вечер он всё-таки встретился с тем, кем хотел и не моя вина, что встреча не принесла ему радости, и не боялся его гостя - готов поклясться, что к утру в комнате были лишь разгромленные приборы и Клетка, пустая и дымящаяся, и уж тем более не боялся властей - признать за колдунами даже намёк на такое могущество означало ересь. Я боялся Ледяных Собак, до трепета в кишках, до тошноты, до паники! Я боялся этих чудовищный тварей, которые беспощадней и неотвратимей любого возмездия, Ледяных Собак, которым не нужно следов, Ледяных Собак, которые приходят за каждым, рискнувшим черпать из другого мира вне зависимости от того, принесло ли это ему вред или пользу.
  Потому что после всего, что было, я твёрдо знал - они есть. И ещё я знал. что никогда не смогу их постичь. Не давно человеку понять, кто они, откуда и что ими движет. А договариваться с ними - пробуй договориться с луной, зарёй или эпидемией. Ты можешь прославлять, проклинать, замалчивать... Но ведь слова для людей, а Ледяные Собаки - кто угодно, что угодно, но НЕ ЛЮДИ.
  
  - Такая история,- старик встал и посмотрел наружу. Дождь уже стих, на древней кладке сверкали капли, а далеко-далеко, за крошечным холмиком, горела радуга. И какой-то упорный серый лишайник, очень старый и измочаленный, облепился вокруг чаши - он был здесь, конечно, с самого начала, но только сейчас его можно было как следует разглядеть.
  Смотритель обернулся и увидел, что мешок высокой лежит на земле, а она сама вместе с той, что поменьше, стоят возле домика. В руках у них... что за штуки такие? Старик прищурился, но так их не смог их узнать. Хитрые механизмы, похожие на короткие дубинки с боковыми ручками, почему-то на коротком ремне через плечо и вдобавок полые - он явственно видел дырку в самом конце. Что же это такое? И держат они их как-то странно - один конец к себе, другой, дырявый, к нему, словно указкой тычут.
  Магия?
  - Мы приносим извинения, но обед был отвратителен,- говорит младшая. Голос у неё густой и свободный, она вполне может петь,- А история - прекрасная. Мы и вправду узнали много нового. Теперь - всё.
  Вспышка, треск, вонь, и в тот же миг раскалённая плеть разрезает его пополам. Он успевает заметить, как летят осколки чёрной кладки, как опрокидывается мир, почувствовать кровь, брызнувшую во все стороны - и вот уже лежит в траве, тихий и маленький, а слабый ветерок треплет его седые волосы.
  Высокая зашла в каморку и вынесла сундук; младшая тем временем складывала механизмы в мешок. С двух сторон сундучка были приделаны ручки; они ухватили его и потащили обратно. Туда, откуда пришли.
  
  Больше их никто и никогда не видел.
  Великая Ночная Мотыга
  Где-то лет с семи не выходил я из дома, но в мире что-то всё-таки понимаю и потому говорю: ни в коем случае нельзя сочинять песню заранее. Если сначала ты во всех подробностях сочиняешь, о чём она будет, а потом придумываешь слова, - песни ну совсем не получится. Будут слова, может быть музыка, но песни не появиться и, скорее всего, ты бросишь её на втором же куплете. Получится так, что ты её уже сделал, прослушал в своих мыслях и даже оценил, а по второму разу сочинять не интересно.
  Потому мне так сложно писать про себя. Я уже слышал песню свой жизни и сейчас, переслушивая, понимаю, что песня получилась плохая. Песни бывают свадебные, горестные, для танца и магические, а ещё неуместные. Моя будет неуместной в каждом из четырёх случаев.
  Не помню, почему я начал задумываться об искусстве композиции (матушка говорила, что ещё с трёх лет я не раз принимался колотить по чугунным горшкам, заполняя весь дом задумчивым гулом и грохотом), но почему перестал выходить из дому, помню отлично. Однажды отец увидел меня возле небольшого навеса на дальнем краю огорода, где лежали лопаты и мотыги. Я был на верхушке этого штабеля, а что делал, не помню. Может, мочился, может, просто опасно сидел.
  Отец снял меня на землю, взял за руку и всю обратную дорогу объяснял, как опасен тот навес. Ещё с прошлой осени (для меня это было всё равно, что времена Великого Удонга) под ним поселился ядовитый змей-снаонсаонг. Звали его Дайк-Ши, это значит: Великая Ночная Мотыга.
  Я сразу понял, что это правда, ведь место возле навеса - нехорошее. Из-под кровли веет сыростью, земля бедная, засыпанная золой, и даже когда солнце высоко, там держится неприятная прохлада. Не мудрено, что страшный Дайк-Ши избрал Навес своим пристанищем.
  Возле порога нас дожидалась соседская девушка, Сисоват, - она зашла по какому-то делу. Я спросил про Дайк-Ши и она сказала, что это правда. Она и сама, когда ходила за водой, видела Дайк-Ши три раза.
  Ночью мне снилось, что детёныши Дайк-Ши - дождевые черви - вьются в жёлтой пыли возле нашего порога и оставляют за собой длинные ядовитые нити, тонкие, как усики спелого риса. Я их тронул, и они прилипли.
  Потом мы вместе с матерью ели из большой деревянной миски арековые орешки. Я не вымыл рук и ядовитые лохмотья падали в еду, но я не обращал внимания и только смеялся. Внезапно мать опрокинула в рот очередную горсть, закашляла и повалилась навзничь. Лицо её посинело от яда, как синеет откормившийся бобовый червь, а руки скривились и превратились в чёрные крючки, похожие на корни коряги. Я заплакал, потому что любил мать, и знал, что сейчас тоже умру, ведь спастись от яда нельзя. Всё ещё рыдая, я побежал прочь, чтобы не огорчить мать своей смертью.
  Я бежал очень долго. Вокруг было бесконечное поле желтой золы, а вдогонку ползли, оставляя на песке петли ядовитых нитей, сотни и сотни червей. Наконец, я тоже посинел, стал задыхаться и упал, а они нагнали меня и принялись кусать, как кусают рыбы утонувшего буйвола.
  Проснувшись, я дал обет никогда не выходить из дому, чтобы не подвергать себя опасности от страшных земляных червей. За взрослых я не боялся, они старше и даже могут хранить мотыги в логове Дайк-Ши. Лым и Сенг очень удивились моему решению, но навещать не перестали. Они даже немножко помогали, ведь вся женская работа по дому была теперь на мне, а матери приходилось ходить в поле.
  Так продолжалась довольно долго. Помню, когда состоялся Серьёзный Разговор, мне было уже двенадцать.
  - Послушай, Аютхья,- сказал отец как-то вечером (в тот день он ушиб себе руку и как раз привязывал к ушибу лист пхалы),- Наш сын растёт лентяем, за него никто не пойдёт замуж. Ни одной девушке не нужен мужчина, который умеет делать только её работу.
  Слова матери я не запомнил - что-то насчёт того, что такой неумеха, как мой отец, куда привлекательней. Отец возразил, что неумехой по крайней мере можно помыкать, а с домоседом женщина быстро почувствует себя ненужной. Потом они, принялись, как обычно, ругаться, а перед сном отец меня вздул. Я думал, что теперь-то он мне объяснит, как уберечься от страшного Дайк-Ши, но он вместо этого сплюнул, обозвал меня крокодилом и ушёл к матери.
  А наутро мать ушла в город и к обеду вернулась вместе с рослой девицей в белом платье. Должно быть, мальчишка постарше назвал бы её красивой.
  - Это Тевода,- сказала мать, потирая распухшее ухо,- она поможет тебе там, где этот старый буйвол может только распускать кулаки.
  Тевода мне сразу понравилась. Не стала приставать с расспросами, просто взяла за запястье и пригладила волосы. Сразу стало ясно, что она меня понимает и наверняка поможет уладить моё дело с Дайк-Ши.
  Тут вернулся отец.
  - Служительницу позвала - замечательно! Похоже, у нас в доме вместо крыс завелись лишние деньги.
  - С ребёнком нужно что-то делать - сам же говорил.
  - Знаешь, что на самом деле нужно с ним сделать?
  - Ну что? Что? Всё, можешь не говорить, я уже догадалась!
  - Простите,- даже голос у девушки был приятным. Я впервые пожалел, что у меня не было старшей сестры - вот такой,- простите пожалуйста, я вижу...
  - И кто тебе эту глупость посоветовал?- мать уже не угомонится до самого вечера,- Сисоват, которая за пять лет только и смогла, что мужа в могилу вогнать? В двадцать лет вдова, да ещё и бездетная вдобавок, будет учить меня...
  - Простите,- Тевода тронула отца за руку,- можно я пока поговорю с ребёнком?
  - Да, забирайте,- отец махнул рукой,- и делайте с ним что хотите. Можете вообще к себе забрать, всё равно толку...
  В хижине только одна комната и нам пришлось выйти наружу. С Теводой я ничего не боялся, разве что солнце непривычно било в глаза, пришлось щуриться.
  - Ты даже на порог не выходишь?
  Я сказал "да" и потом рассказал ей всё: и про отца, и про Дайк-Ши и про песни. Миску, мать и араковые орешки тоже не забыл.
  Слушала она внимательно.
  - Знаешь,- наконец, сказала Тевода,- борьба с Дайк-Ши - действительно непосильное испытание для такого маленького мальчика. Но тебе больше не придётся страдать из-за него. Два дня назад в вашу деревню приезжал Кронг Ху и изгнал злобного змея своим святым жезлом. Ты знаешь, кто такой Кронг Ху?
  - Да, знаю. Это наш великий отец и Благодетель, Вечнобелый, Вызывающий Дождь...
   - Всё-всё, молодец. Знай: пока ты помнишь имя Кронг Ху, тебе не страшен ни Дайк-Ши, ни другие злые твари. Это будет твоё Тайное Знание, понимаешь?
  - Да.
  - Хорошо, молодец. Теперь скажи: ты проходил обряд каосак?
  - Нет, ещё не проходил.
  - Ты пройдёшь его сегодня вечером,- она поцеловала меня в лоб,- и будешь уже взрослым юношей. А сейчас повтори своё Тайное Знание.
  - Пока я помню имя Кронг Ху, мне не страшен ни Дайк-Ши, ни други...
  - Нет-нет, ты повторяешь слова. Повтори то, что осталось в твоём сердце.
  - Пока я помню имя Кронг Ху, я могу не бояться Дайк-Ши. И вообще никого.
  - Молодец. Теперь иди.
  Немного позже я начал замечать, что отец меня недолюбливает. Наверное, ему было жалко те два мешка маниока, которые мать отдала Теводе, а может, просто обиделся, что не последовали его совету. Но со мной был Кронг Ху и я уже ничего не боялся.
  Однажды вечером мы с матерью отправились на дальнюю поляну собирать гуайавы. Когда две корзины были полны, она вспомнила про лопату.
  - Зачем нам лопата, мае? Ведь плоды гуайавы не нужно выкапывать.
  - А ты посмотри, сколько подгнивших на земле валяются. Их нужно закопать, будет жертвоприношение Айварме.
  - А Айварма - он больше или меньше Кронг Ху?
  - Айварма у богов тот же, что Кронг Ху для людей.
  Я очень обрадовался и быстро-быстро, словно тигр, побежал домой. Я очень хотел, чтобы Айварма поскорее получил свою долю и смог ещё лучше защищать богов от происков страшного Дайк-Ши.
  Надо сказать, что за шесть лет моего затворничества наш огород сильно зарос и вообще изменился, но Навес был на месте, и лопаты по-прежнему лежали там. Мне было приятно, что я смогу навредить Дайк-Ши его же оружием.
  Я подбежал к Навесу с той стороны, где поленица - это меня и спасло. Уже хотел обогнуть, но замер, потому что услышал голоса. Один отца, другой - женский.
  Что случилось, я понял сразу. Похоже, коварный Дайк-Ши, несмотря на строжайший запрет Кронг Ху, вернулся под Навес и теперь душит отца, чтобы узнать, куда ушёл я с матерью. Отец держался, но змей не прекращал своих страшных пыток.
  Лопаты у меня не было, но к поленнице была прислонена мотыга - отец собирался идти в поле. Я взял мотыгу, зажмурил глаза, чтобы Дайк-Ши не смог ослепить меня своим ядом, обогнул навес и бросился в бой, не издав ни единого звука.
  О том, что было дальше, у меня несколько иное представление, чем у сетхэя Аротхе. Я уважаю его всем сердцем, признаю приговор справедливым, но осмелюсь изложить свой взгляд на произошедшее.
  Видимо, Дайк-Ши, как и любой могущественный якша, умел перевоплощаться в растения, животных и людей. Для меня он перевоплотился в Сисоват, женщину из деревни и ей же остался после смерти, ибо духи не имеют определённого облика. В том, что он, самец, выбрал для себя тело женщины, нет ничего удивительного, ведь сам Айварма превращался в двух куриц, чёрную и белую, причём белую впоследствии съели. Отца же я спасти не успел, и он погиб от страшных ран, нанесённых ему змеем, который своим чудовищным колдовством превратил их в следы от ударов мотыги. По-моему, человек, который не смог спасти отца, вполне заслуживает приговора, который мне вынесли.
  Недавно меня навещала Тевода. Она всё такая же красивая, только глаза заплаканы. Спрашивала, зачем я нападал - ведь отец и сам мог справиться с Дайк-Ши.
  - Я сделал это во славу Кронг Ху,- ответил я.
  Она помолчала, а потом заговорила о другом. Так и не сказала, хорошо я поступил или плохо.
  - ...просила за тебя, и Аротхе дал послабление, - он тоже думает, что ты одержимый. Пошлют на рудники, с этим ничего не сделаешь, но только на три года, а потом, в пятнадцать, возьмут на пожизненный в постоянную армию. Ты ведь хочешь в армию?
  Я ответил, что хочу.
  На рудниках довольно неплохо, все ребята моего возраста и мы легко понимаем друг друга. В одной смене со мной черпает воду другой подопечный Теводы - Каеу из Бам Хона. Айварма приказал ему задушить старшую сестру - она съедала всю добавку риса, а для женщины, как утверждал Айварма, это верх неприличия. Мы решили, что когда будем идти в армию, попросимся к одному командиру, чтобы и там быть вместе.
  Только здесь, среди таких, как Каеу я чувствую себя по-настоящему в безопасности и даже Каменный Змей Бангот-Иу, обитающий в шахтах, не пугает меня. Придёт время - и сотни тысячи таких, как я, встанут в строй непобедимой армии, чтобы истребить во славу Айвармы и Кронг Ху всё хитроумное отродье Дайк-Ши, которое давным-давно побрасывало кожу и наловчилось изображать из себя людей.
  Три дня назад одного такого привезли к нам - Айварма и Кронг Ху явились нам и ещё четырём в одну ночь и открыли его истинное лицо. Вчера его хватились, объявляли, что сбежал, и половину надзирателей снарядили на поиски.
  Но я знаю, что они даже костей не найдут.
  Шахты у нас глубокие. Змее оттуда не выбраться.
  Войнушка
  Война, как правило, начиналась с восходом солнца, но сегодня Колка решил искупаться и отложил войну до завтрака. Позже, возвращаясь с мыса, он осматривал позиции и намечал план битвы - может это и нечестно, но, в конце концов, у каждой армии есть разведка. Несмотря на отсрочку, бой обещал быть долгим и кровопролитным, так что не к лицу великому герою Колке Вагзибину пренебрегать азами военной науки.
  Дома, в Убежище Каслаб, Колка проглотил три холодные картофелины, взял меч и, посвистывая, отправился на поле боя, попутно додумывая план предстоящего сражения. Враг, должно быть, тоже намечал планы, выдвигал армию... и трясся от ярости, предчувствуя неминуемое поражение.
  Место для позиции было на редкость удачным. Сразу за Соснами, где река и Откос сузились так, что низенькие, похожие на ростки лука камыши едва не заползали на тропинку, поднимались два хороших мохнатых куста зачмуры. Подход был либо узкой тропой, либо тростниками, с хлюпаньем и по колено в вязкой жиже, густой, как прокисшие сливки.
  - Всем занять места! Сейчас начнётся!
  Сам Колка в одиночку удерживал тропу, а Ополчение прикрывало тростники и берег, отгородившись полуобгоревшими заслонами из ивняка. Соратники остались в резерве.
  Теперь пора показаться врагу. Колка подул в почерневшую дудочку, и с Того Берега ответило - пришли. Колка поцокал языком, подразумевая приближение вражеской армии.
  Туман сползал в реку и, если нахмуриться и представить, уже можно было разглядеть передовые отряды. Чаще это были люди - хмурые, в мохнатых куртках, с непривычными озлобленными лицами, но чаще какая-нибудь нечисть: косолапые уродцы на трёх ногах и с петушиными перьями в голове (у них медные кастеты с кварцевыми рукоятками!), жестяные големы с отверстием для кузнечных мехов в складчатом лбу, рогатые девушки, все как одна похожие на Габбу с Отшиба, а то и большеголовые старики с топорами, чьи почерневшие головы больше напоминали дряхлые берёзовые пни. Змей, Мышеволков и Катапульт не заметно, наверное, ещё не добрались.
  Колка опёрся на меч и бесстрашно оглядел вражескую диспозицию. В свои двенадцать он уже кое-что понимал в военном деле. Хотя врагов очень много, исход в любом случае зависит от двух-трёх самых лучших бойцов, каждый из которых стоит тысячи обычных ополченцев. Колка Вагзибин был как раз таким - бесстрашным, непобедимым - и знал: у Тех, с Той Стороны, нет ни единого шанса уцелеть.
  Ему не хватало разве что верного коня, но наш герой прекрасно сознавал, как глупо выглядит конница в позиционном бою.
  
  Солнце оторвалось от воды, и первая волна перешла в наступление. Лёгкие тонкорукие людишки на пузатых бурдюках подплывали к заграждению, где их встречали палки и мечи деревенских, а по тропинке маршировали тяжеленные, похожие на обшитых железом медведей латники с мечами в каждой из четырёх рук.
  Это был довольно лёгкий противник. Колка шутя, в три удара, отбивал все выпады и сносил латнику голову, даже не двинувшись с места. Правда, если их слишком много, могут затечь ноги и тогда...
  Колка одним ударом ноги сбросил последнего латника в воду, где тот моментально захлебнулся и исчез. Правая рука уже подустала, пришлось перебросить меч в левую.
  Возле реки тоже сражались.
  - Рубите их в фарш! Чтобы вместо воды мясная затирка!
  Ответом был одобрительный гул. На том участке тоже было всё в порядке. По воде ползла рябь, а пляжик перед заслоном уже превратился в полосу кровоточащего ила. Среди осаждённых потерь не было, разве что старый Кедыш - туда ему, впрочем, и дорога. Вот отважная Огре хватает свободной рукой его жезл и берёт командование на себя. Вон она, вон, отсюда её прекрасно видно. Белая платье, красная косынка - очень ей идёт! - и жезл старосты в левой руке. Правой она сражается, левой командует и теперь... теперь-то она его понимает, её сердце тоже пропиталось незабываемой музыкой боя и им будет, о чём поговорить потом. Но прежде наградить, наградить, сразу как закончится, пока трупы не остыли и ветер не унёс ароматы пожарища. Наградить, наградить, только интересно - как?
  После латников шли люди, пестроватые и немного скучные, подробности для каждого выдумывались на ходу, а то и вовсе оставалось всё как есть - безликие серые пятна, жатва для меча и сок для земли. Колка уже начинал подумывать о небольшом наступлении - негоже оставлять противнику Сосны - но потом раздумал. То, что идёт на них сейчас, не больше чем проба сил. Настоящее дело начнётся ближе к полудню, когда враг осознает силу гарнизона и поймёт, что простыми солдатами с Читавухой не справиться.
  - Командир!
  - Да, кто там?
  Колка разрубил очередного врага и, пока тот падал и пропадал, обернулся. Эге, да это же два братца с Отшиба - Жигор и Жулега. Надо же, как вырядились на войну. И всё равно, в колчане, зуб даю, не стрелы, а тыквенные семечки. Если исчезнут тыквенные семечки, Жигор сам по себе скопытится, безо всякой войны.
  - Командир! Позвольте нам пожертвовать свои жизни ради того, чтобы вы....
  - Я очень вас ценю и восхищён вашей самоотверженностью. Жертвуйте!
  Положим меч и возляжем рядом, вытянувшись всем телом. Сейчас, по слабой росе, это особенно приятно.
  
  Да, правильно сделали, что не перешли в наступление. Жигор и Жулега продержатся как раз столько, чтобы погибнуть, пока командир отдохнёт, а вот на другом участке небольшое ухудшение, нужно подправить.
  - Огре, продержитесь?
  Обернулась. Улыбаясь, откинула волосы с лица.
  - Спокойно. Ты себя побереги.
  Пожалуй, нужно будет ввести орден или звание. Что-то вроде "Великий непобедимый герой Всей Читавухи"... ну вот, и сразу же неувязка. Первым же "Великим и Непобедимым" станет не герой, а героиня.
  Тонкорукие продолжали бессмысленные атаки, осыпая позицию целым дождём белых стрел, тонких, как иголки. Самый мерзкие защитники, вроде хромого Мормаля, уже лежали в общей куче, но и остальные держались с трудом. Конечно, Огре отобьётся, но всё-таки обидно, что нет ещё одного такого же героя, который бы подоспел сейчас на выручку. Пусть он и не будет таким же великим, как неустрашимый Колка Вагзибин, но хотя бы таким же настоящим. Можно потом подружиться или даже совершить рейд на лагерь врага, чтобы освободить пленников и...
  В кустах забилась птица. Утка. Утке нет дела до войны. Вырвалась, нырнула вниз и, как ни в чём не бывало, пролетела сквозь гору вражеских трупов на пляжике. Глупая птица!
  Колка глянул в другую сторону. Да, наступать, пока враг не побежит, явно не стоило. Откос не прикрыт совершенно и мало ли кто спрятался за гребнем.
  Был уже такой случай. Как-то в полдень, когда даже войны не было, на гребень вышел потрёпанный старикан в жутчайшей хламиде и с кленовым посохом в птичьей руке. Каким-то чудом спустился вниз, развёл костёр, так что Колка едва не налетел на него, когда шёл на мыс проверить удочки. Старик сидел у костра и дремал, а ветер перебирал его косматые волосы.
  У Жигора уже не хватало левой руки, но он продолжал биться, разбрасывая врагов направо и налево. Интересно, как он теперь семечки одной рукой? Лучше разрешить погибнуть...
  Столкнуть в воду и не дать седой голове (эти волосы как паутина) подменяться над поверхностью было делом недолгим, но с тем пор Колка не доверяет Откосу. Конечно, враг уважает Войну и чтит правила, но у неизвестных по ту сторону откоса ни стыда, ни совести, так и знайте.
  Охнул и повалился в кусты Жигор, фыркнув кровью из вспоротого сердца.
  - Командир, они прорываются!
  - Сейчас иду!
  А где же Огре? Огре?!
  Колка подпрыгнул, вскочил на ноги и чуть не бросился на помощь, но быстро успокоился - вот она, в уголке, отбросила меч и жезл и что-то колдует над своим расписным горшочком. Разжала руку, горшочек облизывается язычком зелёного пламени, и тут же речная вода вздрагивает... расступается... и проглатывает тонкорукую флотилию.
  По лицу проносится быстрая тень и Колка вскакивает на ноги. Мышеволк - значит, подоспели главные силы! Вот он, вон. Делает вираж вокруг солнца, поигрывая серебристым хвостом и роскошными перепончатыми крыльям! Пора в бой.
  Колка отталкивает пронзённого насквозь Жулега и одним ударом сносит четверых. На эту шваль просто нет времени. Поразмыслив и зарубив ещё двоих, он отменяет всех атакующих, кроме Мышеволка. Берег становится чистым и армия Огре тоже затихает, в ужасе наблюдая за своей последней надеждой.
  С неба тяжёлым камнем падает вой.
  Мышеволк оскаливает пасть и бросается вниз - если не ранить, то раздавить. Колка делает кувырок, откатывается в сторону и шинкует его мечом, оставляя ужасные раны. Вой переходит в мышиный писк, когти бьют во все стороны, но не могут причинить Колке ни малейшего вреда.
  С разочарованным стоном Мышеволк открывается от земли и зависает в воздухе. Наверное, ему очень стыдно. Колка принимает стойку.
  Вторая атака заканчивается для Мышеволка так же бесславно. Крылья летучей мыши бьёт нервная дрожь, в усатой пасти клокочет слюна. Двух когтей не хватает.
  В третий раз он садится прямо на лапы, видимо, надеясь победить в честном бою на земле. Но не рассчитывает и попадает прямо в тростниковую поросль, так что лапы проваливаются по щиколотку. Ловушка!
  Самое время для атаки.
  - Смерть! Смерть!- крикнул Колка, сбегая с Откоса и замахиваясь мечом. Волк ревёт, отбивает меч когтями и внезапно сводит неуклюжие крылья за его спиной, так, что получается кожаный шатёр с волчье пастью вместо крыши.
  Да, ловушка - для Колки, не для него.
  Колка выдыхает и бросается в отчаянную атаку, но когти быстро заставляют перейти к обороне. Они жмут всё дальше и дальше, пока Колка не оказывается возле склона, вспотевший и испуганный, с двумя руками на отяжелевшем мече.
  Злорадная пасть ухмыляется, поднимается вверх и оглашает небеса победоносным воем. Потом выгибается, щурит глаз... и внезапно, жалобно пискнув, вздрагивает и отскакивает назад, волоча по земле размякшие крылья. Скулит и трясётся, как лошадь, которую укусил овод.
  А их затылка торчит стрела. И откуда-то издалека, машет рукой и кричит Огре, опираясь на тяжелый охотничий лук.
  Колка издаёт радостный клич и, прыгнув вперёд, шинкует Мышеволка на лоскутки. Проклятая тварь, омерзительный гибрид волка и летучей мыши, дёргается и затихает в грязи.
  
  Оборону прорвали только к полудню. Это Змей - он забрался в живот к Мышеволку и скрывался там до поры до времени. Когда плоть прогнила и лопнула, он, словно гигантская аскарида, выскользнул в топкую грязь, где наверняка было больше крови, чем воды, и рванулся прямо через сушу, отхватив выступ с укреплением, одно дерево и добрый кусок тропинки. Деревенские начали отступать, Колка прикрывал. Сражаясь под Двумя Дубами, он придумал новый тактический приём, который не мешало бы применить в будущем: пригласить шамана, который обтесал бы эти деревья и сделал из них магические резные фигуры Человека-Рыси. Они могли бы украшать дорогу или поражать врагов, если Читавухе угрожала опасность.
  За Дубами начинался обычный берег с луговой травой и прореженными пятнами леса. Отступать пришлось врассыпную, по кустам и кочкам, без малейшего шанса сдержать и отбросить. Даже тропа разорвалась на две - одна вилась вдоль воды, огибая щетинистые кусты, похожие на миниатюрные холмики, а вторая, полузаросшая, юркала в заросли. По одной уходила деревня, отвлекая от другой - той, что вела к Убежищу Каслаб.
  Уже на пороге, возле поваленной сосны, Колка одним ударом разрубил двух последних последователей и заполз внутрь, без опаски волоча за собой уже ненужный меч.
  Внутри было темно и прохладно. Кусты здесь расступились, разрослись под громадной шубой раскидистого клёна. Получился настоящий дом с тремя проходами и одним окошком. А ещё верными соратниками, которых всегда столько, сколько надо.
  Тут Колка заметил две вещи - снаружи полдень, а сам он ранен. Коварный Человек-Скорпион, нанятый неугомонным противником в далёкой стране Кубард, рассёк ему левую лодыжку и яд уже начинал просачиваться под кожу.
  "Как бы Огре не досталось",- беспокоился Колка, раскапывая тайничок. Он уже начинал подумывать, что на такой отважной девочке стоило бы жениться, и будет очень обидно, если она сейчас погибнет.
  Целебные картофелины были на месте. Вагзибин быстренько соорудил небольшой костерок, испёк и съел их одну за другой, попутно размышляя о дальнейшем ходе битвы.
  Надежды на деревенских больше не было - ополчение не регулярная армия. Оставались Соратники, самое главное и самое тайное оружие настоящего героя.
  Колка забросал огонь, встал на пороге и свистнул. Загукало эхо. Они.
  - Соратники! Деревня Читавуха в опасности, а это моя родина. Коварный враг наступает, подходит всё ближе и ближе, на окраине уже можно слышать клацанье его голодных зубов. Мы просто обязаны убить и уничтожить коварного и беспощадного врага. Вперёд - победа за нами!
  И он побежал, размахивая мечом, а следом - он знал - бежали соратники, бесчисленные и неутомимые. Единым рывком прорвались они сквозь кусты и рассеялись по берегу, разя и оттесняя к реке ошарашенного противника.
  Враг просто не ожидал флангового удара... а даже если и ожидал, это ничего бы не изменило в бою, где нет уже ни фронта, ни флангов, ни рядовых, ни командиров, а есть только рука с верным мечом и бесчисленные противники, которых нужно колоть, вспарывать, опрокидывать на землю и тут же забывать их лица, чтобы можно было изобрести новые. Колка даже не уворачивался - бил, резал, рассекал надвое, а ещё чувствовал, что соратники чувствуют то же самое и тоже бьют, режут, рассекают надвое, хрипят от усталости и удовольствия... сражаются - и побеждают. Противника больше не было: были враги, злые и обречённые, а ещё соратники, которые подчищали всех, кого не доставал твой меч.
  Колка выдохнул и привалился к дубу, отбиваясь одной рукой и утирая пот и без того взмокшей рубашкой. Пришла мысль, что не помешало бы внести поправку в план и подключать Соратников сразу... но тут же пропала, захлебнувшись в жаркой волне возмущения. Ведь тогда, когда всё ЭТО было ПО-НАСТОЯЩЕМУ, никаких Соратников у Колки не было, они появились потом, после парочки боёв, когда Колка наконец понял, что в одиночку, если по-честному и ПО-НАСТОЯЩЕМУ, Читавухи не отстоять. Вот если бы тогда, в самый первый...
  Меч неудачно запутался в кустарнике, едва не вывалился из руки - но всё-таки спас хозяина от очередного сползания в воронку прошлого. Колка вспомнил, что вокруг бой и нырнул в этот бой с головой.
  
