Матвеева Евгения: другие произведения.

Дикая Дика

"Самиздат": [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь|Техвопросы]
Ссылки:


Оценка: 8.30*12  Ваша оценка:


  

Матвеева Евгения

  
  
  
  
  
  
  
  
  

Дикая дика

  
  
  
  
  

  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  

Калининград

2009

  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
   Я расколдую пальцев дрожь,
   Беду и карканье воронье
   И жизнью я тебя наполню,
   Как наполняет землю дождь.
   Нет, ты не умер... Это ложь!
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
   Мой отец - весьма уважаемый человек в этом городе, потому что мне посчастливилось... да нет, просто привелось родиться в семье доктора Альберта Тойрина. Врача от Бога! Какой пафос, однако... Длинный балкон с колонами и искусной лепниной, на перилах которого я сейчас восседаю, прилеплен над главным входом в наш дом. Кстати, это одно из самых больших и роскошных зданий на главной улице городского центра. На подоконниках в длинных белёных вазонах цветут фиалки и ампельные герани. Их аромат привлекает яркокрылых бабочек и звонких пчёл, а ещё... вызывает у меня мигрени!
   Отец сейчас беседует с очередным клиентом в своем кабинете, мама раздаёт указания кухаркам - близится время обеда, экономка составляет счета, прислуга постарше отчитывает подмастерий, а те в свою очередь за глаза поносят сварливых тёток, будто бы по делу запершись в гладильне. Дом гудит десятками голосов, воет старый пёс на заднем дворе, сторож свистит голубям, тучей парящим над высокой голубятней. Вой пса, скорее всего, тоже предназначен этим гадким птицам. По улице с грохотом катятся кареты и снуют болтливые прохожие. Сколько шуму, Боже правый... Чай спокойно не дают попить!
   Со звоном опускаю изящную тонкостенную чашечку на блюдце, не заботясь о том, что янтарная жидкость изогнутой волной выскакивает за невысокий бортик и уродует белоснежные перила. Вот делать мне нечего, кроме как за порядком и красотой следить! Ставлю обе ноги на широкий поручень, обхватываю колени и гляжу вниз - на брусчатую мостовую, где только что остановился дилижанс, пряжёный двойкой вороных лошадей. Хотя, что туда глядеть? Карета привезла гостей в соседний дом, а тот человек, которого отец ожидает уже дня три, прискакал верхом на коне буланой масти. Вон он беседует с нашим конюхом. Высокий, худощавый, с головы до пят укутанный в тёмный дорожный плащ, откуда выглядывает только голова с гладко зачесанными волосами цвета шоколада, собранными в тугой короткий хвост на затылке, он похож на... потрёпанного грифа, углядевшего недоеденную львами падаль! Даже взгляд соответствует - голодный и мрачный. Наверное, все три дня, что провел в пути, маковой росинки во рту не держал. Бедняга, да уж... Вредно морщусь и отворачиваюсь к окну в комнату. Не на что там смотреть!
   Этот человек - путешественник, хотя я предпочитаю называть вещи своими именами и потому прямо заявляю - бродяга он! Перекати-поле! Бездомный пёс! Разъезжает по стране из города в город и из села в село, не задерживаясь нигде, снимает жилье, нанимается ненадолго на тяжелую, не требующую особых навыков работу. Меняет жизнь чуть ли не каждый месяц! Всё меняет... в том числе и женщин. Хотя мне-то что? Я его даже не знаю! В тот момент, когда я сижу на балконе возле фарфоровой чашки и пятна разлитого по перилам чая, мне не известно даже его имя. Данная Олиш... Назовёт же мамаша! Но полно о нём. Я познакомлюсь с этим мужчиной только через пять часов, когда, нарезвившись вволю на речке и в лесу вместе с уличными мальчишками, вернусь домой к ужину. Вот там-то нас и представят друг другу. "Даннакия, доченька! - Зычно гаркнет отец, подтягивая меня поближе за локоть. - Познакомься с нашим гостем", и мы обменяемся бледными взглядами. Но это всё потом, потом, потом! А сейчас мне уже пора идти!
   Вскакиваю на ноги и ловко спрыгиваю с балконного парапета, вбегаю в комнату, скидываю на аккуратно заправленную кровать ненавистное платье с кучей нижних юбок и остаюсь в узких брюках и длинной тунике, зашнуровывающейся у правого плеча - на мужской манер. Осталось только повязать поясной платок и, запнув под кровать остроносые туфельки, обуться во что-нибудь поудобнее. Подходящая обувь припрятана у меня в дальнем углу просторного гардероба. Я поднаторела рычать на горничных, и потому они уже давно не вмешиваются в жизнь моей комнаты. Только кровать заправляют - это я им так и быть позволила. Я весьма великодушна!
   Высовываю нос в щелку приоткрытой двери, проверяя, не торчит ли кто-нибудь в коридоре. Но нет - вся прислуга занята обхаживанием только что прибывшего гостя. Гудят, как шмели - даже на втором этаже слышно. Ну и пусть себе крутятся у входа - мне это на руку! На цыпочках пробегаю по коридору, чуть ли не на животе ползу по нависающему над гостиным залом балкону, отпрыгиваю за тяжёлую гардину и одним глазом отслеживаю обстановку. Отец, наконец-то покинувший кабинет, радостно пожимает огромную лапищу грифа, и тот невозмутимо отвечает на приветствие, склоняя голову и прикрывая веки... Ну и глаза у него! Поразительные! Едва сдерживаю рвущийся из горла вздох, зарываясь в складки гардины. Синющие... Ослепительно-синие! Такие и с километрового расстояния заметишь, особенно на столь бледном лице. Он колдун, должно быть, или ведьмак, или вообще какая-нибудь нечисть из страшной сказки... Но мне нет дела! Мне нет никакой разницы, что за сила породила его на свет! Мне надо бежать, и я бегу. До конца коридора и вниз по лестнице, которой пользуется только прислуга, на кухню и мимо разделочных столов, вокруг которых толкутся кухарки и поварята, к выходу на задний двор.
   Ђ Госпожа Даннакия! - Окликает меня дородная женщина, с чьим сыном у меня и назначена встреча у реки. - Не велено отпускать вас из дому! Гости прибыли...
   Ђ Знаю! - Киваю я послушно и выскакиваю за двери.
   И вот я уже во дворе, где наскакивает на меня кудлатый сторожевой пёс, да и сторож тоже обращает ко мне взгляд мутных глаз, возмущенно всплескивает руками, желая в который раз раскритиковать мой мальчишечий наряд. И пусть себе критикует! Я уже проворно карабкаюсь на прибитую к забору решётку, по которой вьются колючие лианы белой садовой розы - маминой любимицы. Ну, будем надеяться, что я не поломаю несчастное растение - смотрится роза действительно неплохо.
   Ђ Даннакия!!! - Грозно ревёт не вовремя вспомнившаяся мать, высовываясь из окна и замечая меня, скачущую через острые пики, ввинченные в верхушку каменного забора.
   А пусть себе орет - не впервой! Ну, пожурит, когда вернусь, велит горничной сжечь "эти жуткие тряпки", пожалуется отцу, и тот пригрозит выдать замуж за первого же пациента, что постучится в его кабинет... Мы люди привычные! Посылаю в сторону дома воздушный поцелуй, достаю из кармана рубахи смятую кепку, водружаю на голову, подтыкаю под неё непослушные рыжие волосы и спрыгиваю по ту сторону забора, прощаясь с раскрасневшейся от гнева матерью:
   Ђ До вечера, мамочка!
   Терпеть не могу званные приемы и светские беседы! В дрожь бросает ото всех этих напыщенных франтов и разодетых модниц! Нет-нет-нет! Мне куда интереснее таскаться до ночи по городу в компании мальчишек, удить рыбу на реке, выслеживать в лесу кролей и метать ножи в стену какого-нибудь сарая. О, как я здорово метаю ножи!!! Лучше всех! И пусть я на голову выше своих приятелей, и пусть некоторых из них я старше почти вдвое... Ну и что? Все парни моего возраста носят строгие костюмы и напомаживают волосы, а про девиц я вообще молчу... Нет, я не глупышка. Я всё понимаю. Я признаю - придёт время, и я остепенюсь. Честное слово! Буду повязывать чепчик, пудрить носик и чинно раздавать указания прислуге. Буду... Но не сегодня! Не сейчас! У меня столько планов на этот день! И ещё на целую вереницу будущих дней!
  
   На ужин меня все-таки снаряжают прилично - корсет, панталоны, пышное кремового цвета платье и цокающие туфли... Изверги! Спутанные волосы расчёсывают жёсткой щёткой, накручивают на раскалённые щипцы и укладывают крупными локонами вокруг лица и на плечи. Мамочку раздражает их огненный цвет, потому наравне с лицом, шеей и зоной декольте пудрой покрывается ещё и прическа. Теперь я похожа на свалившуюся в куль с мукой болонку! Но и мать, и служанки - глупые подпевалки! - находят мой облик весьма милым. Смиряюсь. Радуйтесь! Очень хочу кушать, знаете ли, потому спущусь к столу хоть голышом - лишь бы поскорее слопать что-нибудь. За день я вымоталась, да и рыбалка была неудачной - уху варить оказалось не из чего.
   А вот и миг "долгожданной" встречи, и то самое подтягивание за локоть, и то самое представление друг другу, и те самые бледные взгляды и глухие бездушные слова:
   Ђ Рад знакомству, госпожа Тойрин.
   Ђ Взаимно, господин Олиш.
   Теперь можно есть! Неспешно и степенно удовлетворяю зверский аппетит изысканными яствами, пользуясь всем набором предложенных столовых приборов, - то, что я предпочитаю брюки платьям, а компанию шпанят - прилизанным щеголям, ещё не означает, что я какая-то там замарашка, не умеющая держать нож и щипцы для сахара! А вот новый знакомец, видимо, смущён столь широким выбором, его узкое бледное лицо с чёткими следами усталости сурово и напряжено. Да он и не видел никогда щипцов для сахара! А сам сахар-то он видел? Мне хочется прыснуть в голос, наблюдая за его каменной мордой с поджатыми губами и сведёнными бровями. На высоком гладком лбу так и читается вся глубина размышлений! Вот ведь олух неучёный...
   Вдруг он поднимает глаза и швыряет в меня холодный взгляд. Прицельно. Точно. Выверено. Ровно между моих бровей. Посылает его туда, как отточенную стрелу, или, что вернее, как пулю, - ведь этот тип мастерский стрелок! Они весь вечер с отцом на эту тему беседуют, точнее - отец читает монолог, в который Данная вставляет суровые "хм" и отрешённые "м-м". А глаза у него действительно удивительные - синие-синие, как небо, как море, как цветущие васильковые поля. И глазам этим, что ни говори, идёт строгий угрюмый взгляд. Но это ещё не повод швыряться им в меня! Искривляю губы в радушной полуулыбке и резко втыкаю вилку в кусок мяса на тарелке. Ага! Взгляд синих глаз лениво падает на середину стола, зарывается в безвкусный букет, установленный там, и, должно быть, засыпает, пленённый сладкими ароматами и мягкостью лепестков.
   Когда-то давно отец мой был знаком с его родителями - Эдрианом и Норой Олиш. Жили они в этом городе, что ли? Я, во всяком случае, такой фамилии не помню, да и Даннаю впервые в жизни вижу, а он ведь немногим старше меня - юноша совсем, хоть и вымахал вышиной с дуб! Росли бы мы вместе, да дружили бы наши семьи - мне волей-неволей приходилось бы общаться с ним, но я что-то не припоминаю среди друзей детства молчуна с ледяным взглядом. И судя по всему, ему не удалось бы со мною сдружиться - нисколечко мы не похожи с этой мрачной скалой. Я совершенно не умею плакать, а он, кажется, не умеет улыбаться. Хотя и плакать не умет тоже, а ещё грустить, радоваться, скучать, мечтать... Да доступна ли ему хоть одна эмоция?
   Чуть скосив взгляд из-под накрученных ресниц, рассматриваю крепкий подбородок, прямую линию губ, огромный острый клюв... то есть, нос! Гриф... вылитый гриф! Суровый падальщик с холодным огнём в глазах. Знаю я, кем он нанимается, - убийцей! Отправляет на тот свет неугодных кому-то людей, смиряя их вот таким же точно морозным взглядом, какой недавно упёрся мне в лоб. Брр... И надо было отцу согласиться приютить на неопределённый срок этого жуткого типа у нас в доме? Пусть бы комнату на постоялом дворе снял! Теперь встречайся с ним глазами на завтраках, обедах и ужинах...
   Отчаливая в свою комнату, я мельком гляжу на два вещевых мешка, оставленных гостем возле дверей. На них прицеплены транспортные бирки - должно быть, он добирался сюда поездом или междугородним дилижансом. На клочках бумаги красуется чётко выведенное пером имя. Надо же! Они даже пишутся схоже! И верно - дружили наши семьи. Данная и Даннакия. Только сыч этот просил величать его коротко - Дан, а меня друзья кличут Дика.
  
   Отличный стрелок - меткий, быстрый и сокрушительный... Целыми днями палит по мишеням из чёрного длинноствольного револьвера с шестизарядным барабаном. Метай он с таким же мастерством ножи - был бы чуть ли не лучше меня... Хотя, чёрта с два! Шиш ему, а не первенство! Мы бы ещё поспорили! Подумаешь - стрелок... Смешно, право слово! Револьвер всё за тебя делает - только курок взводи, да крючок спускай! Да он нож и в руке-то удержать не сможет, не то что прицельно метнуть! Но стреляет отменно, негодяй, даже завидно становится...
   Наблюдаю за Даннаей из окна гладильни - оно выходит как раз на ту часть заднего двора, где на невысокой ограде тренировочного загона для лошадей он расставил разномастные вещицы, служащие мишенями. Распахнула рамы, забралась с ногами на подоконник, зажала пышный подол между коленками, снисходительно склонила голову, состроила гримасу отрешённого скучающего интереса и гляжу. В оба. Ну, промажь ты хоть раз, верзила! Ничего подобного... Глаз-алмаз! Колдун он, зуб даю - колдун как есть! Сторожу нашему Данная не понравился - всех голубей распугал стрельбой, да так, что те к вчерашнему вечеру не вернулись в голубятню. Что ж, хоть какая-то польза от этого отмороженного! При случае поблагодарю, так и быть. А пока просто понаблюдаю - вдруг всё же пробьёт по молоку?
   Детишки нашей прислуги прямо-таки без ума от гостя с огромной пушкой! Стаей ходят за ним по двору и выклянчивают револьвер хотя бы просто в руках подержать. Среди галдящей толпы присутствуют и мои приятели - вон кухаркин сынуля Пит, а там внучка экономки Стефана. И что они нашли в этом мрачном бугае? Лично я остерегаюсь к нему приближаться... Да и больно оно мне надо? Тоже мне выискался! Кривлю губы, косясь на то, как Данная с непробиваемой миной хладнокровного убийцы на лице устало вручает Питу стопку глиняных черепков и уголком рта буркает что-то - должно быть, прося подкидывать их в воздух. Стрельба по "тарелочкам"? Так и есть. Чёрт, до чего же меткий, подлец... Смотреть тошно!
  
   Я придумала славную шутку! Рано по утру втихаря от кухарок набрала в подол блюдец из маминого любимого сервиза - костяной фарфор, привезённый прямиком из Китая! - и совершенно случайно оставила их возле того загона, где обычно отрабатывает стрельбу отвратный мне гриф. Осталось только схорониться в сторонке и подождать пока начнутся его ежедневные вынужденные игры с детишками. Сработано на славу! Питу в голову кровь ударила - он не признал мамин костяной фарфор, и теперь двенадцать дорогущих тарелок одна за другой осколками разлетаются по двору! Бальзам на сердце, право слово. Даже аппетит разыгрался! Интересно, мама убьёт Даннаю быстро, или обратится к отцу, и тот станет расчленять его постепенно?
   К завтракам Данная не подходит, в обед я сама обычно шатаюсь по городу, а вот ужины приходится коротать за общим столом, выслушивая новые сплетни, принесённые мамой от очередной подружки, скучные рассказы отца о политике и экономике и бессмысленные междометия, вставляемые в эту белиберду молодым стрелком по фарфору. Его, кстати, пощадили, а вот Питу досталось. Не от моей мамы - той Данная одним только взглядом внушил смирение с потерей любимых тарелок - а от своей собственной. Рука у нашей главной кухарки тяжёлая! Она прямо так, без молотка, мясо отбивает, клянусь! Так что теперь я брожу по городу без своего лучшего приятеля - он пока что способен только на кухне помогать. Мне даже немного совестно... Да и фарфор жалко.
  
   Дома я стараюсь избегать гостя. Не то чтобы мне было до него какое-то дело! Вовсе нет! Просто выводит меня его морда оштукатуренным кирпичом! Терпеть не могу столь невозмутимых типов! Ну, где это видано - жить, пялясь в одну точку ледяным взглядом? У него что, паралич мимических мышц? Его контузило на войне? Он заработал кровоизлияние в мозг при падении с лошади? У меня руки опускаются, когда пытаюсь вызвать в таких хоть какие-то эмоции... Данная не реагирует на окружающий мир даже вздохами! Я вообще не уверена, дышит ли он... Говорить не умеет - точно! За ту неделю, что он проживает в доме моего отца, не считая неразборчивого бормотания и хриплых "хм", мне удалось услышать от него только скупые слова о радости от знакомства со мной, что он был вынужден уронить, когда таковое состоялось. Наверное, он так долго их разучивал, что на остальные времени не хватило. Здоровается Данная кивком, прощается кивком, соглашается кивком, благодарит - им же! Он ничего не просит и ни с кем не спорит. Просто встает ни свет, ни заря, отстреливает по мишеням один-два барабана, - будя меня, зараза! - и по каким-то одному ему известным делам отчаливает в город до самого вечера. Зато как раз вечерами мне приходится сталкиваться с этим типом то на лестнице, то в гостиной, то в коридоре. А ещё - неслыханная наглость! - он взял в привычку сидеть на перилах балкона! До самой ночи там торчит, лишая тем самым меня такой возможности... А этот факт, между прочим, очень отрицательно сказывается на моём душевном состоянии! Скоро я возненавижу этого парня... Я уже его ненавижу!
   Сейчас я стою на внутреннем балконе, куда ведут две лестницы, поднимающиеся из гостиного зала. Лампы уже потушили, и в уснувшем доме царят тишина и мрак. Яркий свет полной луны сверкающими ромбами падает на мраморные плиты пола из высоких арочных окон гостиной. Над крыльцом зажжён фонарь, потому прямо перед массивной входной дверью с круглым окошком под самым потолком на ковре лежит жёлтое пятно. Именно на него и устремлён мой взгляд. Жду, когда вернется с ежедневной прогулки мой заклятый враг. У меня есть план. Я его выживу прочь из отцовского дома. На раз плюнуть! Уж кто умеет доставать людей, так это ваша покорная слуга Даннакия. Мимо проходит сонная горничная, видимо, помогавшая матери с вечерним туалетом. Будучи обращённой во внимание и выжидание, не глядя, киваю на вежливое пожелание добрых снов и ловлю себя на мысли, что так недолго и в отмороженного Даннаю превратиться. Суетно мотая головой, гоню прочь эту мысль. Длинные рыжие волосы размётываются по плечам и стелятся вниз по складкам ночной сорочки. Долго мне ещё ждать?
   Меня будит короткий приглушенный взлай сторожевого пса во дворе. Приоткрываю один глаз и обнаруживаю себя свернувшейся комочком на нижних ступенях правой лестницы. Луна уже взобралась на конёк крыши, и в гостиную свет её теперь не падает - блестит на траве и каменных дорожках, что виднеются за окнами. Сколько я тут проторчала? И главное - зачем? Только кости затекли, да синяки от твёрдых рёбер ступенек образовались! Начинаю злиться, разминая спину, и тут дверь тихонько приоткрывается, впуская в зал огромную чёрную фигуру. Спросонья забываю, что кое-кого ждала, и набираю в лёгкие воздуха, чтобы закричать не своим голосом и разбудить сторожа. Но нерождённый крик ещё в утробе превращается в сиплый выдох, когда в меня упирается пустой взгляд синих глаз из-под сведённых бровей. На Даннае его обычная одежда: штаны из грубой матовой кожи, заправленные в невысокие сапоги, и длинный приталенный двубортный плащ со стоячим воротником, застёгнутый на все пуговицы - от бёдер до горла. Даже в темноте вижу, как топорщится плотно обтягивающая фигуру ткань на правом боку - там к ремню приторочена кобура. Я уже вдоволь насмотрелась, как проворно он выхватывает оттуда длинноствольную пушку и, не целясь, посылает пулю в самое яблочко. Интересно, он целыми днями заказанных ему людей выслеживает? Скольких он уже грохнул, проживая через стенку от меня?
   Мои немые вопросы остаются без ответа... Да я вся остаюсь без ответа! Без внимания! Даже без хмурого взгляда! Потому что Данная, ни на миг не задерживаясь у дверей, ступает к левой лестнице, спокойно поднимается наверх и исчезает в коридоре. Что?! Куда?! А поговорить?! Спохватываюсь и в три прыжка нагоняю паршивца у дверей в его спальню. Гляжу язвительно и колко и так же точно бросаю в осунувшееся лицо - во впалые щёки, вздёрнутые крылья длинного носа и опущенные уголки тонкогубого рта:
   Ђ Ты вообще-то потревожил мой сон столь поздним приходом!
   Я специально долгие годы отрабатывала такую интонацию - она страшно выводит мою мать! Чем язвительнее и тоньше я говорю, тем противнее звучит мой голос. Вот сейчас он прозвучал на изумление отвратительно. Просто-таки взбешённая собачонкаЈ готовая вцепиться в пятку! И ничего в этом нет унизительного! Игра стоит свеч - видеть этого молчуна не желаю! Если у него получается спокойно сносить вредную девицу, то злобную психичку он точно невзлюбит, даже не спорьте!
   Ну что я говорила? Не снимая руки с дверной ручки, он чуть склоняет голову на бок и косится на меня одним глазом - мерцает в острых прядях распущенных волос назойливый синий огонёк. Красивые глаза... Но сейчас не об этом! Упираю руки в бока и надуваю губы, строя из себя капризную девчонку. Он понятия не имеет о том, какая я на самом деле, и потому проглотит наживку, как миленький.
   Ђ Ты спала на лестнице? - Спрашивает он отстранённо.
   Ђ А это мой дом! - В негодовании топаю я ногой. - Где хочу, там и сплю!
   Качаются тёмные пряди, свешивающиеся с высокого лба, и огонек глаза меркнет - взгляд его возвращается к дверному замку, ловкие пальцы проворачивают ключ, а плечо толкает внутрь высокую дверь. Один широкий неспешный шаг, и Данная исчезает во мраке своей комнаты. Не описать тех эмоций, что кипят сейчас в моём взбешённом нутре! Я готова разорваться на части от распирающего меня гнева и разочарования, но... В щель почти прикрытой уже двери скользит его глухое отчуждённое бормотание:
   Ђ Дикая Дика.
   И дверь закрывается с тихим хлопком прямо перед моим вздёрнутым в возмущении носом... Есть! Я его задела! Только... откуда он знает моё прозвище - Дика? Ну, уж мне этот Пит! Мало его мать лупила - теперь ещё и я отвешу тумаков! Дикая Дика... Вот ведь хмырь болотный! Кто из нас дикий - большой вопрос! Бука!
  