  Когда бойцы устали, а исход стал ясен, Колка разделил своё войско. Небольшой отряд под командованием смуглого улыбчивого мальчика-южанина (придумалось имя: Кепар) должен был преследовать врага на том берегу, а сам Колка вместе с основными силами двинулся к спасенной деревне. Принести хорошие вести и получить достойные почести - нет для победителя большей радости.
  Но они опоздали.
  Как опаздывали уже два года.
  Деревня встретила их обгорелыми срубами и молодыми берёзками на улицах. За два года мёртвые дома затянуло лопухами, а огороды родили только крапиву. Ещё лет десять - и здесь будет тот же берег с холмиками из золы и перекошенными скелетами заборов, давно опутанными одичавшим горохом. Останутся осколки утвари и бесконечная картошка, которую ничто не берёт. И ягоды.
  Победивший отряд медленно прошествовал к колодцу. Под ногами вздрагивала зола - за два года она так и не рассеялась - но пыли было немного. Из всего отряда один Колка был настоящим и мог поднимать пыль.
  Возле колодца с прошлых боёв ничего не изменилось. Всё тот же сожжённый сруб и перебитый журавль с драной верёвкой. На верёвке покачивалось высохшее костяное пугало, подвешенное за шею и с красным платочком на черепе - всё, что осталось от Огре.
  Колка встал на колени и произнёс клятву.
  - Мой народ! Сегодня вы потерпели поражение в бою с коварным врагом и все как один лишились своих жизней. Это моя вина, моя, а не ваша. Я клянусь вам, что завтра мы повторим бой и обязательно одержим победу. Мы отомстим врагу за всё сегодняшнее и забьём ему в глотку горький плод поражения. Я, Колка Вагзибин, ваш герой, ваша надежда, сын вашего погибшего старосты, клянусь вам во всём этом. Будьте крепкими и выносливыми, как вот эти дубы. Пусть сегодня мы и не победили, но покуда у нас есть такие люди... такие, как, например, наша Огре, нас нельзя победить никак. Мы сражаемся даже после того, как потерпели поражение, мы надеемся даже после того, как погибли. Мы победим. Мы обязательно победим, и когда-нибудь я вернусь в опять живую деревню, до которой не добрался враг. В деревню, где будут все... все...
  Тут Колка остановился - чтобы не разреветься. Встал с колен и, не глядя, швырнул меч в колодец.
  Потом пошёл в лес и нашёл себе новый.
  Мешок сбежал
  В полночь - хозяева уже спали - на мельнице зашевелился мешок.
  Верёвка была почти новая, но узел оказался слаб и поддался. Мешок плюхнулся на пол и забарахтался в белёсом мучном облаке. Отдышался, расправил углы и заковылял, виляя пузатыми боками к лестнице. На полу след, словно мертвеца протащили.
  Ветхие ступени заиндевели и постанывали. Скрипнула дверца, окатило зимней ночью - и вот мешок уже на пороге. Буркнул и забренчал цепью дряхлый дворовый Мастин. Мешок, не обращая внимания, выбрался на дорожку и пополз дальше, серебрясь от снежной пыли.
  Пёс слабо рявкнул, но носа из конуры не высунул. Пофыркал, поперебирал лапами и лёг, обернулся хвостом. Наружу не хотелось - мёрзлый воздух сразу присасывался к запёкшейся проплешине, где когда-то было левое ухо.
  На калитку пришлось навалиться всем весом, зато дальше было легче - мешок оказался прямо на проезжей дороге, где можно шкандыбать по колее, не тревожась по ночному времени о случайных санях. Теперь он не полз, а шагал, важно и внушительно - уголок вперёд, потом другой, и так каждый раз, словно важный купец, приехавший на склад смотреть товары.
  Деревня казалась мёртвой - просто ряд частокола, густого, как тростники, а за ним чёрные сундуки домов и поля иссиними скатертями. Ни огонька. А поверху тыквенные семечки звёзд и перекошенный огрызочек месяца.
  В монастыре - там, за холмами, - ударили вторую вигилию. Мешок уже добрался до леса и упорно одолевал слепленный снегом кустарник. Сунулся сперва напролом, запутать след - далеко назад, через поля до самой деревне протянулась неглубокая канавка, - но острые ветки драли мешковину, и хочешь-не хочешь пришлось сворачивать на тропинку. Потянул ветерок, зазмеилась позёмка, смягчая и растворяя слабые следы.
  Ночной лес кипел жизнью, но окраины звери не жаловали. Пару раз дорогу перебегали дикие кошки, да дряхлая беззубая лиса подкралась сзади к невозмутимо шагавшему мешку, обнюхала швы и убежала.
  Не понравилось.
  Мешок выбрался на поляну. Позёмка не успокаивалась, пёстрый пунктир следов таял, как хлеб в молоке. Мешок переполз два сугроба и почапал к речке. Похоже, что в отдыхе он не нуждался.
  Поляна почти закончилась, когда сверху захлопали белые крылья, дохнуло холодом. Чьи-то цепкие когти вошли в бок, и ветер теперь был со всех сторон - даже под пузом, где только что хрустел снег.
  Мешок летел. Большая белая сова несла его, поднимаясь всё выше и выше.
  Сперва он обвис,- должно быть, ошарашенный - а потом, изогнувшись и скрючившись, одним мощным рывком вырвался из когтей и полетел вниз. Фыркнул, дёрнулся, исчез в снегу.
  Хищница застонала, сделала крюк над поляной и с треском опустилась на ветку. Глаза горели золотым огнём. Она не собиралась отпускать добычу; нахохлилась, распушила перья и приготовилась ждать.
  Снег осел, зашевелился, и закрошился, словно земля, когда в глубине орудует крот. Невысокая борозда выползла из-под холмика, наметённого под мешком, и потянулась дальше, в сторону реки, не отклоняясь ни вправо, ни влево.
  Сова замерла. Месяц над макушкой, словно сломанный нимб.
  Мешок прополз ещё немного и вдруг ткнулся во что-то твёрдое. Переползти не вышло - корень.
  Мешок сжался и осторожно сунулся вверх. Отовсюду ударило лесными звуками, сверкнуло ночное небо, накрыло мельтешением крыльев и опять, с удесятерённой силой, впились в бока цепкие когти. Мешок рванулся к сугробу и быстро уполз вглубь, мастерски отталкиваясь уголками. Когти разошлись и сова, возмущённо курлыкая, вырвалась из сугроба, - чёрный силуэт в серебряных снежных брызгах.
  Сова села на пень и замерла, не спуская глаз с такого ненадёжного укрытия. Конечно, за это время можно поймать и десяток вкусных и покорных полёвок, или даже загнать пару зайцев - но добыча не отпускала. От ней пахло чем-то новым (умные хищники умеют видеть новое), страшным, цепким и невероятным; каким-то гигантским деревом, огромным, заменяющим целый лес, с тысячью сов на его ветвях, живущих свободной семьёй. Каждую ночь они охотятся между мощных корней на неповоротливые мешки, доверху наполненные вкуснейшим горячим мясом.
  Сугроб молчал. Ничего.
  Потом внешний бок осел, посыпался и мешок опять оказался под открытым небом. Вид самый жалкий - похоже, он был на последнем издыхании. Повсюду торчали драные нитки, левый угол обмяк, как мёртвый, а горловина и вовсе зияла нараспашку огромной бездонной норой.
  Сова мягко спланировала на снег. Присмотрелась, примерилась, ущипнула для проверки.
  Сдох.
  Сова радостно подпрыгнула, хлопнула крыльями, сунулась в горловину - а потом всё смешалось, и был теперь только безумный ком, хлещущий крыльями, который катался туда-сюда в хаосе снежной пыли, фыркал, вздрагивал, подпрыгивал, долго, безутешно стонал....
  ...Замер и утих, мягко пульсируя.
  Из самой крупной дыры, хрустнув ослабшими нитками, вывалилась обглоданная до косточки птичья нога.
  Пробежал волк, скользнула в снегу чья-то тень.
  Мешок встал и двинулся дальше.
  Против течения
  Течёт, журчит, изгибается по равнине ленивая Имчин, серебряная дорога в чёрном коридоре непролазного леса. Плывёт в ней челнок и по водорослям, налипшим к бортам, равно как и по сломанному второму веслу, которое неизвестно зачем лежит на корме, видно - не рыбак это, а беглец, который и лодку-то в первый раз увидел.
  А если заглянуть в саму лодку, то убедишься, что это не беглец, а беглянка. Волосы подвязаны грязным платком, то, что было одеждой, давно превратилось в драный балахон, а от рук разит рыбой. Но когда Муглук отбрасывает волосы с лица, можно убедиться, что она вполне ничего - если умоется и начнёт улыбаться. Почему она здесь и куда держит путь - мы, увы, видеть не можем.
  Но всё-таки понаблюдаем - благо, Муглук вся в делах и едва ли заметит слежку. Вот она тащит из воды изодранную сеть и извлекает трёх склизких лахтак и горсточку краснопёрок. Вот, закусив губу, скоблит их костяным ножичком, и крохотные монетки сырой чешуи сыплются в воду, словно чьи-то замёрзшие слезинки. Вот проверяет дно лодки - не прохудилось ли, ни выбило ли затычки, хотя даже если и выбило, чем заменишь - разве что одежду разорвать. А вот (и это чаще всего) она просто сидит на носу, скрестив ноги и опустив голову. Губы жуют истерзанную рыбу, мимо плывёт лес, а мысли уходят куда-то вдаль, за холмистый горизонт прошлого.
  Там, - раньше, - было лучше, куда лучше, в тысячу раз лучше и солнечней. Там лес редеет и скромно расступается перед огромной, прекрасной степью, земля жирная, а огромные деревни обхватывают спокойную реку, словно гигантские клешни, так, что можно плыть часами и всё равно видеть одно и то же - причалы, ещё причалы, чёрную коросту крыш, огороды, немного полей и зеленую гладь отсюда и до горизонта. Земля огромна, как небо, много свободы и хочется петь...
  Муглук икает и едва не давится рыбьей костью.
  В заболоченных дебрях зудят комары, по гниющим брёвнам расползлась хищная росянка, с веток свисают комочки листьев и унылые корни полощутся в тухлой воде. Камыши то жмутся к берегу, то выползают чуть ли не на середину, словно нелепая запруда и приходится прорубаться сломанным веслом: взмах и удар, как деревянный меч, только там страх, а тут мерзость. С перебитых тростников сыплются, стукая, как дождевые капли, чёрные и жирные улитки - Муглук их с детства видеть не может.
  Всхлипывает вода.
  Но вот в глухом буреломе - не лес, а рассыпанная поленница! - появился просвет и Муглук быстро прячется на дно лодки, вполголоса кого-то проклиная. Под шею попадает крохотный камуше... нет, ракушка, проклятая ракушка, совсем незаметная и тело пробивает молнией, пробивает насквозь, так, что даже пальцы сводит от омерзения и уже тянется рука, но ничего не поделаешь лодку вынесло и несёт, так что нужно лежать, лежать, а эта проклятая козявка, жир ползучий, сидит себе преспокойно внутри, пока не убедиться, что ей ничего не грозит и можно немножко поползать. Сначала покажутся рожки, они вздрогнут, принюхаются, и вот улитка появляется сама, милая-прелестная у-л-и-т-о-ч-к-а, поползёт, поползёт, распластавшись брюхом по такому приятному влажному дереву, вползёт, жадно сопя, на волосы, на кожу, на лицо...
  Мимо - уньркачья деревенька. Они всегда выбирают открытое место, сравнительно засушливую полянку или даже пляжик - наверное, чтобы загадить, ведь глазу изгнанника отдыхать не положено. Жуткие плетёные бочонки вокруг дуплистых деревьев на человеческий рост от земли - хотя какая может быть земля в этом вязьме? - и между ними перекинуты мостки... или нет, даже не мостки, а верёвки неизвестно из чего, жуткие, драные верёвки, которые вьются вдоль берега и уходят дальше в лес, и лес, если вглядеться, чем глубже, тем больше охвачен этой жуткой бочкообразной инфекцией. Иногда можно увидеть и жителей - бледные, мохнатые, разглядывают они реку серыми глазищами в полголовы и никогда не моргают.
  (улитка улитка под шеей улитка)
  Раньше Муглук их почти не боялась, хотя порой и дёргалась от отвращения, проплывая мимо и успевая заметить (она дальнозоркая, как и все степняки) в этих серых шарах саму себя - крохотную чёрную чёрточку в дымчатой глубине. Но однажды, когда ударил шквальный дождь, в окрестных лесах заголосили лягушки и пришлось прибиться к какому-то бревну, случилось... да, случилось то, что Муглук даже не рискнула запомнить. Она так и сидела, сгорбившись, укутанная во всё, что у неё осталось, а дождь дубасил её спину и терзал, растекаясь кровавыми струйками, недоеденного лахтака. А сзади, за спиной и дождём, кто-то шлёпал, подбирался, квакали чьи-то губы и фыркали чьи-то треугольные ноздри, глотая вкусный запах аппетитной смуглолицей девушки, так, что удержаться невозможно - и она вскакивает, кричит, визжит, орёт, дождь бьёт в лицо, а она стоит в полный рост и размахивает верным веслом, разрубившим не одну тростниковую стену, а ветер дерёт платье и от макушки к пяткам щекочут мокрые струи...
  (Выставила рожки? Наверное...)
  (сейчас поползёт)
  Они так и не подошли тогда - только мигнули в паутине дождя бледные тени и зашлёпали под цепкими ногами мокрые ветки - но для Муглук всё более чем ясно, можете не сомневаться. Она знает уньрков насквозь, вплоть до их дохлой и склизкой, как рыбий хребет, душонки, и они её знают так же, даже если никогда не видели.
  Но всё равно она предпочитает не высовываться, когда проплывает мимо. Ума у уньрков не больше, чем у водомерки, так что пускай считают бревном.
  (двигается, шевелится... дрянь... сползти немножко, вот так, вжать, чтобы вылезти боялась...)
  Почему-то вспомнился день в гостях у Манкума... нет, не Манкума, как-то по-другому его звали, а как, уже толком и не вспомнишь, каким родственником приходится, тоже уже не вспомнишь, а ведь ездили к нему, наверное, частенько. Смысл в том, что младший Нигвит тогда болел (или ещё не родился), поэтому она оказалась на околице почти одна - взрослые стояли далеко и, кажется, о чём-то ссорились. Небо хмурилось, ветер словно умер, где-то далеко загудела корова и Муглук подумалось, что если так уныло замычали коровы (раскричались коровы... завыли коровы?), то, наверное, сейчас и будет что-нибудь неотвратимое, что бывает только после таких вот будничных примет - вроде явления гигантской, до неба улитки-убийцы, которая просто покажется в сизых тучах на горизонте и будет ползти, ползти и ползти, выжигая чёрную полосу и засасывая людей в свою изглоданную тысячелетиями раковину. На какое-то мгновение Муглук даже смогла вообразить её на горизонте - громадная, серая масса с совсем уже ненужными рожками и гигантской закрученной раковиной - а потом уже кричала, так, что волосы взмокли, так, что в загоне куры закудахтали и индюк забухчал, а взрослые бросили свои пререкания и побежали к ней, чтобы унести домой и дать, после всех укутываний и "ну что, что с тобой случилось?" пахнущий глиной отвар, после которого она просто провалилась в какую-то черноту, где осталось только две мысли: что она спит, и что даже во сне отчаянно сучит ногами, в надежде убежать от всесильной, неутомимой, но всё-таки такой медлительной Вечной Улитки,
  улитки, улитки, улитки,
  (успокоилась?)
  Кто-то смотрит сверху, чёрные волосы до плеч - Вилгун? Он самый. Стоит и заглядывает в лицо. Точь-в-точь такой, каким последний раз видела, только небо было другое. Впрочем, куда ему меняться - пара месяцев прошло. Но с другой стороны, его ведь убили...
  Вилгун хихикает и суёт в её нос какую-то зелёную губку. Губка пахнет глиной и Муглук не может понять, откуда этот весельчак знает про детство и улиток. Хочет спросить, но губы не слушаются, а Вилгун вместо ответа булькает и превращается в бледного волосатого уньрка.
  
  Очнулась она уже в "бочке". Из крохотных окошечек, похожих на чьи-то побелевшие от ярости глаза, падал пыльный свет, и повсюду - на потолке, возле стен и даже где-то в глубине - проступали серые уньркские тени. Сама Муглук сидела на огромном трухлявом пне, избитая, но не связанная, а за её спиной ехидно фосфорицировали в темноте три уродливых коряги, причем Муглук почему-то знала, что это не просто коряги, не-е-ет, например, вон та, левая - Сусаррка-Ккоккр, Хозяин Неба и Воздуха.
  В углах зашевелилось, захлюпало, и три тени выступили вперёд. Сейчас, вблизи, она смогла рассмотреть их получше - но всё равно запомнились только пальцы-щупальца, длинные, красные, похожие на ивовые корешки, которые прорастают под воду и торчат на дне среди ажурных джунглей водорослей, и ещё то, что такие пальцы были на руках и ногах, абсолютно одинаковые, как у обезьяны. Других ног они, видимо, не знали, истрёпанные сапоги сочли какими-нибудь роговыми отростками, за что и поплатились - там, дома, нож и плётку за голенищем носят почти все...
  
  Как ни странно, из той битвы Муглук не помнит теперь почти ничего. Безумная катавасия сырых лупоглазых тел, визг, хруст веток и лодка, теперь уже такая прекрасная удобная лодка - отчалила. Пока она валялась в болоте, к корме, как раз над ватерлинией, присосалась огромная склизкая раковина, такая, что пришлось ковырять ножом и, в конце концов, выкинуть вместе с куском дерева - вот это она запомнила хорошо.
  А лодка шла всё дальше и дальше, чавкая носом в жирной воде. Хлюпали пузыри, и дребезжал ветер в сосновых лапах.
  После уньркской тухлятины Муглук скрутило манией чистоты, так что в лодке теперь ни соринки-ни пылинки, а деревеньки (они всё чаще и всё больше) теперь проплывают не мимо бортов, а мимо крохотной дырочки, оставшейся после памятной ракушки. А ещё чаще лежит с закрытыми глазами и вспоминает. Причём закоулки памяти уже не трогает и просто вспоминает, всегда одно и то же: там теперь повсюду гарь и копоть, пепел и зола, так что Вечная Улитка не пройдёт. Заочная победа, можно сказать.
  Перед тем утром всю ночь хлестал дождь, в лесу что-то трещало, а ближе, уже на рассвете, мимо лодки проплыла в жемчужной воде сверкающая чёрная тушка, похожая на выдру - если бы у выдр было по восемь ног. А ближе к утру показалась забрызганная мхами каменная стена города.
  "Предместье, наверное",- подумала Муглук и налегла на вёсла. Их у неё теперь два - как оказалось, из тростников можно вкрутить отличные жгуты, а второе весло сломалось не так уж и окончательно.
  На берегу Муглук не выдержала и рассмеялась от восторга - почва была крепкая, утрамбованная: твёрдая! И больше не шевелилась под ногами. Даже заросли стали реже и весёлое солнце, похожее на медный тазик, ехидно щурилось из ажурной листвы.
  По дороге к стене вздыбились корни - "ступени к счастью", как назвала бы их Муглук, будь она чуточку поначитанней. С воды стена казалось совсем близкой, но на берегу оказалась чуть дальше, а, значит, - интересней!
  Стена была уже почти рядом, солнечные лучи прыгали по лицу и она уже начала задумываться, в какой стороне ворота, дверь или-что-у-них-там, когда с реки раздался писк - почти как комариный, только ещё визгливей. Конечно, можно было идти дальше, а лучше бежать, бежать без оглядки, опережая корни и канавы, но когда в голову проникают мысли, она уже не думает о безопасности. Муглук остановилась, вздрогнула, впилась ноздрями в воздух - а потом моментально вскарабкалась на гигантский прогнивший ствол руги. До этого ей ни разу не приходилось карабкаться по деревьям, да и здесь лезть не пришлось - такие дупла заменили бы любую лестницу.
  По туманной реке ползла целая флотилия - пёстрая, драная и от этого ещё более кошмарная. Были у уньрков не только бочки, глаза и пальцы-корешки, были у них и лодки: жуткие плоскодонки без задней стенки, такие, что сидишь, опустив ноги в воду. И всюду, всюду на них - гнилостно-мохнатая болотная пена с серыми шарами глаз и дубинками в цепких ручонках, уньрки, уньрки и ещё раз уньрки - уже не флотилия, а целый вал, гигантский и всепоглощающий, отсюда и туда, вдаль, в тростники и болота. Шатаются драные бунчуки и знамёна, кричат сзади неведомые командиры и плывут на самое первой лодки трое: огромный и сильный уньрк, похожий на лесного оленя, попавшего в мельничный жернов, ещё один, грудастый и укутанный в драный тулуп, - видимо, женщина и не простая женщина - а впереди, на носу, третий, куда более малозаметный по сравнению с этой парочкой, разве что глаз только один (попала, значится, в тот раз, попала в этот проклятый бычий пузырь, хе-хе, ножичком, ножичком, попала, хехе-хахахххх...).
  Большинство сидят, терпят, держат порядок, но многие уже соскользнули в воду и плывут, шлёпая дубинками, курлыкают в предвкушенье. Вздыхает туман и несёт гниль пополам с сыростью.
  Муглук уже возле стены. Как шла, не помнит, но наверняка медленно-медленно, чтобы поняли и почувствовали, как ей на них наплевать, хотя куда уж на них плевать, сами уж исплёваны в нет, слизняки мохнатые. Потом бежала вдоль, долго-долго, запрокидывая голову в надежде разглядеть там, наверху, в небе, хоть одного стражника, хоть одного дозорного, пока не налетела на дверь, простую деревянную дверь, от которой так и разит общественной мастерской. Рука рванула ручку, нога толкнула тело вперёд, в нос ударило затхлостью, а глаз увидел то, от чего сердце укатилось в колени.
  Это был не город - это была та же бочка, разве что каменная и на земле. Дерево, вокруг которого её строили, давно превратилось в огромный огрызок замшелого пня, похожий на полуразрушеный замок, а на стенах переливались медные барельефы бесчисленных Сусаррка-Ккоккров - здесь они были витые, красивые и даже какие-то благородные.
  Она не помнила, сколько стояла на пороге - долго, наверное, потому что по каменным стенам уже зашептал град из ловких уньркских пальчиков, а она всё стояла и смотрела на медную ограду вокруг самого главного - и уже мёртвого - дерева, породы которого она так никогда и не узнала. И когда трое (один без глаза) выступили из зеленоватого полумрака, она только улыбнулась, кивнула - а потом опять взбунтовалась, опять рванулась рука к голенищу и...
  
  ...и бежала через лес, через лес, где полным-полно чудес, ветки били по ногам, а сзади чмокали и гоготали уньрки. Мелькнул впереди лог, внизу, под листвой, что-то шевельнулось, и Муглук не перепрыгнула, нет - перелетела, вытянув ноги и руки, превратившись в стрелу. Упала, охнула, вцепилась в корень и понеслась дальше.
  Уньрки были всё ближе, она уже различала отдельные всплески, отдельные щелчки, даже завела парочку знакомств (вот тот старается, старается, пыжится, стремится - значит, не догонит), и даже немного начинает казаться, что она сама уньрк, только забыла, или не забыла, а просто нашла на плёсе возле бревна посиневшую девушку с залысиной на лице, содрала грязную повязку и слопала мозг, одна, весь, целиком, двумя руками, рыгая и отплёвываясь, а теперь вот путается в чужих воспоминаниях, потому что нет и не может быть никакой "степи", ведь в "степи" нет деревьев, а всем известно, что лес бесконечен, он от края до края, и везде живут на нём уньрки (везде, кроме Стен, но Стены не считаются), и сонная Ноглын-нгинг течёт через весь мир, по кругу, внизу и вверху на небе, откуда иной раз проливается освежающим дождиком.
  Но тут в глаза ударило солнце, тёплое, мудрое солнце и оно сказало Муглук, что никакой она не уньрк, потому что лицо у неё чистое, а глаза маленькие, и вообще подслушивать уньрячьи мысли - нехорошо! А потом Муглук падает, падает на горячую песчаную дорогу и немного катится, чтобы солнце было в лицо, не уходило... никуда... никогда...
  Высокий черноволосый парень осадил лошадь и наклонился, заслонив солнце.
  - Эй, землячка. Какого рода, кто отец? И почему внешний вид такой изнасилованный?
  - Муглук из...- рука тянется вверх и нащупывает другую - чужую - руку,- ...Тешевля. Знаешь Тешевль?
  Улыбаться и бодриться - вот лучшее, что можно делать, если ты наполовину мёртв, но знаешь, что дальше дело не пойдёт.
  - Залгин ар-Скабин. Ишкольду знаешь?
  - А, за Чепелями... Наслышана.
  Признаться, Залгин с трудом представляет, где там эти Чепели, а о Тешевле вообще первый раз в жизни слышит - но разве это важно, тем более, что последний раз был в Излучине пятилетним? И вообще, девушка, которая знает про Ишкольду, глупой быть не может.
  - И как наслышана?
  - Что там одни придурки,- слабая улыбка.
  - Потому и уехал. Тринадцать лет уже как.
  Что было с Муглук и Залгином дальше - можно было бы и рассказать, но лучше пусть каждый довообразит сам. Возможно, они поженились, у них трое детей и каждый из них без ошибки находит на старой карте и Тешевль, и Ишкольду и даже Чепели, а возможно и разругались, потому о жизни Муглук в городе известно ничуть не больше, чем о её жизни в родных местах... а может каждый из них нашёл себе спутника жизни и теперь они дружат семьями. В любом случае, самое удивительное в этой истории состоит совсем в другом.
  Ибо ещё не успела седая ряска затянуть борта брошенной лодки Муглук, на дне которой так и валяются вёсла вместе с сетью - ни тому ни другому уньрки не нашли применения - как в Малой Стене, главном святилище народа уньрков, равно как и во всех поместных святилищах, появился новая статуя нового, страшного божества - чудовищной лысолицей Махаунк, у которое вместо ног пеньки, вместо левой руки острый шип, а вместо правой - связка жгучих щупальцев, которыми она бьёт и швыряет. Живёт она в своём жутком царстве - Проплешине,- но однажды, в год, когда рухнула Руйская Руга, разгневалась и двинулась вниз по реке, грозно щёлкая своей плетевидной рукой. Старый Жилдорн Бинуш пытался превознести ей почести, но ошибся в заклятии и она его покарала, отняла у него глаз, - не находил потом старик покоя, всё себя грыз, перед духами стал извиняться, а потом и вовсе в воду ушёл. А Махаунк, как ни в чём не бывало, спускалась дальше, карая и милуя, посетила Малые Стены, после чего удалилась в Стены Большие, погостить у Вечного Язвука. Так пока и не вернулась к себе на Проплешину. Или, что скорее всего, вернулась, но по небесной стороне Реки, бросая на землю хищные взгляды узких изогнутых глаз.
  Конечно, мало кто верит, что между смуглолицей Махаунк и реальной Муглук есть что-то общее. Но как тогда объяснить, что в жертву жестокой Махаунк - всегда! - приносят чёрных речных улиток?
  Солнечные крылья Котори
  В довершение всех бед Ванабе-кун влюбился в Котори.
  Она обитала в "Солнечных крыльях Котори" - горьком и запутанном мультике, который показывали каждую среду. Ванабе видел всего лишь несколько серий, но этого оказалось достаточно. Все подробности он прочитал на фэн-сайтах, а неделю назад даже купил весь мультфильм на четырёх DVD. Они так и лежали в его шкафчике, словно четыре плитки шоколада. Смотреть было негде - компьютер держали в ремонте, - да и некогда.
  Красота Котори была особого рода - её замечали только те, кому она действительно подходила. Зелёная курточка, светлые волосы, леность и неусидчивость, любовь к рисовой пасте и сопливой сёдзё-манге, очень средний рост и ещё крылышки, которые вырастали у неё, когда наступало время показать себя. Плюс перчатки, много перчаток на все случаи жизни!.. Её роль была главной, но даже автор сценария не мог защитить её от более смазливых или более злобных подруг: они захламляли кадр, теснили бедняжку Котори на задний план и только кульминационный момент расставлял всё на свои места и показывал, кто на самом деле здесь лучший.
  Единственным серьёзным недостатком оставалась её нарисованность. Такой девочки, не важно, с крыльями или без, не существовало в природе, у неё не было адреса, телефона, отметок в классном журнале. Озвучивала её сейю с высокой причёской и грустными глазами, похожая на декоративного пекинеса (Ванабе как-то видел фотографию).
  Конечно, он понимал, что страсть к нарисованной девушке - это немного противоестественно. Нет, в этом не было ничего уникального - многие влюбляются в кумиров, сменяя живого человека на голографически отрисованный образ - и всё-таки его чувство казалось ему чем-то другим, он отделял его от безоглядной влюблённости сопливых фанатов. Во-первых он осознавал свою страсть и ничего не мог с ней поделать, пусть даже её бесперспективность и была очевидной. А во-вторых, он любил не образ, а Котори - изгибы её тела, голос, манеру спускать по лестнице, чуть подпрыгивая и даже мягкие ботиночки почти без каблуков, не очень эффектные, зато симпатичные и удобные. Огромные глаза и крылья на спине вовсе не были обязательны, куда важней была общность вкусов и взглядов на жизнь. Это был его тип, со своими достоинствами и недостатками, поэтому он не оставлял надежды встретить её когда-нибудь в жизни, обрисованную куда лучше - и уговорить примерить зелёную курточку.
  Словно иронизируя над его чувствами, мультфильм так и не стал популярным, и в продаже не было ни маек, ни кружек, ни миниатюрных фигурок Котори с расправленными крыльями и блеском в глазах. Спасало только то, что ему всё равно некуда было это майку одеть, да и кружку украли бы в первый же день, чтобы послезавтра разбить. Ванабе полагал, что Котори к популярности равнодушна, как равнодушен и он сам - и всё-таки было горько. "Солнечные крылья", окупив себя, так и не сорвали банк и новых серий никогда уже не будет. Может быть, ещё и поэтому он не решался смотреть все четыре диска: не так уж их приятно расставаться с тем, кого любишь, на последней серии четвёртого диска и понимать, что дальше будут только повторения.
  Зима на Хаворге - почти сахалинская, и ночной океан ворочался в своей берлоге, шевеля чугунными волнами, а город накрыло тонкой и промозглой простынёй снега. Огни городского мола переходили в огни пустой набережной, сливаясь с ними в одну дугу, а с другой стороны наступали размазанные темнотой контуры домов - они стояли плотно, и нельзя было угадать, есть за ними город или это просто прибрежная декорация. Ванабе шёл, кутаясь в пальто и стараясь держаться тени, которую отбрасывал необычно высокий бордюр, отделявший песок пляжа от асфальта пешеходной дорожки. На обочине иногда попадались машины, уснувшие до утра, чтобы попасть в сны своих хозяев.
  Он уже не замечал рюкзака, а вот чемодан был неудобный, приходилось нести его то в одной руке, то в другой. Часы утверждали, что уже одиннадцать.
  Час назад был отбой, полчаса назад он спрыгнул с забора школы прямо на пляж и пошёл, не особенно раздумывая о следах. В будочке возле входа горел абрикосовый свет, и усатый вахтёр читал газету. Казалось, это была та же самая газета, которую он читал три года назад, когда только-только поступивший Ванабе приехал сюда, полный надежд и глупых заблуждений.
  Его жизнь казалось ему не путём, а скорее пылью, которую поднимают с дороги колёса чужих машин. Он сдавал экзамены в эту частную школу, потому что так хотели его родители, - и переехал из белого домика в полудеревенском столичном пригороде в тесную комнатку, где сначала было четыре кровати, а теперь стало восемь. А сейчас уходил оттуда, без заявления и никого не предупредив, и снова причина была не в нём, и даже в одногруппниках, давно забывших даже то, что писали на экзаменах. Должно быть, влюблённость в Котори была его единственным самостоятельным поступком, да и тот оказался глупостью несусветной.
  Нет, предметы были нормальные, и оценки были нормальные, и в столовой хорошо кормили. Но была какая-то пружина, которую научные штудии вдавили слишком сильно, какая-то ошибка, допущенная в самом начале? Он был единственный, кто смотрел про Котори, а все прочие признавали её только как повод для издевательств.
  Да, вкусы отличались очень сильно. Кто-то проводил половину дня, выбивая двенадцатый уровень в "Сумерках" - а другую половину рассказывал всем прочим, как это ему удалось. Для любителей творческого отдыха были другие варианты - где-то там, в городе (вдоль набережной - ни огонька, ни вывески; только проволочная сетка вымершей автостоянки и черные арки между домами), в подвалах или на чердаках, а может и просто в квартирках, кипятили и перегоняли лекарства, яды и крем для обуви, каждую неделю получая новое сочетание. Весь прошлый месяц были в моде разноцветные облака, которые умели петь песни, неслышимые для тех, кому не досталось дозы, эти песни заседали в мозгу, вцепившись в него, словно крючки и их было оттуда уже не вытряхнуть, даже когда оклемаешься.
  Ванабе знал, что человек слаб, что многие пороки отражают друг друга, но сегодня после обеда кто-то высморкался ему в ботинки.
  ...Школа его отпустила, как он отпустил её. Не было ни гнева, ни грусти, ни сожаления, ни мыслей о том, как всё будет дальше. Не было даже школы: она провалилась в ночь, словно под землю. Существовала лишь присыпанная снегом набережная, тротуар, шум океана и город.
  Ванабе миновал бездыханный пешеходный переход и пошёл по перпендикулярной улице. Отчасти он свернул для того, чтобы не идти слишком долго по набережной, отчасти - потому что так было ближе к вокзалу. Он помнил эту улицу ещё с тех пор, как приехал. По ней, мимо вот этого палисадника (палисадник был угрюм, ветки яблонь как засохшие чернила), сколько-то лет назад он ехал на автобусе номер три, а в чемодане лежала письмо с результатами экзамена и ему казалось, что оно бьётся там крошечным вторым сердцем.
  Сейчас, около полуночи, автобусы уже не ходили, они тоже хотели отдохнуть, и Ванабе решил дойти до вокзала своим ходом. Конечно, это было медленней, но сегодня ночью у него было намного больше времени, чем обычно. К тому же, ему хотелось идти пешком. Ноги как бы доказывали, что он жив и на что-то ещё способен. Да и не было у него других вариантов.
  Далеко впереди горело пятнышко автобусной остановки и на душе полегчало - всегда приятней идти до чего-то определённого. Чтобы отдохнуть от домов (они казались копией тех, что стояли на набережной), он представлял себе вокзал, с высокими, на английский манер окнами, расчёрченными на квадратики. Вот Ванабе (вид со стороны) в синем пальто и с волосами, зачёсанными направо, входит внутрь, приближается к расписанию, смотрит, когда отправляется ближайший поезд, а потом идёт к единственному окошку, которое работает ночью. Заспанная старушка продаёт билет, и вот он уже входит в зал ожидания, чтобы сесть на одно из ста двадцати одинаковых зелёных кресел и попытаться придумать, что он скажет родителям.
  Но вокзала пока не было. Только остановка с небольшим встроенным ларьком, где продают жвачку, сигареты и арахис, жареный в кокосовом молоке. А продавщицей была Котори.
  Железные жалюзи уже опустились, и Ванабе разглядел её в самый последний момент: в дверном проёме и с рукой, потянувшейся к выключателю. Светлые волосы, зелёная куртка, силуэт птицы, нарисованный на спине.
  Сперва не поверил, а когда поверил, свет уже погас, и она запирала дверь, звякая ключами, как колокольчиком.
  Значит...
  - Котори-сан,- сказал он,- я не рискну предполагать, что заставило вас покинуть экран... но можно автограф?
  В ответ - молчаливое недоуменье. А потом она рассмеялась, от всей души, закрыв лицо руками и стукнувшись спиной об железные листы киоска.
  - Ты, что... что, тоже фанат?
  - Конечно,- улыбка выскочила сама, лёгкая и непрошенная,- фанат. Фанат Котори. И фанат анимешки про неё. И всего остального, что с ней связано.
  - Надо же, никогда б не подумала" Среди ночи, в этом городишке... Её же сняли с показа, непопулярная. Только на DVD полная версия.
  - Я купил. Купил её на DVD. Всю ещё пока не видел, но она у меня лежит, все четыре диска.
  - А я все смотрела! Не свои, правда, у друга одалживала. Последние серии - совсем здорово, даже лучше, чем начало. А когда закончилось, такая тоска взяла...
  - И решила нарядиться?
  - Ага! Что интересно, никто не узнаёт, думают, что просто мода. Даже дети её не помнят. Только друзья из клуба и приветствуют.
  - У вас что, и клуб здесь есть?
  - Стой, подожди, что за глупый вопрос,- она наморщилась,- ты разве не на показ приехал?
  - Какой показ?
  - Не знаешь про показ???
  - Да не знаю я. Я вообще на тебя случайно наткнулся. Шёл на вокзал, билет покупать.
  - Ну, можешь идти дальше. А можешь остаться. Сегодня у нас в клубе показывают неизданную серию из второго сезона.
  - Разве есть второй сезон?
  - Возможно, он будет. Это что-то вроде пробного прогона. Сценарий второго сезона делали в совсем другом стиле, да и технология какая-то совсем новая, но финансирования не дают - вдруг и этот провалится. Так что от сегодняшнего вечера зависит многое. Ты можешь ехать, всё.
  - Знаешь, я, наверное, пропущу этот поезд.
  Прогонку проводили в крохотном местном кинотеатрике, похожем на банку из-под шоколадной пасты. Его задвинутый на аниме директор и возглавлял местный клуб. У Котори было приглашение, но пускали и без них, а если точнее, то и некому было пускать - билетёры, похоже, не разделяли вкусов хозяина и отсыпались дома.
  Уже возле входа Псевдо-Котори занервничала.
  - У тебя есть куртка?- она указала на чемодан,- Ну или что-то похожее. Не могу так идти.
  - Ты чего! Здорово выглядишь.
  - Нет, не могу,- она обхватила затылок пальцами и одним движением стянула парик, открыв чёрные волосы. Его возлюбленная исчезла, теперь вместо неё была девочка-синогами из "Bleach", разве что без катаны,- Котори должна быть только одна.
  Кинозал был необычный: тесный и в два уровня, с балконом, причём балкон, огороженный квадратными колоннами, располагался над экраном. И она повела его вверх по лестнице, по дороге объясняя, что когда-то это был актовый зал школы, а потом школа может сгорела, а может закрылась, и ненужное помещение нашло себе другую работу. Свет давали уцелевшие ещё с тех времён белые лампы, и какие-то прожектора, погашенные и молчаливые, смотрели из-под потолка по три с каждой стороны.
  На балконе стояли двое в чёрных пиджаках и один в сером, улыбавшийся за шестерых. Имя, которым он поприветствовал Экс-Котори, провалилось сквозь решётку памяти и не запомнилось, а переспросить Ванабе не рискнул.
  - Это мой друг,- пояснила Экс-Котори, указывая на него,- Подержит флаг вместо меня. Можно?
  - Конечно, конечно.
  Ему дали флаг - огромное и на диво лёгкое полотнище с рассветным солнцем и знакомым птичьим силуэтом на его фоне. Экс-Котори уже порхала вниз и растворилась там, усевшись где-то с краю. Да, она умеет убегать от обязанностей. Теперь не смотреть новую серию будет вместо неё кто-то другой.
  - Эй,- хозяин кинотеатра перегнулся через перила,- ты флаг неправильно держишь. Картинка должна быть от себя, а так ты изнанку в зал показываешь.
  Ванабе задумался и понял, что это его ничуть не задевает. Было, конечно, немного обидно за картинку, которую придётся смотреть много позже, но зато он услышит все разговоры. Флаг, конечно, могли и закрепить, вовсе незачем ставить отдельного человека. Но где выпадет шанс услышать, как председатель клуба говорит с людьми, имевшими не последнее отношение к "Солнечным крыльям Котори"!
  А эту подделку можно пристыдить после сеанса, когда она будет возвращать одолженную куртку.
  - Эта идея, конечно, безумная, как свора котов по весне,- говорит один из них,- но довольно неглупая. Шорох пойдёт, вот увидите. Даже те, кто первого сезона не смотрел, на уши встанут. То, что показывают тайком, интересно вдвойне. Легенды, прочая мифология. Готовьтесь к приёму паломников.
  - Друг Котори - он и мой друг. Буду счастлив их видеть.
  Внизу был люди, но их слишком много и они слишком разные. Он не мог найти Экс-Котори. Что интересно: если бы показ был в девять утра, то у многих, даже в выходной день, нашлись бы дела и непредвиденные обстоятельства, а сейчас, ночью, зал переполнен и всё равно входили новые люди. Похоже, что человек принадлежит себе только ночью.
  - А здесь тесно. Многим придётся стоять.
  - Ещё одна подробность для легенды.
  Ванабе заметил, что хозяин тоже не торопится на своё место. Похоже, будет смотреть потом, по специальной подарочной копии. Глядишь, поделиться. Он казался щедрым человеком.
  Вот он закончил разговор и шагает вперёд. Торжественная речь, обязательная, как суп перед десертом.
  - То, что вы сейчас увидите - не просто новая серия про Котори. Это ещё и новая серия, новая глава в истории мультипликации. Так получилось, что новая, ещё не обкатанная технология эмоции... (двое в чёрных пиджаках уходят с балкона)... и продемонстрировать. Говорят, что это более чем реально.
  Свет исчез и Ванабе принялся потихоньку сворачивать полотнище. Похоже, ему удастся спуститься и посмотреть. Да и сам председатель торопился к лестнице, не хочет ничего пропустить.
  Доски пола гудели, а из-под них лилась знакомая песенка, завершавшая серии последнего сезона. Ага, песенку заменять не стали, новая будет только в полной версии. Будем надеяться, что диалоги озвучены.
  Это случилось, наверное, когда он искал под ногами чемодан и уже нашёл его, пытался взяться за ручку, а голова размышляла, куда можно положить этот ненужный теперь флаг, глаза как раз на уровне перил... сперва, совсем ещё смутно, ему показалось, что он их видит - да, вон они стоят, подпирая заднюю стенку, все те, кто злился, и плевался, и ненавидел Котори... они пришли сюда нарочно, вызнав через друзей про пробный показ и сейчас начнут вопить, ругать, оплёвывать, и меня они видели, вместе с этим флагом, премьера будет сорвана... а потом (точно так же мы смотрим на облако и долго-долго думаем, что оно похоже на якорь и только потом соображаем - да нет же, это гусь) понял, что никто там не стоит, а опасность...
  Прожекторы вспыхнули разом, все шесть, широченными лучами, охватившими потолок, словно мёртвое белое марево и сотни белых теней замельтешили там, оглушая музыку своим визгом. Казалось, они состояли только из геометрических фигур, неправильных квадратов и треугольников, и летали по траекториям, в которых не было от маршрутов птиц и насекомых.
  Это были Белянки - самый страшный из кошмаров Котори, с их моментальными рывками и истошным воплем, способным свести с ума даже толстокожего бегемота. Сам мёртвый свет порождал их, жестокий и тошнотворный, они ныряли в жерла прожекторов и выныривали оттуда призрачной потусторонней саранчой.
  Крики в зале казались завыванием клавишных, которые пытались перекричать атональное соло белянок. Свет делал всё матовым, как в морге, и первые брызги крови (она спикировала ему прямо на спину и продырявила насквозь, словно пуля) показалась угольно-чёрной.
  Спас инстинкт. Когда три из них рванулись на балкон, Ванабе выронил чемодан и заслонился от них флагом, словно опуская занавес на эту комедию. Три всхруста, три вспышки, руки кольнуло, и в визг вплелась обиженная нота. Он удивился, заметил, что председателя на балконе уже нет, заглянул на лицевую сторону полотнища - и обнаружил, что плащ светится.
   Свет был двух видов - яркий, демонстративный свет солнца, птичьего контура и иероглифов названия, и тихое, благородно-бардовое сияние основной части. Он накинул её на плечи, словно плащ и одним лидером сшиб ещё одну белянку. Жалобно скрипнув, она съёжилась и полетела вниз, превращаясь в моток белой проволоки.
  Песенка закончилась.
  - СКОРО ЭКЗАМЕН, КОТОРИ-ТЯН!- голос громче песенки раз в сто,- ТЫ НЕ ЗАБЫЛА, ЧТО НАДО ГОТОВИТЬСЯ?
  - ДА, МАМА. Я ТОЛЬКО НА ПОЛЧАСА. У МЕНЯ СРОЧНОЕ ДЕЛО, ПОНИМАЕШЬ.
  Плащ обнял его, превратившись в нечто вроде второй кожи. Нет, он не напитывал энергией, слишком серьёзен для этого. Свою он держал в себе и свободно дополнял ей силы Ванабе, не вмешиваясь в его ритмы. Сочетание на удивление экономичное, каждый занят своим делом.
  Рюкзак он отбросил в сторону - лишний вес был не к чему. А потом оттолкнулся и подпрыгнул, очень неторопливо и аккуратно, словно занимался этим всю жизнь.
  Актовый зал его слушался - медленно и аккуратно подался вниз и развернулся под ним огромным белым квадратом. Мельтешение тел, крики, кровь брызгает чёрными фонтанчиками, и белянки, словно помехи, мельтешат внизу, штопая крики толпы своим визгом. Он пролетел сквозь самую их гущу, словно ядро, и плащ превратился в жадный огненный шар, пожиравший хищников одного за другим, а его полы разметались, словно крылья, поддерживая его, словно парашют. Очень захотелось, чтобы потом, когда всё закончится, ему оставили этот плащ хотя бы дома носить. В магазинах волшебные вещи не продаются.
  Он спикировал прямо возле выхода. Белянок здесь было ещё больше, чем под потолком, они сплетались в что-то вроде трёхметровых фигур, похожих на человека не больше, чем сама белянка - на стрекозу или птицу. Ванабе, насколько позволял его короткий опыт, забрал немного вправо и врезался прямо в одну из них.
  - ЧТО У ВАС ЗДЕСЬ?
  - (незнакомый голос эпизодического персонажа) МЫ...
  Кипяток, кипяток. Жар окатил его, вгрызаясь прямо в кости. Да, эти твари тебя и в плаще сгрызут, если не поторопишься. Он увернулся от удара ещё одного гиганта и врезался в него плечом, разбив на две аморфные глыбы, а потом нырнул в чёрную дверь, вперёд по коридору и направо. В коридоре уже мелькают первые белянки, пока ещё маленькие, и похожие на скомканные салфетки.
  Проекторная похожа на инсталляцию в стиле мини-индастриала - абсолютно тёмная комната, окутанная проводами и загромождённая чёрными коробками. Диск, золотой, как крылья Котори, вращается в специальной коробочке с полупрозрачной крышкой - здешняя техника ещё не приспособлена под него. Двое в чёрных пиджаках - здесь же, один из них куда-то звонит по мобильному. Ванабе толкнул сразу обоих и нажал кнопку, одновременно хватаясь за крышку.
  Диск ещё вращался, когда она открылась и чуть не взлетел под потолок гигантским позолоченным сюрикеном - но Ванабе успевает его перехватить и бежит назад, в жёлтый коридорчик, куда уже ссыпается белое конфетти. Дверь всё ещё открыта, её заслонил очередной гигант, куда плотнее и отчётливей прежних, его руки-щупальца рассекают всех, кто пытается вырваться, осыпая стены потоками чёрной крови.
  Ванабе швыряет диск прямо сквозь его толстое брюхо, мельтешащее, словно накрытый помехами телеэкран.
  - КОТОРИ-ТЯН, БЕРЕГИСЬ, У НЕЁ ШИПЫ НА ХВОСТЕ!..
  Диск летит вертикально, вращаясь, словно колесо, и с каждым метром разгораясь всё ярче. Он разрубает одну белянку, вторую, разрезает надвое гиганта возле двери, уже внутри, в зале, взмывает под потолок и, сверкнув, словно крошечное локальное солнце, раскалывается на шесть секторов, которые дружно выстреливают каждая в свой прожектор. Шесть огней гаснут одновременно, и тьма падает, словно занавес.
  - ...Диска нет,- сообщает тот, что говорил по мобильнику,- он разбил его. Нет больше диска.
  Председатель клуба (он тоже здесь) смотрит с таким видом, словно этот диск был его непутёвым сыном, вновь арестованным за хулиганство.
  Ванабе стоит в том же самом коридорчике, закутанный в плащ, который снова стал куском ткани. Ему очень холодно. Из зала не слышно ни музыки, ни диалогов, только голоса о чём-то переговариваются. Он пытается разглядеть, осталась ли на стенах кровь, но ни экран, ни лампы, ни прожектора больше не горят, а свет из коридорчика обрывается на пороге.
  В голове звенит и хочется одиночества. Рядом, почти напротив двери, что ведёт в проекторную, он видит ещё одну дверь, открывает её и обнаруживает там лестницу на второй этаж. С первого раза находит выключатель и заполняет её сизым люминисцентом.
  - Куда он?- спрашивает человек из студии.
  - В туалет,- в голосе председателя проступает неожиданное сочувствие,- пускай умоется, отойдёт. Не сбежит, не бойтесь, там нет другого выхода.
  Человек из студии кивает и снова ищет чей-то номер в мобильнике.
  Второй этаж состоял из коридорчика и трёх дверей. Тишина абсолютная. Ванабе изучил двери обоих туалетов, а потом дёрнул за ручку третью.
  Он очутился в комнате, просторной, довольно пустой, освещённой чуть поярче, чем лестница. Возле одной из стен лежали чёрные железные балки и такая же квадратная рама. Наверное, были и окна...
  А потом он увидел Котори.
  Она стояла, улыбалась и это была настоящая Котори, даже улыбка живая, робкая, словно цветок, который распустился не вовремя.
  - Спасибо,- сказала она и протянула ему руки.
  Ванабе шагнул вперёд, обнял её и зажмурился - из-за спины Котори брызнули огромные солнечные крылья.
  Приснилось
  Приснилось, что поехал в Москву проведать Сламбера и уже там узнал, что Сламбер поехал в Самару проведать меня.
  Исповедник
  Ликорши по прозванию Исповедник был, наверное, единственным в мире алашном на вольных хлебах. Уроженец торетской окраины, он учился в столице, был рекомендован на особые курсы, которые вёл легендарный Оперс Ламеб, а пост получил во время Горной Войны и по чистой случайности. Назначенный алашном только что взятого Камута, он отбыл туда ранней весной и спустя четыре месяца оказался в плену вместе с остатками окружённой там армии. В список офицеров его, разумеется, не внесли, выкупа, стало быть, не полагалось и через два года, когда мир был, наконец, подписан, ненужного Ликорши просто вывели на границу и отпустили, разрешив идти на все четыре стороны и посетовав на запрет продавать духовников в рабство. Ламеб к тому времени умер, Камута отошла к прежним хозяевам, в чужом алашне там более не нуждалась, и Ликорши оказался не у дел.
  Нужно было идти в столицу и просить новое назначение, но Ликорши слишком хорошо понимал, что его там ждёт. Лишние алашны не требовались, слишком уж хлебная должность, и лучшее, на что он мог рассчитывать - это понижение в чине и пожизненная должность в каком-нибудь столичном храмике. Поэтому он подумал-подумал - и отправился на север, где было много густых лесов, немало глухих деревень и всего-навсего один алашн в Такомпе, слишком старый, чтобы покидать пределы города.
  И Ликорши пришёл ему на помощь: как оказалась, в крошечных деревеньках накопилось великое множество ритуалов и служб, выполнять которые разрешалось только алашну, без каких-либо Замен и Формальных Присутствий. Вот он и трудился, забираясь на такие страницы Служебника, про которые учитель Ламеб даже и не рассказывал, а по завершению принимал подарки, подношения, благодарности... и мечтал (по ночам, втихую и украдкой) купить небольшую лошадку и путешествовать верхом. Мечта, увы, оставалась мечтой - лошади тогда были дороги.
  Однажды вечером он обедал в крошечной полутёмной харчевне и заодно изучал карту Северных Мест, размышляя, какой из дорог он быстрее доберётся до побережья, при условии, что по реке сплавляют лес, а попутных подвод будет мало. Резной церемониальный посох лежал у него на коленях, а холщевый мешок, набитый по случаю недавнего праздника свежей картошкой, выглядывал из-под скамьи. Свечка догорела; Ликорши хмыкнул, потрогал ещё тёплый оловянный подсвечник, уже поднял голову, чтобы позвать хозяина, и вдруг увидел двух визитёров. Как обычно (это стало уже традицией), они стояли, мяли в руках обязательные чёрные шапки и явно не решались заговорить.
  - Спокойствие с вами, почтенные землепашцы,- пробормотал Ликорши, сворачивая карту,- присаживайтесь и излагайте все свои нужды.
  Один (у него была рыжая борода) посмотрел на другого чернобородого. Тот точно так же посмотрел в ответ и рыжему, хочешь-не хочешь, пришлось говорить.
  - Тут... это... смерть у нас. Ликарас умер, вот. Очистить надо.
  Ликорши стал копаться в памяти. С некоторых пор Ликарасов здесь даже больше, чем Алушей. Который же из них?
  - Я такого не припомню. Он из какой деревни?
  - С Сукаглейской мельницы он. Хозяин.
  Ликорши охнул и чуть со стула не упал. Надо же Ликарас. Отмучался, богохульник.
  Долго, ещё со времён ученичества, Ликорши думал, что все муки того мира, обещанные преступникам и нечестивцам, созданы для устрашения и призваны воспитывать почтительность. Но после знакомства с сукаглейским мельником он изменил своё мнение. Для вот таких вот они созданы, которые только и умеют, что славное имя позорить.
  Перечисления дел ликарасовых заняло бы целый том, хотя людей он почти не трогал, ограничиваясь бранью и угрозами. А вот Ликорши Ликарас ненавидел особой, тщательно взращенной ненавистью. Во-первых, за сам факт священства, во-вторых, за имя - "Ликарас" произошло от легесского "Лекарунс", а он (никто не поспорит!) от староторетского "Ликорс", которое сейчас произносят "Ликорши", ну а в-третьих, конечно же, за сам факт блужданий по земле. Легче всего ругать то, чего никто в глаза не видел, вроде старого алашна, который может быть уже лет десять как вчистую умер и занимает свой пост только в силу инерции. Но что прикажите сделать с алашном бродячим, который тебе практически ровня, который вполне мог быть твоим братиком, избравшим вдруг ещё духовную стезю? Да ещё и иностранцем?
  Иногда Ликорши предполагал, что мельник сговорился с речными духами, и те за каждое богохульство льют воду на его мельницу. Как это может быть, он правда, не представлял, потому что был слабоват в механике.
  "По вам костёр плачет,- сказал Ликарас при первой и единственной встрече,- Такими яркими-яркими искрочками. Поймают вас, почтенный, поймают и не отопрётесь". "По мне один костёр,- отвечал Ликорши,- а по вам десять"
  - Отчего он умер и что сейчас с телом?
  Мужик Ликарас был ещё крепкий, хоть и пил порядочно. Глупость какая-нибудь, как и ожидалось. Мельница - тончайший механизм...
  Скорее всего, похороны можно пустить и обычным порядком, едва ли там что-нибудь страшное... но нет! Такого шанса он не упустит! Приду и посмотрю на усмирённую гордыню.
  Рыжий снова посмотрел на чёрного, а тот, в свою очередь, на рыжего. Но рыжей взгляда не отводил и чёрный, махнув рукой, выдал.
  - В сортир провалился. Тело там осталось, достать не можем.
  - То есть как не можете?
  - Все, кто лез, тоже попроваливались. И Алпа, а Вакур младший. Мы даже подходить боимся, раз такие дела.
  Ликорши пытался представить и не смог. Сортир возле мельницы он помнил, вполне обычный нужничек, ничего сверхъестественного.
  - Мы так думаем, что там заколдовано,- осторожно сказал рыжий, как бы извиняясь за недавнюю нерешительность,- Сначала можжевельника хотели купить и окуривать, потом кто-то про вас надоумил. Поможете нам?
  - Подождите. Как это может быть - сортир заколдованный.
  - Ну... может. Там ещё стены изнутри как-то горят, поэтому светло всегда. Горят и не сгорают.
  Всё ясно.
  - Помогу,- сказал Ликорши и поднялся из-за стола,- Подвода есть?
  Визитёры закивали.
  - Хорошо. Едем!
  Ему вдруг стало хорошо и пряно - как бывает охотнику, наткнувшемуся на след неведомого зверя.
  