   У моей мамочки есть дурная привычка по воскресениям устраивать званные вечера и собирать на них семьи своих подружек. Терпеть не могу воскресения! Отец такой традиции тоже не одобряет, потому в этот день принимает пациентов не дома, где у него оборудован смотровой кабинет и процедурная, а в своём официальном офисе - недалеко от главной городской площади. Сегодня утром он как всегда чмокнул меня в щеку и заскочил в белую карету с красным крестами на дверцах и крыше, в которую запряжены такие же белые лошади в попонах с красными крестами. Провожаю его у ворот, неловко придерживая длинный пышный подол сочно-алого платья. Мама решила, что на этом приёме я должна быть яркой, и потому на этот раз в пудру меня с головой не окунали. Есть у моей родительницы ещё и заветная мечта - выдать меня замуж. Тут они с папой тоже разошлись: его заветная мечта - отправить меня в колледж. С тех пор как женщин стали учить не только вышиванию и готовке, мой отец вынашивает коварные планы по взращиванию из меня приемника во врачебном деле. О, Господи, не думала, что такое скажу, но... лучше замуж!!!
   Питу я отвесила затрещину и нисколечко не поверила, что он ни словом обо мне при Даннае не обмолвливался. Нашёл дуру... Да, конечно, Дикой меня этому негодяю представил кто-то из родителей! Вот бред сущий... Но не сам же он догадался так сократить моё имя? Обычно у людей получается придумать только банальную Дану. Даже не припомню сейчас, кто первый раз назвал меня Дикой... Давно было дело. Я, сколько себя помню, всегда была для приятелей исключительно ею.
   Гости начинают подтягиваться уже к обеду, и у меня ну никак не выходит улизнуть из дома в город. Очень завидую Даннае, который, никого не спрашивая, спускается сейчас по лестнице, одёргивает рукава плаща, стягивает волосы в хвост и, холодно кивая на прощание матери, покидает чертоги моего персонального Ада. Ну и катись, каменюга бесчувственная!
   Пользуясь небольшой передышкой в приготовлениях меня к "подаче на ужин", выбираюсь на внешний балкон, закидываю обе ноги в изящных туфельках на перила, свешиваю пышный подол вниз и с тоской смотрю вслед удаляющемуся мужчине. Он очень странно двигается - при ходьбе спина остаётся пряма и неподвижна, руки лишь слегка ходят из стороны в сторону, взгляд синих глаз устремлён вперёд и только вперёд, длинные ноги чеканят шаг. Воинская выправка. Он явно огромный период жизни провёл в армии или военной академии. Там же и стрелять научился... Да и головой повредился там же! Вояка чёртов!
   Презрительно отворачиваюсь от статного силуэта, скользящего по дороге в сторону центра. Куда он, интересно, ходит каждый день? Насупившись, возвращаю взгляд в сторону, где секунду назад видела Даннаю, но того и след простыл. Стремительный какой, вы только посмотрите! Эх, не стояло бы на дворе воскресенье, вынырнула бы из проклятого платья, подпоясалась и поползла бы шпионить за подлым убийцей моего спокойствия... А чего я, собственно, так рвусь-то туда? Вот уж чего не надо! И вовсе мне не интересны его грязные делишки! Мне всего лишь неохота отправляться на растерзание к тщательно подобранным матерью женихам.
   Их чудовищное количество! Глаза разбегаются - на любой вкус парни. Боязно становится от мысли, где их накопала моя заботливая мамочка... Явно не одна старалась - всем миром собирали мне вагон женихов на любой случай жизни. Тут настоящий зоосад! Есть лохматые львы, лысые слоны и даже парочка дикобразов... Я уже молчу о стае горилл и табуне жеребцов. И кому же в этом Ноевом Ковчеге достанется такое счастье, как я, любимая? Устала уже кружиться в вальсе! Моя танцевальная книжка походит на Большой энциклопедический словарь! Здорово оттягивает руку, знаете ли... Нет, я бы терпела, будь всерьёз заинтересована в положительном исходе предприятия, но, Боже правый, ни на кой чёрт мне эти женихи не сдались! Ну, какой негодяй придумал, что в двадцать один год на всех без исключения "девушек на выданье" падает страшное проклятие, скрючивающее их до "старых дев"? Да и не стукнуло оно ещё по мне своей волшебной колотушкой! Целых пять месяцев мне не грозит попасть под злые чары! Ну, куда спешить-то? Зачем же было приглашать всех женихов сразу? Я же растеряюсь, в самом-то деле!
   Ладно, сосредоточимся и пальнём наугад... Вон тот длинный тип у дверей в танцевальный зал! Присмотримся повнимательнее... Тьфу ты, чёрт! Этот-то что тут делает?! Сегодня прихлопнул жертву по-быстрому и освободился как раз к ужину? Стремительно отворачиваюсь от привалившегося спиной к дверям Даннаи. Проклятье! Это же надо - наобум попасть именно в него... Злой рок! Видимо, обидела я волшебную колотушку, и та решила пригрозить мне заранее... Ну, извините!
   Слава Богу, не одна я устала от танцев. Гости постепенно перетекают в зал, где установлены столы и рояль. Поесть мне, конечно, не светит - моё место сегодня за дьявольским инструментом. Прохожу мимо строго одетого отца, чинно раскланивающегося гостям, спешащим занять свободные места за столами. Спасибо, папа, что защитил свою родную кровиночку от деспотизма её мамаши! Вовек тебе этого не прощу! Плюхаюсь на скамеечку подле рояля и, налепив на лицо радушную улыбку, пробегаюсь пальцами по клавишам. Выслушиваю сдержанные аплодисменты и вежливые просьбы исполнить что-нибудь из новенького. Закусываю щеку, чтобы не осклабиться в слащавые лица толпы. Держись, Даннакия, осталось несколько часиков... ты сильная девочка, ты выживешь!
   Приступаю к извлечению мелодичных звуков из чёрной громадины, романтично прикрыв желтовато-карие глаза и повыше задрав миленький носик. Пусть любуются и наслаждаются. Я вытерплю всё, лишь бы поскорее быть отпущенной на свободу. На сердце моём вовсю скребут горделивые кошки, и грызут душу яростные крысы, но я держусь молодцом - даже не путаюсь в нотах. Приоткрываю глаза, чтобы кокетливо поклониться ораве своих мальчиков, и каменею... Данная прошествовал следом за гостями и теперь подпирает двери этого зала. Что ему от меня надо? Его кто вообще приглашал? А ну отправляйся в свою комнату, змеюка хладнокровная! Стреляю в него глазами, но наталкиваюсь на твёрдый взгляд из синего стекла. Сложенные в прямую черту губы даже не думают изменять положения, а веки не подрагивают и не смигивают. Каменный истукан! Соленой столб! Вот на ком оторвалась волшебная колотушка!
   Что-то заискивающе кричат мне разномастные женишки, мамины трепетные подруги и их лысеющие мужья... а я не слышу! Кошки во мне объединились с крысами и прорвали огромную дыру в разъярённом разуме! Смыкая накрашенные губы в яростный зигзаг, вскидывая тонкие брови и распахивая горящие бешенством глаза, с силой опускаю пальцы обеих рук на костяные клавиши! Та-дамц!!! И ещё разок! Ты-дыщ!!! А мне нравится эта композиция! Назовём её "Порванные нервы"! Что есть мочи колочу по клавишам, не сводя взгляда с неколышемого эмоциями лица Даннаи. Нравится, голубчик? Красиво играю, да? На это ты пришёл посмотреть?! Это хотел услышать?! Ожесточённо грохочу по клавишам, проезжаюсь внешними сторонами кистей по всей чёрно-белой полосе - туда и обратно, туда и обратно! Страдальчески охает и визжит истязаемый рояль, огненными языками взвиваются в воздух выбившиеся из причёски волосы, летят в стороны сломанные ногти, застывают с открытыми ртами гости, содрогающаяся в безмолвных рыданиях мать прячет лицо в ладонях, опешивший отец беспомощно тянет ко мне руку с зажатым в пальцах бокалом. К чёрту всех, к чёрту! Вдавливаю в пол педаль "форте", разом возвышая звучание рояля на несколько тембров, а сама всё бью и бью по клавишам покалывающими болью пальцами.
   Ђ Даннакия!!! - Взрывается мать, бешеной фурией срываясь с места и выдёргивая меня из-за рояля. - Наверх! К себе! Сейчас же!
   Из-за барабанного боя крови в ушах не слышу её совершенно, но, видимо, здорово читаю по губам - ибо понимаю дословно и, пользуясь шансом, несусь мимо в ужасе и недоумении замершей толпы к выходу из зала. И там, разумеется, лоб в лоб сталкиваюсь с Даннаей. Сложив руки замком на груди, он стоит у дверного косяка - прямая спина, пустой взгляд, пики тёмных прядей, перечёркивающие мрачное лицо. Осклабливаюсь ему в глаза, кое-как сдерживая желание пнуть под колено, и пролетаю мимо, спеша к себе в комнату. И вдруг оступаюсь, слыша спокойные и будто бы никому не предназначенные слова, брошенные устало, как выдох:
   Ђ Дикая Дика.
   Волчком кручусь на месте, разворачиваясь на одной ноге, но он, не поворачивая ко мне головы, отводит в сторону руку, ухватывается за край двери и быстрым движением захлопывает её, отсекая меня от зала с гостями. Бессильно рычу, сверля бешеным взглядом крашеное в белый дверное полотно. Надо было его пнуть!
  
   Не имею понятия, как сумела пережить скандал, что закатила мне мать среди ночи, когда дом наш покинули последние гости. Запершись в своей комнате, я со скучающим видом наблюдала за расходящимися по домам парами и отринутыми женихами, когда она влетела ко мне без стука и прямо с порога стала вбивать в пол страшными проклятиями. Честно говоря, сама не понимаю, что на меня нашло в обеденном зале... Знаю только, что виноват во всех моих страданиях мерзавец с синими глазами!.. И отец! Это он впустил к нам в дом этот угрюмый кусок гранита с пушкой наперевес! И что они хотели в итоге получить? Думали, я смогу спокойно сносить соседство ходячего трупа с отсутствующей миной? По-хорошему надо бы сейчас не на меня озлобляться, а парня этого под зад на улицу выпинывать! Ему, голи перекатной, чай не привыкать под открытым небом ночи коротать - переживёт как-нибудь!
   Повезло мне неслыханно - мать попалась хоть и крайне истеричная, зато на удивление отходчивая, так что утром уже спокойно завтракаем за общим столом, спокойно намазывая тосты клубничным варением и потягивая горьковатый кофейный напиток из лишившихся блюдечек чашек. Как ни странно, присутствует за завтраком и Данная - дует крепкий чай, спрятав ледышки глаз за прикрытыми веками. Морщусь в его закоченевшую рожу, припоминая вчерашний конфуз, а он, разумеется, и бровью не колышет, чурбан дубовый!
   Ђ Даннакия, - начинает отец, откладывая блокнот, в котором делал пометки по работе, - мы с твоей матерью обсудили положение дел и пришли к выводу...
   Уже чую беду! Чтоб мои милейшие родичи что-то там обсуждали, да ещё и к единому мнению приходили - неслыханное дело! Ой, что-то будет, будет что-то, точно говорю! В нарастающей панике рыскаю глазами по обеденному залу, ища, за что тут можно зацепиться, спасая обречённую душу, но как назло натыкаюсь только на взгляд Даннаи - смиряющий и уничижающий взгляд живого мертвеца. Шиплю сквозь сомкнутые губы и стремительно отворачиваюсь, чтобы с вызовом глянуть в спокойное лицо продолжающего говорить отца.
   Ђ Пока шумиха вокруг твоей персоны не уляжется...
   Ђ А бурю ты устроила такую, - грозно встревает мать, с особой ожесточённостью вмазывая варенье в хлеб, - что сплетни ещё полгода ходуном ходить будут!
   Когда обо мне беседуют в таком тоне, предпочитаю молча выжидать. Может быть, я вздорная и взрывная, но, когда то необходимо, вполне могу держать норов в узде. Вот и сейчас сижу, дура-дурой, и как сопливая школьница выслушиваю нравоучения и порицания. Всё бы ничего, да только обязательно ли в столь интимный момент присутствие здесь нахохлившегося стервятника в двубортном плаще? Хотите учить и оскорблять - валяйте, снесу, не стеклянная... Но терпеть унижение на глазах этого олуха - уж увольте! Бросаю в мать короткий хмурый взгляд, и та, оскалив зубы, впивается в тост.
   Ђ В общем и целом, - продолжает прервавшийся было отец, - через месяц ты отправляешься в колледж.
   Ђ Что?! - Вскрикиваю в неподдельном ужасе.
   Недонесённый до рта кусок хлеба вырывается из моих пальцев и совершает замысловатый пируэт в воздухе, приземляясь у правого локтя Даннаи. Хмурый тип лишь еле заметно скашивает в ту сторону глаза и отхлёбывает ещё чая.
   Ђ Прочь из города! - Гаркает уточнение мать, насилуя следующий тост. - Чтоб духу твоего тут не было! С глаз долой - из сплетен вон!
   Ђ Никуда я не поеду! - Отрицательно мотаю головой, рассыпая тщательно уложенную прическу по плечам и спине. - Даже не надейтесь!
   А они и не надеялись, не думали о моих чувствах и желаниях! Тут вообще мало кто обращает внимание на точку зрения вечной спорщицы Даннакии. Сказано - сделано! Запихнут в поезд, и визжи себе сколько влезет. Иногда отец может быть крайне жесток, а уж о мамочке и говорить нечего... Нахохливаюсь и хмурю брови, не желая распинаться в присутствии всяких там виновников моих бед! Вот сейчас он доцедит свой гадкий чаёк, свалит по неотложным делам, и я разойдусь не на шутку - ещё узнают мои родители, что значит, к мнению дочери не прислушиваться! Что это за дела такие - хорошего человека из дому выставлять из-за одного единственного дурацкого поступка?!
   Видя мое недовольство, отец как всегда вставляет любимую свою страшилку - грозится выдать замуж за первого встречного. Но, видимо, этой ночью папочка не выспался, потому что избитая фраза сегодня утром приобретает ужасающий оттенок, обзаводясь конкретным именем жениха.
   Ђ Будешь спорить, - рявкает он, сотрясая стол кулаком, - прямо сейчас замуж выдам... за Дана!
   Превращаюсь в картонку - плоскую и серую. Медленно-медленно поворачиваю голову в сторону с бухты-барахты наречённого мужа, совершенно не понимая, что хочу увидеть на его лице. Ужас? Ехидство? Недоумение? А какая, собственно, разница, что я там ожидаю разглядеть? Всё равно на лице этом ничего и никогда не бывает! Вот и на этот раз там всё, как всегда, - холодные глаза, острый клюв и грубая линия рта. Он даже чаем не поперхнулся! Глотает горячий напиток размеренно и безо всякого трепета. Даннае по барабану, что ляпнул отец... Ему вообще всё на свете до фонаря!
   Ђ Не надо. - Произношу одними губами, возвращая взгляд к лицу отца. - Я всю жизнь хотела учиться.
   Только скрывшись в пустующей гладильне, соображаю вдруг, в какую влипла переделку. В бешенстве мечусь по комнате, скидывая на пол стопки постельного белья и полотенец, пиная тяжёлые утюги и сдвигая с пути узкие гладильные столы. Что за ерунда?! Какой еще колледж?! Там нет моих уличных приятелей! Там целыми днями заставляют читать умные книги! Там следует носить косу и отутюженные манжеты! Отец совсем умом повредился - меня отправлять в колледж?! Племенную лошадь поселять в коровнике! Заколачивать соловья в деревянном ящике! Сажать розу на болоте! Тьфу ты, что за чушь я несу?
   Подскакиваю на месте, испугавшись вдруг резкого хлопка за окном. Распахиваю створки и перевешиваюсь через подоконник. Так и есть! Данная палит по бутылкам, расставленным на деревянном брусе загона... Ненавижу! Ненавижу этого мерзавца! Чтоб ему в бездну огненную провалиться! Чтоб его пёс наш покусал! Чтоб он... Не нахожу, чего бы ещё от всей души пожелать своему любимцу, выскакиваю из окна на крышу навеса, пробегаю по гремящей черепице, придерживаясь одной рукой за стену, спрыгиваю на дощатый помост, а оттуда - в траву, и что есть духу несусь к целящемуся в очередную стекляшку парню.
   В синих глазах не вспыхивает огонёк, и не меркнут блики - взгляд Даннаи остаётся абсолютно безучастным, покорно разжимаются длинные пальцы, позволяя мне выхватить отделанную костяными пластинами рукоятку огромного револьвера. Локтём отпихиваю стрелка в сторону, сжимаю обе ладони на рукояти и, не целясь особо, спускаю крючок. С оглушительным звоном ударяет боёк по капсюлю, щёлкая, прокручивается барабан, освобожденная из тисков гильзы пуля со свистом проносится по узкому дулу - чувствую вибрацию, толчками проскакивающую по металлическому корпусу до моих пальцев, - из отверстия тонким язычком выскальзывает пороховой дымок, и меня сильнейшим ударом в локоть и плечо отшатывает на шаг назад. Вот это отдача!
   Расставленные на заборе бутылки остаются целы - пуля проходит мимо. Над ухом чуть слышно цокает языком Данная, побуждая меня вскинуть горящие гневным огнём глаза вверх и отметить про себя, что вышедшая промашка здорово меня бесит. Стискивая зубы, плюю на отдачу и несколько раз подряд спускаю крючок, со всей силой упершись ногами в ходящую ходуном землю. Я меткая! Я ещё какая меткая! Треклятая жестяная трещотка с патронами!!! Одна бутылка всё же решает надо мной сжалиться и сама собой опрокидывается навзничь, разлетаясь в соколки от жёсткого соприкосновения с нижним брусом забора. Рычу со злости, отшвыриваю за спину совершенно растрепавшиеся волосы, пошире расставляю ноги и, прицеливаясь как можно точнее, опять остервенело жму на спусковой крючок, скрежеща зубами и сводя брови на переносице. И как этот придурок так ловко управляется со своей бесовской цацкой? Она же дергается в руках, словно только что снятая с крючка рыбёшка!
   В какой-то момент краем глаза замечаю опущенный на меня снисходительный взгляд, приводящий в откровенную ярость, и слышу угрюмое бормотание:
   Ђ Дикая Дика.
   Рычу ещё громче! Дикая, говоришь? На, смотри, что такое настоящая дикость! Разворачиваюсь с револьвером в вытянутых руках и направляю глазок дула точно в нос нависающему надо мной Даннае. Изгибаю губы в зловещей ухмылке, возвожу надломленные брови под застилающие лоб рыжие пряди, сверлю полыхающим взглядом вечно осунувшееся болезненного цвета лицо и злорадно сиплю в синие стеклянные глаза:
   Ђ Страшно?
   Медленно и устало он качает головой, смотря мимо дула в моё раскрасневшееся лицо. Топаю ногой в полнейшем возмущении и верещу, вверх-вниз размахивая пушкой, точно указкой:
   Ђ Думаешь, промажу с расстояния в пять сантиметров?!
   Снова покачиваются клинки тёмных прядей, слегка прищуриваются ничего не выражающие глаза, и я захлебываюсь бешенством:
   Ђ Считаешь, не смогу пальнуть в человека?! Да я сейчас в таком состоянии, что...
   Ђ Патроны кончились. - Спокойно перебивает Данная, запуская руку в карман кожаных штанов.
   В грандиозном недоумении наблюдаю за тем, как он тягучим неспешным движением извлекает оттуда горсть патронов и протягивает их мне на раскрытой ладони. Пялюсь на серебристую горку смертоносных железок широко раскрытыми глазами, руки сами собой плетьми повисают вдоль тела. Он что, совсем сумасшедший? Взбешённой женщине патроны давать! Сдурел?! Или реально считает, что я не выстрелю?.. Ну, конечно! Я же для него просто капризный ребенок! Сопливая девчонка, не умеющая держать в руках револьвер! Белоручка, которой служанки сопли подтирают! А вот и ошибаешься, плешивый пёс! Мы не лыком шиты! Вскидываю ему в лицо серьезный взгляд и, презрительно фыркая, швыряю на протянутую ладонь с патронами огромный револьвер. Пошёл он к черту, проклятущий Данная Олиш! И без него есть масса желающих нервы мне повытягивать! Одергиваю сбившееся на груди платье и широкими шагами удаляюсь в дом, даже не оборачиваясь на этого упыря. У самых дверей слышу очередной хлопок выстрела и почти что слитый с ним воедино звон разлетающегося вдребезги стекла... Ух, ненавижу!!!
  