  Долго, очень долго были только ночь, лес и дождь, а потом деревья вдруг расступились и тьма распахнулась широкой прогалиной, где чернела громадина мельницы с широкими ладонями крыльев, журчала вода, вращавшая тяжёлые колеса и шумели люди, собравшиеся возле ворот. Ликорши посмотрел зачем-то в небо - небо было в тучах - и ещё раз попытался узнать все подробности.
  - Значит, стены там горят и не сгорают, и сама она всё время растёт. Вы точно уверены?
  - Да, прям как тыква какая-то. Само по себе, и ещё скрипит. Вы знаете, что это?
  - Это Красная Комната,- Ликорши поглубже завернулся в тулупчик, впитывая последние секунды тепла.
  Возница задумался, почесал бороду и больше ни о чём не спрашивал.
  Возле входа, словно сторожа, толпились всадники с фонарями. Дождь лил не переставая, весь луг давно превратился в огромную лужу и вместо двадцати фонарей горели сорок - двадцать в руках и ещё двадцать внизу, где по воде плясали весёлые капли
  Ликорши это не понравилось. Огни и лошади означали господина Варути, а господин Варути означал только одно: непрошенные осложнения.
  Варути Кемталенори, господина Полномочного Наместника Всего Севера, Ликорши знал достаточно хорошо, чтобы об этом порою жалеть. Тоже торет, молодой и честолюбивый, он весьма гордился должностью, даже не подозревая, что это скорее почётная и уважительная ссылка.
  - Ликорши,- сказал он прямо с лошади,- уходите! Это вам не перенос старого кладбища. Только вас здесь и не хватало. Уходите!
  Ликорши попытался принять несчастный вид. Не получилось. Тогда он заговорил напрямую.
  - Я - алашн, и я знаю, что делать. Поэтому я не уйду.
  - Вы не алашн. Вы бродяга.
  - Неправда,- Ликорши поднял посох и Варути чуть не сплюнул с досады. Да, нелёгкое дело - разговаривать с будущим мучеником. Зубы могут потом заболеть...
  - Я уже послал за настоящим алашном. Вы здесь ни к чему.
  - Алуш стар. Вы понимаете это? Он же просто...
  - Зато он - настоящий.
  - Я тоже. И я свой долг знаю. Давайте не будем.
  - При всём уважении к вашим познаниям, я уже послал за Алушем.
  - Значит, я постараюсь управиться до его приезда.
  - Послушайте, вы понимаете, с чем вообще дело-то имеете?
  - Понимаю,- Ликорши положил на землю мешок, словно вспомнив, что в бою картошка будет ни к чему,- понимаю в полной мере. Если оно вырвется - будет много беды. А вырвется оно очень скоро.
  - Я запрещаю,- сказал наместник.
  - А я войду,- ответил Ликорши и вошёл.
  Внутри всё было как в тот раз - только наверху, на втором этаже, что-то скрипело и хлюпало. Исповедник прищурился - важно показать, что ты человек опытный и умелый, каждый день такое изгоняешь - и стал подниматься. Чувство было, словно при пожаре, ещё далёком, но который очень скоро будет рядом.
  Ступеньки. Ликорши попробовал первую (заскрипело) вспомнил упитанного Ликараса (живого весу больше раза в два...) и неспешно поднялся, не забывая стукать посохом. Верхняя площадка подрагивала, за запертой дверью отплясывали язычки пламени. И кто-то похрустывал, будто собачка свежей косточкой.
  Красная Комната, да. Сколько же надо служить простым алашном, чтобы налететь на Красную Комнату? Не на картинках к "Расширенному Бестиарию", не в разговоре с учителем на прогулке, а в настоящую, с золотыми черепами, что беседуют прямо из стен? Нет, простому, заурядному алашну такого не выпадет. Он ведь живёт в большом городе, принимает в гости бургомистра, кушает на ужин суп говяжий с маслинами... так конечно ничего не встретишь! А вот нам и бобов тушёных с укропом хватает, ничего, не голодные. А уж аралашну Красной Комнаты тем более не увидать - он ещё доклады принимает, и учеников фарширует премудростью...
  Нет, брось! дрянь! - прекрати, Исповедник, прекрати своё нытьё. Да, по сравнению с другими алашнами ты нищий, и даже по сравнению со многими крестьянами ты нищий, но ведь ты - герой, а они просто скромные труженики. Какая разница в твои-то годы, чем мазать при подагре - козлиным жиром или носорожьим? Всё равно наутро всё опять начинается! Так что гордиться тебе нужно, Ликорши, гордиться и никак не убегать...
  Он толкнул дверь, заранее прикрывшись рукавом.
  Сперва ослепило - огонь полыхал в полную силу - но он всё-таки успел разглядеть Красную Комнату, и непрерывно растущие стены были и вправду огненные, горели, да не сгорали, и невиданные вензеля проступали сквозь пламя, и золотые черепа говорили сквозь безумные речи, а из дыры - туда бы поместился теперь целый шкаф - выползало что-то очень тонкое и злое, покрытое вместо шерсти языками пламени. С одной стороны был рот-кольцо четырьмя здоровенными зубами, а другая исчезала в дыре, словно ускользая в далёкую и голодную бездну. Длину измерить было нельзя, потому что длины у твари попросту не было.
  А вот и ты (Ликорши отступил, выставив посох) тот, кого все ждут и боятся. Красный Червь (ещё шаг, уже вниз, по лестнице), Красный Червь... Запереть бы в клетку и всяким там Ликарасам показывать, пускай посмотрят на объект надежд и чаяний (Червь рванулся вперёд и Ликорши заслонился посохом - слишком быстро и раздергано, навыка нет; а то бы!..) Нет, всерьёз я к тебе не могу (стена уже пёрла на перила, второй этаж разрастался, поглощая мельницу изнутри), всерьёз к тебе нельзя, ведь всерьёз - это бежать без оглядки, ведь впиваешься ты без промаха, и один на один такого не побьёшь. Или в пасть головой, чтобы сразу? Поэтому - невсерьёз. Понарошку. Чтобы хоть шанс на победу. Потому как ты просто опасный бешенный зверь - вроде росомахи, пусть лицом к лицу тебя не победить...
  Страшно-то как...
  Одним прыжком Ликорши выскочил наружу и прикрыл спиной дверь. Там, внутри, комната росла, дребезжа и пульсируя, и стучал по полу огненный червь.
  А здесь прямо в лицо чадил факел.
  - Ну что?- спросил Варути - он уже сошёл с лошади и стоял лицом к лицу, вплотную, как осадная башня перед крепостной стеной,- Всё исправил?
  - Нет,- Исповедник мотнул головой и вдруг заметил, что вспотел - с головы до ног, как никогда раньше. И этот пот был другой: не тяжёлый и тёплый, какой бывает в жаркий день, а прохладный, щекочущий, словно вода из горного ручья. И Ликорши почему-то стало легче.
  - Неужели?- Наместник почти рассмеялся. Изнутри бухнуло, Ликорши еле устоял на ногах.- И что же вы там увидели? Рай, да? Или, может быть, искушения, угрозы? Или что-нибудь потустороннее?
  Ликорши склонился к нему близко-близко и сказал одними губами:
  - Там была ваша дочь.
  Варути попытался что-то сказать, но лицо не подчинилось - таким и осталось, с испуганными глазами и полуоткрытым ртом. А потом он сгрёб Ликорши за плечво, швырнул в сторону, рванул дверь и бросился в дом.
  Он не успел увидеть ничего - только пламя на стенах, почему-то сгоравших и золото в это пламени, почему-то не таявшее. А потом огненный червь ударил ему по ногам, всё полетело вверх тормашками, и клокочущий четырёхзубый рот завис над ним, заслоняя огонь...
  И в этот самый миг старый Ликорши, вобрав все силы и отбросив все последствия, обрушил на тварь свой резной церемониальный посох.
  
  - Я прикажу вас сжечь,- сказал Варути. После пятой пиалы настоя мелисы его лицу постепенно возвращался нормальный цвет,- Да, прикажу. За самоуправство. За то, что лезли не в своё дело.
  - Жгите. Я стану мучеником, моё имя впишут на Золотую доску. Не всякий аралашн такого удостаивается. Даже моего учителя там нет.
  - Значит, не стану. Чести много! Вы, кстати, теперь и не алашн вовсе. Где ваш посох? Сломан!
  - Вырежу новый. В детстве я любил резать по дереву.
  - А разве это будет настоящий? Вы мошенник, Ликорши, святой, но мошенник.
  - Он будет настоящий,- повторил Ликорши,- Он будет такой же, как тот. А сила - не в посохе.
  Варути хотел спросить, так ли было обязательно отвлекать тварь на него, раз уж её и вправду нельзя убить в открытую, вспомнил свой страх - нет, не внутри, а ПЕРЕД дверью - потом перешёл на то, что надо бы старика наградить. Как? Чем? Этого он придумать не смог и поэтому просто сказал:
  - Валите прочь. Чтоб я вас больше не видел!
  Ликорши поклонился и вышел.
  Наутро он опять был в дороге.
  Житель руин
  1
  Все знают Ларанта. Когда родители умерли, его отправляли учиться в Кебонрос, а ещё через полгода он сбежал.
  Улов из океана знаний ограничился парой гадких солёных капель. За полтора года его научили: читать по-бенджайски, щуриться на учёный манер, целый год носить одну и ту же чёрную накидку с крохотным капюшоном на случай дождя и панически бояться спать в помещении.
  "К нам змеи заползали,- в трёхтысячный раз рассказывал он,- большие-большие, почти как моя рука толщиной. Чешуя бирюзовая, шипы, и глаза, глаза... свернуться на балках и смотрят-смотрят-смотрят... а у меня верхняя полка, там ведь полки, как в казармах... Да ты слушаешь или нет?"
  Но паренёк он неплохой, а всё перечисленное - даже не недостатки, а скорее неоценённые достоинства, вроде загадочных слов, которыми так любят обмениваться подмастерья-сапожники. К том уже сапожников у нас много, а Ларант в неизменно драных сандалиях один-единственный.
  Вот и сейчас он сидит, свесив ноги в неизменных сандалиях, и о чём-то спорит Теладасом. Тот уже начал вертеться, подыскивая повод, чтобы оборвать разговор или хотя бы сменить тему. К счастью, подошла Учжанмас.
  - Хороший улов, Учжанмас!
  - Хороший улов, Тел. О чём речь?
  Теладас посмотрел с ненавистью.
  - Мы про вчерашний ураган говорили,- сказал Ларант,- Тот, на заливе. Такое сильный ветер, что все корабли на берег повыбрасывало.
  - Вполне может быть. Когда буря, корабли часто выбрасывает. Там, волна поднимается, большая такая...
  - Пага-Ралам.
  - Она. И все корабли - хлоп, и уже на берегу. Некоторые перевёрнутые.
  Ларант кивнул. Он уже отучивался от, пожалуй, самой омерзительной из учёных привычек - по любому поводу разражаться целыми гирляндами цитат и ссылок на труды авторитетных историков. Каждый раз, когда на него находило, Учжанмас начинало казаться, что он хочет не блеснуть знаниями, а выплеснуть их, выдавить всю эту дрянь из памяти, как давят гной из вздувшегося нарыва. Теперь, похоже, память почистилась и, если не будет повторного заражения, ещё через пару месяцев ему удастся войти в нормальную колею.
  - Интересно, наших потрепало? Они вчера должны были отчаливать.
  - Какие проблемы? Съезди в Бенкулу, поспрашивай. Там же не весь город смыло...
  - Нет,- Ларант качнул шевелюрой - она у него чёрная, прямая и до плеч,- Далеко.
  Учжанмас расхохоталась.
  - "Далеко". А из Кебонроса разве ближе было? Через Полуостров, пролив, Мелинтан, Лубук...
  - И Кепаала-Кулуп. Просто тогда я не задумывался, как далеко я иду. И дороги не помнил. Знал только, что больше оставаться нельзя.
  Ларант замолк. Удостоверился, что его слушают, и продолжил.
  - Я уже неделю каждую ночь пытаюсь вспомнить, как через пролив перебирался - ничего. Рачик помню, Айргегас тоже. Помню, сижу на указателе, камешек вытряхиваю и... и всё. Вот так.
  - А чего мы тут ждём?- подал голос Теладас,- Вроде в сад собирались.
  - Сейчас, ещё Тейс... а вот и она! Хороший улов.
  - Улов хорош, да сеть дырявая. Меня ждёте?
  - Да. Пойдёшь с нами?
  - Ну, пошли.
  
  Пузатые белые башенки Симунчана спрятались в небольшой долине сразу за городом и всегда считались его частью. Пять лет назад несколько хижин из Северного Отростка - того самого полудеревенского района, где в жуткой куче тростника, служившей когда-то домом, обитал Ларант - едва не подползли к храму. Сам градоначальник Тератак выезжал на место, разъяснял ошалевшим поселенцам (это были мохнатые и косноязычные беженцы из Манчуна), что здесь святые места и не следует помогать силам зла в их осквернении. Хижины убрали, а границу города обозначили аккуратным полукругом гранитных столбиков. Старика-манчунца, убеждавшего, что он отшельник и задумал здесь уединиться, повесили, как опасного еретика
  Небольшой садик со священными мандаринами и агавами должен был, по замыслу, кормить местных служителей, но им хватало пожертвований, а в сад они ходили только прогуляться. Урожай не собирали. Он так и гнил на выложенных песчаником дорожках, знаменуя возврат к Природе и Естественности, пока привратник Итен - ветхий морщинистые старик, больше похожий на огарок свечи - не сдружился с Ларантом и не разрешил ему "кормиться понемножку с божественных пастбищ" (это, пожалуй, их любимая цитата из Книги Лумалинг - позже я приведу и другие).
  Симунчан, как ни странно, был любимым местом Ларанта. Он пропадал там целыми днями и постоянно таскал туда своих друзей. Должно быть, там, в Кебонросе, он и вправду ненавидел пантеон, Книгу Лумалинг, беджайскую грамоту и холтагскую грамматику, но вся ненависть растерялась, вытекла в дорожных неурядицах, и остались только фрагменты знаний, ранящие, словно осколки разбитого зеркала, а ещё счастье - не ему подметать этот мраморный пол, не ему таскать тяжеленные медные кадильницы, не ему показывать прокажённым путь к очередной исцеляющей статуе. А всем, кто неосторожно составлял ему компанию, он с радостью сообщал тысячи и тысячи подробностей о архитектуре и обрядах, а навершьях-ченгелах, барельефах-тайжао, поклонах трёх типов: мамлинг, ийча и ксилин, масле для светильников, порядке жертвоприношений, опорных колоннах, специальных типах метёлок...
  - Если бы я всё это запомнил, я бы никуда не сбегал,- сказал однажды Селангас после очередной лекции. Он очень редко что-то говорил. Поэтому его слова помнили,- Ещё года три поучился и стал бы галаншаном какой-нибудь провинции.
  - Там, Кебонросе, он так не отвечал,- возразила Тейс. Она, пожалуй, понимала Ларанта как ни кто,- Он был уверен, что ничего не помнит и не запомнит никогда. Он мне сам рассказывал.
  - А почему здесь он так?
  - Не боится ошибок.
  Впрочем, под гранаты с мандаринами любая лекция покажется интересной, особенно когда снаружи полдень, город задыхается в пыли, а ты лежишь в теньке, прохладном, словно родниковая вода. "На своих собраниях они их мешками жрут,- сообщил как-то Ларант, услышав про очередной Созыв,- лишь бы только все не позасыпали. Канчисичжу отдельную чашу ставят, чтобы вовремя в колокольчик звонил".
  Если по правилам, есть эти плоды нельзя - но на самом деле можно. Привратник Итен с Ларантом лучший друзья - должно быть, потому, что оба они давно и неудачно пытались получить жреческое образование. Почти каждый раз они остаются в сторожке, поговорить-поспорить, к немалому облегчению остальной троицы. Тогда, впрочем, открывается род Учжанмас.
  - Чего-то не видно,- Ларант походил на встревоженного воронёнка,- Заболел, наверное.
  - Давай так,- Учжанмас единственная в их компании понимала Ларанта - и могла им управлять,- Ты идёшь и просишь, как обычно разрешения. А мы идём и отбираем для тебя самые вкусные, на случай, если задержишься.
  О Ларанте больше не вспоминали. Набрали ему абрикосов, сложили горку и сели на мраморную скамью. Без главного говорителя разговор потихоньку сполз на городские темы и общих знакомых и полился ленивой равнинной рекой, изредка сворачивая в города случайных воспоминаний. Теладас расправился со своими быстрее всех и стал таскать из кучки Ларанта. Когда и эти закончились, оглянулся на соседние ветви, что бы нарвать добавку, и заметил, что день потихонечку сползает к вечеру.
  - А где Ларант?- спросил он, сплюнув последнюю косточку,- Ждём, ждём, а его всё нет.
  - Опять со стариком заболтался,- сказала Учжанмас,- Как обычно. (в другую сторону) Так случилось с тем горшком?..
  - Отнеси ему мои,- Теис ссыпала из передника почти нетронутую порцию,- мене чего-то не хочется.
  Теладас, улыбаясь, исчез за зарослями. Вернулся он уже без абрикосов и улыбки.
  - Пошли. С Ларантом...
   В домике привратника царил стариковский порядок. Разве что стол был залит чернилами, а на кровати, скомкав одеяло ногами, ревел Ларант.
  Теладас уже успел всё разузнать.
  - Старик ночью пропал. Ему разрешили посидеть, оплакать.
  - И что?
  - Ну вот. До сих пор.
  Успокоился Ларант не сразу. Только тесно, словно к матери, прижавшись к Учжанмас он смог не трястись и только после спелого персика смог говорить связно.
  - простите... меня,- голос был тихий-тихий,- этою... он... много значил. Мы были... друзьями...
  - Ничего, ничего,- Учжанмас гладила его, словно захворавшего братика.
  - У тебя осталось ещё много друзей,- сказал Теладас,- Мы сумеем.
  - Да, да, конечно...- Ларант проглотил ещё один персик и смог сесть,- Спасибо вам... всем. Не знаю, что нашло.
  - А что это за бумажки?
  В руке он всё ещё сжимал скрученную рукопись. И. о боги и духи. что это была за рукопись!..
  Края истерзано-измочаленные, отдельные страницы, похоже, не раз сминали и отбрасывали, чтобы наутро наитии, разгладить и заботливо вложить на прежнее место. Почерк был скачущий, словно на бумаге устроили гонки чернильных червей. И то тут, то там попадались влажные медали слёз - часть была Ларанта, а часть, похоже, остались от старика.
  - Про что здесь?
  - Я не знаю,- повёл шеей Ларант,- Честно. Когда я оставался здесь, они отдали мне рукопись... сказали, старик просил не передать. Это его последняя воля... Я хотел сначала оплакать, а потом читать, но потом подумал: ведь здесь могут быть какие-то добрые дела, про которые я не знаю. Я взял бумаги, поднёс к глазам и тут они начали расплываться, пошли слёзы... и вот.
  Он замолчал и посмотрел на всех всё ещё сверкающими чёрными глазами.
  - Я до сих пор не могу от этого,- пожаловался он.--- боюсь, вернётся.
  Учжанмас обняла его и прижала к груди. она была даже ниже, но всё равно они казались сейчас сыном и матерью.
  - Ларант, я знаю, что ты должен сделать, чтобы больше не страдать.
  Ответа никто не расслышал. Но он был.
  - Ты должен прочитать эту рукопись.
  Ларант оторвался и посмотрел на неё испуганными глазами.
  - Я не... могу.
  Учжанмас схватила его за запястья притянула их к себе и сильно сжала, глядя ему прямо в глаза.
  - Если ты не прочитаешь - тайна съесть тебя Ларант. Она как черепной червь, заберется в тебя и прожрёт насквозь, оставив пустую оболочку, тонкую, как пузырь. Ты будешь трястись, нервничать, постоянно подозревать, что ты упустил что-то настолько важное, ценное, необходимое, что и сам не можешь понять. Ты изведёшь себя, если не прочтёшь эту рукопись.
  Ларант слабо кивнул и сгрёб листки.
  - Я... дома.
  - Ты прочтёшь её здесь и сейчас. Не так - вслух, чтобы мы могли прийти тебе на помощь.
  - Я очень плохо читаю...
  - А мы с Тейс вовсе не умеем,- сказал Теладас,- А если что-нибудь е сможешь, поможет Учжанмас.
  - Может, ты всё прочитаешь,- Ларант протянул весьма жалкую на вид стопку. Не верилось, что из-за этого драного манускрипта может произойти что-то серьёзное.
  Учжанмас покачала головой.
  - Итен отдал его тебе - ты и читай. Ведь ты уважаешь его память.
  - Да... конечно.
  Все разместились поудобней,- Ларант на стул возле окна, рядом, прямо на столе, умиротворённая и похорошевшая Учжанмас, а на истерзанной кровати - Тейс и Теладас вместе с абрикосами.
  И Ларант начал.
  - М-не-страш-но-пи-сать-обэтом...
  2
  Мне страшно писать об этом.
  Нет, неправда. Точнее, полуправда, правда не вся, а только её маленький кусочек, крохотный огрызок хвостика, который принесла в зубах чужая кошка. Он говорит нам: мышь была. Но что за мышь, какой породы, крупная, маленькая - об этом хвостик молчит. Мне бы тоже хотелось молчать, но ведь страх от этого не исчезнет. Он разве что высохнет, скукожится, превратится в маленький комочек, сморщенный, словно высушенный инжир; будет гнить, долго, очень долго, по капле накапливая беспощадный яд, а потом ударит, жадно, метко, словно крис с волнистым лезвием - насмерть. Или напротив, разрастется, вытянет свою отравленную лозу вдоль моих рук и ног, присосётся к голове и превратит меня в жалкое дерево, в Дерево Трусости, с ветвями, которые гнутся и трепещут от самого слабого ветерка.
  Всё дело в том, что мне не просто страшно писать об этом. Мой страх - непостоянен. Он дрожит, меняется, и ещё ни разу не удавалось мне схватить его и сжать, скрутить в жгут, растерзать - уничтожить.
  Когда я просыпаюсь утром, страха нет. На столе лежит тёплый квадрат солнечного света и стопа чистой бумаги в нём - на верхнем уже вырисовывается грязное, исчёрканное начало. Я смотрю но него, перечитываю эти жуткие, прыгающие строчки и чувствую, как в сердце разливается сладкий мёд спокойствия. Да, ещё вчера я был взбудоражен, но сегодня и спокоен и смогу обстоятельно всё рассказать. Поем и сразу сяду рассказывать.
  После еды мёд прокисает, в нём копошатся склизкие червячки неуверенности. Я замечаю, что говорю с кем попало и по любому поводу, утешая себя тем, что подыскиваю первого читателя для моей рукописи. Ведь очень сложно сказать всю правд. В ней так много лишнего, что не хватает ни букв, ни слов, из её огромного тела нужно извлечь только сердцевину, самую яркую, самую лучшую - но где она? Что важно, а что нет?
  Ближе к полудню я всё-таки добираюсь до письменного стола. Сижу и смотрю на уже написанные строчки, стараюсь пересказать историю хотя бы самому себе. До конца добираюсь редко, да я и не знаю, где у неё конец - возможно, она продолжается до сих пор. Очень и очень часто я спотыкаюсь где-нибудь на середине и начинаю спорить, оправдываться, высмеивать - одним делать что угодно, лишь бы сжиться, свыкнуться, застрять и не идти дальше. Одна и та же мысль, догадка, ситуация вращается и вращается, словно мельничный жернов. Иногда я не выдерживаю и записываю пару строчек - таких вот, как эти, например. А ещё чаще взбалтываю тростниковым пером и смотрю, как подсыхают чернила.
  Ещё я жду, как и положено привратнику - чтобы кто-нибудь пришёл и я вскочил из-за этого несчастного стола, утешая себя клятвой, что, вернувшись, я запишу всё, абсолютно всё, до самой последней буковки, буду писать два дня и две ночи и даже не пойду на вечернюю трапезу... Утешаюсь, и всё идёт по-прежнему.
  Некоторые городские ребята очень хорошие - тот же Ларант (тут Ларант не смог сдержать улыбки). Я очень к нему привязан, должно быть, потому, что он моя полная противоположность. Парень сбежал из Кебонроса, так и не доучившись. Интересно, приходило ли ему на ум, некоторые сбегают в Кебенрос, как я?
  Конечно, сбежавших из Кебонроса всегда будет больше. А значить, таких, как Ларант, будет больше, чем таких, как я. По-моему, это хорошо и справедливо.
  Иногда я начинаю подумывать, что Ларант под мою диктовку записал бы её куда быстрее. Представляю, как я ложусь на кровать, смотрю в недавно покрашенный потолок (иногда я начинаю обвинять в своих неудачах окно - дескать, оно меня отвлекает) и... разумеется, ударяюсь в межзвёздные дебри и теоретическую теологию, а Ларант из-за стола отчаянно мне возражает. Я буду пытаться доказать ему, что мироздание подобно зелёной змее фан-тьёт, у которой нет самцов и здравого смысла, и чьи крохотные яички размером с жабьи икринки иногда собираются по весне на нашем пруду в узоры, подобные неведомым созвездиям - и всё равно умолчу о главном. Днём мой страх кажется слишком давним, чтобы его бояться, ночью - слишком большим, чтобы о нём говорить.
  Позавчера я разобрался со всем этим - Ларант станет моим первым читателем...
  - Ну, ведь так и вышло.
  - Тише!
  ...и даст мне совет, что делать дальше. Молодой умы порой бывают на удивление чуткими. Однажды я видел в храме девочку (было ей лет одиннадцать) которая...
  