   Через несколько дней мать совершенно забывает о случившемся в воскресение, теряет бдительность, и у меня появляется шанс улизнуть в город. Я подготовилась заранее! Только-только встало солнце, а я уже на ногах! В полной амуниции - брюки, туника, поясной платок - валяюсь под одеялом, дожидаясь пока стихнут в коридоре шаги сторожа, совершающего утренний обход дома. Вот тявкнул на дворе пёс - значит, сослуживец его отправился на прогулку по территории. Можно вставать! Подпрыгиваю на кровати, в озорстве хлопая ладонью по массивной кисти, подвешенной на самой верхушке балдахина, укрывающего кровать. Долгожданная свобода! Свершилось! Вдруг до слуха доносится стеклянное дребезжание. Замираю, стоя на кровати с поднятыми над головой руками. Знаю этот звук - то открылась балконная дверь в соседней комнате. А вот и чеканные широкие шаги, сопровождающиеся стуком подбитых каблуков на каменных плитах. Шелест листьев плюща, вьющегося по решетке, разгораживающей балкон на секции, - по листве скользнули пальцы, или задело её плечо в рукаве плаща. А я-то надеялась, что встала первой... Вот ведь зараза! Теперь придётся ждать, пока Данная уйдет на задний двор стрелять по бутылкам.
   Тихонечко стекаю с кровати и, шаркая спиной по стене, подбираюсь к огромному окну. Один быстрый взгляд на балкон. Так и есть - стоит на своей половине, опершись локтями о перила и слегка склонив голову набок. Тёмные волосы распущены и неровными прядями стелятся по шее за воротник, расслабленные кисти тонких рук перекрещены и свешиваются за поручень. Ко мне Данная повернут затылком, потому выражение лица не видать... Хотя, какое у него может быть выражение, кроме как никакого? Хмыкаю и отворачиваюсь от окна, сползая по стенке на пол. А что, если?.. Да нет, зачем оно мне надо? Но если подумать... Мне, конечно же, совершенно безразлично! Мне абсолютно не интересны его дела! Мне глубоко плевать, где он пропадает целыми днями! Но всё же... Почему бы не проследить за ним сегодня, раз всё равно иду в город? Так хоть цель появится, и не придётся праздно шататься, со скуки считая ворон... Решено!
   Подскакиваю на ноги и резво утыкаюсь носом в стекло... Ушел! И когда успел? Как же так?! Нельзя его упустить! Бросаюсь к двери и, собрав волю в кулак, тихонечко приотворяю её, высовываю голову наружу, прислушиваюсь. Порядок! Его шаги гремят по лестнице. Мне ещё предстоит выждать, пока этот одержимый стрелок отработает положенный барабан патронов. Но я терпеливая, когда дело того стоит. Потом вылезу в окно гладильни, перемахну через забор и нагоню его на перекрестке. До этого места он всегда доходит - мне это видно с балкона. Не уйдёшь, голубчик! Всё про тебя вызнаю!
   В мальчишечьем наряде меня бы и мать родная не узнала... при первой встрече. Сейчас-то терракотовые брюки, бежевая туника, малиновый поясной платок с длинной бахромой и бесформенная серая кепка ей уже примелькались и моей истиной личины не скрывают. Ну, так то - мать! А это - Данная, которому я известна только в облике наряженной в пышные платья прелестной модницы с аккуратно уложенными рыжими локонами. Ничего не опасаясь, в открытую шагаю за ним по главной улице, насвистывая себе под нос и крутя одной рукой длинный хвост пояса.
   Погодка стоит чудесная - сейчас бы на рыбалку смотаться или в лесу погулять. И что с того, что Пит всё ещё наказан? Один он, что ли, может составить мне компанию? Но как-то скучно складывается любое предприятие без участия главного моего товарища - остальные ребята не такие лихие и по большей части даже трусливые. Вот с Питом мы характером сошлись - два вихря! Иногда меня всерьёз сожаления одолевают... Почему ему только шестнадцать? Был бы постарше - давно бы сбежали вместе на поиски приключений! Путешествовали бы по городам и весям, ночевали у собственноручно разведенного костра, охотились на дичь в дремучих лесах, ловили рыбу в горных озерах... Уплыли бы за море и увидели неизведанные страны, про которые пишут в романах. А, может быть, и ещё какую-нибудь открыли! Потерпели бы кораблекрушение и попали на необитаемый остров! Сразились бы с парой-тройкой злобных пиратов, попробовали ром, посмотрели на огромных попугаев!.. Да, мечты-мечты... Ну и к чёрту их! Мне и без того вскорости предстоит путешествие. Чем колледж не тропический остров, населённый жестокими корсарами? Он самый...
   За размышлениями упускаю момент, когда Данная сворачивает с широких проспектов на глухие извивающиеся змейками улочки бедных кварталов. Спохватываюсь и озираюсь по сторонам. Слева и справа нависают над головой обшарпанные стены ветхих домишек, абы как облепленных балкончиками с дощатыми перилами. Между стоящими друг против друга домами натянуты бельевые верёвки, трепыхаются на ветру застиранные до дыр тряпки, скрипят покосившиеся оконные ставни в пятнах облупившейся краски, ползут по разбитой брусчатке обрывки газет и сухая солома. Тихонько вскрикнув, перескакиваю с ноги на ногу, переступая через откуда ни возьмись выскочившую на дорогу потрепанную курицу, и прижимаюсь спиной к сто лет не белёному крыльцу. Задираю голову и жмурюсь на полосу неба, глядящего в щель между крышами близко посаженных домов. Конечно же, всегда знала, что в нашем городе есть столь удручающего вида местечки, но ноги упорно не желали меня сюда заносить. В этих закоулках не ровен час и на беду нарваться. Ножи я метаю отлично - постоять за себя смогу! Но на рожон лезть глупо, право слово.
   Гулко отбивая уверенный шаг, Данная спешит впереди, ловко маневрирует между расставленными на пути ящиками, корзинами и потерявшей всяческий вид домашней утварью. Людей здесь куда больше, чем в центральной части города - снуёт туда-сюда чумазая ребятня, кряхтят дремлющие на ступеньках старики и старухи, галдят бранящиеся женщины, гогочут подвыпившие мужчины, зычно требуя чего-то от жён и прикрикивая на капризничающих малышей. Улица наполнена сварливым кудахтаньем и сиплым лаем, шипят повздорившие кошки, и галдит восседающее на крышах вороньё. Не по себе мне как-то, хоть и не назову себя домашней девочкой, чуждой городских реалий. Что могло понадобиться Даннае в этом гиблом месте?
   Буравлю прямую спину в светло-коричневом плаще презрительным и недоумевающим взглядом, пониже натягиваю кепку, скрывая глаза, и подбиваю за бортик выскользнувшую рыжую прядку. Нас разделяет расстояние в пятьдесят шагов - я не настолько самоуверенна, чтобы в затылок ему дышать. Узнать-то он меня не узнает, но и незнакомый пацан, тащащийся следом от самого центра, подозрение вызовет на раз плюнуть. Хотя перестраховываюсь я зря - вечно с головой в себе утопленному Даннае нет ни малейшего дела до окружающего мира. Прорываясь сквозь затхлый воздух, он стремительно идёт вперёд, не замечая творящегося вокруг безобразия - упадок и нищета его не трогают. Для барана, которого я пасу, бедный квартал - всего лишь кротчайшая дорога к выбранной цели. Всякого навидался, должно быть, за бродячую-то жизнь...
   Он несётся по улице, и рождаемый движением поток воздуха развевает плащ, от бёдер расходящийся на четыре длинных прямоугольных полы. Жёсткие волосы стянуты в короткий хвост, узкое лицо открыто и решительно, горят синими огоньками пустые неуютные глаза. Замечаю внезапно, что всю дорогу вслед ему оборачиваются девчонки, молодые женщины и даже престарелые бабищи. Что за дела?! Вот так вот прямо бросают все свои дела и поднимают головы с умильно поблёскивающими лужицами глаз! А юные девицы ещё и краснеют, как последние идиотки! Да что они все в нём находят? Не сдержав возмущения, прибавляю шагу и в упор пялюсь на мерно двигающиеся под плотной тканью плаща лопатки. Нет, со спины он, конечно, выглядит неплохо - стройный и горделивый. Отклоняюсь от выбранного курса и вспрыгиваю на крыльцо, украдкой заглядывая в лицо мужчины сбоку - в профиль он тоже смотрится очень даже ничего. А в анфас я на Даннаю уже тысячу раз глядела - за обеденным столом мы сидим напротив - и с прискорбием должна признать, что да... он красив. Он красив до невозможности, чёртов бесчувственный неотёсанный чурбан!
   Хлопаюсь на крыльцо, истеричным рывком натягиваю кепку до самого подбородка и, пользуясь тем, что лица моего никто не видит, по-звериному скалю зубы и пучу глаза. Паршивец! Скотина! Негодяй! Прочь из моей головы! Выметайся! Убирайся! Катись отсюда!!! Да что в нём привлекательного? Длинный, точно переваренная лапша, ходит летом в плаще, волосы блестят так, словно он их раз в год моет, лапы огромные и костлявые, как у стервятника, морда камнем, клюв свой вечно выставит - боюсь напороться, владеет только десятком слов, постоянно смотрит так, словно лимонов объелся! Да он урод! Типичный представитель прямоходящих обезьян! Зачем я вообще за ним поплелась? Сдался он мне со своими секретами! Сейчас же иду на речку к малышне!
   Решительно топаю ногой и поднимаю борт кепки. Его нет на улице... Упустила! Раззява! Подхватываюсь и, распихивая прохожих локтями, мчусь вдоль обшарпанных домов, заглядываю в каждую подворотню, всматриваюсь в незнакомые лица, сную между телегами, перепрыгиваю через куриц и собак. Ну, где же он? Не мог же он за минуту унестись на другой конец света? Кружусь по рыночной площади в толпе зевак и горластых продавцов, пинаю носком ботинка подвернувшийся камень, еле сдерживая рвущийся из груди клокочущий стон, а потом уровень ярости зашкаливает, и я перестаю его сдерживать, в злобном отчаянии сжимая кулаки и запрокидывая вверх пылающее лицо. Будь проклят тот день, когда отец получил твое письмо, Данная Олиш! Пусть падут на твою голову все возможные несчастья! Терпеть тебя не могу!!!
   Продолжая путь в серой массе людей, он хрустит купленным яблоком. Заметила его совершенно случайно, просто сама с горя решила слопать какой-нибудь фрукт и по наитию подошла к той же лавке, возле которой отоваривался Данная. Даже не подозревала, что мрачные типы питаются яблоками. Как-то совершенно несуразно выглядит жесткий мужчина с воинской выправкой и ледяным взглядом, отхватывающий смачные куски от краснобокого сочного плода. Чмокая мясистой мякотью персика, семеню следом, ввинчивая злобный взгляд Даннае в затылок. Опрометчиво, не спорю - в военной академии его наверняка выдрессировали чувствовать вражеские взгляды на расстоянии. Но ничего не могу с собою поделать! Чуть было не смылся от меня, паршивец!
   Путь наш обрывается совсем уж в глуши. В том квартале, где перед Даннаей тихонечко приоткрывают дверь в покосившийся щитовой домик, совершенно нет народу, только грызёт вываренную кость тощий облезлый пёс, притороченный цепью к будке у крыльца, на котором стоит мой знакомец. Чуть заметное шевеление тонких губ, кивок, и он исчезает в черноте дверного проёма. И тишина. Даже ветра нет. Обсасываю пальцы, измазанные персиковым соком, и приваливаюсь к стене дома, стоящего на приличном удалении от того сарая, куда вошел преследуемый мною Данная.
   Где это я? Судя по всему, самая окраина города. Ну и занесло же нас! Уже, наверное, за полдень перевалило - слишком долго мы с ним шли, ноги отваливаются... И сколько, интересно, времени мне придётся дожидаться этого таинственного наемного убийцу? Кстати... а может, здесь проживает его будущая жертва? Так я сейчас, выходит, стану свидетелем преступления! О, Господи, помилуй! Да если Данная меня заметит, этой же ночью душа моя отправится к праотцам! Я не трусиха... но жить очень хочу!!! Вот ведь дёрнул чёрт за ним проследить! А с другой стороны... если у меня будут прямые доказательства причастности Даннаи к грязным делам, отец сию же секунду выставит его за порог! Наверное, следует подкрасться поближе и заглянуть украдкой в окошко. Вот только пёс меня смущает... Даже если не кинется глотку перегрызать, вполне может залаять - и тогда мне хана. Стою на месте, кривя губы в сомнениях.
   Как бы ни было мне боязно торчать в незнакомом пустынном месте, где с любой стороны каждую секунду может наброситься неприятность, я, собрав волю в кулак, прождала, скрывшись под крыльцом, те несколько часов, что Данная провёл в доме. Назад он идет другой дорогой, должно быть, путает следы. Хитрец. Всё никак не могу выкинуть из головы того человека, что открыл ему дверь. Он ещё жив? Или же он пособник Даннаи?.. Заказчик! Точно так и есть! Дал ему подробное описание будущей жертвы, даже портрет набросал, поди, и рассказал, где этот несчастный бывает в определённые часы дня... Чёрт возьми, какой же подлец! Мерзкий убийца! И мы живем с ним в соседних комнатах!
   Надо срочно бежать в полицию - пусть прискачут в тот квартал и проверят хозяина сараюшки. Кинув в спину Даннае полный гадостного порицания взгляд, ныряю в подворотню и бегу в направлении городского центра. Сглупила, признаю... Станет ли кто-нибудь слушать уличного мальчишку? А уж дочку доктора, невесть какими путями попавшую в бедняцкий квартал в мужской одежде, - и подавно... Вот ведь не прёт, так не прёт! Сознаю допущенную оплошность только на полпути, так что нет уже смысла возвращаться и пробовать вновь отыскать Даннаю. Рычу, сжимая кулаки, и раздосадовано прыгаю на одном месте, отбивая пятки о дорожные камни. Ну и курица ты, Даннакия! Такую работу проделала и всё зря!
  
   Злость свою тушила, купаясь на реке со знакомой ребятнёй, так что домой возвращаюсь под вечер, в густых сумерках. Высовываю нос из-за забора, кручу глазами, высматривая сторожа и пса, аккуратно соскальзываю по решётке и бочком бегу к дому. Проклятье! В окне гладильни мерцает свет, значит, этот путь отрезан, и придется идти через кухню. Но сейчас там полно слуг - ужин вот-вот подадут. Фыркая от досады, бегу за угол - у парадного входа наверняка сейчас никого нет, войду в дом, как честный человек, никто и не заметит! Порывисто вылетаю к главному фасаду и замираю на месте. Мать! О чём-то гневно беседуют со сторожем, видимо, вину за моё отсутствие опять на беднягу собирается повесить. Сейчас ей на глаза лучше не попадаться - пусть сперва остынет и только потом узнает, что я опять шаталась в городе, одевшись мальчишкой, а то, не ровен час, прямо с утреца отправит меня в колледж!
   Уже собираюсь скрыться на заднем дворе, как открывается калитка, и на тропинку, ведущую ко входу, ступает вернувшийся с чёрного своего дела Данная. Глаза бы мои не видели эту гнусную рожу! И его бы глаза не видели мою... Вот что такое "не везёт"! Синие ледышки тут же упираются в меня, прячущуюся за пышным розовым кустом, растущим на углу дома. И как только заметил в семерках-то? Видимо, чутьё падальщика помогло - мне ведь недолго жить осталось. Сейчас мамаша меня засечёт, и можете списывать истерзанное тело в утиль.
   Ђ Добрый вечер, Дан! - Всплёскивает руками мама, делая шаг навстречу безразличному убийце. - Вы не встречали Даннакию? Опять куда-то запропастилась!
   Огоньки холодных глаз продолжают поджигать красные пятнышки на моих щеках, но голова Даннаи при этом почему-то тихонько отклоняется сперва в одну, потом в другую сторону, отвечая на вопрос матери отрицательно. Распахиваю глаза донельзя широко и стискиваю ладони на колючих лианах розы. Что?! Может быть, он меня действительно не узнаёт? Или... О, Боже! Он заметил слежку! Он хочет остаться со мной наедине и прикончить! Расчленит труп, закопает во дворе, а родители будут считать, что я так и не вернулась домой с прогулки! Сползая спиной по стене, сглатываю густой кислый комок и раскрываю рот в безмолвном крике. Помогите...
   Ђ Вот же вздорный ребёнок! - В сердцах восклицает мать и следом за сторожем уходит в дом.
   Всё. Минуты моей жизни сочтены. Раз, два, три... Быстрые шаги Даннаи, гулко отдающиеся в ушах, звучат, точно выстрелы. Ему нужна кроткая секунда на весь маневр - отбросить полу плаща, выхватить из кобуры револьвер, взвести курок и спустить крючок, освобождая стремительный кусочек железа, давно жаждущий ввинтиться мне в лоб. За две недели все в доме так привыкли к оружейной стрельбе, что даже не выглянут посмотреть, куда именно был направлен револьвер Даннаи... Надо было взять предложенные патроны и убить его тогда! А сейчас надо бы закричать! Кричи, Даннакия, ори!!! Чего же ты только рот разеваешь, как выброшенный на берег палтус?!
   Последний шаг, и он опускается передо мной на корточки. Смотрим друг другу в глаза: я - в панике, он - отрешённо. Голыми руками меня придушит? А то вдруг кто-нибудь из ребятни всё же высунется на звук выстрела... Тонкие руки в просторных рукавах плаща перекрещиваются на разведённых в стороны коленях, бледное лицо походит на алебастровую маску, синие глаза ослепительно блестят в свете стареющей луны, уже занявшей своё место на небосклоне. Какая ирония... Меня ждёт некрасивая смерть от рук красивого мужчины.
   Ђ Подсадить на балкон?
   От удивления не сразу понимаю, что спокойные слова эти принадлежат Даннае, пришедшему выпустить мне кровь из жил. Хлопаю ресницами, мотаю головой, гоня наваждение и заодно стряхивая с макушки кепку. Массивными волнами льётся на землю расплавленная медь тяжёлых волос, застилает вздрагивающие плечи. Через мгновение понимаю, что сижу с раззявленным ртом и ошалевшими глазами. Протяжно мычу непонятное междометие и морщу нос:
   Ђ Чего?
   Он молча поднимается и, встав ровно под балконом наших комнат, скрещивает ладони, куда мне предстоит поставить ногу, если вздумаю принять его помощь... Помощь? Что происходит, чёрт меня побери?! Ему, что же, ничего не известно о моём сегодняшнем похождении? Ох... какая же радость! В мгновение ока оказываюсь рядом с ним, ставлю носок ботинка на предложенные руки и бодро подскакиваю, цепляясь за основание балконной плиты. Данная сгибает локти, поднимая меня выше, и буквально закидывает на перила балкона. Секунда - и я проникаю в дом совершенно никем не замеченной! Отлично!
   Перевешиваюсь через поручень, глядя на стоящего под балконом мужчину. Короткий миг его лицо ещё остается запрокинутым вверх - сверкают глаза невероятного оттенка синего, скользит по высоким скулам серый отсвет луны, блестят стальные блики на гладко зачёсанных назад волосах. Но миг проходит, Данная отворачивается к парадному входу и исчезает из виду. И чего ради он меня матери не выдал? Не понимаю колыхающихся во мне чувств. Вот ведь парень попался... таких поискать! Жаль только, что он безжалостный убийца и ненавистный мне негодяй.
  