  Какой кошмар! Сейчас перечитываю написанное неделю назад и, хоть лейте мне в уши расплавленный свинец, не могу, не могу вспомнить, что я хотел рассказать про эту девочку. Всё забыл, всё, всё позабывал. В дальнейшем постараюсь не делать ненужных отступлений.
  Вечером, когда я делаю обход, червяки страха превращаются в огромный жирный кокон, он щекочет мне грудь изнутри и хочется сунуть два пальца в рот, чтобы выбросить его наружу. Пробовал, не поможет.
   Я поливаю этот костёр душистой водой обещания, что за время прогулки я во всех подробностях обдумаю свою историю и сяду за стол уже с ясными мыслями, но это обман, от которого, как и от душистой воды, остаются только едкий дым и кашель. Во время прогулки я думаю только о страхе, отчаянно пытаюсь его побороть, но он вместо этого перекидывается: сначала я боюсь Гаура, потом истории, а ещё позже - рукописи, которую я никогда не закончу. Вернувшись, я зажигаю светильник, слушаю, как звенит за окнами ночь, перечитываю написанное, и мне сразу становится грустно. Что-то уже написано, но этого так мало и я не слова не сказал о главном, о том, что меня по-настоящему беспокоит.
  Нет, я не прав, про то, что меня беспокоит, я уже написал - меня беспокоит, что я никогда не окончу своей истории. А о том, что меня пугает, мне ещё предстоит поведать.
  И сейчас я хочу повторить то, что два месяца назад написал в первой строке на первой странице моей кошмарной рукописи:
  Мне И ВПРАВДУ страшно писать об этом.
  3
  Сорок пять лет моей жизни, пока я не стал Итеном Привратником, у меня было другое имя, другое занятие и другая судьба. Моё прежнее имя - Мавес Сакансит, сын Тепшама, чьи титулы я перечислять не стану. Напомню лишь, что он погиб за два месяца дом моего рождения, под Фуми-Сла, вместе со своим сыном от первой жены и сорокапятитысячной армией. Все его титулы отошли ко мне, а владения к моей матери - Танх-Бин.
  Кем она была, откуда родом и какого происхождения, я так и не узнал. Одна из знатных пленниц, захваченная в каком-то из поместий вокруг Фимипрей-Тай, она как-то смогла очаровать отца, стать его женой - и отбыть на родину "осматривать владения" за два дня до того, как сомкнулась кольцо окружения. Я помню, что извещение о гибели и распоряжение Первого Нотариуса о передаче собственности прибыло в Меркун одновременно с нами. Мы только въезжала в ворота, а нас уже поджидал посланник на вороном коне, усталый, но спокойный, как бывает покоен человек, всю жизнь игравший чужой собственностью. Там же, на песчаном дворике возле конюшни, он зачитал нам извещение и попросил заверить, что и было сделано. Упала стальная решётка, закончилась прошлая жизнь. Потом мать...
  Что за чушь я несу? Как я могу всё это помнить: возвращение матери, вороного коня, влажно-чёрного, словно кожа сандалий Ларанта, безлико-подобострастное лицо посланника и его волосы, скрученные в пучок?- ведь я тогда ещё не родился! Должно быть, она просто мне всё это рассказывала, ведь она умела рассказывать: яркие, разноцветные клубы бесконечных историй, помню, плыли и завивались, переливаясь на изгибах самоцветами, по вечером, в медово-жёлтом сиянии жаровни. А могло быть и так, что она смогла мне всё это даже показать - вспомнив её, убеждаешься, что она была способна и не на такое.
  Выглядела Танх-Бин (едва ли это настоящее имя) как обычная уроженка архипелага, говорила гладко, с полузаметным акцентом, носила лёгкие платья с просторной юбкой - и всё же что-то было не так. Её почерк - а я видел её записи - эти странные палочки с кучеряшками, в которых едва угадывался беджайский алфавит, её странные книги на связках пальмовых листьев, а то и на бамбуковых дощечках (одну такую привезли к нам на трёх телегах) - наконец, её пристрастие к старинным языкам, которым она обучила и меня (даже теперь я, если напрягусь, вспомню некоторые слова). И ещё мои вспоминания о тех местах, в которых мы с ней бывали.
  Много позже, пока я окончательно не махнул рукой на её загадку, не раз приходила мысль, что она - из того самого рода Такквонгуров, который под разными именами знают, должно быть, даже в самых отдалённых местах. Правда, Такквонгуры северяне, бледные, стройные, с прямыми чёрными волосами - но кто мешал одному из них вступить в брак с одной из наших женщин? Возможно...
  
  Нет, этого не может быть.
  
  Возвращаюсь к рукописи на вторую неделю, сжав своё сердце в кулак и стараясь писать как можно кратче и быстрее. Возможно, именно мои подозрения насчёт Такквонгуров не дают мне завести детей и продлить свой род. Я боялся увидеть эту бледную кожу, эти прямые чёрные волосы и эти вопрошающие глаза, карие или голубые. Любовь - была, и до, и после этого, много женщин, и простых, и самых знатных: но детей никогда. А ещё - не раз и не два я ловил себя на том, что выискиваю в толпе людей, хоть чем-то напоминающих Такквонгуров. Были подозрения, что за четырнадцать с половиной пропавших лет я всё-таки успел сделал кому-нибудь ребёнка - ведь мальчик, как и девочка, способен быть мужчиной и в двенадцать-тринадцать лет. А, возможно, у меня был младший брат и сестра.
  Но даже если я - последний в своём роду, то, чем занималась Танх-Бин, не исчезло вместе с её смертью. У неё наверняка были наставники, а у наставников - другие ученики и ученицы, возможно, даже более способные, чем она.
  
  - Две страницы исчёрканы,- сказал Ларант,- ничего не разобрать. Что-то про какой-то остров, дом...
  - Читай дальше,- Учжанмас махнула рукой,- если про остров - всё и так ясно.
  - А мне не ясно!
  - Это остров Мергун и город Сакансит. Весь остров уже полтораста лет принадлежит Саканситам, как и...
  Отец Учжанмас был городским архивариусом.
  - Стой, стой, подожди, кто такие Саканситы я и без тебя знаю. Лучше скажи - ты сама в это-то веришь. Что Мавес Сакансит последний три года сторожил наш Симунчана?
  - Почему нет.
  - Подожди-подожди. Ты веришь этому сбрендившему старику...
  Учжанмас положила левую ладонь на грудь, словно судья, призывающий к тишине на собрании.
  - Во избежание дальнейших прений и противоречий - Ларант, читай дальше.
  
  ...мне сказали позже. Сам я не в силах ничего вспомнить из того времени. Воспоминания сами приходят ко мне, иногда старые, а иногда новые, и чем больше новых, тем больше я запутываюсь. Например, сегодня вспомнились какие-то высокие стеклянные трубки с кипящей жидкостью и смуглая девочка лет четырнадцати, одетая на манер мальчика - в изумрудных парчовых шароварах и с открытой грудью. Стоит внизу и смотрит с восхищением.
  Чашка с мутной жидкостью. Ещё один сон.
  
  В тот год, когда я оказался в Веленге, мне должно было исполниться пятнадцать. Тогда же первое осмысленное воспоминание - деревянная скамья в экипаже, роскошная, резная, из душистого дерева. За окном мелькали деревья, и их пёстрые тени бежали по скамейке, словно волшебное покрывало.
  
  - Веленга - это ещё один их дворец,- пояснила Учжанмас,- в горах Болпур.
  
  Веленга отошла к родственникам со стороны отца, Танх-Бин там ненавидели. Я тоже её ненавидел. Что я испытывал к ней до этого - не помню. Меня поселили в большой комнате на втором этаже, попросили забыть всё, что было в Мергуне, и приставили учителей. Из теологии я помнил только про Книгу Луалинг, которую даже не читал, но невеждой я не был: уже тогда знал три языка... точнее, четыре. Где говорят на четвёртом, я так и не выяснил, но мой учитель, выслушав пару сбивчивых фраз, порекомендовал мне его забыть.
  Я подчинился - все знания, которые были непонятны, уходили от меня, как масло в воронку.
  
   Большая гранёная чаша, формой напоминающая распиленный надвое алмаз с выдолбленной с сердцевиной. Мутная вода (пальмовая водка? канху?), в ней копошатся головастики.
  
  В Веленге мне нравилось. Я вставал ещё до восхода солнца и часами смотрел на матово-синий бархат неба, пока на востоке не выцветали звёзды, и ослепительно-рыжая полоса не разливалась над чёрными силуэтами гор, словно вырезанными из...
  
  Та же смуглая девочка. В ушах рубиновые серьги, на обнажённой груди бусы из каких-то невиданных рубинов кораллового оттенка, обточенных для идеальных шариков. Держит меня за руку - я млею.
  - Ротбум Трон-буа хлун?
  - Шка-хао,- отвечаю я.
  Я был в неё влюблён? Наверное.
  Анхе сказала мне тогда, что для шестнадцатилетнего я выгляжу довольно опытным. Тогда я не удержался и отвесил ей оплеуху - откуда ей знать, моей первой и единственной, как ведут себя в постели шестнадцатилетние? А встретил бы сейчас (ей уже пятьдесят восемь бы стукнуло, надо же) врезал ещё раз. Так может. Кто-то уже был у меня до того, как я освободился? Был???
  4
  Перестать записывать сны. Всё равно без толку.
  - Мальчик оправится,- часто говаривал Самронг (я приходился ему внучатым племянником. После смерти Танх-Бин ему отошло всё имущество,- Она с ним ничего такого не сделала. Будет здоровый крепкий паренёк, весь в отца. Правда?
  Я соглашался.
  
  Мы с матерью подъезжаем к воротам. Там заперто. Ворота выкрашены зелёной краской.
  Похоже, я растормошил воспоминания. Теперь каждую ночь они подкидывают мне что-то новое.
  
  Кажется, я понял, чем мне нравится Ларант и почему чем больше я пишу, тем больше уверен, что он поймёт и поверит...
  
  - А ты понял и поверил?
  Ответа не было.
  
  Просто он очень похож на меня в таком же возрасте. Несчастный мальчик, пришибленным обломками непосильного знания. С самого начала дали понять, что есть в мире вещи, которые тебе не понять никогда. Жаль мне его.
  В недавно отстроенный храм ходили у нас каждый день, а его мит-галаншан (имя забыл) нередко заходил к нам поужинать. Вопрос по большей части шёл о магии и борьбе с ней.
  - Магия с религией не сходятся никак,- часто повторял он,- И те и те оперируют с Тайным. Религия - это ступени, которые позволяют нам взойти на самый верх. Магия - рогулька, чтобы таскать чужое мясо из костра. Для этого не надо быть ни добрым, ни смелым, ни хотя бы сознающим свои поступки. Магия - оружие бесчестных. Религия идёт из души, магия - из личной выгоды. Религия подчиняет, магия приучает к привилегиям.
  - Одно слово, бред,- подытоживал Самронг, разливая в чашки очередную порцию канху.
  - После того, что вы рассказали про жену вашего племянника, я в этом не так уверен.
  Что у меня было с собой, я не помню. Какой-то мешочек. Однажды я принялся рыться в нём и нашёл деревянную миску с ромбом на дне. Мит-галаншан, когда увидел, чуть меня не убил. Долго вымачивал в чесноке, потом хотел сжечь, но Самронг запретил.
  - Может пригодится,- только и сказал он. Миску он положил в большую шкатулку, окованную железом, и запер на два замка.
  Спустя месяц случилось...
  Странное дело! Я хотел написать только об одном дне, потому что думал, что именно он и перевернул всю мою жизнь и только теперь, так медленно подбираясь к нему, понимаю, как много всего было в то лето и как это наивно - удивляться.
  Случилось так, что той ночью я не мог уснуть. Лежал в кровать и пытался понять, что мне мешает, только ничего не выходило. А потом (наверное, за полночь) понял: в небе звенело.
  Звенело, как звенит летом в траве, только суше и отточенней, словно кто-то мучил крохотную трещотку. И было ясно, что это в небе. Я выбрался к окну и там увидел зарево.
  Это было как при пожаре, только зелёное. Над ближним холмом, дрожало и прыгало, мигало и расплывалась, озаряя вжавшийся в долину городок. Я не знал, что это такое, но понимал, что никто, кроме меня, этого сияния не видит. Ещё помню сны, которые душили меня всю ночь: какая-то кровать, красное покрывало и белые подушки, светильник на бронзовых цепочках и ветер реки, а потом огромная деревня, которая горит с трёх сторон и люди с дубинами, которые не дают людям сбежать и загоняют обратно в огонь. Потом уже ночь, чёрная трава и сплошная стена из огня, а за неё крики.
  А наутро к нам пришёл Джамибут. Я был единственным, кто его узнал, но даже привратник сообразил, что что-то нечисто и спрашивал у дяди, не вызвать ли стражу. Тот не стал - да, людям богатым и значительным принято путешествовать в коляске, но что мешает достойному человеку передвигаться пешком? Некоторые не берут в рот мяса, некоторые видеть не могут женщин, - каждый имеет право на безумие по своему вкусу.
  Кажется, я прятался под лестницей. Помню, Джамибут поднимается мимо меня, я вижу его расшитые зелёными узорами сапоги из диковинной белой кожи и отчаянно стараюсь не вспомнить, откуда я его знаю. После, когда он прошёл, я откатываюсь на спину и долго-долго дышу. Сначала в глаза лезет он, потом мать, а потом девочка с бусами. Девочку оставляю.
  Дядя и Джамибут спускались рядом, и было видно, что дядя рад бы одним ударом сбросить его с лестницы, но понимает: от Джамибута так просто не отделаться.
  - Помните об одном: не важно, что вы думаете о Танх-Бин и как вы к ней относитесь. Она и вы для нас одно, даже если вы отрекались от родства. Точно так же, как и я, и все мои родичи для вас - чужаки. Никто и никогда...
  Тут я зажал уши.
  А потом убили мою двоюродную сестру.
  Она приехала, кажется, ещё до Джамибута, но мы так и не познакомились, помню, я очень удивился, что у неё вьются волосы и немного другие глаза. Я с трудом представлял, что бывают женщины, не похожие на мать или ту девочку.
  Насколько я знаю, её не похищали. Отправилась с подругой в город, а вечером Самронг распорядился начать поиски. Похоже, он знал, что произойдет, и ничего не мог поделать.
  Нашли её назавтра, ровно в полдень. Помню, я как-то ухитрился увязаться вместе со всеми и до сих пор помню, как это выглядело. Огромное, раскидистое дерево, и довольно тонкая верёвка, сестрёнка привалилась к стволу, и кажется, что она просто отдыхает. Если подойти ближе, можно увидеть, что ноги совсем чуть-чуть не достают до земли, а руки прибиты к стволу гвоздями, так, словно на руки натянули короткие бурые перчатки.
  Вечером, когда я уже ложился, дядя потребовал меня к себе. Принял в большой, очень холодной комнате, служившей кабинетом. Горели белые свечи.
  - Ты помнишь что-нибудь из того, чему учился Тогда?
  - Я всё забыл, как и было велено.
  - Мы ничего не забываем. Теперь второй вопрос: ты знаешь, что нам грозит?
  - То, что случилось с Техрой?
  - Да, или что-то похуже.
  - А как же наш мит-галаншан?
  Дядя не ответил. Похоже, он был в том состоянии, когда слышишь только самого себя, словно младенец в утробе матери.
  
   Маленький Всадник живёт на горе, которую так и называют - Гора Маленького Всадника. Правда, на всех официальных картах её зовут Пиком Белоснежного Закона, но никто из местных не держит у себя официальных карт. Закон един и вечен, рассеянный по всей земле, порой даже кажется, что он исчез - а Маленький Всадник живёт только на своей горе, но здесь, в переделах своей горы, он всесилен.
  Его Гора - место священное. Когда-то там был храм или даже несколько храмов, а может ещё грандиозней - один храм, такой громадный, что когда его засыпало, получилась Гора. Все местные её знают, не раз туда ходили и всё равно там почти всегда пустынно, только змеи шныряют в траве. На вершине громадное святилище с мраморными перилами и короткой парадной лестницей, склоны затянуты почти нетронутым лесом и повсюду в этом лесу разбросаны крохотные надтреснутые алтари, загадочные карнизы и коротенькие, трёх-четырёхступенчатые лесенки из ниоткуда в никуда. По ним не поднимаются, а блуждают, потому что никакого плана и порядка во всём этом нет; но всё равно травинки не решаются прогрызть себе норки в щербатых камнях и деревья не рискуют ломать их корнями. Маленький Всадник любит прогулки и не любит церемоний.
  На паломничество к Горе собирались с вечера, опустив все шторы и деликатно отослав вернувшегося мит-галаншана с какой-то смиреннейшей просьбой. Короба, охапки цветов... Позже, когда обычно ложились, дядя попросил меня к себе.
  Почему-то встретились не в его обычном кабинете, а в другом, вообще в Изумрудной Башне. Башню красило только название; это была никому не нужная дозорная вышка, вокруг которой позже настроили Веленгу. Помню, из мебели в комнате было лишь окно с дорогим тяжеловесным переплётом из чёрного дерево и множество пыли всем по углам. Снаружи оно, должно быть, и выглядело нормально, но изнутри было ясно - здесь не живут уже лет двести.
  Дядя стоял у окна. Прекрасный вид на лесистые горы медленно превращался в матово-голубой турмалин, пропускавший только слабое, призрачное сияние.
  - Завтра мы отправляемся к Маленькому Всаднику. Ты попросишь его отвести от нас то, что навлекла на нас твоя мать.
  Кажется, впервые за свою жизнь я почувствовал, что у меня под ногами разверзлась бездна. И в едком тумане моей матери, и в чистом горном воздухе Веленги были свои радости, печали, проблемы - но я сознавал своё место в мире, был собой и знал, что делаю, что следует. Ещё мгновение назад так и было - а теперь тень у меня под ногами превратилась в бездонную пропасть, и я понял, что НИЧЕГО не понимаю.
  - Разве... мы будем говорить с ним не вместе?
  Самронг развернулся - и таким я его запомнил на всю жизнь. Уже не дядя, не знатный военачальник и землевладелец, не человек - холодная, беспощадная деревянная статуя из Зала Предков.
  - Маленький Всадник не любит официальных торжеств,- сказал он.
  
  Следующий раз он заговорил со мной уже в полдень, у подножья мраморной лестницы. Гора Маленького Всадника нависала над нами громадной прохладной тенью.
  Вернее, заговорил он не со мной, а обо мне. Заговорил с тётей. Должно быть, для этого он её рядом с собой и держал - вот так обращаться, чтобы поднапрячь нужные уши.
  - Знаешь, Сом, мальчик, похоже, порядочно устал от нашего общества. Говорят, одиночество способствует общению с Невыразимым.
  - Да, ты прав.
  Мне разрешили отстать. Потом я подумал, что неплохо бы пробежаться по боковой лесенки вон да той треснувшей вазы... а потом увидел не менее интересную площадку, почти нетронутую грызунами-травинками...
  Словом, очень скоро я оказался в одиночестве. Наши остались по ту сторону, я их даже не слышал. Я их не видел, я их не слышал и, что важнее, я о них не думал - слишком много вокруг было интересного. Плиты, чаши, столбики, керамические шары, бесчисленные лестницы - некоторые прятались в траве, крохотные, в две-три присыпанные землёй ступеньки - а ещё древние, мудрые деревья. кусты с громадными мясистыми листьями, усыпанная цветами трава - я никогда не думал. что в траве бывает столько цветов... Свистели птицы, шуршали змеи, бегали по камням неведомые зверьки. Я не знал ни одного слова, ни одного названия (похоже, мать не очень старалась знакомить меня с природой) - и. может, поэтому так радостно смотрел на всё вокруг.
  Сейчас, став старше, я тщетно пытаюсь восстановить те чувства, хоть иногда и плачу от запаха простой травы. Природа не терпит слов, канонов и человеческого разума, у неё нет знаний, и она требует того же от нас. Никогда ни до, ни после я не был счастлив так полно, как в тот день - счастлив просто, счастлив сам по себе, счастлив, как животное или трава. Я был счастлив, и не было никого, кому я был бы этим обязан. Даже себе - ведь и "я" исчезло.
  
  Болит спина. Когда у старика болит спина, он не верит, что когда-то был счастлив. Простите это и мне.
  Как я уже говорил, я настолько ушёл в чудесный мир горы, где бессмысленный культ и безумная природа сплелись в одно всеобъемлющее целое, что не видел и не слышал ничего вокруг. Помню, я сидел на камне, раскрашенном ажурной листвой дерева, имени которого я не знал и не стремился узнать, щурился на симпатичную зелёную змейку, которая ползла по своим делам вдоль распоротых корнями ступеней, когда услышал звонкий перестук. Сперва мне показалось, что это какая-то птичка-щелкушка - но стук становился всё ближе и я не на шутку перепугался. Вдруг это клещ, из тех, что любят забираться в ухо и лакомиться твоим духом, медленно сталкивая тебя в безумие?
  Когда я увидел его, в ушах горело, а ногти стали жёлтыми от серы. Просто появился из-за небольшого уступа и замер подо мной - я сказал бы "на уровень ниже", но Гора не имеет уровней. Особенно это заметно, если смотреть с какой-нибудь точки - просто зелёное полотно леса с лентами лестниц и пятнами колонн уходило вниз, превращаясь в тенистую ложбину, где видны щербатые крыши деревеньки, похожие на ржаво-коричневую поросль каких-то грибов.
  Откуда-то всплыли правила вежливости, и я отвесил поклон. Человек улыбнулся и ответил мне тем же. Был он в простой зелёной накидке из отличной зелёного ткани, а на лысой голове поблёскивала серебряной бахромой симпатичная чёрная шапочка.
  - Ты здесь что-то ищешь?- голос был приятный и ласковый. Тогда я не знал, с чем его можно сравнить, теперь знаю. Это голос нашего добряка Нуон Ну во время праздничной службы.
  - Спасения,- просто ответил я. И вы бы просто ответили. На этой горе становишься дикарём и разучиваешься говорить что-то кроме правды.
  - Спасения?- он, казалось, меня понял, его доброе круглое лицо смягчилось,- А ты умный парень, хоть и запуганный. Знаешь ли ты, что есть вещи, которые можно найти только в одиночку?
  - Почему?- у меня не было ни одной задней мысли. Мне загадали загадку, чтобы подогреть интерес, я должен спросить, потому что мне и вправду интересно.
  - Например, алмаз,- как ни в чём ни бывало продолжал он,- Он только один, на всех не разделить. А ещё бывает, что лошадь,- он потрепал по холке свою,- просто не выдержит вместе с поклажей ещё и второго всадника. Верно я говорю?
  Человек снял шапочку и посмотрел мне в глаза. Как дядя вчера вечером, только там были чёрные пятна, похожие на глазницы слепца, а здесь живые, блестящие, любопытные - ВЕЧНЫЕ.
  - Ты знаешь, что это?- он держал шапочку так, чтобы я видел чёрный верх и серебро окаёмки.
  - Затмение,- ответил я. Почему? Потому что это и вправду было затмение.
  Он рассмеялся, потом внезапно закрутил её вокруг пальца. На каждом круге солнце вспыхивала на серебряном обруче, словно подмигивая мне из голубой бездны неба.
  - Я могу тебе верить,- сказал он,- хотя даже не знаю твоего имени. Ты честный паренёк и ни от кого ничего не требуешь - качество, весьма редкое в наше время. Только с такими мне есть, чем поде... ой-ой-ой-ой!
  Шапочка сорвалась с пальца, взвилась в небо, прочертила в полуденной бирюзе роскошную дугу и крохотной чёрной птичкой зашелестела где-то в ложбине.
  - Ты видел?- удручённо воззрился он на меня,- Улетела, упала моя любимая шапочка. И ведь теперь не найдёшь. Так, что ли?
  В записанном виде это напоминает обиженного ребёнка. Там - было искренне, с чем-то бездонным между словами.
  - Почему нет? Найдётся...
  - Конечно найдётся,- согласился он,- Ведь ничто не пропадает. Всё хорошее рано или поздно находится, как бы мы не привыкли к тому, что его нет совсем...
  Он перегнулся через луку и посмотрел вниз. Потом наверх - солнце уже зашло за гору.
  - Знаешь, я бы поискал сам, но у меня дела. Найдёшь и принесёшь, мне, хорошо? Там, внизу, заброшенный домик смотрителя - вот туда занесёшь, я буду ждать. И постарайся успеть до вечера, пока местная живность на охоту не вышла.
  Я кивнул. Если бы он просил меня прямо здесь сделать стойку на руках, а потом через голову, я тоже бы согласился. Потому что не могло здесь быть ни доводов не возражений; было только что-то, что связало наши нити в один узел или, вернее, в одну тугую косу.
  Он ускакал, и я начал спускаться. По дороге проведал хижину - это оказалась угрюмая халупа почти без крыши с толстенными стенами, непонятно зачем сложенными из местного камня. А когда миновал хижину, впервые задумался, с кем это я только что говорил, и сразу понял - с Маленьким Всадником.
  
  Писалось всю ночь напролёт - и это только предыдущий кусочек. Сколько же ночей потребуется, чтобы записать всё? И сколько ещё ночей мне осталось?..
  Условимся - я не буду писать здесь о своём здоровье, снах, делах, и теперешнем самочувствии. Только то, как я помню и понимаю события тех лет. Зачем?
  Чтобы вспомнить. И понять.
  Конечно, то, где я нахожусь, - это не аскеза и я не отшельник. Весёлое, людное место, куда просто хорошо уйти на покой, сбросив наследничкам все свои тревоги и обязанности. Хотя уйти в пещеру мне, с моими мягкими пальцами и любовью к душистым подушкам... Я буду день напролёт рубить дрова, таскать воду, трястись перед жалким очагом, неправильно коптить рыбу, гонять змей. Весь мой день будет рассыпаться на тысячу мелких дел, колких и неприятных, как алмазная пыль, я буду вечно и бессмысленно занят, в голове будут тесниться липкие мечты об отдыхе - ах, как туда тянет. Ведь именно там под наиблаговиднейшим предлогом я смогу исполнить самое потайное желание - больше не писать эту рукопись.
  5
  Я не боялся заблудиться. Заросли были густые, но не совсем уж и бурелом - здесь бывали смотрители, сюда наведывались охотники... и не раз приезжал Маленький Всадник - достаточный, чтобы местная живность уяснила себе его волю. Кроме того, что-то подсказывало мне: за то время, пока я жил с матерью, я подвергался ничуть не меньшей опасности.
  Поиск был долгий и бестолковый. Долина оказалась куда больше, а ориентиры куда-то пропали. Первое воспоминание - споткнулся и качусь вниз по откосу, ветки хлещут по лицу и корни так и норовят поддеть под рёбра. Спас белый валун, похожий на громадную коленную чашечку.
  Внизу, под горкой, булькала крошечная нитка ручейка. Он пересох так, что не смог бы нести не то, что шапочку - дохлая лягушка стала бы для него настоящим подводным рифом.
  Я посмотрел на воду, потом вскарабкался на валун и сел, скрестив ноги. Зачем? Уже не помню. Помню, что я там делал на самом деле - смотрел в воду.
  Вода текла и текла, вымывая из моей головы застоявшиеся мысли, а откуда-то из глубины выползали мысли другие. Здесь стоял вечный сырой полумрак, но уже и ближе к вершинам тени начинали удлинятся а небо всё больше становилось красноватым. Интересно, вернулись ли наши с горы, и сильно ли беспокоятся? И не положено ли мне сейчас вернутся, тем более, что скоро уже ночь. В горах не как в речных долинах - ночь наваливается сразу, покрывая землю сизо-чёрным покрывалом.
  Я уже встал, соскочил с камня, примеривался, как будет удобней карабкаться - и тут огромная, сокрушающее Понимание врезалось в мою дурную голову. Тогда я не знал, с чем его сравнить, теперь знаю. Точно такое было два года назад, когда я понял, что только сюда я могу уйти от воспоминаний, опутавших меня липким удушливым коконом. И тогда же я понял, кто мне это сказал. Нет, не бог и не демон - я сам.
  А тогда я понял, что идти домой бессмысленно. Потому что, хоть башни ещё стоят, ворота держатся на прекрасно смазанных петлях, а на кухне жарят ужин, идти мне - некуда.
  И я двинул вдоль ручья. Потом ещё куда-то. Мне не хочется вспоминать свои блуждания.
  Закончились они по пояс в трясине. Я уже собирался выбраться на сухое место, но тут посмотрел вперёд и увидел полянку...
  Неправда! Не полянку я увидел. Просто впереди расступались деревья, и я заметил, что на одном из них висит небольшая чёрная шапочка.
  Как я её нашел? Стариковская мнительность требует вписать "не помню", но я, выполняя долг перед тем, кем я был тогда, отвечу: "не знаю". Потому что тогда я тоже не знал.
  Каким-то чудом я перебрался через топь и оказался на сравнительно сухой полянке. Попытался взобраться на дерево, но ничего не вышло - похоже, мать не уделяла особого внимания воспитанию моей ловкости. Впрочем, вокруг валялось достаточно веток, чтобы начать обстрел.
  Не помню, после которой я отчаялся. Должно быть, когда очередная звякнула по стволу, звонкое эхо запрыгало по сырым зарослям, я оглянулся и понял, что я здесь один - а ночь скоро! Потом ещё раз посмотрел на шапочку - та как ни в чём ни бывало покачивалась на прежнем месте и, казалось, насадилась ещё больше. Если сук проткнёт прокладку...
  Отчаяться я не успел - уголком глаза заметил свечение. Должно быть, сперва я стоял под неправильным углом, раз не заметил его раньше.
  Волшебники из книг и легенд, как правило, знают, что значит каждый огонёк. Никогда не быть мне волшебником. Насколько помню, я не на миг не задумывался, что там светит и как оно может помочь. Зашуршали под ногами кусты. рука раздвинула ветки и подняла вполне обыкновенный прут. Обычный высохший прут, неотличимый даже по цвету - или его свет был таким, какого не видишь глазами.
  Что с ним делать, я тоже не знал - или знание было так глубоко, что я его не почувствовал, развернулся, подошел к дереву, поддел гибким концом шапочку, и она рухнула. Шлёпнула, как коровий блин, и на мгновение показалась, что под ногами качнулась земля.
  Я поднял её и понёс в домик. Пока шёл, отовсюду поднимался ветер, а где-то в небе ползла тьма - я почувствовал её только тогда и сразу же что-то у меня внутри её узнало, словно мы с этой тьмой старые знакомые. Когда уже отлично прорисованная луна стала отливать зеленоватым, я не удивился и только ускорил шаг. Солнечный шарик ещё не ушёл в Вечный Океан, держался, и я держался тоже.
  Ты спросишь меня, Ларант, как я мог найти домик - ведь, как ты догадался, я понятия не имел, куда забрёл. Не объясню: сам не знаю. Было только ощущение, которое я не знаю, с чем сравнивать. Но попробую объяснить, тем паче, что нужно дать этому глупому мальчику время добраться до домика.
  За твою короткую жизнь тебе всё же приходилось хоть раз ПО-НАСТОЯЩЕМУ куда-нибудь спешить. К родителям, когда ты был занят чем-то в тысячу раз более важным, к другу, с которым что-то случилось - а может уже и на свидание. В любом случае, ты наверняка знаешь, что с тобой происходит, когда начинается СПЕШКА. Разум трепыхается, словно паралитик, руки хватают только воздух и если тебе нужно захватить с собой, какую-то вещь, ты не найдёшь её, сколько бы не искал - а потом вдобавок опоздаешь.
  Так вот, у меня всё было совершенно наоборот.
  Я шагал не глядя, перебирался не думая, карабкался не проверяя и знал не пугаясь. Я не знал, где нахожусь, я не знал, где домик, я понимал, что мне немного осталось - и всё-таки я успел.
  В последних лучах солнце она казалась красной, словно щека, которую только что отхлестали. Дверь чернела могилой. Только внутри я заметил, что единственное оконце заросло.
  Глинобитный пол давно разломала трава, из обстановки уцелел только чумазый очаг и ещё крюк в стене. Никого в домике не было.
  Я не особенно удивился решил ждать - ведь Маленького Всадника могли задержать на Горе. Шапочку повесил на крючок, а сам присел на корточки.
  Ударил гром... нет, грома не было. Просто что-то вздрогнуло, что-что встряхнулось... как много раз... когда-то... Я закрыл глаза и тут меня по голове что-то шлёпнуло. Веки взметнулись - тьма. Закричал, поднёс руку, наткнулся на ткань.
  Просто шапочка слетела.
  А когда я содрал шапочку, в домике было и вправду темно. Дверь исчезла, там был голый камень. А из окна по-прежнему пробивался свет - зеленоватый.
  
  Я так и не выяснил, сколько дней провёл в Сторожке. Конечно, можно было полистать хроники, опросить местных, кто ещё жив, сделать некоторые вычисления - но ЗАЧЕМ? Всю жизнь, даже когда был посмелее, я не решался накладывать на то, что было там, жёсткий переплёт нашего взгляда и нашего мира. Для таких, как Маленький Всадник, есть лишь СЕЙЧАС, ВСЕГДА и НИКОГДА, они не боятся людей, даже когда мы рубим их деревья и убиваем их самих. Человеку этого не понять - да я и сам этого не понимаю.
  Есть мне не хотелось - скорее всего, просто от волнения. Очень хотелось спать, но засыпал я тошнотворными урывками, и там, в снах, было то же самое - тесная каменная комната со скачущим зелёным светом.
  Я не знал, что происходит снаружи. Не знал, но понимал. Сны мои не выходили за пределы комнатки, но люди и вещи снаружи попадались постоянно. Один раз в середине комнаты появилась отрубленная голова дяди, которая принялась меня увещевать. Я закричал, уполз в угол, но глаза оторвать не мог - она висела, громадная, зеленоватая, брызжа слюной и долго, тщательно, старательно отчитывала меня безо всякого повода, просто за то, что я не такой, каким мог бы, наверное, быть. Когда прямо из пола брызнули чёрные слизняки и начали пожирать голову, я так обрадовался, что тут же проснулся.
  Очнувшись в тишине (звуков снаружи не было, даже лес не шуршал) я решил поблагодарить богов за то, что они свели меня с моей роднёй. Строго говоря, права у меня не было, но я знал, что их бесплотные Сущности уже бредут по "древнейшей из небесных дорог".
  Я расчистил себе место, встал на колени и заговорил.
   Пожалуй, ещё ни разу, ни до меня, ни после, Поминовение не делали в таком месте. Разве что где-нибудь в древних легендах. Помню, что уже на первых словах повеяло ветром, а зелень вспыхивала и гасла в такт, - хотя теперь это кажется довольно жалким. Комната где-то по ту сторону мироздания, вокруг зелёный хаос не понятых сил, творится что-то невероятное, и - звонкий мальчишечий голос читает навечно вызубренные формулы, постоянно вставляя слова неведомых языков.
  Когда дошёл до Дел, показалось, будто разум обернули плёнкой. Людей, про которых следовало сказать, хватало - Самронг, тётя, кое-кто из слуг - но я не знал, ЧТО нужно сказать. Я у них жил, иногда разговаривал, они что-то хотели от меня, но что, узнать я не успел и никогда не успею. С тем же успехом я мог остановиться в гостинице.
  Хотел рассказать про сестру - но её уже Поминали. Про мать - тоже ничего не вспоминалось.
  Не знаю, сколько так простоял. Просто стоял и молчал, губы тряслись, а свет мигал в прежнем ритме, словно издеваясь.
  В сон я рухнул, как в яму. И снова замельтешил калейдоскоп кошмаров, тягучих, будто мармелад.
  Один раз я поднял голову и увидел, что возле окна стоит Маленький Всадник. Он был без лошади.
  - Я за шапочкой,- улыбнулся он,- Нет, не беспокойся - ты здесь в безопасности.
  Я не сдержался. Подбежал и встал, глядя прямо в его... БЕСКОНЕЧНЫЕ глаза. Именно так. Возможно, я боялся, что он сбежит? Весьма интересно: ведь я даже не знал, как он сюда попал.
  - Я в безопасности,- говорил медленно и, как казалось, весьма грозно,- А ОНИ?
  - Кого ты имеешь в виду? Животные?!
  - Люди!! Мои родственники!!! Их слуги! Крестьяне, наконец.
  - Ах, люди...- похоже, он не особенно отличал их от животных,- Крестьяне, насколько я могу судить, почти не пострадают. Они не причём и едва ли понимают, что происходит...
  - Что происходит!? Что!?!?
  Он знал, что вопрос я задаю другой. И ответил на тот, правильный.
  - Они мне не нужны. Я не хочу и не могу их спасать. Тебя - могу.
  - Они - моя родня...
  - Не больше, чем мать. А внутри всё одинаковое. Но ты не из них, Блуждающий Огонёк.
  - Неправда!!
  Он одел шапочку и взял меня за запястья. Что-то укололо, словно в вены крови потёк талый лёд. И он ответил - не словами.
  Я забыл, то, что он показывал. Запомнил только слово: Тха Као. До сих пор его помню.
  Ларант, заклинаю тебя, всем святым, что у тебя есть. Не важно, что это и где, важно лишь, чтобы ты не обронил это, уходя из зыбкого тумана юности. Если это расположено в храме, я заклинаю тебя этим. Если это память обо мне, я заклинаю тебя памятью обо мне. Если это сердце какой-нибудь девушки - я не против, лишь бы ларец для клятвы оказался достаточно прочным.
  Заклинаю тебя, Ларант - чтобы ты не сделала с тобой твоя джизнь и что бы ты сам не сделал со своей жизнью, на какую дорогу тебя бы не забросило, и какая бы дорога, ликуя, не бросилась под ноги, кто бы не был рядом с тобой или вдали от тебя, кто бы не владел твоим сердцем, разумом и желудком - никогда, НИКОГДА даже не мечтай о Тха Као.
  
  И не старайся узнать, что этот такое, где это расположено или когда это происходит.
  
  - Так,- Ларант оторвался от бумаги и оглядел всю компанию. Потом глянул на небо - день, словно сообразуясь с ходом повествования, постепенно катилось к закату,- Тут я хочу вас попросить. Я НЕ ЗНАЮ, что такое это Тха Као и не имею не малейшего желания узнавать. Идёт?
  - А от нас что требуется?- Тейс оправилась первой.
  - Не дразнить меня этим. Никаких приветствий, невинных шуточек и изощрённых намёков. Хорошо?
  - Конечно.
  В наступившей тишине Ларант ещё раз посмотрел на слушателей и понял, что не о каких дразнилках не может быть и речи.
  Вечер был тёплый, мягкий, сад дышал ароматом сладких листьев, но трое сидели закоченевшими. Тени одевали их, словно серый лёд.
  Им было слишком страшно, чтобы издеваться.
  И Ларант продолжил.
  
  Однажды ко мне пришёл здоровый сон - хороший, терпкий, освежающий, словно проточная вода. Я спал и спал, насыщаясь, а когда проснулся, на моём лице лежал свет.
  В домике опять была дверь. Снаружи был солнечный полдень, лес чирикал на тысячу голосов.
  Я вышел и уселся на камень, немножко выпиравший из стены. Хотелось пить и есть, все жилы обмякли, словно струны, когда раскрутишь колки. Но душе было всё равно. Хотелось смотреть на небо, на вершины далёких гор, на листья, расцвеченные пятнышками солнечного света. Хотелось увидеть летящего ибиса с червяком в клюве, похожем на длинный красный шнурок - он летит кормить птенцов, ведь только люди бросают своих детёнышей или питаются их несчастьями. Хотелось убедиться, что земля одна, небо одно, мирозданье одно и боги хранят его, ибо иначе и быть не может.
  Только к полудню я пустился в путь. Моё сердце билось ровно, каждым ударом подтверждая, что на мне нет чужого взгляда - ни матери, ни дяди, ни Маленького Всадника. В первый раз за всю жизнь (сейчас я думаю, что и в единственный) я просто шёл по траве и был самим собой.
  Я не стал сворачивать к деревне. Всё равно все уже в поле, да и едва ли кто-нибудь понял, что произошло.
  Веленга встретила меня запертыми воротами. В абсолютной тишине я обошёл частокол, подошёл к калитке и дёрнул за ручку. Там тоже было заперто. Сквозь окошечко была хорошо видна приоткрытая дверца сарая и несколько деревьев. Листья были в целости, плоды превратились в комья чёрного пепла.
   "Без единого слова и без единой мысли" я отошёл на дорогу и зашагал к деревне. Староста Натонг, открывая дверь, не сказал не единого слова - просто пропустил и оказывал почести, какие подобают благородному гостю. Я ел, пил, а в остальное время просиживал в своей комнате или во дворе, под навесом. Я просто не знал, куда идти и что делать.
  Из столицы приехал Такьев, наш управляющий. Он долго не мог открыть ворота и приказал бы их ломать, если бы я не показал ему подземный ход. Ума не приложу, почему я им не воспользовался раньше.
  Строения и сад почти не пострадали - только некоторые плоды спеклись, как будто лежали в костре, причём прожгло их до самой сердцевины. От малейшего прикосновения они даже не падали - осыпались с нетронутых черенков. Ещё были капли зеленоватого стекла на камнях очага и пороге. Много позже обратили внимание, что исчезли развешенные под кровлей медные кружочки - так поздно, что мы и голову ломать не стали.
  Тел, костей, пепла, украшений мы не нашли. Следов тоже. Почва в саду была нетронута. Сорок с лишним человек растворились в воздухе, словно сахар в молоке.
  Я остался единственным прямым наследником Саканситов и прямо там, в огромном гулком обеденном зале, вступил во владение всем - список был огромен. Веленга, остров Менргун, три дома в столице... Когда произносил клятву, мне померещилось, что в заляпанном зеленью очаге прыгают искры.
  Первое, что я сделал - отправился в столицу и засвидетельствовал верность королю. Там и поселился. Помню, громадную авантюру, когда я пытался рассчитаться с прошлым: разом продать и Веленгу и Менргун вместе со всеми воспоминаниями. Покупателя не нашлось, и я поселил туда побочных родственников.
  
  Вот и всё, что я хочу тебе поведать. Не знаю, зачем ты читал эту историю.
  Но когда она закончилась, мне стало легче.
  
  - Вот и всё,- Ларант сложил листы на коленях,- Дальше подпись и завещание.
  Последние две странички читались под зелёным фонарём возле ворот запертого на ночь сада. Свет зелёной лужей застыл под ногами, к рукам и лицам липла трупная бледность, а плоды в саду казались обугленными.
  - Может, пойдём уже?- предложил Теладас.
  Никто не возражал.
  6
  Ларант немного соврал - на последней, тоскливо исчёрканной странице было отнюдь не завещание. Мавес Сакансит по всем правилам написал своё завещание три года назад, перед последней, отчаянной попыткой забинтовать то, что уже нельзя было вылечить.
  Вернувшись в сарайчик, Ларант собирался её пробежать, но после первых двух строк отшвырнул всю кипу в угол и лёг спать. На сегодня уже начитался, спасибочки.
  Приснилась ему зелёная комната. Только теперь там не спасались, а ждали, собравшись на корточках вокруг костра - он, Тейс, Учжанмас, Тел и ещё один шуганный мальчишка с глазами Мавеса. В костре вместо дров горела истрёпанная рукопись.
  Первым забрали Тела - какой-то ремёсленник в чумазом фартуке. Потом за Учжанмас пришёл довольно молодой человек с серебряными кольцами в ушах, а за Тейс человек постарше и победнее. Потом явился тихий человечек в шапочке и едва заметным жестом забрал Мавеса.
  За Ларантом пришла сестра - с её извечной кривой ухмылочкой и тряпкой, которая всегда "для твоего же блага". Ларант без единого слова встал и плюнул ей в лицо.
  Сестра ахнула, успела открыть рот и пропала. Ларант остался один, подошёл к окну и раздвинул заросли.
  В мерзостно-зелёном сиянии он увидел ТАКОЕ, что тут же проснулся и сел, отчаянно глотая ночной воздух. Повертел головой и решил, что уж лучше будет почитать.
  Он сгрёб листы, зажёг единственную свечку и забормотал, с трудом пробираясь сквозь истерзанный помарками манускрипт. Читать он умел только вслух.
  
  ...каждую ночь. Привязывает лошадь к ограде и заходит. Шапочку всегда кладёт на рукопись, но ещё ни разу не смазал написанного.
  Я не хочу его видеть.
  - Тогда зачем вспоминаешь? Человек вспоминает, чтобы ещё раз встретить - только так.
  Я хочу забыть.
  - Тогда зачем помнишь?
  Мне нечего ответить.
  - Ты обижен. Ты до сих пор обижен. А обида хуже вражды - потому что не позволяет ответить тем же.
  Тебя оскорбляет не зло, которое тебе причинили. Ты его не помнишь. Тебя гложет другое, ведь так?
  Тебя гложет, что не можешь даже представить себе, сколько зла тогда прошли мимо тебя. Всё, что прошло мимо тебя позже - вся твоя жизнь состояла сплошь из мелких гадостей! - это только крошечные рюмочки по сравнению с тем океаном, который захлёстывал тебя.
  Я просто смотрю на него. А КТО ЖЕ ТЫ В ЭТОМ ОКЕАНЕ?
  - Я - буревестник. И стараюсь не опускаться на волны. Ведь соль этого океана словно молния, когда бьёт в человека - на коже не остаётся ничего, но кровь вскипает и превращает тебя в бурдюк, набитый кашей из собственных внутренностей. Ты до сих пор не можешь простить этого зла - потому что оно было большим!
  Оно было настолько огромным, что его не вместить человеческой земле и человеческому разуму. Ничего подобного ему ты не видел и никогда уже не увидишь, и за всю свою жалкую жизнь, обладаю всем богатством, всей властью, всем, о чём и не могла мечтать твоя затворница-мать и простодушный дядя ты не смог не то что превзойти, повторить - ОСОЗНАТЬ его!
  Что ты можешь сделать доброго - такого, чтобы зелёное стекло исчезло или перестало мерцать? Что ты можешь сделать такого злого, чтобы всё небо покрылось его коркой?
  Ничто и никогда.
  И ты - ЗАВИДУЕШЬ!!
  Неправда!- хриплю я,- неправда.
  Ты не буревестник.
  Ты - СТЕРВЯТНИК!!!
  И тогда Маленький Всадник исчезает, оставляя меня наедине с моим долгом - долгом, за который я расплачиваюсь с тех самых пор, как он меня спас.
  Ведь человек, Ларант, ничего не забывает. Язык, жесты, ритуалы тех лет моей жизни возвращаются, словно река, заполняющая прежнее русло. Он сам виноват, что год за годом грыз эту плотину. Каждую ночь он запугивает меня, опрокидывает меня, заставляет стыдиться - но ничего не может поделать с тем, что у меня в голове. Моя кровь по-прежнему течёт во мне - наполовину от Симунчанов, наполовину от Танх-Бин. Что за смесь. Что за смесь!
  Пора бы этому низкорослому мерзавцу не прекратить свои измывательства?..
  
  Завтра будет бой.
  Люди и Животное
  - Йы-ый-ый! ый! йы! ый! ый!- ревело под лестницей,- ый-ы-ы-ы...
  Словно собака со свёрнутой челюстью.
  Я запер дверь и медленно, спиной, спустился по лестнице, не опуская костыль. Остановился, перевёл дух, зашвырнул костыль в кусты и пошёл по дорожке, не оглядываясь. Дорожка была песчаная и глушила шаги, хотя я бы предпочёл грохотать на весь сад.
  Рёва больше не слышно, но он словно отпечатался в этой неестественной тишине. Хоть бы ворона закаркала.
  Джаркин ждал меня возле калитки. Прилизанные волосы, дорогой чёрный костюм - ни дать, ни взять, директор похоронного бюро на торжественном погребении.
  - Ничего уже не сделать,- сказал я,- Сидит крепко, уходить не намерено. Вам лучше просто продать дом.
  Его глаза сразу съёжились.
  - Вы говорили, что можете...
  - Я говорил: "сделаю всё, что в моих силах". Вот мои слова.
  Под ноги полетела бумага. Уголком попала в лужу, прилипла и затрепетала.
  - И что же вам удалось?
  - Выяснить, что оно одно и не особенно голодное. Появляется откуда хочет и когда хочет. Вытащить наружу не получается.
  - А вы старались?
  - Всё моё умение...
  - Но вы всё ещё живы. Следовательно, вы плохо старались.
  - Борьба с такими тварями смертью не измеряется. Госпожа Хазор не успела сделать ничего - и всё равно мёртвая. А само Животное и вовсе бессмертно.
  - Вы называете эту тварь животным?
  - Доказательств, что она была сотворена, нет. В ней очень много от хаоса.
   - А меня это не волнует! Я заплатил, чтобы вы выгнали эту тварь...
  - ... или дали совет, как её выгнать. Правильно?
  - И какой же совет вы мне подкинете?
  - Продать дом.
  - Ха! Вместе с Ней?
  - Именно так. Очень и очень многие днём и ночью мечтают владеть домом, где мелькнула хотя бы Её тень. Такие за ценой не постоят.
   - И где мне их найти? В приюте для умалишенных?
  - Сэйри - один из самых известных. Есть и другие. Все они практикуют и очень, очень неплохо заплатят.
  Он заговорил очень медленно, как бы мечтая пригвоздить меня каждым словом. Безуспешно, разумеется.
  - Господин Закерси, я очень ценю ваше внимание и заботу о деньгах, которую я может быть выручу. Но позвольте напомнить вас о другой сумме, куда более реальной. Её можно подержать в руках, на неё можно поесть или даже напиться! О той, что я вам заплатил.
  - Я не эксперт в торговле недвижимостью, но её для покупки вашего дома недостаточно. Тем более, что мне он не нужен.
  - Вам и эти деньги, похоже, не нужны. И я прошу - нет, я требую вернуть их обратно.
  - Нет.
  - Что значит "нет"?
  - Это мой вам ответ. Целую неделю я пытался выжить её из вашего дома. Закупал сырьё, платил знающим людям. От ваших монет осталось не так много.
  - Словом, всё ушло на сердоликовые браслетики и рогатины из боярышника.
  - Нет, этого не было. Природа Животному не страшна, оно старше и страшнее природы.
  - Что ещё скажите?
  - Пусть живёт.
  Он хотел меня ударить - неужели надеялся, что из меня деньги, как из игрового автомата, посыпятся?
  В любом случае, ничего у него не вышло.
  
  Домой я вернулся заполночь. Зашёл сказать спасибо О. - старикан совсем плох. Правая рука парализована, а советы никому в этой глуши не нужны. Советы застревают в глотке и разрослись уже до пневмонии.
  Комната встретила меня холодным камином и двумя нераспакованными чемоданами. Надо было уезжать, но сперва я сбросил одежду и впервые за месяц добрался до ванной. Оказывается, там зелёная плитка.
  Лёжа в кровати, размышлял, что сделать перед отъездом. Можно отправиться в Лесорн и передать привет Сэйри, а заодно намекнуть ему на домик, где не так давно поселилось весьма и весьма интересное домашнее животное. Можно сесть за стол и набросать для Джарсина списочек потенциальных покупателей, а потом отправить по почте - "оплата получателем". Или вспомнить ещё про какие-нибудь чужие проблемы, на которые можно растратить последний свободный вечер.
  А интересно, кому всё достанется? Будь клиент вроде прошлого - кончилось бы морем керосина, пожаром и адскими воплями, а тварь сбежала бы в кусты и ещё лет десять, постепенно ослабевая, бродила бы на свободе. Вариант не из лучших. А значит, купит либо Сэйри, либо некая чёрная лошадка, которая мечтает сразу выскочить на горку и оказаться наверху, скаля молочные зубы. Очень скоро сломает она свою буйную шею, и покатиться вниз, а дом всё равно достанется Сэйри. Уверен, он сумеет им распорядиться.
  А может, купить мне? Смотрю на свои голые пальцы, и прикидываю плюсы и минусы. В плюсах - Джаркин на меня отныне не дуется, а Саэйри регулярно приглашает на чай. А в минусах - полный дилетантизм и старость наподобие той, что у О., когда ты можешь только сидеть и смотреть, как пылятся твои реторты. Я ведь не практик, я просто малость разбираюсь и зарабатываю на жизнь разгребанием примитивщины, какими брезгуют все обычные практики. Эдакий мост между теми, кто понимает и кому просто смешно.
  Животное, кстати, - самое крупное, с чем я имел дело. Единственный мой экспонат, который заинтересовал самого Сэйри. Впервые он позвонил мне сам, и голос (помню, помню!!) был взволнованный.
  - Алло, Калеб,- начал он (вытягиваясь в кресле и открывая сундучок с сигаретами),- Слышал, у тебя новый экземпляр.
  - Конечно,- я говорил почти спокойно,- разумеется, есть. Дать ему трубку?
  
  А началось всё вполне обычно, без подмётных визитов и приглашений на явочные квартиры. Джаркин нашёл меня через знакомых знакомых и явился один. Зашёл и сел, положив шляпу на соседний стул.
  - Вижу, у вас, как любит говорить мой сын, "дело отчаянной важности"?
  - Да, совершенно верно.
  Глаза его уже округлились. Удивила не проницательность - а то, что у меня есть дети. Ему, впрочем, не стоило волноваться. Ренч побочный и едва ли подозревает о моём существовании.
  Джаркин заговорил. Я слушал, не перебивая.
  Из рассказа заподозрить было нечего. Все они одинаковые - сначала робкая полумистическая басня с одним совпадением, а затем, когда убедится, что я не врач и не вурдалак, следует, собственно, дело: нечто абсурдное до правдивости, вроде рыбака, который рано поутру гонялся за непокорной щукой по обеденному столу, или целой процессии карликовых человечков, переходивших дорогу неподалёку от Ставенчера.
  И это всегда бывает правдой.
  - Как вы думаете, оно пришло за чем-нибудь конкретным?- осведомился я, когда описания учинённого Животным дебоша подошло к концу,- Что-нибудь разбито или может быть пропало? Что-нибудь ценное, древнее, непонятное?
   Джаркин перевёл дыхание и сказал очень спокойно.
  - Оно загрызло мою тётю Хазор.
  У меня чуть мозги не снесло. Это было всё равно, что шевельнуть лопатой землю и увидеть золотую россыпь. Вспороть расшатавшимися от голода зубами брюхо крошечной рыбки и сплюнуть на ладонь гранёный алмазик. В очередной ненавистный день связать бечёвкой книги и потащиться раскисшей грунтовкой в грязную деревенскую школу, чтобы встретить там самую замечательную девчонку на свете, на которую ты просто не обращал внимания.
  Интересная история болезни бы получилась. Имя: Калеб Закерси, охотник на демонов. Болезнь: свихнулся на профессиональной почве.
  Причина: Хазор, родную тётку Джаркина Ладаша, загрызло Животное доисторических времён.
  Там-бу-бу-бу, братья и сёстры!
  
  О том, чтобы обратиться в полицию, не было и речи. Первобытная ящерица-убийца, которая зародилась почти одновременно с жизнью на Земле явно не входила в сферу из компетенции. Тётку кремировали и списали на скоропостижный приступ, писак из местного листка приняли в кабинете и напоили чаем, а потом вышли на меня. Ответственные люди.
  Дальше была работа. Не их и не моя вина, что ничего не вышло. Животное - это не просто достойный противник, это просто возмущённый хозяин, который гонит прочь охотника-таракана. Я даже проникся к нему уважением.
  Когда постучали, я сидел на кровати и ленился заснуть. Всё оттягивал и оттягивал, выдумывал дела, которые всё равно не сделаю.
  - Прошу простить непарадный вид,- сказал я Джаркину,- я просто не на работе.
  Едва ли он оценил моё остроумие.
  А спустя пару секунд, получив по голову превосходной тростью с железным набалдашником, я и сам лишился способности его оценивать.
  
  Очнулся оттого, что прекратилась тряска. Меня вытащили из экипажа, кое-как поставили на ноги и потащили по дорожке. Шея онемела и не работала, глаза тупо пересчитывали травинки.
  Приподняли, мелькнула лицо Джаркина, а потом я уже лежу на спине. Голова горит, словно в левое ухо сунули раскалённый костыль.
  Хлопнула дверь, зашуршал засов. Я лежал и видел забранное двойной рамой окно с битыми стеклами. На осколках липкая паутина, а дальше была ветка клена... где я его видел?
  Всё, вспомнил. Вот дом, где веселится животное, вокруг сад и угрюмая чёрная сараюшка в глубине. Стоит, нахохлившись, и щурится битыми окнами. А внутри я.
  Поднялся и сел только с пятой попытки - сложно держать равновесие с разбитой головой и связанными руками. В рот словно налили жидкую медь, и до тошноты хочется закурить.
  Сидел, рассматривая осколки солнца на полу. И думал-думал-думал.
  Конечно, никто никому ничего продавать не будет. Эти люди и ко мне-то обратились только потому, что я гарантировал неразглашение и анонимность - а сперва прождали целый месяц, пока оно исчезнет само (зря). Продажа дома - это целое загадочное событие, какое непременно обрастает догадками. Запереть куда проще. Сначала дом, а потом и рты всем, кто про него знает.
  Я конечно, с самого начала был под ударом. Слишком посторонний, слишком независимый. Когда меня загрызут, можно просто закрыть дверь и сделать вид, что ничего не было. Эти ребята ни за что не поверят, что они для меня - только любопытный экспонат, эдакий "случай из практики".
  Руки связаны, а я им больше не нужен. Это плохо. Если у вас дома поселилось Животное, избавиться от трупа - дело минуты. Интересно, почему не прикончили сразу?
  Боятся. Ответ так очевиден в своей простоте, что хочется вознаградить себя сигаретой и ласково погладить по волосам. Из дома лезет Животное, то к то знает, что может вылезти из меня.
  Конечно, это глупость, но сейчас мне кажется, что я ближе по крови к Животному, чем к бывшим заказчикам. Потому что я понимаю Его, а они меня - нет.
  Интересно, уважает ли оно меня? Если и "да", то скорее как человек, слегка уважающий муравья, который тащит мимо его ног дохлую жужелицу втрое больше себя. Насмешливое такое уваженьице. Хотя с чего я взял, что у него бывают чувства? Может, оно из тех времён, когда чувств ещё не было.
  Ну чего они тянут? Пошли бы в дом, позвонили... Стоп, вот и ответ - как позвонишь из такого дома.
  ("Дать ему трубку?")
  Придётся звонить от соседей... нет, напрямую, со станции, чтобы не вызывать подозрений. Дом же не Джаркина, дом всё его семьи. Предупредить надо, чтобы не пытались... А потом может быть и назад, чтобы всё-таки подстрелить для верности.
  И что это значит?
  А значит это, что у меня есть ещё пятнадцать минут, чтобы что-то предпринять.
  В голове по-прежнему гуляли колокольчики, губы посасывали несуществующую сигарету, а память уже шарила по закромам, выискивая решение. Я ведь был здесь пару раз (всё, вспомнил), проверял, замерял и знаю этот домик в десять раз лучше хозяина.
  Например, здесь, в щели между стеной и первой половицей, застрял восхитительный осколок стекла, огромный, им сверкающий, словно горный хрусталь. Не знаю, когда разбили окно, но его не тронула ни одна уборка - специально для того, чтобы я смог разрезать верёвку.
  Это неправда, что человека можно победить. Просто когда человек оглушён и перепуган, у него каша в голове. Он двух слов связать не может, не то, что догадаться, как выбраться.
  Но есть и ещё одно заблуждение: будто все люди устроены одинаково. Это, друзья, неправда в наичистейшем виде.
  Встать во весь рост с первой попытки не вышло - ничего. Привалился к стене и трижды вдохнул, глядя в окно. Клён дрожал, словно плёнка в испорченном кинопроекторе, левый глаз дёргался.
  Чтобы не стоять на свету, отполз в угол и уже там обдумал положение. Спасаться можно через окно (много шума и много проблем, а в моём состоянии можно порезать не только одежду), через хлипкую запертую дверь (шум на весь сад), а ещё можно выломать половицу...
  Старая выгребная яма - сырая, словно рот мертвеца. Выбирался, как пьяный крот, тюкаясь по стенке и пару раз опускаясь "вздремнуть". Потом, уже в саду, даже не отряхиваясь, привалился к давнишнему клёну и втянул воздух. Всё кружилось, в горле ворочалась тошнота, но всё равно было славно. И я знал, как праздновать эту свободу.
  Негнущиеся пальцы с нечеловеческим усилием разодрали ширинку, и по сырым чёрным корни ударило жёлтой струёй. В животе словно гири катались, голову кружило и заносило на поворотах, но всё равно было славно. Знаете ли вы, лязгающие зубами возле камина и проклинающие осенние заморозки, какое это иной раз счастье - оказаться снаружи.
  А у меня ещё десять минут...
  Через сад шёл не глядя, потому что знал - выйду в любом случае. На брови запеклась кровь, не помню, от чего. Сад был чёрным на золоте, и небо, словно фон для его знамени. Кажется, я помнил, что вокруг ограда, но мне было плевать.
  Голоса я услышал после - сперва лязгнула калитка и зачафкали шаги. Сначала полетел в листву, и только там понял: пришли.
  Это было как кадр из детективного кино: трое в пальто и шляпах, торопливо переговариваясь, шагают к сараю. Пока увидят, пока поймут, я успею...
  Но не успел. Меня заметил Джаркин. У этого парня прямо нюх на свои деньги. Они их, конечно, нашли и забрали, захватив заодно и мои собственные - не пропадать же добру...
  Я вскочил и побежал. Краем уха услышал их топот, попытался определить, где ворота, но тут возле уха тренькнула пуля, и почему-то страшно захотелось лечь-лечь-лечь и успокоиться. Когда сотрясение, всегда так.
  Я выбежал к пруду и, не сбавляя темпа, повернул к нарядному газончику. Очередная пуля фыркнула в воде и пошла кругами. Вспомнился костыль, который я зашвырнул в кусты. Против револьвера, конечно, ничто, но уверенности придаст.
  По ноге чиркнула раскалённая оса, я сжал зубы, - и тут же налетел на кучу тлеющей листвы. Нога увязла, руки попытались схватиться за воздух, и я полетел, полетел, полетел, в вязкость и сырость, шорох и рассыпной мрак. Два золотых листочка осины прилипли к глазам, словно монетки.
  Шаги всё ближе, к лицу ползёт вонючий дым.
  
  Осень теперь далеко, ей меня не достать. Я лежу один в безукоризненно-белой палате, вдоль стены ещё пять коек с синими покрывалами. На покрывалах ни морщинки, а под высоким потолком мигает алый глаз пожарной сирены. Хорошо!
  Нога, куда попала пуля, перебинтована, равно как и второе ранение - уже не помню, куда. Я лежу возле огромного, почти во всю стену окна. За окном - огромный осенний парк с чугунными урнами, пустыми мокрыми лавочками и бесчисленными кучами листвы. Осень осталась там, за пуленепробиваемым стеклом. Она мне больше не опасна.
  Тишина абсолютная. Знаю, в коридоре ждёт аккуратная накрахмаленная медсестра, готовая прийти по первому звонку.
  Рай? Рай!
  Но... нет, тишины всё-таки нет. Далеко-далеко, на первом этаже, кто-то одышливый учится ходить на ортопедических костылях. Шмяк-шмяк-шмяк-шмяк. Словно по листьям. Всё ближе и ближе...
  Буквально за уши вытаскиваю себя к реальности.
  