   Приняла решение обо всём расспросить отца. Пусть выкладывает, как на духу, что это за семья Олиш такая, при каких обстоятельствах ему довелось завести с ними знакомство, и какого беса лысого в нашем доме живет наемный убийца?! Как назло, сегодня воскресение. Боясь расползания слухов о паршивом характере своей дочурки, мама отказалась от традиции закатывать званные воскресные ужины, но отец по укоренившейся привычке продолжает принимать в это день больных в офисе. Данная ушёл из дому, как всегда, на рассвете, но я, попавшаяся на глаза матери, не смогла вовремя за ним последовать. Так что до обеда сидела в своей комнате, сопоставляя факты. Пока ничего нового в голову не идёт. Надо поговорить с папой и продолжить шпионить за Даннаей всю следующую неделю - тогда, вероятно, мне откроется страшная тайна молчуна всех времён и народов!
   Пита наконец-таки простили, и он долго звал меня на прогулку, шанс уйти на которую у мня всё же появился. Я отказалась, хоть и следила с нескрываемой тоской за тем, как приятель улепётывает со двора. Скоро вернётся отец, и мне следует перехватить его до того, как тот с головой нырнёт в чтение газет. Ради такого дела я не пошла играть во дворе с псом или болтать со Стефаной. Вместо этого уже час торчу в папином кабинете, ожидая его прихода. Проворачивается дверная ручка, и я почуявшей лисицу борзой вскакиваю с диванчика и вперяю взгляд во входящего человека. Наконец-то! Но... это не отец. Уверенной походкой в кабинет вламывается Данная, тащащий на плечах две белые холщёвые сумки, в которых с лёгкостью узнаю папину поклажу. Такое ощущение, что на мрачного хмыря наложили страшное проклятие, заставляющее его всем на свете оказывать услуги. Второго дня меня на балкон подсадил, теперь помог отцу сумки донести.
   Раздосадовано плюхаюсь обратно на диван, понимая, что отец не собирается сразу с порога заходить в кабинет, и мне придётся чёрте сколько времени ждать, пока он поговорит с матерью или ещё с кем. Угрюмо наблюдая за тем, как Данная аккуратно убирает принесённые мешки в тумбу, вдруг в дикой злобе ударяю ногой в угол стола, сокрушая на сгорбленную спину парня стопку лежавших там листов. Бумага шлёпается ему на лопатки и двумя водопадами ссыпается по обе стороны от недрогнувших плеч. Как же меня бесит его отрешённость! Ну как можно таким быть?! Каждый день направо и налево кромсать людей, оставаясь при этом самим спокойствием! Когда последний лист плавно опускается на пол, Данная медленно разгибает спину и, оборачиваясь на меня, поднимается на ноги. Пялюсь ему в глаза, буквально физически ощущая как скрещиваются наши взгляды, словно два раскалённых добела клинка. Даже искры в стороны летят! Огненные и ледяные. Волосы на затылке у меня начинают подниматься - была бы я кошкой, сейчас выгнулась бы дугой и зашипела! Данная остается по-обыкновению безучастным, лишь полыхают синим пламенем серьёзные глаза.
   Всё на свете отдам за то, чтобы этот гад ответил на давно брошенный ему вызов! Сцепился со мной в жестокой схватке! Терзал и рвал меня в кровавые клочки в ответ на яростные выпады и смертоносные атаки! Я страстно жажду ощутить, как сомкнуться его клыки на моём горле, в то время как сама я запущу когти ему под рёбра! Не желаю плеваться злобой в пустоту! Душа требует войны! Давай же, мерзавец, кинься в нападение!!!
   Он наклоняется и одним загребающим движением рук собирает все листы в стопку, откладывает на край стола и прячет клинок взгляда в ножны опущенных век, равнодушно кидает уголком рта:
   Ђ Дикая Дика.
   Взвиваюсь бешеной кобылицей! Вылетаю на середину кабинета, резким хлопком ладоней отбрасываю назад пышный подол платья, встряхиваю головой, устраивая рыжий пожар в воздухе, и ору в вытянутое бледное лицо:
   Ђ Прекрати называть меня собачьей кличкой!
   Летят через всю комнату злобные слова, рассыпаются по спине и плечам огненные пряди, скрипят сомкнутые в оскал зубы, жёлто-карие глаза мои горят безудержным жаром. Да, я дикая! Я неистовая! Я неукротимое пламя! Если я не могу своротить эту скалу, то испепелю её в прах!!! Рычу в голос и прыгаю вперед, слыша хлопки тяжёлой ткани - подол распахивается за моей спиной, точно отливающие золотом крылья. Ух, как я красива сейчас! Красива и опасна! И он видит это - не может не видеть... Выплёвываю в синие глаза насмешливо и колко:
   Ђ У тебя вообще девчоночье имя! Родители, верно, хотели дочку, да не срослось!
   Острые взгляды наши со скрежетом проезжаются друг по другу, но ни один мускул не дёргается на лице Даннаи. Спрятав руку в карман брюк, он достает какую-то серую тряпку и, встряхнув быстрым движением, лениво водружает мне на голову оброненную когда-то кепку. Выдыхает угрюмо:
   Ђ В твоей семье та же история.
   А вот это он зря!!! Отшатываюсь из-под его руки, отлетаю к стеллажу и, схватив первую попавшуюся книгу, швыряю Даннае в лицо. Вскидывается с молниеносной скоростью ловкая рука, и крепкие пальцы перехватывают увесистый том у самой переносицы, размыкаются, отбрасывая книжку на стол. Крутой, да?! И не таких к ногтю прижимали! Одна за другой летят в непробиваемую рожу отцовские энциклопедии и справочники, каменные пресс-папье и фарфоровые статуэтки, расставленные на полках. И все как одна оказываются сперва с руках изворотливого гада, а затем аккуратно перемещаются на стол. Если честно, в гневе я швырнула в Даннаю только первые три книги и стеклянный шар на подставке, всё остальное - просто интереса ради. Поймает или нет? Ну что за реакция! Просто невероятно! Пыхаю огнём и пускаю дым ушами, выбирая самую громоздкую вещь в кабинете. Нашла! Кидаюсь к окну и подхватываю с полу огромную вазу с сухоцветами. Широкий размах, безудержный и безумный выкрик, рвущий горло и лёгкие, и расписной глиняный сосуд, рассыпая по пути хрупкие цветы, несётся Даннае в голову! Жадно впиваюсь взглядом в происходящее, отслеживая каждую долю секунды - хочу видеть страх, что вспыхнет в синих холодных глазах! Взлетают полы коричневого плаща, выгибается колесом спина, подламываются колени, и, не сводя с меня пустого взгляда, Данная ныряет к полу, уходя от снаряда. В этот миг распахивается дверь за его спиной, и ваза жёстко ударяется о её ребро, разлетаясь мелкой цветной мозаикой. Осколки с головой окатываю сгруппировавшегося на полу парня, брызжут на ковёр и столешницу, осыпают диван и кресла, раскатываются по всему кабинету.
   Ђ Что тут происходит?! - Вопит шагнувший в кабинет отец, потрясая кулаками над головой.
   Неспешными хлопками стряхивая с плеч глиняное крошево, Данная поднимается с колен, а я быстро стягиваю с головы кепку. Растерянно и по-дурацки улыбаюсь в лицо колотимого гневом отца, шаркаю ногой, веду рукой и резко тыкаю пальцем в виновника случившегося:
   Ђ Он меня оскорбил!
   Ђ Марш к себе, Даннакия! - Орет ничего не желающий слушать отец, и я понимаю, что сегодня долгожданная беседа уж точно не состоится.
   Смерчем вылетаю из комнаты, на этот раз не забывая врезать Даннае по голени острым носком туфли. И плевать мне на изумлённый вскрик отца! Вот бы так вскричал хладнокровный жаб этот - мимо себя не пропустила бы! А на возмущения всех остальных чхать я хотела!
  
   Папа так сердит, что боюсь к нему приближаться. Один раз попробовала, но была прочь отброшена строгим заявлением, будто такая дочь, как я, есть кара небесная за все его грехи, что он сознает, в чём кается, и с чем смиряется. В тот момент меня переклинило от невозможности понять, рад папочка моему появлению на свет или считает этот факт ужасающей несправедливостью... Потому я смоталась в свою комнату и решила отложить беседу о семье Олиш на более благоприятное время.
   Всю последующую неделю втихаря слежу за Даннаей, который, не изменяя себе, продолжает вставать с петухами и на целый день исчезать в городских трущобах. За пять дней мы с ним посетили около двух десятков человек, проживающих во всех уголках города, - скольких из них уже закопали в сырую землю? - два раза бродили в речных доках, а всю среду - с утра и до позднего вечера - проторчали... в библиотеке! Точнее - Данная скрылся в её дверях, а я пристроилась неподалёку, не упуская из виду вычурного крыльца, заключённого в колоннаду. Откровенно говоря, в тот день пребывала в таком глубоком шоке, что, когда барашек мой покинул "ларец знаний", была готова к чертям собачьим послать конспирацию и наброситься на него с расспросами. Это надо же... наш молчун умеет читать! Три ха-ха! А я-то думала, он только по бутылкам палить горазд, солдафон! Ничего-ничего, придёт время, и я все вызнаю о сей таинственной персоне с тягой к литературе! Не у отца, так сама.
   На землю опустились сумерки, а вместе с ними редкое явление - вечерний туман, тягучий и липкий, как стухший куриный жир. Холодная меня ждёт ночка, ведь дома уже и ужин подали, а я всё таскаюсь по городу в поисках улизнувшего Даннаи. Понять не сумела, как потеряла его из виду. Только что шёл впереди, и - на те раз!- пропал! Развеялся, словно призрак, утонув в густом тумане. Неспроста я в нём колдовскую сущность чуяла, ох, неспроста! Где теперь его искать? Района я этого не знаю... В такую глушь тупая голова его мои несчастные ноги ещё не заносила - приберегала самое вкусненькое на десерт. Спасибо огромное, голубчик! И что делать прикажешь? Постучаться в одну из негостеприимных дверей обступивших меня бараков и спросить у жирного пьяного вдрызг бугая, не заглядывал ли к нему на огонёк наёмный убийца? Ага, уже! Иди ты к дьяволу! Не собираюсь тебя искать! Сейчас же выбираюсь из этого гиблого места!
   Кручусь на месте и припускаю прочь с тёмных улиц, где фонари не то что не зажигают - их даже установить тут не удосужились! Порядком поднадоели мне эти слежки! Ладно бы подозреваемый посещал элитные дома и назначал явки в парках, как то бывает в книгах, так нет - вечно в грязи копошимся и в помои ныряем! Что за дела? Тоже мне профессионал! В жизни своей больше не загляну в эти кварталы! Противно тут и... жутко. В подтверждение моих опасений из-под полуразрушенного крыльца грязной сараюги, стоящей на углу закоулка, куда я свернула, под ноги мне бросается голодная лохматая псина на длинной ржавой цепи. От неожиданности вскрикиваю во всю силу женских легких и брякаюсь на пятую точку. Собака совершает ещё один рывок, и я отползаю спиной назад, проворно перебирая руками по облитым нечистотами дорожным камням. Гнилые песьи зубы смыкаются в сантиметре от носка моего ботинка, заставляя вскинуть обе ноги в воздух и резко отшатнуться назад. Внезапно упираюсь лопатками в чьи-то колени, в нелепой радости вскидываю вверх голову, - Данная, подлец! - и зажегшаяся было ухмылка смазывается с лица, точно губная помада.
   Ђ Гляньте, парни, какого франта к нам занесло! - Прыскает куда-то за спину нависающий надо мной парень в поношенной робе и вновь осклабливается на меня, - Чего визжишь-то? Мы тут с мужиками после тяжёлых будней отдыхаем, а ты глотку рвёшь!
   Только не говорите мне, что я пропала. Не надо... Я сама знаю! Забыв про пса, рыпаюсь вперёд и упираюсь носом в оскаленную пасть, подпрыгивая на месте с очередным вскриком, оборачиваюсь на гигикающих парней. Их семеро человек примерно возраста Даннаи, и все как один - матерые качки с обветренными лицами. Это наталкивает на мысль, что работают они в доках грузчиками... Ну и что? Я-то тут причём? Пусть себе работают! Я же только мимо шла... Ну и нравы!
   Ђ А тебя мамочка не ищет, сосунок? - Хохочет один из них, красноречиво ударяя кулаком о ладонь и демонстрируя отсутствие двух передних зубов.
   Морщусь в омерзении и, пнув рычащего пса в злющую морду, бросаюсь вдоль по переулку. Вот уж дудки! Не собираюсь я пропадать! Быстрые ноги дробно отбивают шаг, лёгкие обжигает воздух, развеваются за спиной длинные хвосты поясного платка и выбившиеся из-под кепки рыжие пряди. Бегу, не помня себя и не думая о направлениях, а следом за мной с нарастающей гулкостью несётся отзвук тяжелого топота десятка мощных ног! Прямо и налево, мимо тёмных окон, в которые бесполезно стучать, по вонючим лужам помоев и за покосившийся дом, на гнилой забор и с него в кучу мусора, потом снова прямо. Оскальзываюсь, падаю, отталкиваюсь ладонными от дороги и бегу опять... Почему они не отстают?! Чего им надо?! Я же ничего им не сделала! Стираю с лица испарину, ослабляю шнуровку туники, вспотевшими руками пытаюсь удержать на голове кепку. Тщетно... Тугой жгут рыжих волос раскручивается в длинный огненный шлейф, и в затылок мне отточенным гвоздём вбивается мерзостный полный жадного восторга гогот:
   Ђ Да это ещё и девка! Держи её, парни!
   Проклятье! Остервенело отталкиваюсь обеими руками от стены и резко меняю направление бега. Мне не уйти от них! Ни за что не уйти! Хлещут по спине похотливые улюлюканья и зычный свист. Готова поклясться, что обернувшись, увижу семь пар горящих голодом глаз... Не оборачивайся, Даннакия! Прячься! Надо куда-нибудь юркнуть, пропустить их вперед, скинуть с хвоста! Ныряю в узкую щель между домами и, ударяясь плечами то об одну, то об другую стену, вылетаю на параллельную улицу. Перевожу дух и упираюсь взглядом в спокойно дожидающихся меня тварей. Дьявол!
   Ђ Попалась, крошка! - Слащаво скалится один, и остальные подхватывают его ненасытное веселье, потирая огромные ручищи. - Везёт нам сегодня! А если у тебя ещё и монета есть - счастью нашему не будет конца! А ну дай, проверю...
   Не сказала бы, что пребываю в ужасе. Не знаю даже, в чём конкретно я пребываю... Должно быть, это и есть паника - когда страх настолько велик, что вырывается наружу, выплёскивается из тебя, оставляя внутри гулкую затхлую пустоту. Они наступают кольцом в одну линию - блестят масленые глаза, извиваются змеиные ухмылки, тянутся грязные лапы. Надо кричать! Звать на помощь! Ну, не могут же населять этот квартал исключительно подлые мрази, насильники и пьяницы?! Отпрыгиваю назад и проваливаюсь в бездну... В буквальном смысле! Одна нога по самое колено уходит вниз сквозь лопнувшие прутья водосточной решётки. Рвусь из капкана, но отвороты ботинка мешают высвободиться, грязные прутья царапают ногу. Забыв о боли, продолжаю рваться, словно угодивший в западню волк. Ещё секунда, и лапы преследователей похотливо пройдутся по телу, срывая с меня тунику и брюки! Ещё секунда, и я отгрызу себе ногу, как тот самый волк!
   Ђ Как удобно! - Хохочет самый ближайший из грузчиков, и цепкие пальцы перехватывают моё тонкое запястье. - Так и сиди!
   Тяжело и отчаянно бьётся в горле перепуганное сердце. До скрежета стиснув зубы, тащу ногу из решётки, уже понимая, что все усилия пошли прахом. Я влипла. Вляпалась. Попалась. Мне конец... Последним доступным движением свободной рукой выхватываю нож из-за пояса, но метнуть уже не могу. Да и что это даст? Вторая лапища перехватывает мой кулак и, крепко стискивая, заставляет пальцы разжаться. Колко звякает лезвие о камни, подламывается колено провалившейся в водосток ноги, лопатки соприкасаются с землёй, и лицо моё обдаёт смрадным дыханием:
   Ђ Хочешь - кричи, мы это любим...
   Действительно готова исторгнуть из груди безумный крик, знаменующий отчаяние, злость и ненависть, но меня опережает сам насильник - резко и неестественно быстро вскидывает голову и хрипло вопит, заваливаясь на спину, потом вдруг подпрыгивает и летит в стену, распластывается и кучей грязного тряпья сползает вниз, марая штукатурку тёмной полосой крови из размозженного носа. Поперхнувшись удивлением и в мгновение растаявшей паникой, перевожу взгляд на стоящего надо мной человека. С раскрытым ртом пялюсь в холодные синие глаза и внезапно расплываюсь в широченной улыбке. Данная!!! Я знала, что он придёт! Я знала! Хотя постойте... ничего подобного! Нужен он мне больно! И думать о нём не собиралась! Но всё же... Как я ему рада-то!
   Усаживаясь поудобнее, в упоении смотрю, как разлетаются в стороны то по одному, то всей оравой набрасывающиеся на Даннаю мужики, как свистят по ветру полы коричневого плаща, как быстро и точно работают сильные руки, хватающие нападающих за шкирки и откидывающие их в стены, словно беззубых щенков. Так держать! Врежь им! Докажи, что не зря штаны в военной академии протирал! Порви их в клочья! Ты можешь, я знаю! Вот уж не понимаю, откуда во мне такая уверенность - но ни на секунду не сомневаюсь в исходе боя. И к чёрту, что их семеро, а он один. Не имеет никакого значения, что в каждом из них поместится по два, а то и про три худощавых Даннаи. Плевать даже на то, что в руках у быдла появляются ножи, и рукопашная схватка грозит превратиться в кровавую резню.
   Синим пламенем горят хмурые глаза на вечно спокойном лице. Данная не скалится и не ухмыляется, и на миг не размыкает плотно сжатых губ. Он твёрд, как скала, и точен, как его револьвер. Каждый удар - прицельный выстрел, а стрелять этот парень умеет. Звякают о дорогу выбиваемые из рук ножи, сверкает мельтешащая в воздухе сталь, озлобленно рычат терпящие поражения грузчики. Каждый из них продолжает биться ровно до тех пор, пока случайно не заглядывает в глаза своему противнику. Знать не желаю, что видится им за мертвенной маской, плотно усаженной на лице Даннаи, но эта картина поселяет в разуме могучих мужиков звериный ужас, и они один за другим скрываются в опустившейся на город ночи, растворяются в тумане, поджав хвосты, улепётывают, оставляя нас с Даннаей одних на пустынной улице.
   Ђ Вот это было... - Захлёбываясь восхищением, шепчу я, не знаю чего добавить и просто раскидываю в стороны дрожащие от восторга руки, обозначая грандиозность события.
   Данная запускает пальцы в растрёпанные волосы и неспешным движением зачёсывает их пятернёй назад, стягивает в хвост, одергивает сбившийся па плечи плащ, поправляет рукава, проверяет надёжность крепления кобуры и поворачивается ко мне - полное отсутствие эмоций на бездушном лице, безликий взгляд и сомкнутые в прямой росчерк губы. Ну, совершенно невозможно разобрать, о чём человек думает. Не предугадать ни следующего действия, ни возможных слов. Гранитная плита! Надгробие! Серое и скорбное...
   Ђ Можешь идти? - Роняет он отрешённо, шагая в мою сторону.
   Вздыхаю и кивком головы указываю на застрявшую ногу. Мог бы и сам догадаться, что я не смогла улизнуть только по этой причине! Да если бы не треклятая решётка, ни за что и никогда не навалиться на меня тому качку! Вот ведь, паршивец этот Данная! Пришёл вовремя, и теперь будет считать, что я без него не справилась бы! Не надо этих ля-ля, чёртов великий воин! Вздрагиваю внезапно, потому что Данная лениво подбирает с земли один из оброненных ножей и усаживается возле меня, поблёскивая лезвием у самого носа. Не успеваю даже вздорно его окрикнуть, как наглые руки высоко задирают штанину терракотовых брюк, оголяя ногу почти до самого колена. В изумлении гляжу на сомкнувшиеся вокруг щиколотки костлявые пальцы - такие длинные, что без труда заключают её в сплошное кольцо. Колючие искры пробегаются вверх от того места, где лежит ладонь Даннаи, и больно ударяют в живот, вынуждая стиснуть зубы, удерживая испуганный и удивлённый вскрик. Острое лезвие ныряет за борт башмака и одним рывком пропарывает задник, освобождая ступню. Глухо брякнув, ботинок приземляется на дне глубокой сточной канавы.
   Ђ Ты чего творишь?! - В неподдельном гневе воплю я.
   Это же единственные нормальная обувь, в которой я могла совершать вылазки в город! Не обращая внимания на обрушаемые на него брань и хулу, Данная аккуратно вытягивает ступню из водостока и, подхватив за плечо, вздёргивает меня на ноги. Синие глаза заглядывают в лицо с немым вопросом, в качестве ответа на который я делаю шаг и вскрикиваю от резкой колющей боли, стрельнувшей в пятку. Неужели вывих? Я здорово рвалась, выходит! Ну вот, теперь придётся ковылять чёрт знает сколько километров... Так я и к утру до дому не доберусь, зараза! В бешенстве пинаю здоровой ногой валяющийся на пути нож и с шипением валюсь вбок. Правда, не падаю, ибо оказываюсь в руках Даннаи, точнее даже - на его руках. Не зная, чего мне хочется больше - поудобнее устроиться там или вырваться, просто таращусь в хмурое лицо, вскинув рыжие брови.
   Ђ Далеко идти. - Спокойно поясняет он и, устремляя взгляд вперёд, ступает на путь к дому.
   Ну и Бог с ним... Ничего страшного, пусть несёт. Что я, идиотка, что ли, - на подвёрнутой босой ноге через весь город ковылять одной гордости ради? Мне не пятнадцать лет! Да ему и не тяжело вроде... Держит меня без видимых усилий, хотя девочка я немаленькая - повыше среднего буду ростом. Не сообразив, куда бы деть руки, складываю их в замок на груди и отворачиваюсь в сторону - ещё не хватало обнять его за шею и всю дорогу преданно заглядывать в глаза своему спасителю. Не дождётся! А он, вопреки всем моим подозрениям, живой - по крайней мере, тёплый. Вот тебе и ходячий труп! И от него вкусно пахнет яблоками - опять, поди, лопал их... Втягиваю сладковатый аромат и почему-то начинаю улыбаться. Тьфу ты, чёрт! Он убийца! Вот этими самыми руками он уложил сегодня очередного бедолагу... Не теряй головы, Даннакия!
   На подходе к дому прошу Даннаю опустить меня на землю - не желаю появляться пред очами родителей, лежа на его руках. Мало того, что ночь давно на дворе, на мне мальчишечья одежда, я подвернула ногу и чуть было не стала жертвой насилия, - так ещё придется выслушивать истеричные вопли матери по поводу того, что взобралась на руки к мужчине. Попробуй ей докажи, что он сам меня схватил! Но, несмотря на здравость моих рассуждений, Данная наотрез отказывается выполнять просьбу. Внешне это нежелание проявляется как короткий моток головой и крепче стиснутые на моих коленях и плечах руки. Что за ерунда? Да какое он имеет право! Рвусь, дергаюсь и выкручиваюсь, начхав на возможность навернуться с неслабой высоты. А ну отпусти меня, подлец! Кому сказала, отпусти сию секунду, а то здорово пожалеешь! Данная плечом пихает калитку и ступает во двор. Слышу, как захлопывается окно - видимо, в него смотрели, ожидая моего возвращения, вспыхивает свет в гостином зале, распахивается входная дверь... Вот же невезуха! Отчаянно пихаю Даннаю в грудь, отшатываюсь назад, наконец-таки прорывая кольцо сильных рук, и с визгом лечу на землю. Правда, опять не падаю! Дохлой змеёй повисаю на одном его локте, упираясь ладонями и ступнями в камни тропинки. Один мощный рывок, и Данная, словно вещевой мешок, крепко зажимает меня под мышкой, оставляя возможность лишь беспомощно колотить в воздухе руками и ногами.
   Ђ Даннакия! Где ты была?! - Режет слух истошный вопль матери, и я обмякаю тряпочкой, позволяя негодяю втащить меня в дом.
   Начинается свистопляска! Все мечутся, кричат, топают, вздыхают, всплёскивают руками, кривятся, морщатся, потом опять кричат... И так до тех пор, пока в гостиную не спускается отец, на ходу завязывая пояс халата и одевая очки. Редеющие рыжие волосы его встрёпаны со сна, а в глазах горит грозное недовольство, но вместе с ним и жалость с желанием помочь. Ну, вот и всё - я в заботливых руках доктора. Данная вносит меня в кабинет отца, укладывает на диване и зажигает фитиль одной из ламп, стоящих на столе. Шторы запахнуты, в комнате царит полумрак, но света лампы вполне достаточно, чтобы отец мог осмотреть мою травму. О, Господи! Опять! В руках папы взблёскивает острый скальпель, в мгновение ока рассекающий ткань штанины. Они все сговорились? Давайте ещё порвите тунику и сожгите пояс!
   Ђ Просто растяжение. - Констатирует опытный врач после тщательного осмотра. - Сейчас обработаю царапины, наложу плотную перевязь, и Дан отнесёт тебя в спальню.
   Бросаю в помянутого парня убийственный взгляд. Чего он тут торчит и пялится на мои ноги? Кто его просил оставаться? Шёл бы к себе! И без него доберусь до постели, не калека же! Туго стянув щиколотку бинтом, отец поднимает со стола лампу, замирает на мгновение, касается моего плеча и, подозрительно смотря на испачканные пальцы, спрашивает:
   Ђ Ты ещё и руку повредила?
   В испуге разглядываю измазанную кровью тунику. Когда я успела пораниться? Да и боли не чувствую отчего-то. Запускаю руку внутрь, прощупывая кожу и во внезапной догадке вскидываю голову к стоящему у дверей Даннае. Он и сам уже сообразил, что случилось, - ловкими пальцами расстёгивает двубортный плащ, предъявляя нашим с отцом взорам огромное кровавое пятно, расползшееся по рубахе на левом плече. Его задели ножом во время драки! Не могу сдержать вскрика, руки сами собой взлетают к лицу, от горла в живот и ноги устремляется судорога. Я не боюсь крови... своей. Но стоит мне увидеть рану другого человека - тело тут же сковывает ужасом.
   Ђ Во что вы на этот раз влипли? - Хмуро осматривает нас с головы до ног отец. - Так, Дан, пойдём в процедурную, я обработаю рану, пока ты будешь рассказывать о ваших славных приключениях. А ты, Даннакия, сиди и жди!
   А что мне остаётся? Сижу и жду. При этом чутко вслушиваясь в разговор, ведущийся за дверью. Отец при должной необходимости может говорить очень тихо, а у Даннаи голос и так глухой - такой и без препятствий не всегда расслышишь, а уж из-за стены... Остаётся надеяться, что парню хватит ума благоразумно умолчать о подробностях. Хотя, это же Данная! Что-что, а молчать он умеет! Блаженно потянувшись, разваливаюсь на диване и закидываю руки за голову. Нога неприятно тукает тупой болью, но это терпимо. Я, можно сказать, отделалась легким испугом! Странно, уже забывать стала, что чуть было не стала игрушкой для семи похотливых скотов. Хорошо, что Данная рядом оказался... А как он там оказался, кстати? Неужели совпадение? Как раз проходил мимо, а тут меня насилуют... Да что ж такое! Сплошные тайны вокруг этого грифа!
   Распахивается дверь, и в кабинет входит отец, смотрит на меня в упор, качает головой, грозит пальцем и, поправив узел халата, уходит прочь. Что там ему Данная наплёл, что он даже не нашёлся, чего бы мне сказать? В нетерпении тяну шею, заглядывая в процедурную, и тут же отшатываюсь. В одних лишь штанах с окровавленной рубахой в руках и плотной перевязью на левом плече в кабинет шагает Данная, смотрит угрюмо и как-то... Да нет! Как всегда он смотрит, а вот я смотрю как-то! Ещё как как-то! Сейчас бы вскочить и убежать, да только далеко ли уйдёшь с подвёрнутой ногой? Прятать взгляд, краснеть и смущаться - глупо и ниже меня! Потому приходится смотреть... как-то. Будто бы безучастно пробегаюсь взглядом по жилистой шее, атлетическим плечам, грудным мышцам с длинным поперечным шрамом, крепкому прессу и до пряжки ремня. Замираю и молнией швыряю взгляд в кобуру, делая вид, что именно к ней-то и подбиралась. Отличная кобура, красивая... Да как же так! Он должен быть тощим! Зараза!
   Данная, как ни в чём не бывало, подхватывает висящий на спинке кресла плащ и, вместе с рубахой перекинув через плечо, протягивает мне руки. Ой, не надо! Уйди! Сгинь! Да как отец решился меня наедине с ним оставить? Совсем что ли из ума выжил?! Вжимаюсь в диван и соображаю вдруг, что так сильно даже недавних грузчиков не боялась... Что? Я боюсь? Чего это я вдруг боюсь?! Ничего я не боюсь! Решительно подаю ему локоть, отталкиваюсь здоровой ногой и в яростном стремлении буквально вскарабкиваюсь Даннае на руки. На, неси! Вздёрнув нос и презрительно сощурив глаза, тыкаю пальцем на лестницу, начинающуюся прямо из кабинета, - так можно будет избежать очередного столкновения с матерью - и он покорно ступает на неё, аккуратно поддерживая меня за плечи и под колени.
   Скрывшись в своей комнате, прыгаю на одной ноге и шмякаюсь на кровать. Вот это ночка! Как же теперь заснуть? Наверняка кошмары одолеют - тёмные закоулки, похотливый гогот, острые ножи, обнажённый торс Даннаи... Нет-нет-нет! Кручусь на кровати, взбивая простыни и наматывая на себя одеяло, бью кулаками подушку, плюхаюсь лицом в матрас и шиплю сквозь сведённые зубы. Прочь! Изыди! Пропади! В злости срываю с себя одежду и кидаюсь в ванную комнату - смыть с себя этот вечер и забыть навсегда!
   Облачившись в ночную сорочку, выглядываю на балкон и, не обнаружив там Даннаи, заползаю на широкие перила. Туман уже рассеялся, луна в небе погасла - стоит пора новолуния. Стрекочут в траве кузнечики, шелестит ветер в листве, поскрипывает случайно оставленная открытой ставня, щелкает черепица на крыше дома. Все эти звуки присутствуют и днём, но только ночью они получают право первых скрипок и играют в истинном вдохновении. Закрываю глаза и глубоко вдыхаю пряный воздух. В нём сплетаются ароматы цветов и недавнего тумана, а ещё вмешиваются холодные нотки запахов дома - белёных перил, мраморных плит, гранитных оконных наличников. Мне так спокойно сейчас. Ночь всегда умела сбивать с меня спесь, тушить моё пламя...
   Поднимаю веки и вздрагиваю, проваливаясь в синие холодные озера глаз сидящего напротив Даннаи. Нас разделяет увитая плющом решётка, но из-за того, что сидим мы сейчас на перилах, лиц наших у неё скрыть не получается - глядим друг на друга поверх тёмной резной листвы. То ли ночь виновата, то ли осознание, что он здорово выручил меня в городе, но я вдруг ляпаю в ничего не выражающее лицо:
   Ђ Люблю звуки ночи... и запахи.
   В кромешной темноте синие глаза горят так, словно подсвечиваются изнутри. Что ж это за цвет такой? Не может же Данная и в самом деле быть колдуном? Они только в сказках живут. Застилая лицо распущенными волосами, он опускает голову и отворачивается к городу. Накинутая на плечи рубаха надувается парусом, ловя ночной ветер, сметающий волосы с его лба, и я смотрю на остроносый горделивый профиль со сверкающими лезвиями прищуренных глаз. Вскидываюсь вдруг и на коленях подползаю ближе, вцепляюсь в прутья решётки, склоняю голову. Безусловно, Данная боковым зрением замечает моё перемещение, но лица не поворачивает. Спрашиваю дерзко, решив плевать на осторожность:
   Ђ Ты наёмный убийца, да?
   Не вскидываются брови, и не кривятся губы - только мрачный взгляд вновь поселяется на моём нахальном лице, прощупывает лоб, переносицу, насмешливо искривленный рот, подпрыгивает к поблёскивающим бесстыдством глазам.
   Ђ Просто наёмник. - Без эмоций отвечает он, ставя одну ногу на перила и водружая на неё локоть.
   Ђ Но ты же нанимаешься людей убивать! - Со знанием дела заявляю я. - Так какая разница?
   Ђ Защищать. - Уточняет он холодно.
   Ђ Телохранитель, что ли? - Удивляюсь я и от этого удивления перевешиваюсь через решётку, заглядывая в самые его глаза.
   Ђ Я охраняю не только людей. - Поясняет Данная, даже не смаргивая. - Мне доверяют грузы. Сопровождаю товарные караваны.
   Вот оно как, говоришь?.. А что ж тогда по подворотням целыми днями таскаешься? Думаешь, тамошний сброд тебе заказ даст? Ври больше! Насупливаюсь и резко отстраняюсь, плюхаясь на перила. И с чего я взяла, что он мне правду скажет? Так убийца во всём и сознался! Швыряю в него недоверчивый взгляд - Данная вновь смотрит в город, блестят синие стекляшки суровых глаз. И тут меня осеняет! Подпрыгиваю на месте и с локтями перевешиваюсь на его сторону.
   Ђ Данная! А я же тебя не поблагодарила!
   Бросая в меня быстрый взгляд, он отрицательно качает головой, уверяя, что не стоит его поступок благодарности. Прыскаю и толкаю кулаком в здоровое плечо, продолжаю с жаром:
   Ђ Ты мою шкуру спас! Я обязана тебе отплатить добром! Ну, хочешь... Хочешь, я тебя поцелую?
   Так и знала, что он откажется. Надеялась, правда, что это предложение хоть слегка изменит выражение хмурого лица, но получила только очередной ленивый моток головой. Да и ладно! Моя главная цель в ином.
   Ђ Ты что-то ищешь в городе. - Подхожу издалека, в деланных раздумьях хмуря брови. - А я знаю его куда лучше тебя... Давай, помогу в поисках!
   Не отвечая на моё предложение даже взглядом, Данная поднимается на ноги и отступает к балконным дверям, берётся за круглую ручку, немного подумав, разворачивается и бросает отрешённо:
   Ђ Просто не следи за мной больше. Этого будет довольно.
   Волшебство ночи тут же теряет всякую силу. Подскакиваю, как ужаленная, и, прыгая на одной ноге вдоль решётки, вскарабкиваюсь на неё прямо напротив ненавистного парня, упираюсь гневным взглядом в каменную рожу и плюю туда злобно:
   Ђ Что за чушь?! То, что мы с тобой по одним улицам ходим, ещё не значит, что я за тобой слежу! Нужен ты мне! Подавись своими тайнами!
   Горделиво вздёрнув нос, спрыгиваю на пол и скачу к двери, где бросаю через плечо:
   Ђ И ни за что в жизни я тебя не поцеловала бы!
  
   От дикого возмущения совершенно забываю, что ночью мне следует биться в лихорадке кошмарных снов и пару раз проснуться с криком ужаса на устах - дрыхну, как медведь зимой, сладко свернувшись на мягких перинах. Но пробуждаюсь всё же рано и не по своей воле. В стекло что-то гулко тукается, и рожденное этим столкновением дребезжание заставляет меня приоткрыть сонные глаза и растянуть рот в широком зевке. Тут же слышу хлопок закрываемой балконной двери, а сразу за ним - скрип открываемой двери в коридор и уверенные шаги, удаляющиеся по лестнице. Убить Даннаю мало! Раз уж просыпается с первыми птицами, то мог бы потише себя вести! И что это он швырнул в моё окно? Несколько минут разрываюсь между ленью и любопытством, бью кулаком в матрас, вскакиваю и, волоча повреждённую ногу, выглядываю на балкон. С первого взгляда не замечаю ничего необычного. Может, он просто нарочно стукнул в стекло костяшками пальцев, чтоб меня разбудить? Подлец! Готова, забыв о боли, слететь вниз по лестнице, догнать его и отвесить приличную затрещину!
   Тут глаза находят-таки ранее отсутствовавший на моей стороне балкона предмет. Приседая на корточки, поднимаю с каменной плиты, устланной протёртой циновкой, причудливо сложенный лист бумаги, верчу так и этак и вдруг узнаю в неказистом на первый взгляд бумажном комке силуэт птицы. Как они там называются, оригами? Ну да, так и есть - в пальцах своих держу за бумажный хвост расправившего крылья журавлика. Что за чушь? Какого лешего Даннае понадобилось посылать мне бумажную птичку? Вот придурок! А может... Резво расправляю подогнутые уголки, разглаживаю складки и кручу в руках... чистый лист пищей бумаги! Это шутка такая? Сминаю листок в плотный шарик и с гневным рычанием метаю на балкон Даннаи. Глупая шутка, стервятник злостный! Держись у меня! Ещё припомню тебе это пробуждение!
  
   К воскресенью нога перестает болеть постоянно и появляется возможность ходить, опираясь на полную ступню. На радостях мать заставляет отца на один день прервать приём пациентов, и мы всем семейством, включая нескольких слуг и проклятущего Даннаю, выезжаем на верховую прогулку. Мать с отцом предпочитают тихонечко плестись в конце процессии, пропустив вперёд даже груженную вещами и продуктами телегу, а я, хлопая щиколотками по покатым бокам своей Каури, отправляюсь в лихой галоп - не признаю иных аллюров! В седле всегда предпочитала сидеть по-мужски. Под платьем на мне плотные штаны, а на ногах - жокейские сапоги. За пышным подолом всего этого мужицкого добра не разглядеть, потому мать, проглотив зубоскальство, разрешила мне не запрягать Каури в женское седло. А вот скорость моего передвижения маму не устраивает, потому спешу поскорее ускакать как можно дальше, скрываясь с её всевидящих глаз.
   Буланого жеребца Даннаи кличут Ферасом, и он куда резвее и стремительнее белой в серую гречку Каури андалузской породы. По сравнению с этим конём она у меня уже старушка, хотя многим малолеткам фору запросто даст! Но состязаться с Даннаей в скорости я не собираюсь - слишком хорошо разбираюсь в лошадях, чтобы понять, что на данном поприще мы с кобылой потерпим сокрушительное поражение. Вот уж чего не хватало! Пущай себе гарцует впереди, проворно преодолевая препятствия - мне дела нет!
   Жгу завистливым взглядом тонконого Фераса и его стройного наездника. Знатная парочка... Значит, вот таким Данная и предстаёт своим нанимателям - хваткий парень на ретивом коне. Что ж, признаю, я бы доверила ему обоз охранять - этот справится. Распахиваю глаза, наблюдая за высоким прыжком Фераса, посланного седоком через поваленное дерево на обочине дороги... Да он выделывается! Приструняю заплясавшую в нетерпении Каури и, криво морщась, оглядываюсь по сторонам. Мы с Даннаей здорово оторвались от основной группы, так что показушничество его явно направлено в мою сторону. Ой, больно оно мне надо! Мы и сами с усами! Не сумев усмирить задетую гордость, хлопаю кобылу икрами и с места бросаю вперёд - на то самое дерево. Несколько переборов крепких лошадиных ног, быстрый взгляд, отмеряющий расстояние, рывок, и мы, пролетая над бревном, с копытным грохотом приземляемся на противоположной стороне. Возбужденная Каури, давненько не знавшая таких радостей, танцует подо мной широкими петлями и кивает огромной головой, расстилая по ветру длинную белоснежную гриву. Одобрительно оглаживая лошадь по жилистой шее, вскидываю глаза на стоящего неподалеку Фераса. Спина Даннаи как всегда пряма и чуть прогнута назад, пальцы крепко сжаты на кожаных поводьях, ледяной взгляд ползёт от ходуном ходящих ног Каури до моего лица, и он, коротко кивнув, неспешно посылает коня в сторону, будто бы оставшись довольным увиденным. Стискиваю зубы, чтобы не улыбнуться сему факту. Я не его похвалы ради прыгала через дерево! Просто самой захотелось!
   Мама с прислугой хлопочут у собранного посреди поля стола, а я сижу на краю телеги, грызу яблоко и со странным чувством наблюдаю за Даннаей и отцом. Они, не спешиваясь, разговаривают о чём-то, скрывшись за редкими деревьями на опушке леса. Мне совершенно не слышно слов и почти не видно лиц, но каким-то шестым чувством чуется, что наедине с отцом парень этот ведёт себя совсем не так, как в присутствии посторонних. С такого расстояния не разглядеть лица, зато видны жесты, и их сейчас куда больше, чем обычно - Данная то и дело взмахивает рукой, пожимает плечами и даже резко вскидывает и опускает голову, наверняка ведя оживлённую беседу. Отец же, напротив - на редкость сдержан в движениях, скован, зажат. То ли ему не нравится тема разговора, то ли просто боится спугнуть внезапно разговорившегося молчуна.
   Отбрасываю огрызок в траву и откидываюсь спиной на сваленные в телегу кули с одеялами и провизией. Смотрю в синее небо, размышляя об отношениях отца и наёмника. Когда же мне представится возможность расспросить папу о родителях Даннаи? Уже устала жить в неведении! Правда ли этот тип не убийца? Что ему надо в нашем городе? Почему он остановился именно у нас в доме? Кто те люди, которых он посетил за три недели проживания здесь? Что он искал в библиотеке? Сколько вопросов! А ещё... мне не даёт покою бумажный журавлик. Не знаю почему. Безделка безделкой, а из головы не идёт... Подозрительной я стала! Совсем мне нервы покалечил, пёс хромой!
   Есть совсем не хочется. Пользуясь тем, что мать отвлеклась на разговор с отцом, подхватываю со скатерти пару красных яблок и, жонглируя ими, направляюсь на пешую прогулку по окрестностям. В этот лес мы с Питом редко ходим - он за рекой и сюда добираться пешком будешь полдня! Одной в чащобу лезть страшновато, да и скучно! Сейчас предпочитаю побродить в перелесках, собирая малину и высматривая затаившихся птиц. Вот нашла гнездо пеночки, сплетённое под редким кустиком, можно улечься в траве и, немного подождав, посмотреть, как хозяйка вернётся домой и, зарывшись в комочек сухой травы, сольётся с окружающим миром, ловко скрываясь от возможных опасностей.
   Но тут схоронишься, как же! Какие, к чёрту, пеночки, когда один тупорылый болван никак не может бросить привычку палить направо и налево из револьвера?! Подбираю подол и решительно шагаю к тому месту, где Данная отрабатывает и так до блеска отточенную меткость. Буравлю глазами прямую спину в белой рубахе и, дождавшись, пока очередная пуля собьёт поганку на замшелом пне, швыряю в нарушителя спокойствия яблоко, целясь точно между лопаток. Проклятье! У него глаза на затылке? Резко отпрянув в сторону и развернувшись в стремительном движении этом, Данная ловит яблоко свободной от револьвера рукой и как ни в чём ни бывало впивается в него зубами. Нет, ну до чего же он меня бесит порою! Так бы и вцепилась в глотку! Ничего-ничего, сейчас мы тебе нос утрём!
   На ходу задираю подол, ничуть не стесняясь демонстрировать штаны, достаю из прилаженных к ремню ножен короткий узкий клинок, привычно взвесив на ладони, перехватываю за лезвие и метаю в пень. Сталь с визгом рассекает воздух, срезает по пути тонкую былинку и входит ровно в корень рыжего гриба. Тот чуть вздрагивает и печально шлёпается на землю. Каково, а? Вредно ухмыляюсь в безразличные глаза. Съел? Думал, один такой проворный? Много о себе мнишь, гриф общипанный! Оттолкнув Даннаю плечом, подхожу к пню и рывком выдираю нож из гнилой древесины, счищаю мох и кусочки коры краем подола, поигрываю блестящим на солнце лезвием, без всякой опаски подбрасывая его в воздух и ловя между пальцами. Синие глаза прищуриваются, и я обмякаю под тяжестью нежданной похвалы:
   Ђ Отличная техника. Кто научил?
   Так я тебе и сказала! Гнись в неведении, стрелок фигов!.. Нет, я, может быть, и сказала бы, но что-то не могу припомнить, учил ли меня кто-нибудь или я сама со временем освоила метание клинков. Такое ощущение, что мне посчастливилось родиться с этим умением. По крайней мере, уже лет в шесть я лучше управлялась с ножами, чем с пером и чернилами. Упиваясь гордостью и нахальством, язвлю в каменное лицо:
   Ђ Мне стоит составить тебе конкуренцию и тоже пойти в наёмники!
   Пряча револьвер в кобуру, Данная отрицательно мотает головой, размётывая в стороны тёмные пряди, и опять надкусывает яблоко. Не в силах отвести взгляда, слежу за работой его челюстей. Яблоки любит. Обожает просто... Ну и что? В сердцах топаю ногой, направляя кончик лезвия ему в нос, шиплю обиженно:
   Ђ Туда, скажешь, только стрелков берут?
   Ђ Туда берут тех, - мирно отвечает парень, одним пальцем отводя нож в сторону от лица, - кто по живым мишеням бить обучен.
   Ђ А я могу! - Вру с ходу.
   Да и почему, собственно, вру? Я ещё ни разу не метала нож даже в муху, так что не могу с уверенностью сказать, умею я убивать или нет. Оставляя мой выпад без ответа, Данная подходит к кусту, выламывает толстую палку, без спросу отбирает у меня нож и, расщепив её конец, отправляется куда-то в поле. Склонив голову набок, несколько минут тупо наблюдаю за его бесцельным брожением кругами и вздрагиваю, когда он резко ударяет палкой в землю. Через минуту мы уже стоим на положенном расстоянии от пня, на котором кольцами извивается пёстрая гадюка. В омерзении и низменном страхе смотрю на плоскую треугольную голову с мерцающим языком. Всегда побаивалась и потому ненавидела змей. Гадкая пресмыкающаяся тварь.
   Скашиваю на Даннаю поблескивающие желтым глаза. Это и есть моя живая мишень? В таком случае, убить будет просто! Парень осматривает меня оценивающим взглядом синих глаз, достает из кармана ленту, которой обычно стягивает волосы, и, повергая в шок, завязывает мои волосы в тугой хвост на затылке. Подбородком кивает на змею:
   Ђ Дерзай.
   Двумя руками поправив неопрятный хвост, разворачиваю плечи, набираю в лёгкие воздуха, беру нож за лезвие и прищуриваюсь на живую мишень. Блестя на солнце мелкой чешуёй, ничего не подозревающая змея ползёт по кромке пня, свешивая голову вниз и осторожно ощупывая мшистую кору серым раздвоенным языком. Глаза мои фокусируют взгляд на круглом пятне у основания треугольной головы - именно туда надо направить острие ножа. Состоящее из одних только мышц гадючье тело сжимается пружиной и растягивается, перемещаясь на край пня, голова уходит далеко в низ, позволяя языку дотянуться до высокой травы. Сейчас самое время метнуть клинок - мишень заняла весьма удобное положение. Кончиками пальцев ощущаю холод металла, закусываю краешек щеки и отвожу назад локоть. Плоская голова отклоняется назад, змея на секунду зависает в воздухе, хвостом держать за край пня, и возвращает тело обратно на его вершину, свивается кольцом, глядит на меня рыжим выпирающим глазом. Мерзкое создание. Пальцы крепко стискивают лезвие. Так крепко, точно боятся отпустить. Не хотят, не желают, не смеют. Свесив голову, змея засыпает, нежась на солнце, а я опускаю руку. Что за чертовщина?
   Ђ Никак. - Без желания бросаю стоящему рядом Даннае, не решаясь поднять взгляд на суровое лицо.
   Он цокает языком, выжидает секунду и вдруг молниеносным движением выхватывает из кобуры револьвер. Время размазывается в широкую полосу, позволяя мне разглядеть каждую деталь происходящего - жестокий блеск равнодушных глаз, взмётывающиеся волосы, выбрасываемую вперед руку, скользящий по спусковому крючку палец, остро блеснувшее на солнце дуло. С отчаянным криком кидаюсь вперёд и всей тяжестью повисаю на смертоносной руке Даннаи, незнамо для чего спасая отвратительную мне животину, спокойно дремлющую на пне.
   Ђ Не надо! Зачем?! Что она тебе сделала?!
   Смотря апатично и холодно, Данная сгибает руку, отстраняя меня на место, и произносит самую длинную фразу, из всех, что я от него слышала.
   Ђ Это змея, Дика. - Говорит он наставительно, отчего-то вставляя моё прозвище. - Возможно, сейчас она не сделала ничего. Но она может причинить вред в будущем. Или уже навредила кому-то в прошлом. Надо уметь убить змею просто потому, что она змея.
   В синем стекле глаз не отражается ни одна эмоция, но я впервые в жизни умудряюсь заглянуть за их поверхность и увидеть там, на самом дне, что-то такое, что тёмной густой тенью лежит за плечами этого человека. Есть в Даннае таинственная деталь, которая отсутствует во мне. Именно этот факт и мешает мне убить змею только потому, что той не повезло ею родиться. А для Даннаи таких препятствий нет. Что бы я ни говорила, как бы ни пыхала огнём и ни сыпала искрами из глаз, я не умею ненавидеть. Совершенно лишена такой возможности. Я слишком горяча и несдержанна, чтобы в разуме моём и сердце сумело поселиться это гнетущее чёрствое чувство. Я злюсь, взрываюсь, полыхаю лесным пожаром! А ненависть... ненависть - это лёд. Безмолвная несокрушимая холодная глыба. Чтобы уметь ненавидеть по-настоящему, нельзя быть мною - надо быть Даннаей.
   Я смотрю ему в глаза, погружаюсь, тону, захлёбываюсь в их синей бездонной глубине, физически ощущая, как пробегает острый взгляд по факелом горящим волосам, согретой солнцем коже, слегка вздёрнутому носу и приоткрытым губам. Он делает шаг ко мне, и я отпрыгиваю назад. Не задумываясь. Не зная, что он хотел сделать. Инстинктивно. В животном страхе. И видя это, чувствуя, сознавая, Данная вновь взбрасывает руку с револьвером, направляя дуло и взгляд на пень. Но змеи там уже нет, и заранее выпущенная пуля сбивает очередной гриб.
  