  Они рядом - слышно, как шамкают подошвы по листве. Теперь, когда цель неподвижна и достать меня легче лёгкого, они не стреляют, хотят наверняка.
  Я лежу и думаю о пулях. Интересно, что больше вредит престижу хозяина - поспешная продажа дома или стрельба в саду? Хотя когда человеку прищемило престиж, он не думает о таких мелочах.
  Джаркин уже рядом, я слышу его дыхание и сжимаю листья в кулаке.
  Остановился. Целится. Дышит тяжело, рука дрожит. Поодаль топочут компаньоны.
  В голове, полная ясность, словно только что выспался. Голова хрустальная, а мышцы словно солдаты, готовы выполнить любой приказ.
  Не поднимаюсь и не подпрыгиваю - взлетаю и в развороте обрушиваюсь на Джаркина. Он рвётся, дёргается, револьвер стреляет в воздух и летит прочь. Мы снова падаем в листву, но теперь охочусь я, и у него нет ни малейшей надежды.
  (этой штуке меня научило Животное - и я чудом уцелел, когда увидел это в первый раз. Секрет в том, что ты впиваешься противнику в горло, когда он ещё только думает обороняться)
  Когда я поднимаю голову, двое оставшихся стоят неподвижно. Один сунул руку за пояс, но достать не решается.
  Рывок и прочь. Куда угодно. Наружу.
  До выхода уже не доберусь, это очевидно. Поэтому ноги бегут, а голова ищет выход.
  Два выстрела - почти одновременно. Соседняя осина - чёрная полоса - вздрагивает и брызжет в лицо чёрными опилками. Глаз шарит убежище и видит только стёкла небольшой веранды.
  На обоснование времени нет. Оттолкнувшись, лечу прямо в стеклянную плёнку, похожу на гладь воды,- и когда они уже сыпется алмазным дождём, правое плечо прошивает пулей.
  Я лежу на полу и вижу лепной потолок. Роскошные, витые ромашки. Интересно, который я по счёту человек, который это заметил. Редко встретишь среди Джаркинов знатоков архитектурного декора.
  Я поднимаюсь и чувствую, что победил. Мой главный союзник - здесь. Там, за стеклом, две чёрные тени, у них револьверы и много друзей. Но это уже не важно.
  И в последний момент перед тем, как всё решится, я делаю то, что давно стоило сделать. Пронимаю уцелевшую руку (в плече стреляет) и глажу его чешуйчатую шеи.
  Животное косит золотым глазом и улыбается левым клыком. Оно всё понимает, потому что любовь была ещё тогда, в его времена.
  И готовится прыгнуть на тех, кто остался снаружи.
  Крот ищет Копателя
   "Крот - это фамилия",- такой была первая фраза, прозвучавшая, когда он начал новую жизнь. Миновав туман беспамятства, его глаза увидели серый брезент полевого госпиталя, койки с ранеными и низенького-низенького фельдшера, заполнявшего карточку.
  Четыре дня назад Крот и ещё трое отступали за деревню по меже через неспелое кукурузное поле. Канонада только началась и им ничего почитай не грозило, но левая нога вдруг зацепилась за какую-то ямку, он полетел кубарем, успел почувствовать, как по лицу дохнуло пламенем, а затем весь мир опрокинулся и погас.
  Спустя две минуты после возвращения к свету и воздуху Крот узнал, что сегодня утром подписано перемирие, так что долечиваться он будет уже дома, а что касается армии, то увольняться можно хоть сейчас - перенёсший контузию считался к службе непригодным.
  В родном городе Крот долго-долго смотрел в реку, пока, наконец, не понял, что вторая его война, настоящая, ещё только-только начинается.
  Противником в ней стали Копатели, и в борьбе с ними Крот был не один. Эти загадочные создания озаботили тогда все четыре стороны света: про них спорили на лавочках, писали в газетах и даже посвящали программы по телевизору. Рассекреченные сведенья затопили умы - оказывается, ещё за год до конца войны в полях и на обочинах стали появляться вырытые неизвестно кем и как ямы, достигавшие метра в диаметре и уходившие в глубину едва ли не до верхних Тоннелей.
  Гипотез возникло уйма, причём самые здравые исходили из того, что копают наверняка изнутри, но всерьёз их исследовать было, разумеется, невозможно и все найденные ямы попросту бетонировали, наспех измерив и заложив снизу железным листом. Даже военные не решались их расковыривать - в конце концов, кто знает, что можно ждать от пусть даже и необитаемого подземного лабиринта, где время течёт в обратную сторону.
  Имелись свои соображения и у Крота. С памятью, правда, было не очень - одни куски потерялись, многие перепутались - но в одном он был уверен: копали изнутри, копали намеренно и был один случай, когда почти что на его глазах один человек из такой вот ямы вылез. Крот не очень, правда, помнил, что это был за человек, куда этот человек потом делся и даже когда он всё это видел - до войны, во время или может быть после?.. Однако как не посмотри, это было вторжением, а раз это и вправду вторжение, (он был почти уверен), то ситуация весьма серьёзна: ведь, так или иначе, армия, пришедшая из Тоннелей, будет вооружена оружием будущего. Завоевав наш мир, они могут преспокойненько им править сколь угодно долго, неуклонно возвращаясь домой с каждым шагом секундной стрелки.
  Даже в самом начале было ясно, что одиночке в этом деле места нет. Каждый раз, когда он добирался до ямы, бетон уже засыхал, а местные жители безбоязненно ходили мимо, громыхая вёдрами и делясь впечатлением об увиденной боевой технике - "фуфло, вот на войне было на что посмотреть!". Зная, как это бывает, он предположил, что должно быть какое-то отдельно подразделение с приписанной бетономешалкой, которое оперативно выезжает на место и тихо делает свою работу. Оказалось - и вправду есть; более того, существует целый специальный отряд, который и ведает всеми злокозненными Копателями. Устроиться туда удалось водителем, подправив предварительно нехорошие записи в карточке и всячески напирая на большой опыт службы. Теперь был шанс хорошенько приглядеться и уяснить, что тут к чему.
  Висевшая в штабе (куда, случалось, не возвращались целые месяцы напролёт) карта с чёрными точечками найденных дыр напоминала шкуру обезумевшего леопарда. Не было даже малейшего намёка на то, что их привлекают судоходные реки или плодородные почвы; скорее, они просто плодились, наподобие бактерий в питательном бульоне. Уже на месте, возле ещё нетронутых дыр, Крот замети, что для спуска они крутоваты и если грохнешься, то и костей не соберёшь. А вот наружу выбираться попроще, только что скоб на стене не хватает. Возможно, у пришельцев на ногах были "кошки", или они сами по себе когтисты, словно кошки и такой откос для них не преграда. Чтобы спрыгнуть вниз, разумеется, не могло быть и речи - первыми обступали яму часовые, нервные и всё ещё перепуганные, сжимавшие автоматы так, что пальцы белели, и даже листы сверху клали, сталкивая вниз и утрамбовывая специальным длинным шестом. Когда заливали почему-то казалось, что отдельные белые капли ухитряются-таки просочиться и падают вниз, где беззвучно ревут невидимые временные водовороты, там смешиваются, запутываются, приходят в противоречие сами с собой трижды циркулируют из вещества в антивещество и обратно, причём не по прямой, а по произвольному изогнутому лабиринту и всё это для того, чтобы под давлением чуждой теперь гравитацией взлетать вверх и ударять, словно дождинки, по железу, так и не успев даже застыть.
  Ещё одна особенность: ямы были практически одинаковы, независимо от того, где они были выкопаны. Из этого делали вывод, что копают их отнюдь не голыми руками: там, внизу есть для этого некая изощрённо-хитрая машина, которая кромсает, роет и одновременно прячет все отходы куда-нибудь в прошлое, нагромождая, должно быть, из них целые новые континенты: ведь ни одной горки на поверхности так ни разу и не обнаружили. Ямы вообще были малозаметны, эдакие чёрные дырочки, пулевые ранения в рассыпчатом теле земли и смотрелись настолько обыденно, что просто чудо, что в них никто не провалился и не нагадил. Или, может, всё-таки нагадил? - ведь никогда не знаешь, на чью голову предстоит рухнуть дерьму, запущенному вдаль по извилистой ленте времени. Вдруг какой-нибудь хозяйственный чувачок всё-таки скроет свою ямку под деревянным гробиком сортира и много-много дней будет пользоваться бесплатно-бездонной канализацией, отравляя жизнь и предкам и потомкам?
  От бед дней завтрашних мысли перетекали к делам насущным, личным и сегодняшним. Да, Крот был теперь рядом с ямами, буквально трогал их руками, закрывал и запечатывал, как мог... и всё же к таинственному Копателю не приблизился ни на шаг. Главный злоумышленник всё так же проскальзывал между пальцами, скрываясь в бесконечных Туннелях и почти наверняка хохотал оттуда над тщетной вознёй горемычных наземных жителей. Да, этому не навредишь, сколько ни бетонируй. Парень был головастый, работал чётко, а о его скорости говорить было просто бессмысленно: скорость как расстояние за единицу времени было ничем для существа, которое хватало горстями и плавало по нему, словно рыба по игрушечному замку в аквариуме. А с уничтожением скорости уничтожилось и расстояние; Крот, случалось, чувствовал себя весьма неуютно от мысли, что Копателя, возможно, не придётся даже преследовать. Кто знает - вдруг и после победы с ним придётся долго-долго воевать, побеждая в каждой стычке, и не потому, что враг слишком живуч, а просто чтобы довести до конца изогнутую петлю времени?
  Все эти безумные гипотезы Кроту, конечно, не принадлежали. Он их просто впитывал: ведь чего только не услышишь в долгих ночных переездах по местности, название которой склеено из трёх языков и незнакомо даже тем, кто её населяет? Почти все в группе, даже те, кто просто раствор заливал, ощущали себя сопричастными тайнам природы и гипотез возникало как раз сколько, сколько бывает, когда ни одну из них не собираются применять на практике. Там же он узнал о Доме земли - судя по описанием, это было что-то вроде института, но без студентов, просто небольшое строеньице, доверху забитое специалистами в белых халатах и могучими счётными машинами, занимавшими по пять-шесть комнат. Целыми днями жевали они поступавшие данные, получая весьма неопределённые результаты. Формально, их бригада тоже была туда приписана, но давным-давно забыла дорогу к этому загадочному домику, ограничиваясь развнедельным бесцветным отчётом, из которого нельзя было узнать ничего нового. Те считали, эти бетонировали, с одним и тем же нулевым и тщетным результатом; вот и выходило, что работая в одном поле, они в упор не замечали друг друга.
  Случилось так, что душным летним вечером, когда сизые тучи были похожи на тюки с неочищенным льном, Крот заменял приболевшего водителя, чьё имя он так, кстати, и не запомнил. Вместе с начальником группы он отправился на телеграф отчитаться об очередной яме и там сфотографировал глазами квиток с адресом. Спустя неделю, когда водитель уже оправился и вернулся, непонятный недуг свалил и Крота. Врачи говорили о переутомлении, мнение Крота было другим. После двух дней в больнице он пропал, сообщив дежурной медсестре, что намерен навестить домашних и к вечеру будет.
  Насчёт домашних он лгал - никакого дома у него не было и едва ли он смог бы припомнить сейчас имена даже самых ближайших родственников. Другое дело Копатель: невидимый и неслышимый, ворочался он где-то в земле и всегда оставался поблизости, даже уползая всё дальше и дальше. Грохоча по знакомым дорогам в расхлябанном армейском пикапчике, за бесценок сдававшемся напрокат, Крот думал -а может, только читал в иероглифах мелькавших мимо домов - что даже мир стал для него теперь ненастоящим, вместе со всеми его городами и перелесками. Это была просто тень, локальные пятнышки на блёклом отражении противоборства Тоннелей с реальностью. Очень долго и он сам был кусочком такой вот тени и только теперь, кажется, нащупал дырочку в стене, сквозь которую даже тень имеет шанс пробраться в мир настоящих предметов.
  Дом Земли стоял в ложбине, словно вбирая в себя все окрестности. Формально принадлежавший к ближайшему городу, он был вдвое старше и в тысячу раз незаметней. Чем он: приземистое двухэтажное строеньице из каменных блоков, больше всего похожее на крошечную некрасивую руинку, в которой даже туристам показать нечего. Постов с охранниками было два: выше по дороге и возле ворот, на обоих хватило удостоверения участника Группы Поиска.
  Когда он оказался внутри, вечер уже сгустился, окна зажглись весёлым деловитым золотом и древние обшарпанные стены казались почти неприступными. В неестественно-ярком вестибюле Крот встретил человека в белом халате; тот шёл по дну океана из собственных мыслей и даже не посмотрел в его сторону.
  Спустя полчаса Крот отыскал то, что горе-исследователи искали третий десяток лет. В небольшой курилке под пожарной лестницей пряталась крошечная дощатая дверца, которая вела, однако, не на улицу, а в неведомые глубины. Люди, увлечённые точками на карте, на дверцу внимания не обращали, полагали, что ведёт она на улицу, хотя улица была в совсем другой стороне. Ключ ржавел на гардеробной, под вонючим слоем пепла в старой пепельнице. Открылась лестница, узкая и зажатая осклизлыми стенами.
  (Крот не знал, как нащупал это место. Просто чувствовал - впервые столкнувшись с ямой, люди стали бы изучать её пристально-пристально, едва не до посинения, а потом, уже лицом к лицу с непостижимой бездонностью - заколотили, забили, зацементировали её, чтобы искать ещё где-нибудь, благо разных мест на земле много. Но должна же где-то быть нора, из которой эта змея выползла!)
  Крот зажёг карманный фонарик, которым, случалось, светил в бездонную глубину очередной ямы и двинулся вниз, стараясь как можно быстрее привыкнуть к здешнему воздуху. Что-то ему подсказывало, что новые преград не будет, а даже если и будут, то иного, не противочеловеческого свойства. Лестница уходила прямо вниз, но когда он обернулся, то оказалось, что вход исчез из вида, словно бы проглоченный поворотом. Теперь Крот спускался совсем безбоязненно: и впереди, и позади была одна и та же тьма.
  Шаги он не считал, поэтому спуск прошёл безболезненно. В самом низу оказался длинный тёмный коридор, с высокими сводчатыми стенами и колеёй рельс под ногами. Всё вокруг было похоже одновременно и на метро, и на шахту, по каким бегают стремительные вагонетки. Между стен блуждал ветер, но незнакомый, не такой, как на поверхности. Далёкие повороты отливали синим туманом. Там были фонари, в их выхолощенном сиянии на светлых кирпичах стен проступали незнакомые чёрные буквы и указатели.
  Тупиков не попадалось, трубы-коридоры выходили из сумеречной бесконечности и в неё же и ухали, а вот повороты имелись и рельсы сходились, всегда под прямыми углами. Были ли стрелки, он не разглядел, просто подумал, что они наверняка должны быть, потому что иначе поезд не проедет. А вот станций не наблюдалось - или он до них просто ещё не добрался? Однако не нашлось особенного сходства и с метро: сама планировка держалась принципа городских улиц.
  За следующим поворотом его ожидало кое-что поинтересней. Очередная колея шла вертикально - из потолка в пол - чёрный скелет на фоне сизого сияния, словно огромная лестница с широченными перекладинами. И в полу, и в потолке чернели проёмы точь-в-точь того же размера, что и сам туннель.
  Послышалось пение поезда. Он был ещё далеко-далеко и всё-таки слышался, грохотал, откусывал путь железными зубами колес и проглатывал его ухмыляющейся кабиной.
  Крот подошёл к рельсам, запрокинул голову и усидел жёлтый огонёк. Порыв ветра растрепал его волосы. Он отошёл, прислонился к стене и долго смотрел, как грохочет сверху вниз брюхо поезда, длинного-длинного, вагонов не меньше, чем в десять. А потом остался только запах, усталый и с железистой примесью.
  В соседнем тоннеле поворотов не было совсем. Через, наверное, час или два он наткнулся на остановившийся поезд. Теперь было видно, что состав похож скорее на железнодорожный, чем на те, что летят по сумрачным норм метро - тяжёлый, необтекаемый, с чёрными параллелепипедами вагонов, похожих на исполинские железные ящики. Их было три или четыре, ощутимо меньше чем в том, который он видел десять минут назад. Тягач шипел, выталкивая зыбкий белый пар.
  Одна из дверей оказалась открыта. Крот заглянул, потом вскарабкался.
  В тамбуре - пусто, только окно, где обычно выставляют номер вагона, загородила громоздкая стальная коробка, более всего напоминавшая тяжеленный стародавний пулемёт, давным-давно проржавевший и изошедший вонючим маслом. Скрипела засохшая грязь. Крот шагнул в проём и увидел, что в вагоне нет даже перегородок и повсюду сушатся простыни на верёвках, натянутых под самыми неожиданными углами. Вид у простыней был весьма мерзкий: все, как одна, сырые, вонючие и дырявые.
  На угловом сидении "возле сортира", какие в билетных кассах продают в последнюю очередь, сидела девочка в заплесневелом тулупе и что-то ела ложкой из мешка. Крот узнал в ней бывшую одноклассницу и где-то на задворках ума слегка удивился, что она, похоже, так и не выросла. Фамилию её он не вспомнил, зато обнаружил, что ещё в школе она всегда сидела на угловой парте, той самой, что расположена под окнами.
  - А стекаву всё так же ходит по ночам,- сообщила она. Ноги были в ботинках на кроличьем меху, причём носки терялись в темноте, и казалось, что с них смотрят крошечные кроличьи мордочки. Стало ясно, что осмысленного разговора не получится, поэтому Крот решил больше здесь не задерживаться. Путешествовать с поездом не хотелось - вспомнилось, что ещё на поверхности через его уши проскочила история про какой-то Подземный Поезд ZZZ, который возникает из тёмной арки только в строго определённое время и в строго определённом месте, чтобы прогрохотать мимо перепуганных людей по совершенно незаметным в обычные дни рельсам. Он даже как-то видел эти рельсы, очень противно блестели они в мокром асфальте и весьма-весьма Кроту не понравились. Поэтому дошёл до следующего тамбура, подёргал запертую и холодную дверь и опять прошёл через весь вагон, чтобы выйти там же, где вошёл. Вдалеке пел другой поезд, и стонали рельсы под топотом тяжёлых колёс.
  ...Теперь он шёл осторожней - если время здесь менялось с каждым шагом, то вполне могло оказаться, что она попадёт вдруг в самый эпицентр строительства, а то и взрыва, во внезапную огненную зарю прокладки безграничных тоннелей. Поэтому Крот был настолько весь во внимании, что даже как-то и прохлопал тот момент, когда оказался на станции.
  Станция напоминала перевёрнутую каменную чашку. Вокруг громоздились серые кирпичи, сложенные в аккуратный полушаг и восемь жёлтых ламп горели через равные промежутки. На платформе не было даже скамеек и только облупленная жёлтая полоска отделяла её от рельс.
  Самой главной здесь была женщина в мундире с незнакомыми значками на погонах. Стены её кабинета были обиты листами белого металла, а подчинённые обращались к ней уважительно: тётенька Людоед.
  - Имейте в виду - идёт война,- она произнесла это таким тоном, словно знала, куда направлено это неумолимое движение,- Через нашу станцию за неделю - полторы тысячи человек, и это только половинная загрузка. Лишние проблемы и люди нам здесь не нужны. У вас какая часть?
  - Признан непригодным.
  - Значит, санитар. Дальше по коридору, вам всё нужное выдадут.
  Значки и пометки на ткани он уже где-то видел. Потом пришлось подождать - прибыл поезд, груженный солдатами в незнакомой и всё-таки очень знакомой форме. С памятью здесь было ещё худе, чем на поверхности, он теперь даже не помнил, зачем пускался. Скорее всего, временная инверсия: вдруг на местных часах всё ещё по-прежнему эпоха, когда он ещё не родился? Пришлось хорошенько покопаться в голове, чтобы хотя бы не забыть, кого он здесь ищет. Земля и вправду оказалась толще, чем он думал, она глотала не только шум, но и все воспоминания о том, что снаружи.
  Туда, наружу, вёл коридор с шаткими плитками на полу. Лестницы никакой, только дырка в потолке и крошечный комочек света на полу. В него и вступали, пропадая с лёгкой бесцветной вспышкой. Крот сделал шаг и тоже пропал, чтобы оказаться возле ямки - точь-в-точь такой же, как те, которые он некогда бетонировал. С трудом взгляд, словно крючок впившийся в чёрную дырку, он увидел синий тент летнего неба, серебристо-зелёную стену кукурузного поля и деревеньку с белыми домишками, походившими на покинутые муравейники. Далеко, на другой стороне поля, бежали четверо, вяло пригибаясь под ленивым буханьем артиллерии. И ещё до того внезапного и вообще-то неотвратимого момента, когда один из них зацепился ногой за дырку в земле и полетел кувырком, а на его стороне деревеньки из точь-в-точь такой же дырки появился целый танк с дулом и тупорылыми пулемётами, он уже опять приник к яме и полез обратно в сырую, жирную утробу, растягивая дыру ладонями и морщась, морщась от натуги. Сперва земля не пускала, проход казался вполне привычно-заурядной ямой, но потом поддался, разошёлся, открыл сырую непокорную внутренность, а уже после, когда облепил со всех сторон, попытался сперва вытолкнуть ("словно рождаешься наоборот"), а после перестал, поддался, и он прошмыгнул по щучьему лазу между светом и тенью и снова оказался на станции, среди бесконечных тоннелей и головокружительно поющих поездов.
  Один из них как раз дымил на станции; из дверей спрыгивали солдаты в точь-в-точь такой же форме, какая была у него ещё на войне, до поездов и тоннелей. Пересмеиваясь, щурились на огоньки и обсуждали, разрешают ли здесь курить. Как можно незаметней проскользнул он мимо, забросил халат санитара в распахнутую дверь вагона и исчез в грохочущий тьме тоннеля, где время и мрак смешались в бескрайние непроходимые туманы.
  