   Отец взял привычку уходить из дому вместе с Даннаей и принимать пациентов в офисе. По этой причине лишаюсь шансов продолжать слежку, а вместо этого получаю возможность созерцать постылую рожу за завтраком - распорядок дня у моего соседа изменился. Теперь Данная встаёт позже, завтракает с нами, отстреливает барабан патронов, дожидаясь, пока отец соберётся на работу, и они покидают дом в одно время. Возвращаются, правда, в разное: отец - к ужину, а Данная - как Бог на душу пошлёт.
   Стала совсем уж параноиком - замечаю, что мать вздумала ревновать отца к Даннае. Внешне она, безусловно, остаётся вежлива и почтенна, мило улыбается и произносит исключительно любезные слова. Но взгляд... Это надо видеть! Такое ощущение, что услужливая мамочка моя готова морду парню расцарапать! Ерунда какая-то, ей-богу! Совсем я рассудком повредилась. Пытаюсь выкинуть глупую мысль из головы.
   Однако такое положение дел пуще разжигает моё любопытство, и сейчас я мелкими перебежками сопровождаю отца и Даннаю, отправившихся в город. Так как кепку я потеряла, ботинка лишилась, штаны порвала, а тунику испачкала в крови злейшего врага, вынуждена облачиться в платье и туфли на низеньком каблучке. Для маскировки на городских улицах, решила воспользоваться уроками давешней пеночки - платье выбрала мышиного цвета и с минимальным количеством нижних юбок, а огненные волосы спрятала в капор, который к тому же и лицо при нужном повороте головы скрывает.
   Сегодня целью путешествия нашего опять становится библиотека, и на сей раз я прохожу в здание следом за преследуемыми. Присев на скамью у маленького фонтана, расположенного в просторном холле, из-под козырька капора слежу за мужчинами и внезапно понимаю, что никакой литературой Данная не интересуется - папа вслед за своим спутником сворачивает в коридор, ведущий к помещению городского архива. Они определённо что-то ищут, пытаются вызнать, ведут расследование! Как же охота поучаствовать! Всю жизнь свою торчу дома и, кроме как вылазок с Питом на речку да в лес, никаких приключений не знаю! Только с появлением в нашем доме Даннаи в скучные будни мои вошли настоящие тайны и радость их разгадывания! Эх... а я даже немного рада, что появился в моей жизни этот смурной гриф! По крайней мере, он привнёс в серость безликих дней азарт охоты и ветер перемен. Был бы ещё Данная поболтливее, да подоброжелательнее, позволил бы мне участвовать в расследовании, позвал бы с собой в городской архив, научил бы стрелять из револьвера, разрешил бы пронестись галопом на резвом Ферасе, рассказал бы о своей семье, поведал бы, кем на самом деле является... И что? Что бы тогда было? Неужели, мы бы сдружились? Кривлюсь и, подскочив в гневе, вылетаю из холла на свежий воздух. Ну, ты дала, Даннакия! Не смей больше делать ему поблажек даже мысленно! Ни за что и никогда этот синеглазый надутый индюк не перекочует ко мне в приятели! Ведь и тайн своих не раскроет... Сама всё узнаю!
   После часа, проведённого в библиотеке, мы отправляемся к церкви, что стоит на окраине города. Туда отец с Даннаей едут в повозке, а я на всей доступной скорости несусь следом, петляя подворотнями и чертыхаясь на начинающую постанывать тихой болью ногу. Когда, наконец, достигаю цели, похожу на взмыленную лошадь! Волосы выбились из-под съехавшего набок капора, я снимаю его к чертям и прокрадываюсь за невысокое каменное здание часовни, куда, как мне показалось, свернул мужчина, походящий на отца. За стеной глазам моим открывается протяжённый старый погост. Новое кладбище разбили справа от церкви, на поле, где раньше устраивали воскресные пикники - именно там похоронены обе мои бабки и старший брат матери, погибший в сражении, когда мне было пятнадцать лет. Они стали одними из первых, кто лёг в землю нового кладбища, не успевшего ещё покрыться густой растительностью. А старый погост походит сейчас на хвойный лес - практически полностью засажен туями, елями и тисами. Это позволяет мне незаметно красться следом за шагающими по аллеям Даннаей и отцом.
   Что им понадобилось тут? Разыскивают чью-то могилу? Хотя, судя по уверенности в выборе направлений, отцу известна цель пути. Так и есть - отойдя к окраине погоста, он указывает рукой, и дальше Данная продолжает идти в одиночестве. Вжавшись в мягкую разлапистую хвою тисового куста, пропускаю мимо себя направляющегося обратно к церкви отца и высовываю голову наружу, отслеживая действия Даннаи. На пути моего взгляда высится массивное надгробие в виде ангела, горестно возведшего очи к небу, так что парень мне виден не полностью - только одно плечо и поникшая голова. Выражения лица не разобрать, но об этом я не сожалею - наверняка там извечная безразличная мина. Осмеливаюсь подкрасться поближе и чуть было не попадаюсь на глаза отчего-то решившего вернуться отца. Юркаю за очередной тис и буквально закапываюсь в его середину, вдыхая тяжёлый хвойный запах. Недолюбливаю это дерево, хотя не понимаю почему. Связано у меня с ним нехорошее воспоминание... точнее - чувство, что есть где-то в голове то самое воспоминание, но какое оно и почему скрывается, не знаю.
   Скоро и я, похоже, взревную отца. Он тихо приближается к стоящему над могилой Даннае и кладёт тому руку на плечо. По-отечески кладёт, заботливо, оберегающее и утешающее. Не припоминаю, чтобы он так до меня дотрагивался, да хотя бы по макушке меня трепал. Не было такого. Лишь по воскресеньям чмокает на прощание в щеку, да иногда может приобнять мимолетно за плечи. А так всё больше бранит устало и будто бы не всерьез, да укоризненно грозит пальцем. Я вижу, как шевелятся губы отца, что-то говорящего ссутулившемуся парню, как осторожно похлопывает широкая ладонь по сгорбленной спине, как тепло прищуриваются карие глаза с лучиками морщинок в уголках. Мой отец - очень хороший человек, настоящий доктор, именно такой, каким им положено быть - чуткий, вежливый, немного растрёпанный в плане чувств, но при этом четкий в словах и действиях. Я обожаю своего папу.
   Глубоко вздохнув - так, что высоко поднимаются и низко падают плечи, Данная садится на корточки у закруглённого сверху надгробия, и рука отца сама собой перемещается ему на голову, оглаживает волосы и замирает на затылке. Наверное, каждый мужчина мечтает о сыне, и мой отец не исключение. Он, конечно же, любит меня, возится со мной, выслушивает и помогает, когда то требуется, но... той любви, что удостоился чужой вроде бы парень, всего на несколько недель поселившийся в нашем доме, мне от папы никогда не получить. Вот и ещё одна причина невзлюбить выскочку! Никогда бы не подумала, что хоть в чём-то встану на сторону матери, но ревность такая штука - против неё ни одно средство не работает. Сжимаю кулаки и порывисто отворачиваюсь от паразита, нагло хлебающего предназначенную мне любовь. Своих родителей ему мало? Не посчастливилось иметь ленивого папашу, которому дела до сына нет? Это ещё не повод моего папу воровать, мерзавец!
   Передав Даннае какую-то бумагу, отец уходит на этот раз навсегда, вероятно, вспомнив об ожидающих приёма пациентах, а я продолжаю, сидя в тисовом кусте, следить за парнем. Он недолго торчит в одиночестве на погосте - через несколько минут безмолвного созерцание надгробного камня, кидает что-то на могильную плиту и уходит прочь. Поравнявшись с моим убежищем, вскидывает голову и упирает мертвенный взгляд синих глаз ровно мне в лицо, при этом смотрит пристально, не оставляя никаких сомнений в том, что с самого начала знал о моём присутствии. Определённо колдун! Дьявольское отродье! Скалюсь в ответ и плотнее смыкаю тёмные ветви тиса. Нечего пялиться, стервятник!
   Дождавшись, когда прямая спина удалится на приличное расстояние, подбегаю к облюбованной Даннаей могиле и в изумлении обнаруживаю на ней знакомую уже вещицу - бумажного журавлика, сложенного из отданного отцом листа. Что за намёки? Сперва мне эту треклятую птицу в окно швыряет, теперь оставляет такую же на чьей-то могиле! Это своеобразная метка? Знак того, что все мы внесены в чёрный список бывших и будущих его жертв? Пыша праведным гневом, поднимаю глаза на надгробие и попёрхиваюсь злобой, а вместе с ней и слюной. Откашлявшись, щурю не решающиеся самим себе поверить глаза. Эдриан и Нора Олиш! Родители Даннаи... Не может того быть! В морозном колотуне веду пальцами по высеченным на камне именам и датам смерти. Скончались в один и тот же день пятнадцать лет назад. Ужас какой!
   Взрывается и оседает сверкающим крошевом только-только народившаяся ревность, распахиваются изумлённые глаза, отдёргивается рука, и ноги тут же бросают меня в стремительный бег по кладбищенской аллее. Я совершенно не умею жалеть, сопереживать и сочувствовать, да и не считаю, что люди в этом нуждаются. Они нуждаются в поддержке - да, но не в жалости. Нагоняю спокойно шагающего впереди парня почти у самых ворот, пробегая под яблоней, растущей у входа в церковь, подпрыгиваю, срываю наливающийся красным плод и кричу в безмятежную спину, обтянутую плащом:
   Ђ Эй, Данная!
   Не сбавляя шага, он оборачивается на мой голос и с обычной сноровистостью ловит брошенное яблоко. Упрямо точу его взглядом. Ну, давай. Давай же. Чего тебе стоит? Дерни щекой, мигни глазами, искриви губы, вскинь бровь. Не совсем же ты каменный? Дери тебя черти, Данная Олиш, отреагируй хоть кивком! Синий взгляд безучастно скользит по мне на землю, и Данная ступает за ворота, на ходу отхватывая кусок от яблока. А я раздражённо напяливаю на голову капор и направляюсь к церкви - надо поставить несколько свечей.
  
   Деньки пошли - мрачнее некуда! Конец лета ознаменовался затяжными унылыми дождями, отбившими всякую охоту казать нос на улицу. Часами напролёт сижу дома и от нечего делать читаю папины энциклопедии - приучаю себя к студенческим будням, ведь через несколько дней мне предстоит отправиться в колледж. Отец уже и билет на поезд купил, а мать приказала служанкам начинать поковать мои вещи в дорогу. Теперь в гардеробной стоят четыре огромных чемодана и две котомки со шляпками. Она куда меня снаряжает? Учиться или высший свет покорять? Ох уж эта мать...
   Невероятно, но непрекращающийся ливень и Даннаю загнал под крышу! Разделяя мою нелёгкую долю, он который день уже не уходит в город - всё сидит в пустующем обеденном зале перед холодным камином, да листает какие-то бумаги. Я с книгой на коленях пристроилась на софе в смежной комнате и периодически вытягиваю шею, чтобы заглянуть в столовую и несколько секунд посозерцать возвышающуюся над протяжённой столешницей взлохмаченную голову. Ни при чём тут боязнь промокнуть - зря я тешу душу этими глупостями. Данная прекратил поиски, потому что всё уже нашёл, вот и сидит теперь - изучает собранную информацию. До чего же обидно! Не удастся мне, похоже, вызнать его тайны... Так и укачу в колледж, разрываемая на части догадками и сомнениями! И чего я тут торчу? Давно надо вскочить, нагло ввалиться в обеденный зал и, подсев к Даннае, стребовать с него всю правду! И пусть только попробует молча удалиться! Да я его на краю земли догоню и из могилы достану! Я с него живого не слезу!
   Сегодня на улице наравне с ливнем бушует ветер, так что погода стала совершенно нестерпимой. Наверное, потому Данная закинул в камин несколько полешек и затеплил небольшой огонёк. Наш сторожевой пёс косматым клубком свернулся подле его ног и смирно посапывает, нежась в сухости и тепле. Замечаю, что давно уже забросила справочник, улеглась на софу головой к двери в обеденный зал и, не скрываясь, наблюдаю за задумчивым молодым человеком и дремлющей собакой. Забавная картина. Умильная... Хотя не припоминаю, чтоб что-то умело меня умилять. Что ж, буду ловить момент!
   Всё как всегда портит вошедшая с кухни мать - уничтожать хорошее настроение она у меня мастак! Величаво вскинув голову с высокой причёской, она неспешно приближается к сидящему на полу Даннае и брезгливо морщит нос, произнося елейным тоном:
   Ђ Дан, собаку в дом пускать нельзя. Выведите её во двор, пожалуйста.
   Он по-обыкновению своему смотрит прямо в камин, потому не может заметить горящего ожесточением взгляда... А мне истинные чувства мамочки распрекрасно видны! Она всё никак не избавится от ревности к этому парню и, кажется, не меньше меня желает выкинуть Даннаю за порог. Вот только... Не знаю уж, что там стряслось в голове, но во мне самой такое желание успело умереть. Ещё на прошлой неделе, или раньше - не обратила внимания. На нынешний момент мне охота выклянчить у Даннаи его страшные секретики и ради этого я, пожалуй, готова с ним подружиться. На время. И не всерьёз. Да к тому же, я прекрасно понимаю его сейчас - сколько раз в детстве вот так же точно пса в дом затаскивала и получала разнос! Но я тогда билась до последнего, а он, уверена, не станет спорить и выставит собаку за дверь. Однако Даннае отчего-то вздумалось меня изумить! Он медленно поднимает на мать взгляд, сжимает ладонью пёсью шкуру и глухо роняет, как само собой разумеющаяся:
   Ђ На улице дождь, госпожа Тойрин.
   Вот это номер! Подпрыгиваю на софе и, вцепившись напряженными пальцами в круглую расшитую гладью подушку, во все глаза смотрю на ведущуюся в столовой битву. А это именно битва! Я их за версту чую! Мать может быть мила, а Данная спокоен, но то лишь видимость, поверхность мельничного пруда, а на самом деле... Ой, что-то будет!
   Ђ У пса есть конура. - Чётко произносит мать, не меняя тона, но при этом учтивые слова летят в лицо Даннаи твёрдыми камнями. - И там ему самое место. В любую погоду.
   Бледное лицо не меняет своего выражения, синие глаза продолжают вдавливать в лоб матери холодный безразличный взгляд, ладонь на спине проснувшейся собаки не вздрагивает, но в воздухе проносится откуда-то взявшийся сквознячок - он задевает дверь, и та с шелестом начинает затворяться, скрывая от меня обеденный зал. Сама не понимаю, как оказываюсь на ногах и придерживаю дверь одной рукой, неотрывно пялясь в прямую спину Даннаи. Он поднимается на ноги, похлопывая пса по загривку, и бросает в воздух равнодушное:
   Ђ Я понял вас.
   Кровь в жилах стынет от любезной улыбки матери, которой та провожает удаляющихся парня и пса. Данная причмокивает губами, подгоняя вялую со сна старую собаку и, коротко кивнув маме, скрывается за распашными дверями кухни. Зябко веду плечами, случайно замечая, что в одной руке его зажата початая бутылка бренди. Вот это уже совсем нехорошо. За месяц, что Данная с нами живёт, что-то не замечала, чтоб он хотя бы вино за ужином пил, а тут - бренди! Что ж он там такое накопал в архиве и у тех людей, с которыми встречался? Связано ли это как-то с показанной отцом могилой? Что за чертовщина тут творится, прибери их всех дьявол!
   Выйдя за порог, Данная удаляется от дверей кухни по дощатому помосту и приваливается спиной к четырехугольной опоре, поддерживающей черепичный настил. Дождь с самого утра лупил с такой силой, что узкая крыша не сумела сберечь доски - они промокли вплоть до стены дома. Не на шутку разъярившийся ветер сдувает тяжёлые струи и в одно мгновение окатывает стоящего под навесом парня до пояса. Переведя взгляд на трясущуюся от промозглого сквозняка собаку, Данная сползает спиной по колонне, подставляя ливню встрёпанную голову, закрывает глаза и, ухватив за бока, притягивает пса к себе, обнимает, согревая, бормочет что-то одними губами.
   Неведомая сила выгнала меня вслед за ними на улицу, но мокнуть неохота, потому предпочитаю стоять в дверях кухни, докуда дождь не добирается, и издалека наблюдать за странной парочкой, какими-то волшебным образом укравшей моё внимание. Дело в том, что пёс у нас - не какая-нибудь трусливая шавка с грустными просящими глазами! Этот волкодав коротает на цепи возле отцовского дома уже семнадцатый год, и за это время ни одному человеку не удалось втереться к нему в доверие. Собака слушается только сторожа и отца, снисходительно относится ко мне и Питу, пренебрежительно - к матери и прислуге, а вот доверяет... Доверяет пёс только Даннае. Жмётся к нему сейчас, виляет хвостом, когда тот треплет жёсткую шерсть на голове и загривке, грустно смотрит вслед, провожая по утрам, ловит прохладный взгляд, встречая вечерами, совершенно не реагирует на выстрелы из револьвера, тихонько взлаивает, привлекая к себе внимание, если хочет, чтоб Данная немного поиграл с ним, бросив палку или просто помяв бока. Семнадцать лет пёс был хмурее тучи и злее волка и за один короткий месяц по самые уши влюбился в такого же хмурого молчаливого парня, и небезответно. Волшебство...
   Дождевые капли стекают по узкому лицу Даннаи, капают с тонких прядей дочерна вымокших волос и с кончика длинного птичьего носа. Светлая рубаха промокает и налипает на тело, делая заметной тугую повязку на левом плече - отец ещё не снял швы с ножевой раны. Мокрый серый пёс чуть заметно подрагивает в обхвативших его руках, сидя между разведённых колен Даннаи, печальная морда лежит у парня на плече, слабо подёргивается хвост, шлёпая по натекшей на помосте луже. Присаживаюсь возле дверного косяка и мрачно всматриваюсь в водяную занавесь. Стонут пригибаемые ветром деревья, шелестит калечимая тяжёлыми каплями листва, хлопают ставни на окнах.
   Какая же унылая пора, проклятье! Последние деньки свободы, а на улице творится такая ерунда! Ни на реку не сходишь, ни в лес... Хотя, чего я там не видела? Брякает поднятая с помоста бутылка, и я смотрю, как Данная несколькими последовательными глотками осушает её сразу на треть - ходит слабовыраженный кадык по жилистому горлу - выдыхает в дождь и ставит бутыль на место. Скука смертная... Может, стоит и мне напиться? Подойду вот сейчас к нему, потреплю пса по макушке, вырву из рук бутыль и пригублю бренди, а там, глядишь, разговоримся мы с Даннаей... Да ты, судя по всему, уже пьяна, Даннакия! И что тянет меня болтать с этим паразитом? Ну что нам обсуждать? О чём беседовать? Тайн своих он мне и под страхом смерти не выдаст, а остальное... Могут ли у нас оказать общие интересы? Одни мысли?.. Да откуда?! Неотёсанный вояка и дочка доктора... тоже мне друзья-товарищи! Только выпивка и может связать двух столь разных людей. Но пить с врагом... это бред!
   Дождь хлещет без остановки, всё глубже погружая меня в гнетущую пустоту серого дня. А ведь там, далеко за горизонтом, полыхает сейчас яркое солнце, спеют экзотические фрукты и воркуют красочные попугаи. Где-то ветер играет стягами на башнях замков, гонит пыль по улицам незнакомых городов, разносит на многие сотни метров непонятные речи людей других государств, толкает в спины неуклюжих пингвинов, подхватывает лёгких белоснежных чаек, сыплет брызгами на гладкие спины резвящихся в волнах дельфинов... Я сижу на помосте и пялюсь замыленным взором в глухую стену дождя, а повезло бы с погодой - так же точно смотрела бы на знакомый до каждой кочки лес или на гладь безмятежной реки. Пройдёт пятьдесят лет, а я все так же буду сидеть и смотреть... в никуда. Но я не верю... Нет, я не верю, что так должно быть. Тот самый ветер в этот самый миг сметает пыль с моей дороги. И эта дорога точно есть. Там, за пеленой дождя.
   Булькает бренди в постепенно опустошаемой бутылке, сопит вновь прикорнувший у ног Даннаи пёс, гремят разбивающиеся о черепицу капли, доносятся до слуха усталые слова, произносимые по-обычному безразличным тоном:
   Ђ Хорошо иметь дом, да?
   Вздрагиваю, сперва решив, что они предназначаются мне, но успокаиваюсь, замечая направление синих глаз - Данная разговаривает с псом, дремлющим, положив голову ему на колено. Снова опрокидывается бутылка, янтарная жидкость пузырится, замещаясь выдыхаемым в горлышко воздухом, Данная продолжает, отвернувшись к дождю:
   Ђ А я не цепной пёс - бродячий... Пути-дороги... Петля за петлёй.
   Обняв колени, слушаю шелест дождя, сплетённый с бестелесным звучанием глухого голоса. А что лучше, Данная? Думаешь, станешь счастливее, навсегда заточив себя в четыре стены? Живя по законам и нормам? В точности исполняя надиктованные правила? Скажи, что я витающий в облаках ребёнок. Скажи, что нет в мире совершенства - и дома плохо, и дороги гнетут. Скажи - я поддержу твою точку зрения. Конечно, всё так... Всё именно так. От каждого порога начинается долгий путь, замкнутый в кольцо - прочь от дома и обратно к нему. Есть ли выход?
   Ђ Надо быть птицей. - Отвечает моим мыслям Данная, вновь прикладываясь к бутылке.
   Оторвав от неё этикетку, он несколькими незатейливыми движениями складывает её в ромбик, растягивает за концы, отгибает один из краешков и вертит в пальцах бумажного журавлика.
   Ђ Тогда, чтобы покинуть дом, надо всего лишь расправить крылья. - Легко взмахнув рукой, он отправляет птичку в полёт под ливневыми струями. - А захочешь вернуться - совьёшь гнездо.
   Пёс спит и не слушает разговаривающего с ним человека. Да и ему ли предназначаются эти слова? Бумажный журавлик промокает насквозь и плюхается клювом в грязь, пропитывается чёрной жижей, размякает, чахнет, умирает под продолжающим изливаться с небес водопадом. Последняя капля срывается с бутылочного горлышка в приоткрытые губы, и Данная, осторожно отодвинув голову собаки, шагает под дождь.
   Он пьян вдрызг, от уверенного чеканного шага не остаётся и следа - ноги заплетаются и волочатся. Воинская выправка потонула в шестидесятиградусном бренди - горбится облепленная рубахой спина, тянут долу отяжелевшие плети рук, ссутулились плечи, поникла голова. Данная пошатывается в сторону, начинает падать, но с силой топает ногой, удерживая ставшее грузным тело, и я внезапно замечаю на мрачном лице хоть какое-то выражение - стиснуты зубы и приподнята верхняя губа. Он зол сейчас... на себя, на бренди, на дождь... неважно, на что, главное - зол. Почему-то принимаюсь улыбаться, наблюдая за тем, как Данная, пошатываясь, смотрит на зажатую в руке бутылку, и уж в полнейший восторг прихожу, когда он с горловым рыком швыряет её в небо и, стремительным движением выхватив из кобуры револьвер, разносит в осколки одним единственным выстрелом. Мастерство не пропьёшь!
   От резкости движения, да и от отдачи, парня качает назад, и он, потеряв равновесие, падает на колени в мокрую траву. Дождь хлещет выгнутую спину и подставленное под водяные пощечины лицо. Скользят за шиворот капли, стекают ручейки по упёртым в землю рукам. Встаю с сухого пола и шагаю из-под навеса. Длинный подол набирает воды и волочится следом, сковывая движения, волосы налипают на спину и щёки, а я пру напролом, начхав на дождь. Данная замечает моё приближение краем глаза и тут же вскидывается. В лицо мне упирается три бездушных глаза - два синих и один слепой, принадлежащий револьверному дулу. Кривлю губы в недовольстве, но без страха. Смахнув с лица застилающие взор капли, Данная опускает револьвер, а затем и голову.
   Ђ Надо быть человеком. - Заявляю я мудро и сама собой горжусь. - Чтобы иметь право решать, когда и куда идти... и где и когда остановиться... Простудишься, полудурок!
   Ухватив одной рукой за мокрые волосы, дёргаю набравшегося болвана к дому, и он покорно поднимается на ноги и шлёпает следом за мной на кухню, через неё в обеденный зал, мимо разведённого камина, в холл, по лестнице и до дверей моей спальни. Встаёт монументальной статуей и стыло глядит, как я прохожу в комнату и закрываю дверь перед длинным носом, с которого всё ещё срываются капли... Не о чем нам говорить! Совершенно не о чем!
  