  С тех самых пор бродит он по тоннелям, а я копаю яму за ямой, чтобы он смог когда-нибудь из них выйти.
  Влюблённые в логове барсука
  Перебравшись (вместе с чаем и иероглифами) из Срединной Империи в страну Ямато, барсук-оборотень Тануки зажил совершенно другой жизнью. На родине он занимал промежуточное положение между лазурными лисицами-духами тысячелетних лиственниц и девушками-выдрами озера Хушань - на одном из самых нижних этажей затейливой мифологической иерархии. Но в его былосатой мордочке было что-то привлекавшее сердца и очень скоро барсуки-оборотни стали искушать патриархов и прыгать по крышам императорского дворца. Позже у них появились свои алтари в высоких горах, мастера-фехтовальщики, обученные своему искусству лукавым зверем и целые самурайские роды, называвшие Тануки в числе предков.
  Удивляться не приходится: даже его лишённый мистического ареола европейский собрат нередко задаёт жару. Гурисимику-сенсей передаёт историю о том, как несколько немецких биологов ночевали в Беловежской Пуще. Как-то ночью один из них вышел из палатки по нужде и нечаянно облил кравшегося в кустах барсука. Полный экологического гнева, барсук бросился на учёного, типнул его за тот самый орган и долго-долго, невзирая на ругань, удары и пинки участников экспедиции, не желал отпускать.
  Алтарь Тануки, возле которого росла Адзаруни (я не скажу, в какой провинции) был одним из самых известных в то время. Её отец был при этом алтаре кем-то наподобие настоятеля, а матери она не знала - может быть, он просто удочерил осиротевшую девочку. Отец, пусть и косвенно, происходил из рода, управлявшего всей провинцией: он был чьим-то побочным сыном и в юности даже носил меч, но после смерти покровителя и наступления мирной эпохи, решил уйти в монахи, надеясь вместе с именем сменить и судьбу. Тануки считался одним из предков клана и его поставили служителем, чтобы не отдавать родича в чужие руки. Упитанный и улыбчивый, с сильными, как у дровосека руками, настоятель неплохо дополнял своего пронырливого подопечного.
  Паломников было много (большей частью одиночки, любители извилистых дорог) и пост считался важным.
  Адзаруни барсука недолюбливала. Высокая и сильная, с прямой, словно мачта, душой, она была совершенно помешана на фехтовании и мечтала ошеломить своими победами лучших мастеров её провинции. Окрестные жители её боялись, парни распускали непристойные слухи, а люди из замка, приезжавшие ночью на тайное поклонение, видели её тренировки и обещали, что по достижении зрелого возраста возьмут воинственную девушку к себе и приставят к ней хорошего наставника.
  - Она одержима, конечно,- говорил господин Курамори,- Но и одержимые могут принести пользу.
  Адзаруни не обижалась. Её интересовали лишь рассветные ветры да взмахи меча.
  Но первый серьёзный противник оказался не из тех, которых можно разрубить одним ударом. Спустя несколько дней после шестнадцатилетия замок решил выдать её замуж.
  Женихом был назначен Като - девятнадцатилетний вассал семьи, управлявший соседней провинцией. Его отцу было рекомендовано совершить сепукку; сын сделал всё, чтобы проступки отца были забыты.
  Политические мотивы смешивались здесь с любопыством: первая же семейная неурядица обещала закончится боем на мечах и всем было очень интересно, кто одержит победу.
  Чтобы её унижение стало окончательным, на свадьбе должна была присутствовать её подруга детства Кадзуко, знаменитая своими стихами и капризами. Она была старше Адзаруни примерно на год и иногда приезжала погостить. Девочки лазили по алтарю, ловили рыбу в ручье, а однажды подрались, причём Адзаруни вышла победительницей. Позже Кадзуко получила придворную должность в Эдо и уехала вкушать столичные радости.
  Так затягивалась вокруг неё шёлковая петля обычаев. Бессильная что-то изменить, Адзаруни проводила все свои дни в святилище, отрабатывая удары и комбинации. Её отец предпочитал жить внизу, в деревне, напротив постоялого двора, чтобы не портить одиночество Тануки своим зажиточным домом и каждое утро подниматься по ста тридцати ступеням к крытому алтарю. Рядом стояла небольшая ухоженная хижинка; в ней можно было отварить риса или переждать полуденную жару. В этой хижине она отсыпалась по ночам или пряталась от редких паломников.
  Однажды Като решил навестить свою будущую жену. Пока в замке шли приготовления к свадьбе, он отправился к алтарю Тануки.
  Но Адзаруни увидела его раньше. Возле алтаря росла большая красная сосна и она обожала забираться на неё и разглядывать окрестности: в хорошую погоду можно было разглядеть стены замка и даже лодки на пристани. Дорога в деревню была видна оттуда как на ладони, и одинокий всадник на хорошей лошади сразу бросился в глаза. Даже сейчас, в сумерках, можно было разглядеть нашитый на груди герб.
  - Там мой жених,- сообщила она отцу,- Но мы будем разговаривать утром. Я очень устала.
  Пот действительно пропитал её одежду так, что она облегала тело, как кожура печёное яблоко.
  Когда Като приехал, в деревне уже зажгли фонари. Поговорив с отцом невесты, он устроился на постоялом дворе.
  В час, когда полночь затопила и небо, и землю, Адзаруни выбралась из придорожных кустов с верёвкой в одной руке и ножом в другой. Перебравшись через стену, она прокралась на второй этаж и бесшумно распорола бумажную дверь комнаты, где спал Като.
  Она не собиралась его убивать или даже ранить. Просто переубедить и показать пантомимой, чем может закончится их первая брачная ночь.
  Словно кошка, прыгнула она в комнату - и замерла, ничего не понимая. Комната была пуста. Только ветер колыхал холодные белые занавески.
  Дорога назад, к алтарю словно завязывалась в узел под ногами; первый раз в жизни её светлая лента казалась сужой и незнакомой.
  На поляне её ожидало ещё одно чудо: в хижине горела жаровня. Отсюда, из темноты, она казалось жерлом вулкана, подсвеченным алой магмой за несколько мгновений до извержения.
  "Тануки пришёл,- решила она,- и утащил Като. А теперь и меня.
  За все шестнадцать лет жизни возле алтаря она видела Тануки только во сне, но по случаю таких бед он мог явиться и во плоти.
  Она взмахнула несколько раз ножом - и ворвалась, в домик, крича и замахиваясь, словно мясник на огромную тушу. Споткнулась об жаровню, обожглась искрами и замерла, чувствуя себя очень глупо.
  Вместо Тануки в хижине был Като; он закрывался руками и просил выслушать.
  После долгих извинений выяснилось, что он влюблён в Кадзуко, чья изнеженность казалось ему редким предметом роскоши. Большую часть разговора он описывал достоинства своей избранницы и Адзаруни потребовалось немало усилий, чтобы узнать, что ему нужно.
  Като просил её помочь устроить свидание в каком-нибудь уединённом месте, где можно говорить не через решётку и обнимать не только кисть руки. А ещё лучше - прожить несколько месяцев, пока в замке не смирятся с его выбором.
  Адзаруни уступила им хижину.
  Свидание состоялось спустя три дня, мрачной грозовой ночью, какие бывают после долгой и пыльной жары. Адзаруни стояла на пороге в старой бамбуковой шляпе, опущенной на глаза, и опиралась на длинный меч, принадлежавший когда-то её отцу. Со стороны она казалась точной копией бродячего ронина с гравюр той поры.
  Меч нашёлся в хижине, когда она и Като приводили её в порядок. А вот короткого, для боя в комнате или в лесу, они не нашли; отец, должно быть, хранил его дома.
  Лил дождь, пахнущий горьким осенним дымом. Адзаруни растворялась в его звуках. Вздохи и скрипы из домика ей не нравились, как не нравилось всё, созданное руками человека, и она вслушивалась в далёкие звуки, окаймлявшие ночь: шум взмыленного ручья, несущегося во весь опор по горному склону, перестук капель на сосновых лапах, траве и чешуе черепицы и тяжёлые, словно бочки, раскаты далёкого грома. Потом вплёлся ещё один звук: звонкие, регулярные шлепки ниже по склону. Сначала она думала, что это олень, а после, прислушавшись, поняла, что звук совсем человеческий: чьи-то деревянные сандалии стукали по каменной лестнице.
  Дождь усилился, его струи лились с полей шляпы, словно серебряный занавес из воды. Сверкнула молния и она увидела незваного гостя: в таких же, как у неё, широкой шляпе и чёрной накидке, с бамбуковым посохом в одной руке и каким-то свитком в другой, перед ней стоял её отец.
  Раскат грома проглотил начало его речи.
  - ...или плачь, а лучше плачь, чтобы потом по-настоящему радоваться. Ты добилась своего. Замок будет просить для тебя меч и веер самурая.
  - Отец, что ты говоришь?- девушка нахмурила мокрые брови,- Разве женщине может быть пожалован воинский титул? Или ты думаешь, что я совершенно обезумела и не знаю обычаев?
  - Наш господин добился того, чтобы твоё дело рассмотрел сам император. Услышав о твоём упорстве, он подготовил указ о том, что тебе, отныне, следует считаться мужчиной и состоять в первом сословье.
  - Отчего же такая милость?
  - Потому что на тебя будет возложена миссия большой важности.
  "Он говорит словами из свитка",- подумала Адзаруни,- "Надо же, ещё не забыл иероглифы".
  Сама она с большим трудом выучилась лишь "женскому письму". Свиток первой части "Повести о принце Гэндзи" так и остался недочитанным - Адзаруни не была расположена к галантой прозе.
  - Что за миссия?
  - По наущению некоего злого духа, проникшего в его, некогда благословенное, семейство, наместник провинции, которому служит Като, вступил в отношения с заморскими дьяволами. Несколько дней назад он и другие подобные ему безумцы подняли мятеж против нашего благославенного императора. Под предлогом свадьбы они послали в наш замок этого мерзавца Като, который должен был убедить нашего господина принять сторонцу проклятых мятежников. Когда же наш господин отказал ему - Като внезапно исчез вместе с госпожой Кадзуко, одурманенной его лживыми обещаниями и колдоваством. Страшно даже подумать, что будет, если выяснится, что фрейлина императорского дома вступила в сговор с одним из мятежников. Ты знаешь здесь все тропы, пещеры и хижины. Найди и убей их обоих!
  - Будет исполнено, отец,- девушка поклонилось, так и оставив его с открытым ртом. Сейчас, излив слова из свитка, он понемногу приходил в себя: отошёл от хижины и сел на небольшую скамейку возле святилища, словно не хотел иметь ничего общего с тем, что происходит, но сказать ничего не успел - Адзаруни уже отбросила шляпу на спину и нырнула в дом.
  Там было жарко и темно и звуки любви ползали по стенам, полу и потолку, словно хотели ускользнуть от её всесокрушающего удара. Пришлось зажечь фонарь и она увидела на полу два горячих золотистых тела, перевязанных чёрным шёлком волос, слишком занятых, чтобы отвлекаться на вошедшую.
  Като был снизу: он заметил её первым и, не прерывая своего занятия, поднял удивлённые брови и уже хотел, должно быть, спросить, не собирается ли она присоединится к их забавам. Адзаруни крепко-крепко сжала веки, разом выкинула из головы все мысли, взмахнула (тысячи тренировок!) мечом и изо всех сил ударила - насквозь, изо всех сил, так, что невидимая теплая кровь забрызгала ей лицо.
  Она не открывала глаза ни когда затихли вопли и хрип, ни когда перестала дрожать рукоятка, ни когда затрепетал и погас свечной огарок в фонаре, погрузив комнату в холодную ночную тьму. Только когда что-то тёплое прильнуло к её ногам, она распахнула глаза и поняла, что стоит в луже чужой крови. Дождь уже умер, в окне виднелась луна, похожая на далёкий хрустальный шар, и в её нежном женственном свете всё было чёрным: и груда из сплетённых тел на полу, и их кровь, окатившая стены и затёкшая ей под сандалии, и узкая дуга старого меча, пронзившего плоть и ушедшего сквозь настил прямо в землю. Вытащить его оказалось непросто, он поддался только с третьей попытки. Вытирая лезвие и лицо чем-то из одежды незадачливых любовников, она пыталась смириться с новым чувством. Ей казалось, что после удара её душа стала такой же, как и лезвие меча: цельная, непреклонная, и изящно изогнутая, она была готова поразить всё, что будет угодно её господину.
  На пороге её встретили посвежевший воздух и умытые звёзды. Она оглянулась в поисках отца, но нигде его не увидила.
  На скамейке вместо отца сидел барсук - огромный, полосатый, лоснящийся даже в лунном свете. Заметив девушку, зверь изучил её ленивыми глазами, отвтатительно фыркнул и бросился прочь - молния меча звякнула по пустому дереву, выломав несколько щепок.
  На скамейке желтел обрывок свитка, измазанный следами барсучьих лап. Адзаруни бросилась в святилище за свечой, чувствуя, как земля что земля словно выскальзывает из-под ног.
  На обрывке было одно-единственное слово, нацарапанное словно бы звериными когтями. Словно иронизируя над её безграмотностью, внизу была написана его расшифровка азбукой хираганы.
  Одно-единственное слово.
  "Убийца".
  Адзаруни попыталась вспомнить, какая казнь неоназначается женщине, убившей человека из военного сословия и придворную даму, но не смогла. И, опёршись на меч, в первый и последний раз в своей жизни расплакалась.
  Холм Двадцати Шести Ящериц
  I
  Есть огромная разница, отразишься ты в зеркале или в стакане. Ведь в стакане ты просто на себя смотришь, а вот отражение из зеркала тоже смотрит на тебя во все глаза. Ты начинаешь себя с ним смешивать, путать, а ведь это и есть одна из главных причин, по которой за зеркалами с самых данных времён предполагали некую волшебную силу. Очень рискованно, например, даже в мыслях произносить перед зеркалом слово "смерть": на какой-то миг по лицу пробежит его тень и зеркало тут же её подхватит, а лицо, устыдившись несходства, моментально пытается повторить и дополнить это жутковатое выражение. Очень долго придётся потом выковыривать из головы всякие мрачные мысли, что слетятся туда, перепутав тебя с мертвецом.
  Если же говорить о зеркалах далёких, тёмных, не для тебя повешенных, то очень-очень редко можно узнать себя в их сумрачном отражении. Ты словно получаешь его в непрошенное наследство; немного похожее чувство испытываешь, обнаружив в самый разгар большой войны парадный портрет собственного прапрадедушки, который, оказывается, был адмирал - но другого, вражеского флота.
  Так, или почти так чувствовал себя и шестнадцатилетний Авенамчи, когда он и ещё двадцать три совершенно незнакомых друг с другом родственника съехались в Букову на оглашение завещания Кавармфа, барона Тамкурского, богатого и цепкого старика, целых семьдесят девять лет не выпускавшего из пальцев скрипучую свою жизнь. Владения его были столь обширны и разнообразны - начиная от земли под заброшенной мыловарней и заканчивая бессрочным правом на процент от прибыли во всех серебряных рудниках, которые были или будут открыты в северо-восточных экспедициях, - что собрались они не в столице его империи - империя старца не имела столицы - а прямо в нотариальной конторе, на втором этаже, в тесном закутке, служившим, кажется, для подписания брачных контрактов. Мест не хватало, нотариуса с заднего ряда было и не разглядеть, поэтому пока с лиц счастливых наследников сползали сладкие мечты и любой, даже самый сочный кусок начинал казаться недостаточно лакомым, Авенамчи закрыл глаза и попытался себе представить себе план владений. Он всё никак не мог понять - как пусть даже и умнейший человек может управиться с этой шкурой взбесившегося леопарда? Отрезая лучшие участки лесов и пашен и сжимая в крошечные кружочки землю возле мостов и колодцев, даже здешние владения напоминала чернила, пропитавшие бумагу, оставив нетронутые белые острова. Когда наконец дошли до "любимого двоюродного внука" (это что ещё за степень родства такая?), Авенамчи. признаться, не сразу и понял, что говорят о нём и буквально чудом не упустил сообщение, что ему отходит замок Лак"махв"тшанг-Рунг, чьё название на обычные карты наносят как Лакметашур, а с одного из древних языков (он не разобрал, какого) переводят как Холм Двадцати Шести Ящериц. Основанный лет четыреста назад, он был всерьёз перестроен двумя веками позже и с тех пор даже не ремонтировался. Старик купил его за бесценок у обедневших потомков хозяина. За полгода до сделки была попытка перепродать сооружение военному ведомству, но комиссия из Фортификационного отдела признала его непригодным для обороны - стены оставались целыми, но перегородки в подвалах рухнули, и многие комнаты затопило водой. Не было возможности разместить в нём даже роту, не говоря о серьёзных силах. Поэтому замок так и остался стоять и разрушаться, превратившись после покупки Кавармфом в ещё одну строчку одной из толстенных учётных книг старика - тех самых, что лежали сейчас на столе, с обложками из шестисотлетнего дуба.
  Как ни удивительно, но именно на Холм он и перебрался после того, как проиграл в позапрошлом году процесс против своей собственной единственной внучки, которую собирался лишить наследства и был вынужден отдать ей дом, служивший ему чем-то вроде резиденции, вместе с огромным садом и всеми прилегающими полями и сенокосами.
  Удалившись на Холм, как в изгнание, он в первый же день осмотрел все постройки и велел развернуть повозки, что везли кровати, шкафы и учётные книги и отправить их в большой каменный дом, что стоял на южной окраине Букавы и отошёл, кажется, вон той высокой беловолосой девушке с колючими глазами и губами, что умели кусать ничуть не хуже, чем зубы.
  Да, было очень похоже, что барон не собирался задерживаться в замке надолго. Максимум на неделю, может две; даже обед он велел готовить из местной дичи, не утруждая двери старых кладовых - однако всё равно вышло так, что он остался там навсегда.
  Как-то утром, когда грачи кричали на подоконнике дозорной башни, прислуга нашла старика мёртвым. Поверенный, явившийся опечатать имущество, обнаружил, что из всего замка обжиты только четыре комнаты на первом этаже - старик словно прикидывал, стоит вступать в такую жизнь - от которых сейчас, должно быть, остались только следы на полу. Ведь и ковры, и посуда, и мебель, вся-вся-вся, до последней щепки, отходили к какому-то низкорослому человеку в настолько модном камзоле, что стоячий воротник казался выше его самого. Авенамчи мог не сомневаться: вся мебель, паутина и пыль, которые он там обнаружит, будут точь-в-точь те же, какие были оставлены неведомые хозяева.
  Так у Авенамчи появилось своё собственное родовое имение, про которое он, если честно, не знал, что и думать. Среди правил перехода в собственность оказался и пункт про заботу "радение и заботу о полученном имуществе", так что он решил отправиться немедленно, дабы получше изучить упавшее вдруг в руки каменное яблоко. Времени, пока закладывали экипаж, как раз хватило, чтобы написать письмо родителям: самыми осторожными словами сообщал он новость и добавлял, что постарается вернуться раньше осени, чтобы не тащиться по раскисшим дорогам. Слуг на месте, видимо, не было, но это его не смущало - выросший в тихой, но обедневшей веточке большого и запутанного рода, где два деда с разных сторон могли оказаться знаменитым разбойником и егерским капитаном, который этого разбойника повесил, он умел готовить еду, укрываться от холода и не особо доверял чужим рукам.
  II
  Добраться до Холма оказалось делом не из лёгких. Очень долго замок служил для всей округи чем-то столицы, но, но сейчас сохранил только старые стены, увитые одичавшим виноградником. Когда подъехали к мосту, оказалось, что он давно разрушен и больше всего похож на двух влюблённых, который отчаянно тянутся навстречу друг другу, но никак не могут соединиться. Пришлось ехать вдоль берега, разыскивая какую-нибудь лодку - должен же был старик как-то переправиться на другой берег.
  Вокруг тянулись заброшенные поля с лохматым бурьяном и костлявыми руинами домов, невероятно похожими на остовы пересохших колодцев. Леса на берегах не было, оттесненный вырубками, он превратился в слабую синюю полоску, словно нарисованную на горизонте. Не выдержав всей этой тоски, Авенамчи стал смотреть на реку и чуть не подпрыгнул от радости - к берегу как раз причаливала лодка. Возчик тоже её заметил и натянул поводья.
  В лодке сидели двое чумазых мальчишек с колючими волосами и кривыми зубищами, среди которых особенно ярко сверкали клыки. Похоже, они рыбачили: лодка чудом не опрокидывалась, перегруженная крупными серебристыми рыбинами.
  - Перевезёте нас на тот берег?- спросил Авенамчи, надеясь, что местный диалект не сильно отличается от привычного ему ватомского.
  - Преихать вы хотитите? Конечна,- мальчишка махнул рукой и выбрался на берег, не выпуская весло,- Вы по гости, что ли?
  - Я - новый хозяин,- улыбнулся Авенамчи, спрыгивая на землю. Сделал пару шагов - и чудом увернулся от вёсел, которые обрушились на него с двух сторон сразу, У этих ребят, похоже, был большой опыт - когда он поднял голову, вёсла уже замахивались для второй атаки. Сделанные из крепкого дерева, они могли разломить телегу в три удара, не говоря уже о голове и Авенамчи заранее пожалел о том, что пренебрегал фехтованием.
  Выручил возница - чёрная змея плётки впилась сперва в одного, потом в другого. Первый дёрнулся и выронил оружие сразу, второй попытался контратаковать, но второй удар, короткий и жёсткий, словно укус гремучей змеи, швырнул его на траву. Проклиная всё на свете, разбойники нырнули в бурьян, оставив после себя только шелест живой ещё рыбы.
  - Что это с ними?- спросил Авенамчи, вытирая кровавую полоску с расцарапанной веслом щеки.
  - Браконьеры,- сплюнул возница, забираясь обратно,- Река ведь не их, а баронская. Вот и ловят себе рыбку, а мы их вроде как разоблачили. Будете переправляться, нет? Я с вами не еду - эти охламоны ещё и лошадей, глядишь, уведут.
  - Я платил вам до замка,- напомнил Авенамчи.
  - Так на той стороне всё замок. А проехали мы как по прямой. Вам-то какая разница, у вас и багажа-то один чемодан. Только лодку мной грузить.
  Ругаться или спорить с человеком, который только что спас тебе жизнь, было как-то не с руки, поэтому Авенамчи принял свой чемодан, высыпал рыбу обратно в реку и заранее скривился, предчувствуя, какими запахами встретит его переправа. На весле. которое он поднял, горела красная полоска; он опознал в ней свою кровь и несмного удивился, насколько ему всё равно.
  III
  Река слушалась и переправился он без приключений. Когда дно лодки заскрипело по песку, он обернулся и увидел, что возница уже далеко-далеко. Он катил прочь едва ли не быстрее, чем ехал сюда.
  По другой стороне Авенамчи двигался уже с опаской, вполне резонно решив, что даже если на дороге и не встретишь одинокого путника, в ней всё равно найдутся разбойники, готовые за их счёт поживиться. Здоровенный охотничий нож он повесил на плечо, а огромный деревянный чемодан с одеждой и бумагами тащил в левой руке, постоянно стукаясь ногами. Прикинув, что дорога на другой стороне должна примерно продолжать ту, что подходила к мосту, он решил срезать через бывшее поле и уже спустя полсотни шагов всерьёз об этом пожалел: ноги прямо-таки вязли в цепком люпине и каких-то одичалых колючках. Оцарапав левую руку до крови и чудом не провалившись в миниатюрное болотце, обросшее высокой белой травой, он впервые задумался, за каким таким чем-то лезет человек туда, где жить всё равно невозможно. Даже замотанная платком, рука жгла и кровоточила; сквозь кожу можно было разглядеть сизый лес вен, но пересекавший их шрам всё равно был ослепительно-алым - в голове всплыла едкая мысль, что и человек так устроен. Снаружи посмотришь - невесть что, а там, внутри, всегда одно и то же.
  Когда он увидел свой новый дом, солнце уже отгорало, из последних сил плеснув в небо ведро угрюмой осенней киновари. Пузатые камни, казалось, только и мечтали, что разбежаться и шевелились в гнёздах, обездвиженные собственной тяжестью. Авенамчи потряс головой и видение исчезло, но и не приблизилось не на шаг: как и прежде, замок был до обидного далеко и напоминал теперь увеличенную и усложнённую копию сгорбленных хибарок на другом берегу. Точь-в-точь такой же самый дом, огромная груда камня, что сама себе служит вместо надгробья.
  "Если бы над входом зажигали фонари,- рассуждал новый хозяин, отбиваясь от репейников чемоданом,- можно было бы до ночи не торопиться. а ведь внутри, скорее всего, так же пусто, как и снаружи!" От такой мысли ему сдалась страшновато. Чтобы отвлечься, он принялся вспоминать "Охотников", замечательный романчик, который он читал вечерами, замаскировав под учебник лтаморского. Замок из книги был совсем непохожим - он скрывал в себе только мрачные подземные тайны да унынье старых слуг, чьи длинные седые кудри напоминали выцветшие гобелены. А вот в соседней деревне (которой здесь не было и в помине) непременно скрывались бывшие разбойники, застенчивые юные девушки, старики, которые о чём-то подозревают, колдуны, ведьмы, внебрачные дети, старые ландскнехты, зарёкшиеся брать в руки оружие, а иногда ещё и не в меру настырная и самостоятельная дочка местного охотника с роскошными каштановыми волосами - без её помощи герою пришлось бы очень-очень туго. Ступая скорее вслепую и чудом не опрокинувшись в какую-квадрат осевшей земли, Авенамчи из последних сил верил, что его собственный роман непременно закончится свадьбой... ну или хотя бы строчкой "продолжение поступит в продажу весной". В книге своей жизни он полагал сея главным героем и очень хотел, чтобы конечный том оказался потолще.
  Выбравшись на небольшую мощённую площадку перед воротами, он поставил чемодан на землю и наконец-то отдышался. Со времени основания ту громадину, похоже, основательно перестраивали и для нормальной фортификации он был уже и вправду непригоден: ров завалили землёй, заменили подъёмный мост на высоченные дубовые двери, а внутри, за стенами, стоял, скорее всего, самый обычный большой дом из камня разобранной главной башни, очень и очень похожий на те, какие строят в городах. В наше хищное время эти стены не защитят даже от кредиторов.
  Двери были дубовые, а замок из новомодных, железный, с хитрым механизмом на зубчатых колёсиках, но при этом такой огромадный и почерневший, что казался ровесником всех прочих построек. На мрачном железе белели шрамы от зубила, но замок, похоже, устоялю Когда в скважину вошёл ключ заурчал, словно кошка, которую кормят потрохами.
  Внутри, за двориком, действительно поднимался дом, только где кончается дом и начинаются стены замка, было не разглядеть. Всё сооружение напоминало тутовик, целиком вросший в расщелину поваленного бука; нельзя было даже сказать, сколько в нём этажей: может, два, а может и три или даже три с половиной, если считать приподнятые башенки. У непривычного к архитектурным изыскам Авенамчи моментально закружилась голова. Нет, скорее всего, никто и ничего специально не запутывал, просто достраивали и перестраивали, иногда считаясь, а иногда и не считаясь с затратами. В солнечную погоду и для знающего человека это зрелище могло быть интересным и может быть даже поучительным.
  Авенамчи нашёл в тенях дверь и осторожно вступил внутрь. Там пряталась темнота; пришлось выбираться обратно и в жарких каплях исчезающего дня рыскать по чемодану, пока пальцы не нащупали фонарь. Масло было где-то на донышке. Он зажёг крошечный огонёчек и вошёл, на этот раз не прикрывая за собой дверь.
  Холл казался в темноте чем-то вроде лабиринта, который в придачу закрутили двойным узлом. В углу нашлась ещё одна лампа, огромная, запыленная и сухая; когда Авенамчи её поднял, из плафона выскочила мышь. Вспыхнувший огонёк казался очень-очень стареньким архивариусом, который плетётся среди оплывших стёкол с приветливой улыбкой на пергаментно-жёлтом лице.
  Заметив лестницу, наш герой поднялся на второй этаж и попытался найти спальню или хотя бы столовую, но ночное время настолько перекрасило комнаты, что он попросту не мог их опознать: из сумрака поднимались квадратные тени каких-то сундуков, столов, стульев, всех этих жалких остатков некогда цельного интерьера, а в одной комнатёнке навстречу выплыл точь-в-точь такой же зажженный фонарь в руке в у взъерошенного полусонного подростка, в котором Авенамчи с огромным трудом узнал себя самого, отражённого в пугающих размеров зеркале. В тот момент он начал уже понемногу опасаться за судьбу оставшегося внизу чемодана - мало ли, на что способны такие дома, - но потом обнаружил вдруг в одной из комнат странного рода кровать, подвешенную к потолку четырьмя железными цепями, какие вполне могли держать раньше подъёмный мост. Ноги облегчённо заныли - за всё сегодняшнее путешествие они не встретили ни одного целого кресла, стула или хотя бы скамеечки. Подушка была почему-то обёрнута мешковиной, а простыня и вовсе оказалась чёрной, но зато внутри, похоже, был отличный матрац - не слишком мягкий, но и не слишком жёсткий.
  Туда он и забрался, весьма довольный тем, что не поленился запереть за собой наружные ворота. Спускаться вниз было бы делом рискованным, ведь во второй раз комната могла и не найтись. Есть ему, к счастью, не хотелось, а все прочие поиски можно было отложить на утро, когда голова будет свежей, а комнаты вернутся на свои обычные места.
  Ложе, однако, оказалось редкостно неудобным. Оно скрипело, покачивалось, сыпало на руки какой-то землёй и впридачу окатывало тело таким оглушительным холодом, что пришлось укутаться дорожным плащом и прижаться коленями к подбородку. Тщательно обругав незнакомца, который присвоил одеяло и заразил подушку кислятиной (запах был терпимый, но мерзкий), он погасил фонарь и нырнул в сон.
  А проснулся в квадратном ящике для перегноя, утрамбовав под голову мешок с каким-то кисло пахнущим удобрением. Как он ухитрился попасть со второго этажа на первый, так и осталось загадкой.
  IV
  Днём, на свету, замок поражал и запутанностью, и запущенностью. Авенамчи блуждал бесчисленными галереями, поднимался по стоптанным ступенькам на башни, нашёл комнату, служившую когда-то библиотекой, с голодными рядами пустых полок и приставной лесенкой почти без ступенек, кухню с пылью на противнях и сковородках и огромную холодную столовую, от которой уцелел только длинный стол с крышкой из морёного дуба. Было похоже, что его не унесли, потому что не смогли сдвинуть с места. В позеленевших подсвечниках застыли комья талого воска. Перила на лестницах были опасней ступенек, а ковры - паркетных плиток, что под ними скрывались. На третий этаж довелось попасть только через какую-то боковую лесенку, а запустение там царило такое, словно последний человек, которого видели эти стены, поднимался на них ещё во времена Хаоса и Грозы. Некоторые двери были заперты, а ключей найти не удалось: возможно, они лежали в шуфлядке одного из комодов, который продали, чтобы оплатить очередные долги. Петли, однако, давно расшатались, так что дверь была скорее досадным препятствием, чем серьёзной преградой.
   Спальня располагалась в прямо противоположенной стороне от той, в которую он забрёл прошлой ночью. Высокое стрельчатое окно выходило открывалось в небо, а воздух оказался довольно прохладным; если смотреть вниз, можно было увидеть небольшой одичавший садик и два громадных пустых бочонка, поставленных там неизвестно для чего.
  Прямо под спальней, в двух смежных комнатах, покрывался пылью багаж старого барона: бронзовая посуда, тюка с одеждой, походная кровать с гербом, вышитым на простыне и подушке и ещё здоровенный секретер с кучей ящиков, округлыми стеклянными ручками и, огранёнными в стеклянные додекаэдры. Ящичков было так много, что в них впору было заблудиться; в единственном, который открылся без приключений, лежала стопка листков с малопонятными хозяйственными расчетами. А вот еды в багаже не было.
  "Значит, в кладовке",- решил Авенамчи. Умозаключение было из самых элементарных: раз приехал, должен был что-нибудь съестное, а раз слуг здесь нет (кстати, куда задевались те, кто его сопровождал? Не иначе как нашли другого хозяина), то еда должна была где-то лежать. Не утащили же они с собой все эти окорока и соления! И он стал искать.
   Дверца в кладовку пряталось в самом малоприметном уголке кухни. Размером она напоминала печную заслонку, а внутри были ступеньки вниз, так и мечтавшие сбежать из под ног и ещё пустые длинные полки, точь-в-точь такие же обездоленные, какие он видел в библиотеке. Еды там оказалось, на два дня; барон, похоже, не собирался здесь долго задерживаться.
  "Проживём",- решил Авенамчи, бросая мясо и зелень в кипящую воду.
  V
  Из окна спальни можно было видеть весь театр наступления ночи - словно огромная чёрная чашка медленно опускалась на землю, пошатываясь в морщинистой руке Старика Времени. Украдкой начинало тянуть сквозняком, - тогда он опустил раму и задёрнул тяжёлые шторы, но тени сквозняка всё равно проникали свозь щёлки и тихо-тихо шептали что-то на свеем непостоянном языке.
  Ближе к полуночи за воротами зазвенело. Он как раз лежал с открытыми глазами и пытался понять, почему в библиотеке нет книг - неужели они были настолько ценными, что кто-то их купил и вывез... или напротив, настолько ненужными, что их сожгли, даже не разбирая. Поднявшись с кровати, он подошёл к окну, но не смог ничего разглядеть. Было очень хорошо слышно, что звон идёт именно снаружи, может, даже откуда-то из палей: он не давал эха и свободно рассыпался, не стиснутый холодными камнями. Недоумевая, Авенамчи зажёг фонарь и вышел в коридор.
  Окно, смотревшее в сторону реки, сообщило ничуть не больше. Всё то же дымчато-стеклянное летнее небо и ситцевая земля без единого огонька. Да, здесь и вправду никто не селился, даже бродяги не появлялись. Либо здесь и вправду нечем поживиться, либо что-то их отпугивало.
  Или кто-то?
  Звон не переставал.
  Он не двигался и не менялся, словно приклеенный к одному месту и одной тональности. Авенамчи перешёл к другому окну, на противоположенную сторону. Звон не прекращался, но стал громче и отчётливей; похоже, он и вправду шёл из какого-то конкретного места. Уши понемногу начинали вянуть, ведь звон весьма утомлял6 словно в колокольчике из поддельного форфора, в который вставили два с половиной скрученных и ржавых язычка.
  А звенело, видимо. возле ворот. Авенамчи прикинул план замка -- внутренних переходов он так и не запомнил, но общий вид примерно представлял, так что замок предстал скорее непроницаемо-матовой тенью, сохранивший лишь общие контуры. Вокруг петлёй изгибалась река, пересечённая рухнувшим мостом; много ниже по течению можно было поставить пунктирную чёрточку моста, через который ему так и не удалось переправиться.
  Он миновал малую галерею с расползшимися шторами и лохматыми от паутины оконными рамами и поднялся на вдруг выскочившую к ногам башенку. Там заколебался - звон шёл как бы одновременно слева и справа, а потом вдруг слился в одной точке, но не над воротами, а в стороне, где, кажется, росло большое такое дерево. Оказывается, что поймать ушами этот треклятый колокольчик не так просто, особенно если в первый раз ловишь.
  "Ну и ладно,- решил он,- Поищем другое место.. Наверное, здесь просто пол выше, вот звук и плутает. Если хочешь замерять - меряй на одном уровне."
  Но подумать оказалось проще, чем сделать - построенный на осевших и перекосившихся грунтах, дом, похоже, не содержал ни одной комнаты, которую куда-нибудь не перекосило. ноги этого не замечали, а вот уши чувствовали: из какого бы окна на галерее он не выглянул, звон всякий раз был не там, где следует6 то приближаясь, то удаляясь, он разом отрицал все известные законы логики и пространства.
  Отыскав лестницу (она была не там, где он её оставил), Авенамчи спустился на этаж ниже. Здесь звон безобразничал уже по полной: он убегал то восточней, то западней, карабкался на карнизы, прятался в трубы, ни на миг не прекращая свой дребезг, продолжая и продолжая звенеть, звенеть и звенеть, мельтеша топоча по черпу крошечными стеклянными лапками.
  Окончательно запутавшись. Авенамчи решил больше не прислушиваться - он уже и так не очень хорошо различал, звенит это снаружи или у него в голове - а выйти, рассмотреть вблизи... и, если получится, эту дрянь прекратить. Он был готов был спорить на что угодно, что вся округа опустела именно из-за вот этого вот звона: от такого не заснёшь и не проснёшься и даже разбойники объезжают стороной его омерзительный голос.
  ...Но ведь жили же здесь как-то раньше! Значит, был некий способ, каким прежние хозяева очищали округу от заразы тошнотворного колокольчика. Вот только как этот способ узнать...
  Но чтобы выйти во двор, был нужен фонарь; а фонарь он где-то оставил. От фонаря и вправду не было существенного проку, он освещал только то, что сам хотел сделать видимым - малюсенький кружок у себя под носом - отбрасывая в мрак всё остальное, но без него пришлось бы ориентироваться по сизым призраком окон, а Авенамчи окнам больше не верил. Нашёлся фонарь после долгих розысков - далеко-далеко, крошечной тёплой точкой в анфиладе комнат упорно горел его жёлтенький огонёк, освящая кусочек стола с лохматой от пыли скатертью. Он направился к ней, каждый шаг быстрее предыдущего и когда, наконец, оказался в нужной комнате, то обнаружил, что лампа спрятана в зеркале, а настоящая стоит немного поодаль, закрытая спиной стула.
  Выбрав из них нужную, он подкрутил фитиль, чтобы пламя стало ровным и, нащупав лестницу, стал спускаться. Лестница оказалась потайной, уже прочих, и вела в полузатопленный подвал, яростно хлюпавшим в ответ на осторожные шаги. Двор здесь был виден в крошечных тесных окошечках, а звон сыпался сверху, словно дождь из колючих льдинок. Чудом выбравшись по совсем другой лестнице, Авенамчи очутился, наконец, в вестибюле, чудом не запутался в тяжёлой портьере, изображавшей охоту на белого вепря, а выбравшись, наконец, на крыльцо, обнаружил, что снаружи уже давным-давно утро, звон давно перестал и лишь тускнеющий фонарь в его руке сохранил в себе немножко ночной темноты.
  VI
  Следующая ночь оказалась ночью тысячью вопросов и ожиданий. Он ждал звон, готовился к нему, словно отращивая в ушах зубы, готовые вцепиться в осклизлый хребет ненавистного дребезга. Долго и гулко ходил по комнатам, пока не понял, что прислушивается скорее к барабану собственных шагов, чем к звукам снаружи. Внизу, под окнами, бежала река, он с уважением смотрел на её далёкие чёрные воды, а потом обнаружил вдруг старый и роскошный кабинет, который, видимо, не тронули, потому что не нашли: с массивным столом, мягким осевшим креслом, простенькой на вид коробочкой, полной золотистой сигарной трухи и целой связкой писчих перьев с облезлыми окоёмами, а окно было устроено с таким расчетом, чтобы пейзаж не отвлекал от размышлений.
  Там он и расположился, собираясь вдоволь отдохнуть и полюбоваться на диковинное письменное бюро, и портреты у стен, и ещё вишнёво-красный диванчик с мягкими подлокотниками, но очень скоро перешёл к планам поимки коварного колокольчика и вот уже набрасывал прямо на пыльной столешнице карты известных ему комнат, пытаясь угадать, где здесь спрятан чулан наподобие того, в котором он провёл позапрошлую ночь. Ведь там наверняка завалялись один-два капкана или мышеловки, а может даже и какое-то оружие. Ещё такие вещи иногда хранят на чердаке... возможно с ними как-то связана запертая дверь на третьем этаже? Днём он пытался даже её открыть, но без инструментов не вышло.
  Хотя почему непременно чулан? - ведь и старинные комнаты, замусоленные и замусоренные, для него пока закрытая книга. Всегда ли он знает. обо что спотыкается, пробираясь по тьме между звенящими окнами? На кухне уцелели столы и огромный старинный буфет, который десятерым с места не сдвинуть, в спальне осталась нетронутой вся обстановка - а сколько комнат вроде этого кабинета попросту забыли или даже не нашли? Взбудораженный, он спустился на кухню за кружкой воды и с первым глотком нашёл в окне солнц: оно опять взошло незаметно.
  А звон ему так и не встретился: наверное, унёс ночной ветер.
  VII
  Внезапный голод отвлёк его от перепутицы планов - пища в кладовке закончилась, а громадные винные бочки, в открытом прошлой ночью подвале оказались сухими, словно исчезнувшие моря - огромными деревянными гиппопотамами покачивались они в холодной грязной воде, тукаясь друг о друга боками. Не долго думая, он поднялся в верхние комнаты и взялся за поиски, обнаруживая кресла под рухнувшими гардинами, и обрывки гардин под опрокинутыми креслами. В комнате, где на ковре был вышит рыбный ужин с ослепительными свечами и высокими бокалами белых вин, он нашёл нетронутую временем удочку и миниатюрную лопатке со стёршимся вензелем на рукояти и чуть не лопнул от гордости за свою собственную находчивость.
  Черви в саду водились знатные: огромные и алые, они могли бы украсить вместо шнурков камзол иного франта из прошлого века, а сгибались и разгибались с грацией пружин в новеньком часовом механизме. Спустя полчаса Авенамчи, уже растерявший все мысли о мрачном, грохотал с ведром к старому причалу, ошеломлённый количеством солнца, роскошью зелени и особенно зарослями по левую и правую сторону, которые вполне могли заглянуть ему через плечо. Напоенные рекой, травы словно взбесились и вымахивали, как камыши, а немного дальше, в подтопленных заводях, и вовсе поднимались выше человеческого роста, напоминая неубранную пшеницу.
  Устраиваясь под небольшом обрывчиком с таким расчетом, чтобы блики солнца щекотали босые ноги, Авенамчи подумал, что, наверное, первый за последние лет двадцать человек, который рыбачит здесь по полному праву.
  Первая рыбина вцепилась сразу же и была ещё крупнее тех, что страдали в лодке у браконьерчиков (можно было и не выбрасывать, а конфисковать; всё равно рыба с воздуха слабая, щуки в два момента сожрут - хотя какая разница, при таком-то улове). Авенамчи решил, что это справедливо.
  Через три рыбины живот заурчал так громко, что заглушил даже голос рассудка и он решил их съесть прямо здесь, хотя сварить, конечно, всё-таки не помешает. К счастью, обо всё он позаботился заранее: захватил и котелок, и топливо, а вода совсем рядом, и вот уже бурлит вода, проглатывая соль, распахнулись кровавой изнанкой первая, вторая, третья рыбины, слюна потекла в рот так, что он еле-еле успевал её сглатывать, и вот всё готово, только надо снять с огня... ух-х-х, как нагрелась, даже руками не возьмёшь, горячо, горячо, ну и ладно, пока приготовишься, нам ведь надо сполоснуть в ложку и вытереть её носовым платком.... и только сейчас он замечает, что соль взял, котелок взял, даже огниво взял, а вот ложку забыл и вот, сгибаясь под наказующими пинками голода, карабкается вверх по откосу, вламывается в калитку, пробегает звонкие камни двора, штурмом берёт дверь ан кухню, шарит на столе, под столом, в буфете.... чтобы найти у себя же в заднем кармане. Спустившись обратно, вынимает из котла случайно залетевшую веточку и молча кивает: ну, вот теперь хорошо, пока бегал, уха как раз и остыла.
  VIII
  Когда уха закончилась, рыбачить ему больше не хотелось. Наступил полдень, время сделалось тягучим, как патока и хотелось просто лежать на земле, сложив руки под голову и наблюдая сонный и ленивый ход собственных мыслей: надо бы поймать ещё рыбы, ведь нужно что-то есть и сегодня,, и завтра, и через три дня; но много ловить - зачем? ведь солить он всё равно не умеет, а при такой рыбалке лучше всего хранить рыбу в речке, где она даёт приплод и резвится в подводных зарослях, ведь наловить вкуснейший обед можно за четыре плевка или два поцелуя... а ужин.... а ужин как-нибудь после. Мысли свернули в другое руло и ушли, словно просочившись сквозь грунт, и вдруг обнаружилось, что он служит на небольшой заставе на пустынной каменистой дороге, что тянулась между холмов того края, где стоит вечная бесприютная осень. Застава размещена в небольшой низенькой башенке, встроенной прямо в склон холма, а напротив, на всю ширину дороги, нет ни цепи, ни шлагбаума. Проезжих и путников очень мало, все они хитрые тёртые люди с глазами, что раскусывают человека, словно орех; отчаянные контрабандисты, обгоревшие на горьком солнце гиблых болот, где ловят рыбу с человеческими ладонями-плавниками. Он что-то говорит этому сброду, куда-то им указывает, но у него нет и крошки уверенности в том, что они подчинятся его указаниям или хотя бы дослушивают их до конца. Целыми днями - а ночей здесь нет - просиживает он за пятнистой от чернил конторкой, напоминающей карту несуществующих мест, на одной-единственной табуретке и даже не оглядывается, потому что знает прекрасно - больше в комнате нет ничего.
  Соседние два помещения охвачены всё тем же тошнотворным запустением. На полу кучи стружек и мусора, в самой глубокой и дальней есть грубые полки из даже неструганного дерева (он замечал, под древесиной прыщи, и даже пробовал их давить), там пылятся припорошенные пылью архивные папки. которых никто и никогда не пополняет.
  Вот к заставе подъезжает высокий усатый всадник на редкостно красивом коне, каких изображают на барельефах. Он очень спешит и минует её даже не останавливаясь, бросив в окошко несколько дежурно-обязательных слов. Авенамчи долго смотрит ему вслед, а затем начинает кричать, звать. выпрыгивает через окно, с криками бежит вдогонку мимо одного, другого, третьего холма.... наконец. настигает всадника где-то далеко-далеко, там, где и застав-то уже не видно, хватает лошадь за хвост, другая рука за рукав, долго качает воздух, словно в груди кузнечные меха и, а потом, отдышавшись, просит взять с собой и довести до ближайшего города - "если бы вы знали, как мне это всё здесь обрыдло!!!"
  Всадник ничего не понимает, пытается открыть рот - ног то. что он ответил, растворяется в воде пробуждения.
  Словно окунь. он вынырнул в ночь: солнце исчезло, словно его кто-то стащил и невидимая река плескалась прямо под ногами. Руки затекли, и почему-то казалось, что это скорее не руки, а крылья - и он весь день ими летал. Чёрный кулак замка всё атк же поднимался у него за спиной: даже окно горело и он догадался, что это окно кабинета, ведь свет с прошлой ночи он так и не погасил. Даже восхитился вместо испуга. Ещё бы, такие хорошие свечи, когда зажёг и сколько горят. Как буду возвращаться, непременно привезу домой ящичек.
  А потом он различил и звон. Он никуда не пропал, более того, стал ближе и громче, вот почему он не узнал и не заметил. Теперь колокольчик шептал совсем рядом, тренькал, дребезжал по земле и по воздуху, и от этого делался ещё отвратней и тошнотворней. Словно ржавый железный сверчок выводил свои трели, словно огромная многоножка с целым рядом спиц вместо ног, бежала, переливаясь по звонкому сухому граниту. Авенамчи даже различал её движение: немудрено, что он не мог поймать его из окон, ведь каждый раз звенело из другого места - а потом вдруг неожиданно понял, что звон идёт прямо на него.
  Теперь он мог различить даже отдельные шажки, разобрать, как похрустывают отдельные веточки и шелестят, раздвигаясь, травинки и долго-долго буравил глазами темноту, но так в ней ничего и не увидел: тучи проглотили луну и всё пространство от реки до замка словно накрыло чёрным платком.
  Наощупь вцепился в удочку - хоть какая защита - весь превратился в слух, в большой и чуткое ухо. Звон стихал; похоже, уже и сам собой утомившийся, он спускался всё ниже и ниже и вот уже почти вынырнул к нему под ноги - или к лицу, ведь кто знает, какого он роста? - но вдруг изменил направление и стал теперь удаляться обратно, по той же дороге к воротам, наращивая верещание до прежнего уровня. Авенамчи показалось, что у него закладывает уши; он потёр их свободной рукой и подумал. что при свете дня наверняка нашёл бы звону лёгкое и очевидное объяснение.
  "Ага, объяснишь тут,- усмехнулся он над самим собой,- "Солнце звенит", "птички поют"... Таких звуков и днём не бывает!"
  Звон между тем приближался. Он, похоже, решил всю ночь ходить кругами, сводя с ума любого, кто попытается его вычислить. Снова стрекотали спиценожки и Авенамчи ещё раз прикинул, уда в случае чего хлестнёт удочкой. Но звон опять уходил и он стиснул зубы.
  Что за дурацкие игры? Ни одно разумное животное так не охотиться!!! Даже от врага убегают, путая след, но никак не по кругу. Кстати, сходят ли животные с ума, как люди? Надо будет как-нибудь потом выяснить.
  Это было как в невыносимом сне. Звон опять приближался, неотвратимый, словно прилив или солнечное затмение, и снова откатывался вверх по дорожке, омерзительно трепеща, должно быть, и дёргаясь. И на восьмом таком круге Авенамчи решил, что хватит с него этих игр. Он сжался, стиснулся, словно пружина - и побежал, насквозь, через волны загустевшего мрака, размахивая удочкой, словно саблей.
  Звон упорно дребезжал ему навстречу, и на какой-то момент показалось, что сейчас он выскочит из темноты, предстанет, наконец, во весь свой невидимый рост и на какой-то миг они действительно сошлись, но, видимо, разминулись - путь был пока незнакомый и вот он уже совсем возле замка, а звон катился по откосу дальше, прямо к реке, с бессильным и бессмысленным упорством изводя несуществующую больше жертву. Авенамчи услышал, как скатывается звон вниз... и ещё, ещё, ещё ниже.... как раз на то место, где он раньше сидел, хрустнуло и плюхнулось в воду отброшенное его ударом ведро, и как поскакал звон обратно, вдогонку, звеня, казалось, раза в три громче, очень, должно быть рассерженный.
  На одном выдохе Авенамчи взлетел по ступенькам, распахнул тяжёлую дверь, влетел во внутренний дворик, ещё дверь, вестибюль - а звон уже вкатывался на брусчатку, он тоже умел распахивать двери и теперь, наверное, его можно было разглядеть, обернувшись, в яично-жёлтом отсвете их окон, если обернуться, но времени на это не оставалось. Нужно было отыскать оружие, любое, какое угодно, должно же здесь какое-то заваляться, пусть даже ржавое, сломанное, устаревшее, и он побежал вверх по лестнице, свернул в коридор (звон вкатился в вестибюль, размножившись на миллиард колючих стекольчатых отголосков) пронёсся по знакомо-незнакомого коридору, ворвался в кабинет, единственную освещённую комнату во всём замке - и увидел, что звон его всё-таки опередил.
  IX
  Девушка сидела на столе, поставив ноги на сиденье кресла. Её лицо напоминало все лица сразу, а на платье опадали разноцветные лепестки.
  - Ого,- сказала она и дёрнула кончиком носа,- Так это ты - новый наследник?
  - Да, я,- сказал Авенамчи, прикидывая, куда бы сесть,- Я бы предложил тебе чаю, но он закончился.
  Они помолчали, пытаясь подобрать слова.
  - Дело-то вот в чём,- девушка сдвинулась, как бы уступая ему место,- Этот дом,- он, вообще-то, на границе стоит, поэтому так и шатается. Половина здесь, половина там, у меня, в стране, где в реках чёрная вода, а мысли разводят, как кроликов. Старый барон ведь так и не решил, кто он, и откуда.
  Она достала откуда-то яблоко и подала его Авенамчи.
  - У тебя, надеюсь, нет фантазии вступить со мной в брак, чтобы дом стал общим?
  - Ну... нет. Если ты не хочешь.
  - Вот и здорово. Разрежь и съешь половину. Так мы разделим имущество.
  - А если сливать имущество?
  - Тогда нужно соединять половинки разных яблок.
  Авенамчи разрезал. Одна половина яблока была внутри чёрная, другая - белая. Белую он оставил себе.
  Хрум!
  ...Проснулся он на пустыре и сразу понял, что что-то прошло не так. Прогнал из глаз сон, поднялся, вдохнул воздух и двинулся к реке. Место было дикое или пустынное, не осталось даже руин, и всё-таки чувствовалось, что здесь когда-то были люди. Словно по привычке зашагал он к реке и только на самом краю обрыва заметил, что вода в реке - чёрная.
  "Интересно,- подумал он, созерцая чёрный поток и чудом сдерживая натиск стаи панических мыслей,- Интересно, а ей каково будет? Ей - у нас..."
  Всеми забытый оркестр
  I
  Величайшим музыкантом нашего века я считаю Дашарского Мясника. За годы войны он сделал для музыки больше, чем все хористы, гитаристы, трубачи и тромбонисты, не говоря о тамбуринщиках. Они двигали музыку вперёд и прокладывали новые дороги - он же спас их от верной смерти и не дал дорогам зарасти.
  Одно время мы работали вместе. Сейчас, мне не очень в это верится, а тогда, помнится, я не придавал этому особого значения. Искусство всегда незаметно.
  Время было таким, что даже самую жуткую какафонию заглушала барабанная дробь истории. Ринды обогнули Тампу, шутя прорвали деревянные частоколы Гряды, перестреляли необученные ополчения, и сразу, не дожидаясь подкреплений, осадили Дашар. Спустя месяц караван с хлебом уже на подступах к гавани наткнулся на риндскую эскадру и превратился в гору битых досок. Утром их прибило к пляжу, а к вечеру не осталось и щепки - всё растащили на дрова. Похоже, нас осаждали всерьёз.
  Что ели во время осады обыкновенные жители Анги, я писать я не буду - стыдно перед потомками. Скажу лишь, что когда риндов отбросили, всё подходило концу: гнилая труха пополам с отрубями, которую под видам зерна выдавали в Хранилищах, бродячие псы, довоенный бич города, листья со всех кустов, которыми зарастали городские пустыри и свалки... даже совестливые девственницы (тоже довоенные), украдкой делившиеся с такими же довоенными поклонниками тем, что удавалось выпросить наутро "с собой, домой, родителям".
  Но мало кто помнит, что все восемнадцать месяцев осады всё было точно так же. Не было почти ничего, а то, что было, подходило к концу. Многие умирали от голода, а многие, что ещё удивительней - не умирали.
  Многие умереть просто не могли. Кто-то должен был торчать в Совете, предлагая один за другим невыполнимые планы спасения города. Кто-то должен был убирать из гнилых переулков раздувшиеся трупы, чтобы было, куда упасть новым, кто-то должен был, наконец, защищать от откормленного противника осклизлые стены, которые тянулись от Торгового до Набережной. Простым солдатам разрешалась гибнуть - всё-таки война - но офицерам следовало выжить, чтобы, когда осада закончится, было, кого наградить или повесить. Они тоже не объедались, но могли доедать миску супа без страха, что она может оказаться последней.
  Руанг появился на второй день весны. Кем и где он был до этого, как он пробрался через укрепления, никто так и не узнал - да никто и не спрашивал. Когда беда, горожане ведут себя как лесные звери во время паводка: все жмутся на одном островке и не смотрят, кто прикорнул под боком, хищник или добыча. Всем есть дело только до себя... нет до себя тоже никому дела нет, зато каждого волнуют бесчисленные собственные беды.
  Беды шатались среди щербатых стен и кусали направо и налево. Дети давно привыкли есть картофельные очистки и спать под заиндевелой рогожей, старики смирились, что умереть придётся сейчас и потому жили как ни в чем ни бывало, а взрослые продолжали носиться по городу, перепрятывать дрова, скрываться от родственников - и всё из-за пучка укропа, головки лука или крошечной рыбки, которую, как потом окажется, съели ещё вчера. Зимой были драки из-за топлива и масла для светильником, потом снег подтаял, и началась грызня из-за мутной талой воды. Дети сосали хрупкие сосульки, с удивлением смотрели на обезумевших родителей, и им уже не хотелось взрослеть.
  В полдень второго дня весны Руанг свернул подошёл к Третьей Комендатуре и без стука толкнул почерневшую за зиму дверь. Были у него подбитые мехом штаны, тёплая куртка, большой мешок с побелевшей от соли горловиной, гитара на кожаным ремне с подвешенными к грифу кастаньетами, бесформенная шапка с костяными шариками и роскошное ожерелье из круглых костяных бусинок. Вид угрюмый, но отнюдь не обездоленный.
  Я запомнил его, потому что и сам тогда сидел в приёмной. За день до этого перед домом, чей стылый чердак неосторожно приютил меня на зиму, потеряла колесо и опрокинулась телега, на которой везли горючее масло для нашей катапульты. Билась вся улица, осыпавшаяся стена соседней булочной разошлась на боеприпасы, и когда уже ближе к вечеру цепь стрелков двумя залпами рассеяла подуставшую свору, на тротуаре осталась громадная подпалина, шестеро с проломленными черепами и чьё-то левое ухо. По этому делу я проходил единственным свидетелем и с самого утра протирал штаны на вонючей скамье, дожидаясь, пока позовут в канцелярию, а в животе медленно вращался крошечный буравчик голода. С собой я захватил старую потрескавшуюся калимбу и медленно-медленно, вслушиваясь в тончайшие созвучия, настраивал её, чтобы потом одним махом отвернуть все колки и начать всё сначала.
  Мы заговорили. Похоже, о музыке. Не помню, о чём шла речь, но я уяснил, что ему нужны люди, чтобы получился небольшой оркестр. Я обещал достать. Кажется, всё.
  Вышел перемазанный чернилами мальчишка с мохнатыми перьями за каждым ухом, и осведомился, не по моему ли делу явился Руанг.
  Нет, вовсе нет. Он по делу Ганнона, если вы, конечно, о таком знаете.
  Мальчонка сделал круглые глаза и сбежал. Мне тоже хотелось.
  Ганнон был мелким офицером из гарнизона Третьей Башни. Бесцветный служака, годный только на то, чтобы передавать приказы вышестоящих. Однажды вечером он зачем-то отправился на склад и не вернулся. А утром в двух кварталах от склада, около заколоченной лавки нашли его тело. Зубы вырвали вместе с языком, а потом отхапали ноги.
  По слухам, этот вообще-то обычный случай переполошил всю армию похлеще вялых атак обленившихся риндов. Конечно, солдатам, которые мокли на стенах, сжимая разбухшие древки копий, или бродили по улицам, гребя прохудившимися сапогами в лужах и натыкаясь на чёрные трупы, видом напоминавшие лопнувшие мешки с углём, а запахом кучи тухлого мармелада, было всё равно, но офицеров, бывших в городском мире настоящими небожителями, как ошпарило. Говорили, сам Требеллий, возглавлявший Третью Комендатуру, взял дело под свой контроль и велел докладывать лично ему.
  И судя по крикам и топоту наверху, это была чистая правда.
  (Словом, допрашивать меня сегодня уже не будут.)
  Застонала под коваными сапожищами лестница, и показался огромный багровый Требеллий, очень похожий взбесившийся помидор. В первую очередь он начал орать и выдумывать казни для тех, кто это сделал, а когда закончил, спросил, что нам здесь нужно.
  И Руанг заговорил. Говорил он, пожалуй, многовато, учитывая темперамент собеседника, но после каждой фразы соглашался и ссылался на самого же Требеллия, так что было совсем незаметно.
  Да, оскорбление, вам нанесённое, невиданно, неслыханно и неисчислимо. Смыть его можно только кровью, причём выпускать медленно, переломав предварительно все кости и вывернув суставы. Оплёвывание, изнасилование, кратковременный террор в адрес мирного населения, пиры на развалинах, организованное безумие и всеобщая смерть, но прежде необходимо отдать своё должное мёртвым, пока они не протухли или пока расплодившиеся, несмотря на голодуху, мыши не отгрызли у них кое-что-нибудь ещё. Суровые боевые поминки, клятва на крови и сдержанная военная музыка, которая...
  - Что можете обеспечить вы?- глаза Требеллия уже горели от чужой задумки.
  - Оркестр!
  Требеллий не говорил лишних слов. Он вообще толком говорить не умел.
  - Да.
  - Пошли,- сказал мне Руанг и мы вышли. Я ещё не понял, в какую речку угодил, а он уже мыл в ней золото. Пока до заиндевевших за зиму мозгов доходило, что послезавтра я буду играть на погребении Ганнола, Руанг назначил всему будущему оркестру репетицию - сегодня вечером, у Ладга,- и растворился в тропе. Я посмотрел вслед и, неожиданно для себя самого, понял, зачем он таскает собой этот тяжеленный струнный агрегат. Чтобы произвести впечатление!
  У Ладга тогда было, наверное, страшней, чем на городской стене во время обстрела. Например, дубовые панели со стен все до одной ободрали на дрова.
  - Только вино,- предупредил он нас сразу - Ладг всегда уважал старых клиентов,- Еду даже не спрашивайте.
  - У нас с собой,- мягко сказал Руанг. Всех передёрнуло, как если бы над ухом взвизгнули демонстративно фальшивой ноткой, - "с собой" у нас были только инструменты.
  Руанг разъехался в улыбке, широкой-широкой, как у крокодила, а потом растянул солёную горловину и извлёк громадный, почти свежий окорок. Никто и никогда, на моей памяти, не удостоился оваций, какими было встречено его появление.
  И в тот же вечер наш похоронный оркестр сыгрался и отныне уже никогда не фальшивил. Надо сказать, что играл Руанг прекрасно.
  II
  Первые поминки были в башне. Голые камни стен занавесили чёрными полотнищами, сдвинули пять столов, и накрыли замусоленной скатертью. Много пива, много народу, и мало толку, но последнее не особенно заметно.
  Собрались большей частью рядовые - поесть. Каждый отправлял в рот что хотел, так что трубачу пришлось спешно объявить себя барабанщиком. Еда та же, что обычно, но из армейских пайков, а потому намного больше. И повсюду мелькал Руанг, сверкая своими белыми бусами.
  Требеллий, к счастью, почти не говорил. Что-то пробурчал, опрокинул стакан и глухо сверкнув покрасневшими глазами, пообещал, что отыщет убийцу.
  Ближе к концу концерта (стыжусь, у самого перед глазами прыгало, а пальцы поминутно переходили на плясовую), когда все уже позабывали, зачем собрались, было решено увенчать пир мясной закуской. Добыли громадную сигнальную жаровню, натолкали угля, подожгли - пришлось спешно тащить во двор, угар шёл жуткий - а потом круглорожий детина дважды провёл по скатерти поясным нож, вышел к ограде и зарезал ослабевшего от бескормицы караульного пса.
  Славный получился шашлык! Можно было есть его горячим, чтобы капли жира жгли губы и летели на землю, можно было плеваться драгоценными косточками и не прикидывать, насколько его хватит. Потрошили целыми кусками, куски были рваные и неровный, а когда ошмётки летели в истоптанную подножную грязь, никто не кидался их поднимать. Я тоже схватил себе один шомпол и едва не сломал зубы о деревянную палочку.
  И тут, в самый разгар жара и дыма, радости и безумия, голода и жратвы, распахнулась парадная дверь и, обдав нас сырой улицей, влетел какой-то солдатик из гарнизона. Был он совсем низенький, в драной рубашке и почему-то с женском платке на поясе. А лицо казалось ошарашенным.
  - Требеллия,- проговорил он, запуганно озирая нашу преисподнюю,- Явиться на совещание.
  - А разве он здесь?
  Поковырявшись в перемешанных мыслях, установили, что всё-таки здесь. Но во дворе его не было - похоже, офицерам собачатина не по вкусу. По всем правилам офицерского этикета ему полагалось быть сейчас в опустевшем поминальном зале, прикорнувшим на председательском месте под заброшенной трубой Гершона. И ноги на столе.
  Там его, увы, не оказалось. До утра осоловевший отряд, подкрепляясь шашлычками, на виду у противника обшаривал башню в поисках потерянного начальства, а так и застрявший в дверях курьер (это был тот самый мальчонка с пером за ухом, который встречал нас в Комендатуре) ныл, что совещание вот-вот закончится. Наконец, когда с горизонта брызнуло золотистым солнечным светом, Гершон заглянул в свою трубу (а вдруг!) и побрёл в нужник, где и наткнулся на Требеллия.
  Был он в компании мух и далеко не полностью. Штаны спущены и хорошо видно, что рук и большей части ляжек не хватает. Горло перерезано, а в глаз воткнут шашлычный шомпол. Позже оказалось, что вырвали ещё и зубы.
  Что потом было... нет, вспоминать не стоит. Помню только, что вновь оказавшись дома, мы больше радовались не тому, что нас пригласили отыграть на поминках Требеллия, а собственной сдержанности - отъевшись на официальной части, мы съели по палочке только вначале, когда там была точно собачина. Хотя за Гершона я поручиться не могу.
  Как отреагировал сам Руанг? Не помню. Как и все люди, он умел оставаться незаметным.
  Как-то, стоя у окна нашей комнаты (перед поминками нам выделили для репетиций чердак, да так и не забрали обратно) он смотрел на город. Закат был словно воспалившийся нарыв, а дома - не горело ни единого огонька - словно почерневшая от грязи короста на незаживающей ране.
  - Сумасшествие,- сказал он.
  - Что?
  - Всё. Мой отец - а это был умнейший человек - часто говорил так, когда бил меня палкой. Хотел, чтобы я это усвоил и перестал удивляться злу.
  Я хотел расспросить его, но что-то помешало. Я до сих пор не знаю, откуда он был родом, и кем были его родители, но подозреваю, что семья была отнюдь не самая обычная. И играть он научился позже, чем мы - хотя и не сказать, чтобы хуже.
  III
  Мы сами не сразу заметили, как высоко залетели. На поминки Требеллия собрался весь генералитет города. Можно сказать, что памятное совещание всё-таки прошло, пусть даже Требеллия явился на него не полностью. А потом пропал ещё один участник - генерал Нокс, отвечавший за все прибрежные укрепления. Тихий, благообразный человечек в мундире, которые ничего не сказал бы несведущему. От него так и веяло могуществом... а осталась только тело в соседнем проулке, больше всего похожее на освежеванную тушу. Всё тот же обеззубленный рот обращался к хмурым небесам с последним, невысказанным вопросом.
  Город, разумеется, клокотал. Когда люди скучены и поминутно ждут призрачной, непонятной им смерти, любая соринка заставляет их бурлить, как крохотная иголка, коснувшаяся одного щупальца, заставляет медузу сжаться в комок. Весь Дашар обсуждал нашего невольного работодателя, называл его мясником и выискивал других его жертв. Таковых было десять-двадцать, причём список постоянно менялся и конкретных имён в нём не было.
  Я не особенно помню тогдашние слухи. Да, весь город только о том и говорил, но мы не были частью города и ничего не видели-слышали, кроме отточенных нот и блеска заново полакированных инструментов. Как моряки на чужом берегу не идут дальше кабака, мы не уходили дальше нашей комнатёнки. Только Руанг, хоть и был не из местных, постоянно где-то пропадал, добывал паёк и был в курсе всех новостей.
  Наконец, был назначен день и час. Начались дожди, в крепости все помещения были завалены абсолютно ненужными городу военными прибамбасами, вроде "ложечек" для катапульт, так что поминание назначили в самом крупном из уцелевших трактиров: "Дайге". Где это, мы даже не представляли.
  День разгорелся отвратительный. С самого утра наверху висела громадная сонная туча, похожая на днище старой чугунной сковороды, и раздумывала, стоит ли сбрызгивать и без того тонущий в грязи городище. Ближе к вечеру, когда солнце ушло за стену и на по улицам потекла вязкая пастила вечерних теней, решение было принята и забарабанил мерзкий холодный дождишко.
  - Капли всё больше,- заметил Руанг, кутаясь потеплее и устраиваясь возле меня. Я не ответил.
  Да и как ответишь, когда проблемы поднялись до ушей и скоро сойдутся на макушке? Погода прошлась по инструментам и теперь они сипели, как простывшие кролики, а труба и вовсе захлёбывалась непривычно влажным воздухом.
  "Дайге" - это шесть больших горящих окон, расчёрченных рамами на квадраты. Вокруг когда-то благородная окраина с кирпичными домами на подгнивающих сваях и белёсыми струями воды из расщепленных водостоков. Где-то рядом должны быть двустворчатый вход и окошко конюшни, но в сумерках не видно.
  Кто-то безликий в капюшоне принял лошадей, но ящики с инструментами пришлось тащить самим. Грязь чавкала, и, казалось, хотела откусить наши ноги.
  В тесной гардеробной, где внушительно потрескивали дорогие толстые свечи, у окна, сложив руки на груди, стоял свирепого вида старик. Мы стали раздеваться.
  Гершон, как обычно, с упорством акробата пытался стянуть с себя всё и одновременно. Когда он справился с мокрым плащом (мы тактично ждали в сторонке), то так утомился, что уже не мог найти в себе сил повесить её на крючок. Подошёл к гардеробщику и толкнул его в плечо, протягивая свой балахон.
  Старик без единого слова развернулся, поприветствовал нас кивком головы, повесил злосчастную тряпку и улыбнулся. И мы обомлели - в безликом ущелье старческой улыбки сверкнул золотой зуб!
  Один-единственный человек в городе кусал свой паёк золотым зубом - первый генерал Манр, военный губернатор Дашара, возглавлявший гарнизон. И я не знаю, с кем его можно сравнить. В нашем мире среди живых людей не осталось никого, кто был бы равен Манру.
  Это был наш небожитель, поводырь и единственная надежда. Совесть, символ, мистический заслон на пути сумрачных волн враждебного хаоса. Все мы были голодными и отчаянными, из светлого нам осталась одна вера. Вы, дети мирных времён, не можете представить, как жмутся люди, оказавшись в беде, к каждому, кто хоть чем-то на них похож и при этом, все вместе - к кому-то, на кого можно опереться. Первый генерал Манр был единственным членом военного совета, над которым не издевались. Никто не знал, да и не хотел, что конкретно он предпринимает для обороны и чтобы снять осаду. Но все знали. что он делает на самом деле - хранит!
  Одним жестом руки он разрешил уйти. Мы попятились в зал, без единого слова. Когда встречаешь божество, ты уже не в силах приставать к нему со своими поистёртыми желаньицами.
  Зал оказался низким, сводчатым, но довольно просторным. Сцену огораживали крохотным заборчиком, а вокруг потрескивали свечи в высоких канделябрах. Внизу поблёскивали налакированные столы, а из чёрных окон полз мрак. Робкое жабье кваканье наших инструментов подходило как нельзя лучше.
  Руанг в тот вечер был на высоте. Драная мешковина пиджака напоминал бархат, костяшки на ожерелье поблёскивали, словно жемчужины, нестриженные кудри рассыпались по плечам самой естественной из природных причёсок. Инструмент работал идеально, сразу же подстраиваясь под нашу робкую разноголосицу и внося волшебную ясность. Словно камертон, задающий звук или, вернее, смычок, задающий направление, по которому и нужно идти.
  Зал постепенно заполнялся. От каждого нового лица сжимало грудь, но сразу же отпускало, а лицо занимало своё место - ещё одна восковая маска за скрипучим ненакрытым столом, такая же неотъемлемая часть зала, как горький дым десятков свечей, наше пиликанье или такие же ничего не выражающие, круглые, подобострастные лица солдат, которые охраняли окна и вносили кушанья. Когда генерал Манр опустился в этом собрании восковых мумий на своё место, оказалось, что все уже в сборе.
  - Начинайте,- попросил он.
  И мы заиграли.
  Иногда, когда мелодия хороша, ты играешь с закрытыми глазами. Но не твоё исполнение делает её хорошей или плохой. Время, место и люди, события и обстоятельства, которые собрали их здесь и привели тебя к ним: вот что наполняет серебристую струю мелодии и превращает её в живой белоснежную змейку. Мягко, послушно посвистывает у тебя в руках инструмент, который играет нечто нужное, а ты закрываешь глаза и стараешься ничего не пропустить из того, что он желает тебе поведать.
  Тренькали струны, плакала труба, мягко поддакивал им кожаный барабанчик, где-то сзади вступал тамбурин - а в зале тренькала посуда, бормотали бутылки, о чём-то переговаривались, вполголоса произносили какие-то тосты, кто-то привставал, скрипнув рассохшимся стулом... всё это было в зале, а совсем рядом, за чёрными квадратами стёкол, воняла и разлагалась сырая осенняя ночь осаждённого города. Шлёпали в лужах склизкие лягушки, прыгала по крышам изголодавшаяся ворона, кто-то низенький и несчастный, изъеденный голодом жадно впивался в неё кошачьим взглядом, подбираясь всё ближе и ближе... а здесь, под надёжной охраной, старики генералы долго и грустно, сгорбившись над медово-жёлтыми бликами огоньков в золочёной посуде, поминали своего товарища, тоскливо поводили плечами и с опаской смотрели в окно - там сограждане и враги, которые теперь вдобавок перемешались. Старики опрокидывают по стаканы, заедает лучшим из того, что осталось в городе (нас дожидалось на отдельном столике), вполуха слушают лучший похоронный оркестр города и мечтают о какой-нибудь простой и гениальной идее, которая здесь и сейчас его спасёт... но идея не приходят, а мысли становятся как пергамент и затихают, переходя на прежнюю окружность. А музыка звучит и звучит, в том, что происходит, нет ни плохого, ни хорошего, потому что настоящий момент...
  Меня толкнули под руку. Последняя нота пикнула и умолкла. Я открыл глаза.
  - Пойдём, посмотрим.
  В зале почти никого, один сизый табачный дым. В мозгах скрипит, словно только проснулся. За окнами всё та же ночь, а на столах белеет грязная посуда.
  Я откладываю гитару и спускаюсь по ветхой лесенке.
  Во дворе возле конюшни - грязь и вялый дождик. За домом, словно зарево, желтеют окна основного зала, но пылает здоровенный синий фонарь, сразу же стирающий все другие краски.
  Конюшня рядом. Из чёрного квадрата ворот выводят лошадей. Рядом, возле особенно большой лужи (в свете фонаря словно ртуть) зябнет кучка сгорбленных стариков. Уже начинаю опасаться, что придётся их расталкивать, но тут кто-то огромный и лохматый хватает за руку и проталкивает в серёдку. Похоже, что Руанг нас ждал.
  Генерал Манр лежал в луже, похожий на крохотного робкого идола, которого скинули с постамента за непослушание. Вода возле него была темнее, почти бирюзово-синяя. И золотой зуб уже не сверкал.
  Неужели он? Наш генерал, наша надежда, последний кроме тебя самого, кто отдавал себе отчёт в том, что сейчас происходит. И вот теперь лежит, удивлённо уставившись в чёрное небо, а в лазоревых глазах только испуг.
  Когда это было? Не помню, я только играл. Я просто играл, а рядом, за картонными кулисами...
  Я не скажу, что он жил неоценённым. И когда он ушёл от нас, мы потеряли его целиком.
  - Всё как и раньше,- повторял кто-то над ухом,- Зубы, ноги, мясо.... зачем? Зачем? Всё как и раньше...
  Кто-то умер в тот вечер - в каждом из нас.
  Завязался спор. Война ступила где-то рядом, дышала смертью из лужи, и они снова были на своём месте. Солдаты, готовые мстить за своего командира.
  Рядовые закопошились вокруг тела. Решили перенести его в Зал и дать вторую клятву, после которой Мяснику точно не оправится. А пока они копались, мы вернулись и набросились на еду.
  Мысли были просто умиротворённые. Представлялся длинный ряд клятв и похорон, на которых мы играем и отъедаемся, бесконечная вереница жалостливых мелодий и удачных поминок. Об осаде как-то не вспоминали - похоже, мы к ней уже привыкли.
  Когда, скрипя половицами, внесли Манра, мы уже отряхивали крошки и поднимались из-за стола. Я взял инструмент, хотел проверить настройку - и вдруг...
  - МЯСНИК! МЯСНИК! ВОТ ЖЕ ОН!!
  Тот давнишний мальчонка - откуда он здесь взялся?- бросился через весь зал, перемахнул через стол и вцепился в шиворот оторопевшему Руангу. Руанг посмотрел на него глазами борова походил на борова, который в чём-то провинился перед деревенским пастушком.
  - Что такое?- кто-то с той стороны.
  - Бусы! Бусы у него из зубов! Смотрите!
  Одним рывком содрал он бусы, едва не вывернув шею хозяина, и поднял над головой, словно свежий скальп. Среди бегло отточенных костяных шариков сверкнула золотая искорка.
  IV
  Против обыкновения, нас не били - просто вытолкнули вместе с инструментами через чёрный вход. Не помню, как мы выбирались оттуда, но к утру мы завалились на чердак и тут же разбрелись спать. Больше ничего не было.
  Тело нам так и не выдали и нигде его не вывешивали. Похоже, нечего было... Армия умеет разбираться с врагом.
  Да, Руанг погиб, но ремесло его осталось. Много было у нас потом геморроев (гнали с чердака, и пришлось устраиваться в заброшенной казарме), много конкурентов, ведь похоронных оркестров тогда требовалось всё больше и больше, но мы продолжали свой путь и никогда не огорчались. Ушёл генерал Манр, ушло вместе с ним всё строго-наивное и благопристойное, и осталась только липкая грязь под дряхлыми городскими крышами. А ещё единственный путь, который и помог нам выжить.
  Потому что наш похоронный оркестр был единственным, который сам обеспечивал себя клиентурой.
  Письмоносец
  Если вы бывали в солнечных южных городках, где один циферблат часов городской ратуши смотрит в степь, а другой - в поле, то, наверное, запомнили целые леса садов за чёрными чугунными решётками. Эти сады настолько пышны и полны жизни, что даже дом, проступающий сквозь заросли, кажется всего-навсего ещё одним, самым огромным кустом с россыпью крупных белых цветов, превращают улицу в тесную аллейку между двумя шуршащими зелёными стенами, так что ориентироваться приходится по едва заметным приметам: ветке шиповника с особенно крупными розами, медному флюгер в форме трезубца (начищен так, что полыхает на солнце), а вот затылок статуи виднеется среди лохматой листвы. Местных жителей на улице встретишь редко, они предпочитают чай в прохладных беседках или светское общество на набережной. А ведь розы цветут не только для хозяина, но и для случайных прохожих. Как-то летом мне каждый день приходилось ходить через такой райончик, тихий и зажиточный; удовольствие было невероятное. Случается, что дорогу перебежит ёжик: потом до самого дома радуешься и даже не столько ёжику, сколько самому факту встречи.
  Именно там я и встретил Авенамчи. На него было сложно не обратить внимания: во-первых, он был единственным прохожим на всю улицу, а во-вторых, тащил с собой целую охапку дощечек, какими окна заколачивают. В сочетании с чёрной курточкой гимназиста и мягкими домашними туфлями зрелище выходило занятное. Эдакий сын лендлорда, лишённый наследства за роман с горничной и теперь, в изгнании, постигающий ремесло дровосека.
  - Тебе помочь?- спросил я.- Не похоже, что ты мастер таскать тяжести.
  - Да,- липкие волосы упали ему на лоб, и он тщетно пытался их отбросить, не прибегая к помощи рук,- Да, да, помогите, пожалуйста.
  Домик, к которому мы подошли, стоял как раз напротив медного фонаря и казался наиточнейшей копией всех своих соседей одновременно и даже огромный тёмно-зелёный куст с лиловыми вакумарками вполне мог принадлежать и соседнему саду. Рядом коротенькая улочка уходила прямо под уклон; в самом низу задумчиво синело море.
  - Надо топить углём,- посоветовал я,- Ты взрослый парень, должен понимать, что всякая дрянь и горит соответственно.
  Признаться, я не понимал, зачем ему вообще нужны доски - здесь. в этом благодатном краю, где даже зимой камины стоят холодными и служат скорее для красоты. Да и на слугу он не походил, скорее на внезапно обедневшего хозяина.
  - Мне не топить.
  - А зачем?
  - Заколачивать.
  Я почувствовал себя так, словно волосы на моей голове отрастили ножки и отправились путешествовать.
  - Ты о чём?
  - Заколачивать. Дверь в библиотеку заколотить. Поможешь?
  тяжёлый, стало быть, случай, раз просит помощи у первого встречного.... Хотя на умалишённого не похож.
  - А в библиотеке кто?
  Он приподнялся на носки и сказал тихо-тихо:
  - Почтальон.
  