   В последний день перед отъездом природа надо мной сжалилась и сменила шубу дождевых туч на лазоревый шёлк чистого неба. Вот эта погодка по мне! От радости вскочила с утра пораньше и тут же взобралась в седло - надо попрощаться со старой подружкой Каури так, как это принято у нас, сорвиголов! Тем более, верховая езда - лишний повод облачиться в брюки и жакет. А то я уже заскучала в чёртовых платьях, что вторую неделю вынуждена носить с утра и до вечера. Хватит! Наношусь ещё в колледже... Отъезд мой назначен на завтрашний полдень, отец с матерью как раз уехали сейчас утрясать какие-то вопросы по этому поводу - я не вдавалась в подробности. Мне, если честно, волком выть охота, как представлю свою будущую жизнь! И что ж я такая дикая, в самом-то деле? Ну чего стоило сдержаться на том приёме и высказать все претензии лично Даннае с глазу на глаз? Теперь уж и не знаю, кто из нас больше виноват в том злоключении...
   Сосед мой злостный, кстати, тоже собрался куда-то отчалить, и тоже завтра, и тоже в полдень! Перед завтраком услыхала краем уха обрывок их с отцом разговора. Правда, Даннае, в отличие от меня, предстоит в ближайшее время вернуться в этот дом. Но я его уже не увижу, потому что следующие два года практически безвылазно просижу в колледже на другом краю страны! К моему возвращению в родные пенаты Данная будет очень далеко от этого города, а может быть, и вовсе уплывёт за море... на тропический остров с попугаями и пиратами. Ну и чёрт с ним! Не больно-то и хотелось ещё раз его повстречать! Жаль только, что не успела я разгадать тайну, выяснить всю подоплёку его появления в отцовском доме, узнать истинные причины ревности матери, разнюхать подробности гибели семьи Олиш... Ничего я не успела! Совершенно ничего...
   Счастливая Каури бодро скачет через все попадающиеся на пути препятствия - скамейки, бордюры, низкие перила крылец и деревянные ограждения. Наматываю круги и плету петли, вновь и вновь заводя кобылу на прыжки. Не покинувший дома Данная оседлал толстый брус загона, на котором обычно расставлял бутылки, расстелил там тряпицу и, разобрав револьвер, принялся тщательно чистить каждую его деталь. А что если?.. Резко останавливаю лошадь сразу после прыжка и осаживаю до тех пор, пока круп её не равняется с сидящим на заборе парнем. Свысока рассматриваю детали револьвера. Их не так уж много, и чистить там особо нечего - только протереть шомполом каморы барабана и длинное дуло. Заметив моё внимание, Данная поднимает глаза - плещется в лицо холодная волна синего взгляда.
   Ђ На дело собираешься, наёмник? - Язвлю я, похлопывая Каури по бокам и тем самым посылая в испанский шаг на одном месте.
   Взгляд безучастно ползёт по мне на мерно ходящие копыта гарцующей лошади и вновь возвращается к револьверу. С тонких губ не срывается и звука. Не считая прислуги, мы с Даннаей одни в доме. Бытовая жизнь ползёт своим чередом - горничные прибирают комнаты, садовник ровняет кусты, кухарки готовят обед, поварята накрывают на стол, сторож дрыхнет на залитом солнцем помосте... Я буду скучать по этой скуке.
   Ђ Я вообще-то с тобой разговариваю! - От осознания никчёмности бесперспективного существования решаю немного повздорить.
   Ђ Слышу. - Спокойно отвечает Данная, со щелчком вставляет барабан в положенное место на корпусе револьвера, откидывает обратно, покручивает пальцем и опять защёлкивает.
   Так и есть - получил заказ и намерен кого-то хлопнуть, вот и возится с пушкой, чтоб в ответственный момент осечки не вышло! Но ведь отец целую неделю где-то пропадал вместе с этим извергом... Не может же доктор быть соучастником убийства? Тем паче мой папа! Да он мухи не обидит! Он действительно врач от Бога - ему на роду написано жизни спасать, а не отнимать. Остались одни короткие сутки - это же уйма времени! Неужели за двадцать четыре часа у такой проныры, как я, не получится найти ответы на все стоящие вопросы? Дудки! Сейчас он у меня заговорит, как миленький!
   Вырвав ногу из стремени, грозно ударяю каблуком в брус у самого колена Даннаи и осклабливаюсь во вновь вскинутое ко мне лицо. Всю свою жизнь - слышишь?! - всю свою жизнь я поступала так, чтобы оказываться в центре внимания! Я из кожи вон лезла, чтобы люди знали, что я есть! Всегда и во всем я имела своё мнение! Всегда и везде я была на коне! Не родился ещё человек, у которого бы хватило сил противостоять моему характеру! Зовите меня ребёнком, сумасшедшей, дурой - кем вам угодно! Но только зовите меня! Видьте меня! Не забывайте, что я существую! Ни от кого и никогда не терпела наплевательского отношения! И сейчас не потреплю! Ты примешь мой вызов, треклятый гриф, хочешь того или нет! Я так решила!
   Спрыгиваю с Каури и смерчем уношусь в дом. Хлопаю дверями, пугая прислугу, мчусь в отцовский кабинет, рывком пододвигаю к стене массивное кресло, вскакиваю прямо в жокейских сапогах на бархатную обивку и, ослабив зажимы, сдёргиваю с резной доски две длинные рапиры. Когда-то давно один из спасённых пациентов подарил их отцу, и с тех пор тот понемножку обучал меня фехтованию. Было время, мы днями напролёт торчали в пустом танцевальном зале, отрабатывая выпады и уклонения. Настал час проверить, не прошли ли те уроки зазря!
   Револьвер отчищен, смазан, заряжен и убран в кобуру - заведя руки за спину и перевалив на них всю тяжесть тела, Данная нежится на солнце. Хватит отдыхать! К барьеру! На бегу швыряю ему одну из рапир и становлюсь в начальную позицию, угрожающе направив кончик трехгранного лезвия в каменное лицо. Скосив взгляд на шлепнувшийся на колени клинок, Данная равнодушно проводит большим пальцем вверх по лезвию до узорной гарды, цокает языком и, перехватив эфес, лениво сползает с забора. Вот так-то лучше! Отпрыгиваю назад, вскидывая одну руку над головой, а ту, в которой сверкает рапира, вытягиваю в направлении соперника. Сейчас ты у меня попляшешь! Это тебе не из пистолетика бутылки сшибать!
   Синие глаза прячутся за веками, рука с рапирой повисает вдоль тела и, не обращая никакого внимания на мои петушения, Данная молча скользит мимо в направлении дома. Куда?! Кручусь на месте и наношу первый укол - ровно между лопаток. Давлю с такой силой, чтобы парень просто ощутил туше. Ступаю вперёд, и лезвие выгибается дугой, упираясь в спину всей гранью.
   Ђ Если ты сейчас уйдёшь, Данная Олиш, - плюю ему в затылок, - я сочту тебя жалким трусом!
   Он замирает на месте, расправляет плечи и, крепче перехватив рукоять, медленно оборачивается ко мне - по лицу острым клинком проезжается ледяной взгляд, и летят в мои полыхающие гневом глаза колкие слова, произнесённые ничего не выражающим голосом:
   Ђ Теперь, чтобы доказать свою храбрость, недостаточно спасти даму от семерых похотливых уродов, надо ещё и основательно отлупить её рапирой?
   Ђ Шибко много вы стали болтать, господин Олиш! - Отшатываюсь влево, вновь направляя на него острие клинка. - Помню, в день нашей первой встречи вы и мычали-то с трудом!
   Резко взмётывается трехгранное лезвие, чертит широкую серебристую дугу в воздухе и со звоном ударяется о мою рапиру, откидывая удерживающую её руку далеко в сторону. Данная прыгает вперёд, пытаясь нанести колющий удар, и глухо выкрикивает в моё изумлённое неожиданным началом схватки лицо:
   Ђ В тот день я был тяжело ранен!
   О чём это он?.. Неважно! Вызов принят! Навстречу мне стремительно несётся отточенный стальной стержень, и я, выворачиваясь из-под удара, хлещу клинком по руке соперника, шиплю со злости, когда та успевает подобраться, и хлещу снова. Отскакиваю от ловких выпадов, подныриваю под сверкающее в воздухе лезвие и опять бросаюсь вперёд, метя точно в кадык. Мотнув головой, Данная уходит в сторону, отлетает на дощатый помост, припадает на одну ногу, откинув руку с рапирой далеко за спину. Лоб мой насквозь прожигают полные бездушной пустоты глаза, и я рычу в ярости, устремляясь вперёд - на выдвинутое мне навстречу острие, в последнем шаге отпрыгиваю влево и бью сверху, зная, что пришедшийся плашмя удар не повлечёт за собой никаких последствий, кроме жгучей боли. Но Данная не так прост, как казалось, - рапира его быстро меняет направление, парируя удар, крутится в ловкой кисти и, зацепив гарду моего клинка, чуть было не вышибает оружие у меня из рук. Паршивый пёс!
   Отскакиваю назад, наискось прикрывая тело длинным лезвием. Кровь стучит в висках и дугой бьёт под дых, превращая дыхание в пламенный жар. Точно знаю, что в жёлто-карих глазах моих подлец этот видит сейчас языки пламени! И так же точно знаю, что это его не трогает... Злость вырывается из горла коротким выкриком. Кидаюсь в атаку, готовая пропороть ненавистного типа насквозь! Высокий прыжок, и он уже у стены дома. Взмах, и лезвие моей рапиры вновь отброшено в сторону. Удар за ударом, выпад за выпадом! Я не оставляю сопернику и десятой доли секунды, чтобы попробовать перейти в нападение, - Данная вынужден лишь защищаться. Вот так! Попляши у меня, голубчик!
   И снова его прыжок спиною вперёд - распахиваются двери кухни, вылупляют глаза суетящиеся там кухарки, в ужасе голосят самые нервные их них. А нам плевать! Мы увлечены боем! Следом за Даннаей врываюсь в дом, хлещу рапирой направо и налево, ловко уклоняясь от выпадов, хохочу, когда клинок его сносит расставленные на столах полные супа тарелки и развешанные на крючках поварёшки. Скрежеща сталью о сталь, вламываемся в обеденный зал. От моего устрашающего крика вжимаются в стены юные помощники кухарок, закрывают лицо ладонями, выбегают в двери. Смеюсь им в спины, в остервенении бросаясь с очередным ударом на стоящего по другую сторону длинного стола Даннаю. Лезвие свистит, разрезая воздух, сшибает свечи с канделябров, потрошит пышные букеты, кромсает красиво уложенные в высоких вазах фрукты. Бледное лицо парня остаётся безучастным - всё так же сомкнуты губы и выпрямлены широкие брови. Синим огнём блестят стеклянные глаза. Ну, хоть руки и ноги его продолжают сноровисто двигаться, ведя со мною схватку. Этого пока достаточно! Ведь бой только начался, и самое смачное ждёт нас впереди!
   Стискиваю зубы, перехватываю рукоять двумя руками и, пробежавшись вдоль стола, вспрыгиваю на стул, ставлю одну ногу на высокую спинку и наношу очередной удар сверху. Схлестываются трехгранные клинки, с визгом проезжаются друг по другу, соприкасаются кованные решетки гард, я рычу в самые глаза Даннаи, отталкиваюсь двумя ногами, швыряя в него огромный стул, и отпрыгиваю назад - на заставленную столовыми приборами и разнообразными блюдами столешницу. Разлетаются из-под ног моих ножи и вилки, опрокидываются соусники. Бегу вдоль по столу, не прекращая осыпать голову Даннаи сильными ударами, пинаю ему в лицо лежащие на огромных блюдах яства. Последней в парня летит куриная нога, и, проворно насадив её на острие рапиры, Данная следом за мной вспрыгивает на стол. Вот это я понимаю! Отбегаю к дальнему краю и разворачиваюсь там, вставая в начальную позицию. Стряхнув с клинка жирное мясо, Данная, словно насмехаясь надо мной, изящно подхватывает со скатерти стоящую там накрахмаленную салфетку и неспешным движением вытирает рапиру от гарды и до самого острия, замыкая упругую сталь в сплошное кольцо. Выделываешься? Недолго тебе потешаться осталось, индюк надутый!
   С диким криком бросаюсь на него, выкинув вперёд заостренное лезвие! И в этот самый миг Данная совершает такое же движение - выставляет руку и кидается в прямое нападение! Летим навстречу горящим белым огнём клинками, сметая со стола тарелки и хрустальные бокалы. Обеденный зал наполнен стеклянным звоном, моим взбешённым рёвом и восхищенными вздохами откуда-то взявшегося Пита. Мальчишка явно не может сообразить, за кого именно он должен сейчас болеть, потому просто нервно заламывает руки, восторженными глазами следя за схваткой. Шаг до соприкосновения с кончиками рапир, и мы с Даннаей, в одно и то же мгновение подлетая в воздух, спрыгиваем по обе стороны от обеденного стола.
   Секундная передышка, скрещенные взгляды, мои изогнутые в злобной ухмылке губы и прямой росчерк его хмурого рта. Прыжок! Столкновение плечами над столом. Я плашмя падаю на пустую уже столешницу и, проехавшись по ней животом, соскакиваю на сторону Даннаи, взмахиваю рапирой, и он взмахивает тоже. Гудят вдавливаемые друг в друга клинки, дрожат удерживающие их руки - такое напряжение сейчас властвует в наших телах. Осклабившись в безучастную мину, резко опускаю лезвие вниз, стараясь вывернуть оружие из зверской хватки Даннаи. Неудача! Он с силой отталкивает мою руку гардой и вылетает из обеденного зала в холл.
   Распахиваю сомкнувшиеся было двери и, крича не своим голосом, выбегаю следом. Не уйдёшь, мерзавец! Холл просторен и пуст, что даёт огромное преимущество как мне, так и ему. Полная свобода действий! Разбегаемся к противоположным стенам и мчимся навстречу друг другу! Сходимся посредине, прямо напротив входных дверей, вплотную соприкасаемся локтями рук, удерживающих скрещенные клинки. Его сиплое дыхание обжигает мне лицо, а моё в свою очередь жарко оглаживает его шею. Рывок, и снова отлетаем к стенам, чтобы через мгновение повторить выпад. Ещё раз и ещё! Данная идёт в отмах! Свистит кромсающая воздух сталь, сверкают перед моим лицом серебряные дуги. Отступаю всего несколько секунд и сама кидаюсь в нападение, заставляя его пятиться, отражая бесчисленное множество ударов.
   Когда мы в сотый раз сходимся посреди гостиного зала, открываются входные двери, и свист рапир заглушает истошный вопль ступившей на порог матери. Проклятие! Только не отступай, Данная! Прыгаю на него, стремясь нанести колющий удар, и парень, ничуть не смутившись возвращения моих родителей, с прежней решимостью отбивает его и сам идёт в атаку. Вот так! К чёрту всех! Нет никого и ничего в этом мире! Только сошедшиеся в долгожданной схватке лютые враги!
   Вверх по лестнице, стремительный разворот на ступенях и хлёсткие стальные пощёчины! Прыжок на перила! Скользят ноги, вертится клинок в проворно ходящей расслабленной кисти. Я опять нападаю, а он отступает, спрыгивает в холл, с дикой мощью ударяет гардой о гарду и, пользуясь сковавшей меня болью, переходит в наступление. Никаких заигрываний! Это жестокий бой! Данная не жалеет меня - он сражается в полную силу, и это... это приводит меня в восторг! Кричу в синие ледяные глаза какую-то гневную чушь и прыгаю сверху, опять перехватив рапиру наподобие меча.
   Ђ Альберт! - Голосит трясущаяся в истерике мать. - Разними этих щенков!
   Бросаю мимолетный взгляд на отца и захлёбываюсь удивлением - в карих глазах пляшут огоньки радости. Откуда такой настрой? Мне некогда думать! Мы с Даннаей уже на внутреннем балконе. Запрокинув голову, папа неотрывно следит за тем, как мы двигаемся в схватке, и восторженно выдыхает, не глядя на мать:
   Ђ Как я соскучился по таким сражениям!
   Я ничего не слышу и не желаю понимать. Наскакиваю на Даннаю слева и справа, наотмашь бью рапирой и колю, куда только могу достать. Тщетно! Его защита непробиваема! Впрочем, как и моя. Огневым шлейфом летят за моей спиной рыжие волосы, отточенными ножами застилают лицо Даннаи растрёпанные тёмные пряди, глаза мои горят огненно-жёлтым, его - ослепительно-синим, и в какой-то момент схватки мне вдруг открывается, что мы... танцуем! Кружим по дому в воинственном вальсе под аккомпанемент маминого визга и отцовского смеха. Мы не соперники - мы партнёры!
   Раз, два, три. Изготовка. Выпад. Уклонение. Лёгкие изящные па. Шаг и разворот. Сходимся и расходимся. Ныряем в поклоны и ускользаем в пируэты. Забыв о скрещенных рапирах, слежу за его ногами. Шаг влево, шаг вправо, прыжок и пробежка по дуге. Я в одну сторону, он - в другую. Зеркальные отражения! Пляска теней в амальгамной глубине... Я знаю эту технику! Это моя техника! Ей обучил меня отец! Он обучил нас обоих... Глупо хлопнув ресницами, отскакиваю назад и смотрю в синие звёзды мрачных глаз. Откуда ты взялся, бес?!
   И снова мощный удар, вышибающий все мысли из головы. Я на перилах балкона. Одна рука крепко держит гардину, другая - лупит рапиру Даннаи, норовя переломить пополам. Он рядом со мной на перилах. Бросок вперёд, опасный наклон, трещит срываемая с карниза ткань, не помня себя, верещит мать, крепкая рука перехватывает меня за талию и отшвыривает на пол. Успеваю выкинуть вверх руку с клинком, отбрасывая прочь летящий в голову удар. Вскакиваю на ноги, отступаю вниз по лестнице, рыча в непробиваемое лицо Даннаи. Он идёт следом, проезжаясь своим клинком по моему. До чего же силён!
   Грохается на мраморные плиты сшибленная со стены картина, резная рама раскалывается в нижнем углу, и мать опять накидывается на чуть ли не аплодирующего нам с Даннаей папу:
   Ђ Они разнесут дом, Альберт!
   Даже не думая спорить, он толкает обе створки огромных дверей и, едва сдерживая хохот, кричит в нашу сторону:
   Ђ Тогда выпустим их на улицу!
   Двумя вихрями вылетаем за порог. Каблуки дробно стучат по камням дорожки, ветер наполняет мои волосы и просторную рубаху Даннаи, холодком оглаживает мои полыхающие щёки и нежно сдувает волосы с его гладкого лба. Глаза в глаза. Рапиры наизготовку. Прыжок! В одно мгновение, в одну и ту же долю секунды, на одном вдохе и на одном выдохе. Свистит сталь, жжёт лёгкие воздух, солнце слепит глаза. Оскальзываюсь на траве, начинаю падать прямо в нападении, и острие моей рапиры проходит в миллиметре от его лица, поддевает прядь над ухом, скользит плоской гранью по бледной скуле. Синие глаза приближаются на бешеной скорости - ещё один судорожный вздох, и я нырну в них с головой. Что-то происходит с рассудком - забываю подумать, где сейчас клинок Даннаи. А когда вспоминаю о нём, парень уже ловит меня на левое плечо и жёстко толкает назад, убирая руку с рапирой за спину, уберегая меня от случайного насаживания на острие. Теряю равновесие и опрокидываюсь на спину. Шлёпаюсь в траву, как нелепая кукла. Но оружия из рук не выпускаю.
   Данная стоит, не шелохнувшись, парусом раздувается светлая рубаха, стелятся по ветру короткие пряди тёмных волос. Его лицо - гипсовая маска, глаза - озёра студёной воды. Вскидываюсь на ноги, возвожу одну руку над головой, расставляю ноги и устремляю острие рапиры ему в грудь. Знаю, что сердце успеет совершить один лишь удар, и Данная, копируя моё движение, тоже встанет наизготовку. Сердце колотится пойманной птицей, но партнёр по безумному танцу не поднимает клинка. Сдурел?! Бой ещё не окончен! Я хочу знать, кто из нас сильнее! Я не желаю дарить тебе победу и от тебя её никогда не приму! Если понадобится, мы будем воевать вечно! Вечно, слышишь?!
   Надо выкрикнуть всё это вслух, но не могу выровнять тяжелое дыхание. Не успеваю! Между нами врывается мать, выхватывает рапиру из опущенной руки Даннаи и орёт в бледное лицо:
   Ђ Хватит уже! Вам не десять лет, Дан!
   Сзади за плечи меня ухватывает отец, выворачивает рапиру из тискам сжатых пальцев, прижимает мою голову к своей груди и шепчет что-то на ухо. Не слышу, не слушаю, ничего не хочу знать! Вырываюсь из столь редких объятий и, испепеляя Даннаю взглядом, несусь к дому. Добегаю до своей спальни и кидаюсь на кровать. Всё должно было закончиться не так! Совсем не так!!!
  