  От моего отца родители отказались.- рассказывал Авенамчи, отпивая красный чай из моей фляжки,- он сам из Вакмахонсов - огромного и безобразно древнего семейство, которое когда-то давным-давно чуть ли не всей землёй правило. Потом перешли на службу к новым правителям, сохранили все земли и винокурни и живут такой дорогой лет уже под триста. Владения, конечно, раздробились, а большинство двоюродно-троюродной родни переругалось - но всё равно считают себя центром мироздания и скорее сдохнут, чем кому-нибудь хотя бы кивнут.
  И вот в один чудесный дождливый денёк выясняется, что Лассанакр Вакмахонс, учившийся успешно в столице, бросил военную академию и женился на какой-то простолюдинке из Семинарии. Что дальше? Шум, гам, грохот, проклятия и отречения. Нобилитета, разумеется, не лишили - нет у них такого права, только король особым указом снимает - но крови выпили изрядно. Вплоть до того, что вычеркнули из родовых книг; получается, что он никогда не рождался и принадлежит к совсем другим Вакмахонсам и сам в этом роду один-единственный. Хуже бастарда, серьёзно говорю. Первый год так вообще жили сплошь на отцовское жалованье. Потом - полегче, бабка монеток подкинула, и мы сюда перебрались. К тому времени новых Вакмахонсов было уже двое, потому что появился и я.
  Дальше в рассказ добавились воспоминания личного плана и он стал совершенно бессвязным. Из того, что удалось сгрести в одну кучу, получалось, что отец устроился смотрителем ратуши (занятие скорее для простолюдина) и жил себе дальше, предоставив родичам сколь угодно долго ссориться и негодовать. Сын рос смышлёным парнем; особенной роскоши он не видел и потому о ней не горевал, а ещё проявлял блестящие способности к рыбалке и почти не боялся взрослеть.
  Попутно выяснилось, что улицу в основном населяли тихие старушки без злобы в сердце и зубов во рту, вдовы мичманов и полковников, пьющие чай фаянсовыми пиалками и заполняющие свои долгие дни каллиграфическими дневниками и письмами на адреса различных родственников, которых, против всех законов времени, с каждым годом становилось всё больше и больше.
  Дважды в неделю, в час полдня, когда солнце так высоко, что у него голова кружится, на улице появлялся почтальон с огромной рыжей бородой, казавшийся каким-то вечным существом, порождённым глиняными ульями города. Поскрипывая сверкающими сапожищами, он объезжал улицу на чалом жеребце, раскладывая очередную пачку корреспонденции по спрятанным в кустах почтовым ящикам. Владения же молодых Вакмахонсов он не удостаивал даже взгляда: письменное молчание этой семьи достигало абсолюта, у них даже почтового ящика не было. Чего там: они не интересовались даже новостями и сплетнями, а о Палском Мятеже узнали (смешно подумать!) от градоначальника, который как-то спросил Лассанакра, не родственник ли он тем Вакмахонсам, которых вешают сейчас направо и налево. Только тогда он узнал, что огонь крестьянской войны уже охватил три уезда и полыхает, едва не достигая неба.
  Однажды (мятеж продолжался около месяца, Анов-Делатарка уже успели изрубить на куски и со всех сторон туда стягивали карательные войска) отец нашёл на дорожке слипшийся и мокрый конверт, на котором можно было разобрать только Сине-Серебряную печать Старшей Канцелярии Вер-Геклинде. С утра стучал дождь и было очень похоже, что почтальон, не обнаружив ящика, вставил письмо в чугунную плетёнку, откуда оно рухнуло прямиком в лужу. Конверт расползся сразу же, как только он взял его в руку, а изнутри посыпались свёрнутые листки, синие от потёкших чернил. Строчки, правда, уцелели, но стали совершенно, одинаковыми, словно тени когда-то сказанных слов. Пришлось купить ящик и запросить копию. Копия добиралась недели две или три, за это время растолстев почти вдвое, так что в ящик упали уже два конверта, сходные, хоть и неодинаковые по своему содержимому. В письмах сообщалось, что два его брата: старший (в первом письме) и самый старший (во втором) казнены мятежниками: их повесили на верёвках, скрученных из собачьих поводков и натянули но головы по наморднику. Ввиду сумятицы наследственных прав и гибели многих архивов в огне он, пусть и лишённый наследства, всё же имеет право на некоторую долю наравне с другими, более отдалёнными родственниками.
  На следующей неделе каждый визит почтальона приносил ещё по конверту: два двоюродных брата в далёком безоблачном детстве колотившие его лопатками для лапты и успевшие уже получить офицеров, пали в бою: карательная команда угодила в засаду посередине болотной тропы в полусотне шагов от дома, где они выросли. Потом погиб и дядя - он прятался в стоге сена и не успел вылезти, когда тот заполыхал, а следующий визит принёс известие о трёх неведомых родичей из верховий реки. Верные слуги сделали с ними то, что те сами нередко проделывали с провинившимися дворовыми, причём одну голову так пока и не обнаружили.
  Времена изменились, почтальон уже не обходил стороной их калитку. Напротив, шагал к ней в первую руку и очень почтительно опускал в ящик аккуратные, тщательно запечатанные конвертики. С каждым его визитом Вакмахонсов становилось всё меньше и меньше; их рубили, вешали и сбрасывали в реку, привязав к комодам, набитым для верности галькой, их движимое имущество гибло, а земли, дарственные и привилегии, словно в вода в сообщающихся сосудах, перетекали к отвергнутым тёзкам. Когда лето уже могло почувствовать, как пахнут его последние дни, на бумагу упала последняя точка: Вамалирк Вакмахонс, командовавший карательными войсками и старавшийся не квартировать их на своих хуторах, отправился в нужник и пропал там бесследно. После этого имущественные права и обязательства настолько спутались и пришли к противоречию, что родителям пришлось отправиться к столичным нотариусам, оставив дом на Авенамчи и строго-настрого запретив ему жениться в своё отсутствие.
  Тут стоит отметить, что справлялся он очень неплохо - и это притом, что слуг, ввиду безденежья, они не держали. Семейные дела и конфликты заботили его ещё меньше, чем родителей и только по ночам ему иногда представлялось, как на востоке разрастаются их владения, словно только что выкованный меч, который медленно встаёт из огня мятежей. О восставших он не думал совсем, они были для него чем-то нематериальным, вроде языков пламени, а вот сам процесс перехода казался чудовищно справедливым, мерным и неотвратимым, словно удары молота времени.
  Одним из самых интересных мест в доме была библиотека. Нет, она была не то чтобы большая, всего-навсего скромная комнатка размером с десткую, до предела стиснутая простыми книжными полками, и всё равно производила впечатление полноты; может быть, потому, что книги были неправдоподобно удачно подобраны по толщине и количеству, и настолько идеально заполонив полки, что между ними не осталось ни щёлочки - и всё-таки нужная книга доставалась с лёгкостью. какого рода литература её заполняла, я так и не выяснил, разве что немного позже удалось подсмотреть, что все книги были переплетены в абсолютно одинаковые переплёты красной кожи и поэтому. словно солдаты, казались сплочёнными, бесчисленными и совершенно неотличимыми друг от друга.
  В то утро он решил почитать "Пересечение" Манкра - понятия не имею, о чём эта книга. Не знал этого и сам Авенамчи; он терпеть не мог книг, про которые и так всё ясно.
  Сегодня с утра он натряс в саду яблок и уже успел загадать, каким вкусным окажется завтрак, Согда по калитке ударили "поющим ключом". Получился долгий, тонкий и высокий звук, словно у латунной струны, протянутой через всё небо. Авенамчи узнал его и удивился: ведь "поющий ключ" - специальная палочка из сплава на медной основе - была только у почтальонов, они тренькали такой палочкой, если посылка была слишком велика и не помещается в ящик. Звук, если стукнуть ей по чугуну или стали, бел невероятно сильным и узконаправленным - он шёл всегда перпендикулярно удару и легко проникал сквозь кирпич или дерево, причём при должном навыке можно было устроить так, чтобы он охватывал только один дом, не беспокоя любопытных соседей. Это-то и удивляло: неделю назад, когда, по его расчётам, родители добрались-таки до столицы, поток конвертиков поиссяк, насчёт чего у него в кармане было две гипотезы: либо Вакмахонсы закончились, либо родители получают письма прямо на месте, без пересылки. И в том, в другом случае совершенно непонятно, что может быть нужно письмоносцу. Ведь никто другой им не пишет.
  Покопавшись в вариантах, он всё-таки решил открыть. Вдруг это родители прислали ему что-нибудь в подарок, чтобы он хотя бы издалека вдохнул столичный воздух? Он отложил так и неоткрытую книгу, выбрался из-за стола и выбрался в сад через окно - так было ближе.
  Письмоносец стоял возле калитки, вечный, как памятник. Как и всё на этой улице, он отцветал, но не менялся - всё же борода, сапоги и лошадь. В руках объёмистый ящик, какой может скрыть внутри два кочана капусты и немного картошки. Ярлычка с обратным адресом на ящике не было, скорее всего, он отклеился и потерялся по дороге, смешавшись с песком и полуденным маревом, а вот ярлычок с адресом получателя сохранился, налепленный на самый верх, с крупными буквами, выведенными словно по трафарету.
  - Доставить лично в руки,- сказал письмоносец и тихо и уверенно, словно тень, шагнул в сад. Авенамчи на всякий случай посторонился; почтальон же пережевал шагами дорожку, поднялся на крыльцо, вошёл в прихожую и, даже не оглядевшись, двинулся к дверям библиотеки.
  - Подождите, опомнился Авенамчи,- Я и сам могу...
  - Ты не можешь. Она слишком тяжёлая.
  Двустворчатые двери из солёного дуба были закрыты - он открыл их сам, несмотря на занятые руки и вступил внутрь. Авенамчи поймал себя на мысли, что уже не чувствует себя здесь хозяином.
  Тем временем письмоносец опустил ящик на стол, достал небольшой ножик с ручкой, отделанной медово-белым янтарём, и принялся разрезать веревку со звуком, очень похожим на шелест змеи. После снял крышку (мелькнула солома, устилавшая дно) и извлёк оттуда книгу в красном кожаном переплёте. Это было "перетечение" Манкра - идеальная копия того тома, который он всял почитать за завтраком, даже левый уголок был точь-в-точь так же затёрт и надорванг. Почтальон поставил книгу на единственное свободное место и уселся в кресло с таким видом, будто все дела на этом свете уже завершил.
  Только теперь Авенамчи догадался, кем на самом деле был его гость. Не человек, а демон, один из братьев Золотистого Ветра, тех самых, что приходят к человеку, когда ему достаётся слишком многое - и забирают всё. Немудрено, что он запретил Авенамчи тащить ящик: не каждый взрослый выдержит вес Последнего Несуществующего Подарка.
  
  - А доски-то тебе зачем?- осведомился я.- Хочешь отправить почтальона по обратному адресу? Не выйдет - ярлычок отклеился, а если укажешь от балды, тебе его рано или поздно вернут. К тому же почта теперь его логово.
  Мой дурной юмор, как обычно, расцветал на ветрах безнадёжности.
  - Я его заколотить хочу,- признался Авенамчи,- Чтобы ветер не вышел. Пусть себе сидит и дуется. А потом приглашу заклинателя.
  - Ты гвозди хоть раз в жизни забивал?
  - Нет,- парень грустно посмотрел на свои длинные белые пальцы, какими впору на скрипке играть.
  - Бедолага. А доски где взял? Своровал, да?
  - Я одолжил. Они там всё равно валялись ненужные.
  - Богатый ребёнок,- констатировал я,- богатый ребёнок - плевать, что рос в бедности. Хватаешь всё, что ни попадя. Или, положи эту рухлядь, где взял. Мы будем драться другим оружием.
  
  - Он не ветер, он - бумага,- говорил я ему, проводя кочергой по точильному камню,- Обволакивает и не пускает. А ты его должен разрезать.
   Мы стояли в саду, среди пятнистых теней и сочных тяжёлых бутонов. Прохлада накрывала нас, словно лёгкая железная миска.
  - Драться будем вдвоём, но ты бей так, словно ты здесь один. Я в любом случае чужак, хоть и сильнее замахиваюсь, поэтому любой мой удар всё равно будет не в полную силу. А вот ты - хозяин, так что бей, как положено. Понял?
  - Конечно.
  - Теперь дом. Как в него лучше пробраться?
  - Через вход,- Авенамчи закусил губу,- Или вот в кухне окно открыто.
  - Давай через кухню. Люблю вкусные запахи.
  Кухня оказалась родной сестрой той, что была и в моём доме. Печь напоминала неприступную крепость с жерлом-воротами и дозорной башней-трубой, а салатницы и солонки походили на крошечных деревянных воробышков. Тарелка остывшего и поблёкшего супа стояла на столе; рядом лежала закрытая книга - похоже, здесь не привыкли пользоваться столовой. Или (скорее всего) парню было просто лень таскать туда-сюда тарелки соусники, ведь всё равно он накрывал на себя одного? А книжка, кстати. была совсем небольшая и на вид мирная; Авенамчи даже не глядя сунул её за пояс и только поистрёпанный уголок выглядывал, напоминая, насколько тут всё нечисто.
  Двустворчатые дверцы библиотеки вполне можно было бы заменить на одну нормальных размеров створку. Высокие и узкие, они словно сбежали из театрального домика.
  - Ну, давай,- я толкнул их так, чтобы они распахнулись одновременно. Авенамчи зажал губу и весь сжался; книга у него за поясом накренилась и, казалось, сейчас вывалится на пол.
  Я увидел крошечную библиотечку, где едва нашлось место для полоски солнечного света из окна. Книги, казалось, внимательно меня разглядывали, не прогоняя, но и не принимая за своего. Письмоносца нигде не было.
  - Ушёл,- казалось, это произнёс не сам Авенамчи, а его тень.
  - Значит, ты ему не понравился. Недостаточно счастлив.
  Авенамчи прислонил кочергу к стене и шагнул к полке, доставая книгу. Я почти сразу заметил место, откуда её взяли: оно чернело, словно выпавший зуб.
  Рука задвинула книгу, и Авенамчи обернулся, немного улыбаясь, словно только что нашёл в кармане монетку и может теперь купить пирожок с абрикосами. И на какое-то мгновение мне показалось, что он превращается в кого-то другого: плечи вытягиваются, тело становится потёртым и коренастым, под подбородком медленно разрастается клочковатая рыжая борода, а руки принимают форму бесчисленных и безликих писем и бандеролей. Но вот он тряхнул головой, наваждение треснуло, и только тогда я понял, что всё перепутал: превращение происходит не с ним, а со мной. Это я превращаюсь в чудовищного демона-письмоносца, а парня трясёт всё больше, остаток его счастья брызжет ужасом, и я всерьёз сомневаюсь, что он когда-нибудь сможет поверить в разумность этого мира.
   2007-2009.
 Ваша оценка:

Популярное на LitNet.com Б.лев "Призраки Эхо"(Антиутопия) Е.Вострова "Канцелярия счастья: Академия Ненависти и Интриг"(Антиутопия) А.Светлый "Сфера: эпоха империй"(ЛитРПГ) А.Ригерман "Когда звезды коснутся Земли"(Научная фантастика) И.Арьяр "Лунный князь. Беглец"(Боевое фэнтези) Д.Сугралинов "Дисгардиум 4. Священная война. Том первый"(ЛитРПГ) B.Janny "Берег мёртвых "(Постапокалипсис) М.Юрий "Небесный Трон 3"(Уся (Wuxia)) А.Кочеровский "Утопия 808"(Научная фантастика) С.Панченко "Ветер. За горизонт"(Постапокалипсис)
Связаться с программистом сайта.

Новые книги авторов СИ, вышедшие из печати:
О.Батлер "Бегемоты здесь не водятся" М.Николаев "Профессионалы" С.Лыжина "Принцесса Иляна"

Как попасть в этoт список
Сайт - "Художники" .. || .. Доска об'явлений "Книги"