   Не могу уснуть! Кручусь и подскакиваю на кровати, вспоминая недавнюю схватку. В голове только она - мощные выпады и стремительные уклонения, скрежет стали, горловой крик, синие глаза... Я даже голода не чувствую, хотя по понятным причинам не обедала и ужин пропустила. Нутро жжёт не желающий угасать азарт! Мысленно я все ещё кружу в воинственном танце рядом с Даннаей, парирую его удары и стараюсь задеть подлеца хотя бы вскользь. Как не вовремя заявились родители! Ну чего им стоило задержаться на один часик? Невезуха!
   А он хорош... этот полосатый чёрт! До чего же он хорош, поверить не могу! Какие шаги, какая сила ударов, какая проворность и сноровка! Не разними нас мать, мы бы действительно сражались вечно! Я себя знаю - ни за что не уступлю, даже ничью не потерплю! Для меня существует только один способ закончить бой - зубами вырвать у соперника победу! Для Даннаи, уверена, тоже... И техника у нас одна. Откуда он знает её? Неужели, они так близко знакомы с отцом, что тот и парня этого обучал когда-то фехтованию? Ещё вопросы... Одни сплошные вопросы и ни одного ответа, а отведённые мне сутки уже почти истекли!
   Вскакиваю с кровати и вылетаю на балкон, взбираюсь на увитую плющом решётку, перевешиваюсь на сторону Даннаи и заглядываю в тёмное окно. Фитилёк лампы не теплится... Спит, мерзавец! Дрыхнет себе преспокойно, пока я тут изнываю от раздирающих разум эмоций! А ну вставай! Подъём!!! Со всей дури колочу ладонью в дребезжащее стекло. Когда-то он разбудил меня бумажным журавликом - пришла пора отомстить! Через несколько секунд, что понадобились Даннае, чтобы сообразить, что творится, и сползти с кровати, приоткрывается балконная дверь, и в меня упираются горящие в свете полной луны глаза. Перегибаюсь в пояснице и, грубо схватив его за голое плечо, дергаю на себя, вытягивая из комнаты в ночь, рычу в заспанное лицо:
   Ђ Это ещё не всё! Бой не окончен! При первой же возможности мы продолжим!
   Ђ Я всё ещё недостаточно храбр? - Сонно мямлит он, стирая волосы с лица.
   Хитрый бес! Заставишь-таки меня сказать это! Подлец! Негодяй! Паразит! Отталкиваю его назад, резко разжимая стиснутые на плече пальцы. От толчка расслабленный Данная отступает на шаг и предстаёт пред мои очи во всей красе - босой и обнажённый до пояса. Кривлюсь брезгливо и плюю в прикрытые от навязчивой дрёмы глаза:
   Ђ Достаточно! В том-то и дело!
   Расходимся по своим комнатам и одновременно закрываем балконные двери: я - с грохотом, он - лениво. Плюхаюсь на кровать и отчего-то задаюсь странной глупой мыслью. Как у нас с Даннаей получается совершенно по-разному делать одно и то же? С ней и засыпаю.
  
   Проспала всё на свете! Через каких-то два с хвостиком часа мой поезд отбывает от станции, а я только-только выбралась из постели! И опять же все беды из-за проклятущего Даннаи! Полночи по его вине бессонницей мучилась! Поймаю - убью! Вот прямо сейчас ворвусь к нему в спальню и зашибу чем-нибудь тяжёлым! С ожесточением напяливаю первое попавшееся платье, что не упаковали в чемоданы, натягиваю туфли на высоченном каблуке, расчёсываю длинные спутанные волосы и выпрыгиваю на балкон - проверить не во дворе ли он. Искомого там нет, зато имеется Ферас в полной упряжи - наш конюх ведёт его под уздцы к воротам. Что?! Уже?! Не позволю! Он не имеет права уехать вот так - бросив меня в гневе! Мы ещё не завершили бой, как договаривались ночью!
   Разворачиваюсь, готовая нестись вниз, и замечаю балконную дверь, приоткрытую в комнату Даннаи. Не уйдёшь, зараза! Перехвачу! Вскакиваю на перила и, крепко держась за край решётки, перекидываю одну ногу на противоположную сторону, подтягиваюсь и, на миг зависая над пропастью - восходящий поток воздуха подхватывает шёлковый подол, кружево нижних юбок и рыжие пряди, - спрыгиваю на соседнюю секцию балкона. Пинком ноги распахиваю дребезжащие двери и врываюсь в пустую спальню.
   Шок. Вот он какой. Похолодевшие кончики пальцев и задеревеневшие ноги. Пересохшее горло и остекленевшие глаза. Скрипят двери за моей спиной, лёгкий сквозняк врывается в комнату, и та наполняется шорохом и шуршанием. Сыплются, падают, вспархивают, ползут по полу, качаются на полках, кровати, столе и шкафу десятки, сотни, тысячи бумажных журавлей... Они всюду! Комната засыпана аккуратно сложенной в птичек бумагой. Тут книжные страницы, газетные листы, салфетки... Любой клочок, попадавшийся Даннае в руки, преображался в маленького журавлика и отправлялся в недолгий полёт из разомкнутых пальцев на пол. Делаю шаг, и туфля давит сразу с десяток птиц, поворачиваюсь, и подол сметает в сторону целый их ворох! Отшатываюсь назад, рождённый движением ветерок поднимает журавликов с полу и бросает мне в ноги. Отпрыгиваю, спиной ударяясь о подоконник. Пляшет, кружит, резвится бумажная стая! Раскрываю рот для глубокого вдоха и тону... Захлёбываюсь! Не могу дышать! Сквозь танцующую бумажную пургу, преодолевая время, в упор глядят на меня синие, как морская пучина, глаза. Живые, весёлые и по-детски огромные... потому что принадлежат десятилетнему мальчику!
   Выскакиваю на балкон, и бумажные птицы летят следом, вырываются на свободу, ловят расправленными крыльями ветер, взмывают ввысь, ныряют в небо! Прыгаю на перила, перемахиваю на свою половину и стремглав кидаюсь к гардеробу. Расшвыриваю одежду и обувь, срываю с плечиков платья, разбрасываю картонки со шляпами. Ищу, ищу, ищу! Рывком вытягиваю из-под низкой полки небольшой деревянный сундучок, отбрасываю крышку, по одной выкидываю из него на пол глупые ребячьи безделушки - обмытые рекой стёклышки, засушенные цветочки, причудливой формы камешки, обрывки кружев, треугольником свёрнутые записки... С тихим стоном достаю и кладу на раскрытую ладонь измятую бумажную птичку, сложенную из пожелтевшего от времени бланка, на каких отец выписывает рецепты. Стальные когти стискивают горло, не давая вдохнуть. Стучат по дощатому полу дрожащие коленки. Сведённые судорогами пальцы сжимают журавлика в кулаке.
   Мгновенно распрямляясь, словно тугая пружина, подпрыгиваю на ноги, толкаю плечом дверь гардероба и, перескочив через кровать, вылетаю в коридор с диким оглушительным криком:
   Ђ Данная!!!
   Посреди ночи отца разбудил стук в двери - то сторож пришёл сообщить, что его срочно ждут у ворот. Больше в ту ночь никто в доме так и не уснул. Папа верхом ускакал в город, накинув плащ прямо поверх пижамы, а мы с мамой сидели в его кабинете и ждали. Мать была перепугана до полусмерти, это заметила даже я - пятилетняя девочка, совершенно не понимающая, отчего вдруг все засуетились и забегали. Она горбилась, сидя на диване, прикрывала дрожащей ладонью бескровные губы и прижимала меня к себе так крепко, что я скулила от боли и недовольства. А потом вернулся отец - тоже бледный и со звериным ужасом в застывших глазах. Меня сунули в руки матери Пита, тогда ещё сущего младенца, а сами заперлись в кабинете. Кухарка тщетно пыталась уложить меня спать рядом с верещащим малышом, но я рвалась обратно к родителям и, наконец, сбежала, минуя охнувшую мать, ворвалась в процедурную... Та ночь пахла кровью и страхом. Как я могла забыть?!
   Пробегаю по коридору, ударяюсь плечом о стену, скольжу пальцами по текстильным обоям, совершенно не узнавая собственный дом. Навстречу идёт горничная, вздрагивает, заглянув в безумные глаза, зовёт по имени. Не слышу. Выбегаю на внутренний балкон. Кричу в холл, перевешиваясь через перила:
   Ђ Данная!!!
   Склонив встрёпанную голову к плечу, с тугой повязкой через всю грудь, он лежал на кушетке поверх окровавленных простыней и вертел в руках квадратный бумажный бланк, машинальными движениями пальцев складывая его в ромбик. Ладонь матери пронеслась над моей головой, но успела ухватить лишь кончики волос, и я подскочила вплотную к папиному пациенту, с ног до головы осмотрела его придирчивым взглядом, хмыкнула на грязные пятки и покривилась в сероватое осунувшееся лицо. В ответ он протянул мне бумажную птичку, опустил на охотно подставленную ладошку, поддел пальцем чуть вздёрнутый нос мой и тоже печально хмыкнул, болезненно поморщившись после. Отец перехватил меня поперёк тела и отдал маме... В день нашей первой встречи Данная был тяжело ранен. Как я могла забыть?!
   Не успеваю добежать до лестницы - на мой истошный крик приносится мать, хватает за локоть, тщетно пытаясь удержать. Говорит что-то, отчаянно мотает головой. Вырываюсь и, прыгая на ступеньки, оборачиваюсь к перекошенному паникой лицу. Выкрикиваю, не обращая внимания, куда летят слова:
   Ђ Данная!!!
   Он не плакал и не смеялся, не читал, не играл со мной и почти не разговаривал - серой потерянной тенью блуждал по дому, не находя себе места. Единственным, кто удостаивался его внимания, был наш сторожевой пёс, тогда ещё совсем молодой несмышлёный и долговязый. Сторож вовсю лупил и отчитывал собаку, запрещая ей отвлекаться на глупые игры, но пёс всё равно не упускал возможности порезвиться во дворе с Даннаей, пока никто не видит... До сих пор пёс помнит то время, узнаёт в хмуром мужчине молчаливого мальчика, с которым днями напролёт скакал в далёком детстве. Как я могла забыть?!
   Неестественно длинный для десяти лет, с огромными руками и острым носом, Данная напоминал мне птицу, почему-то разучившуюся летать и вынужденную метаться по земле, запрокидывая голову к небу. Я хвостом таскалась следом. С утра и до вечера. С первого этажа на второй и обратно на первый. Через кухню во двор и по навесу в окно гладильни. Именно тогда я узнала о существовании такого пути. Не в силах стерпеть мою навязчивость, он закрывался в соседней спальне, но я пробиралась к нему через балкон, о чём-то спрашивала, что-то рассказывала. Он запирал балкон, и я начинала скрестись ногтями в стекло, зная, что это страшно выводит людей... Распахивая стеклянные двери, он совал мне в руки очередного бумажного журавля, откупаясь таким образом от назойливой девчонки. Как я могла забыть?!
   А ночами Данная кричал во сне - громко и страшно, словно его резали ножом. Мать с отцом один раз заглянули к нему в комнату, посидели там несколько минут и вернулись к себе. Мальчик заснул и проснулся снова от собственного звериного вопля. Так продолжалось несколько первых ночей. Но больше никто не приходил - смирились. Мудрые взрослые поняли, что ничем помочь нельзя. А я была совсем ещё ребёнком и ничего не поняла... В одну из таких ночей разбуженная его криком я, пробежавшись по балкону, приоткрыла стеклянную дверь и заглянула в тёмную спальню. Скрючившись в комок, обхватив себя руками и зажав голову между колен, Данная сидел на всклокоченных перинах и покачивался взад-вперёд в безмолвной истерике. Пижамную рубаху он с себя стащил - в темноте отчётливо виднелись белые бинты, стянувшие костлявую грудь. С ногами забравшись на постель и повалив Даннаю на спину, я юркнула к нему под бок, прижалась, перехватив за поясницу, и с головами накрыла нас одеялом. Мальчишка лежал тихо - он вообще тогда был очень тихий, не считая ночных воплей, - а я смотрела в синие поблёскивающие в кромешном мраке глаза до тех пор, пока они не закрылись, позволив Даннае провалиться в спокойный сон до самого утра... В ту минуту, когда он уснул в моих объятиях, мы стали одним целым. Как я могла забыть?!
   Прыгаю через ступени, спотыкаюсь и шлёпаюсь на четвереньки на мраморные плиты гостиного зала. Принимаю помощь прибежавшего на шум отца, заглядываю в карие глаза и вижу там печальное непонимание, сменяющееся вдруг восторгом, потом страхом и, наконец, смятением - папа не знает, что сказать и сделать. Отталкиваюсь от его груди ладонью и бросаюсь в сторону обеденного зала, распахиваю двери, кричу в пустую комнату, заставляя высунуться из кухни нескольких кухарок:
   Ђ Данная!!!
   С тех пор он не просыпался в крике. Стоило матери потушить лампу в моей спальне, а её шагам стихнуть на лестнице, я вскакивала и через балкон попадала в комнату к Даннае. Он уже ждал меня, сидя на кровати и призывно откинув край одеяла. Плюхаясь на взбитые подушки, обнимаясь и соприкасаясь лбами, мы долго болтали в кромешной темноте, строя планы на будущий день и в красках расписывая, как именно будем воплощать задуманное в жизнь. Каменные плиты балкона быстро отбирали тепло, и, забираясь в постель, я вечно выслушивала вредное бурчание Даннаи, будто ноги у меня, как у мертвеца. Тёплые ладони обхватывали лодыжки, опрокидывая меня на спину, и начинали разминать ступни, согревая и щекоча. Я давилась хохотом, брыкаясь в крепких руках, но мне безумно нравилась такая его привычка... Когда пальцы Даннаи обхватили мою щиколотку, высвобождая ступню из решётки водостока, разум мой оставался глух, но тело вспомнило это прикосновение, отреагировав на него томной судорогой. Как я могла забыть?!
   Ночь за ночью мы засыпали вместе, сплетя руки и уткнувшись носами друг другу в волосы. Он пах яблоками, которые мог поедать тоннами, а ещё дегтярным шампунем, каким служанки мыли нас обоих, для удобства запихнув в одну ванну. Я игриво чихала, сочиняя, что не переношу эти запахи. В знак протеста Данная отползал на край и клал между нами сбитое в ком одеяло, заявляя, что отныне мне запрещено пересекать эту преграду. Но, даже засыпая на разных сторонах кровати, мы всё равно умудрялись проснуться в руках друг друга и утром затевали шутливые потасовки, выясняя, кто же первым нарушил чужие границы и проник на запретную территорию. Как-то раз матери вздумалось проверить ночью своих малышей, и нас с Даннаей застукали спящими в одной постели. Нам долго и упорно внушали, что брату с сестрой, пусть и названным, негоже спать в обнимку. Ни я, ни Данная не понимали, о чём идёт речь. Мы не являлись родственниками, даже лучшими друзьями никогда не были - уже через несколько дней после знакомства здорово умеющим фантазировать детским умом своим поняли, что у нас одно сознание, просто заключено оно в два разных тела. Но куда уж приземлённой матери это понять?.. На следующий день садовник по приказу хозяйки сколотил решётку и установил её на балконе, разделив его на две секции. Как я могла забыть?!
   Кидаюсь из крыла в крыло и из комнаты в комнату, просматриваю танцевальный зал, кладовые, кухню, моечную, взбегаю обратно на второй этаж, уворачиваюсь от рук стремящейся задержать меня матери. Бросаюсь в гладильню и, распахнув окно, истерически визжу, окончательно теряя самоконтроль:
   Ђ Данная!!!
   Вечерами мы сидели на перилах балкона и переговаривались через прутья разделившей нас решётки, постепенно зарастающей плющом, - такие нелепые препоны вызывали в нас лишь смех. Когда опускалась ночь, и меня закрывали в спальне, лишая возможности выйти, Данная по перилам перебирался на другую сторону балкона, как то недавно сделала я, и залезал ко мне под одеяло. Обхватив огромную руку, я прижимала её к груди, как другие девочки прижимают тряпичных кукол, и чувствовала его тёплое дыхание на своём лбу. Данная гладил меня по волосам, рассказывая что-нибудь смешное и интересное, и мы опять проваливались в сон вместе, потому что уснуть поодиночке уже не могли. Я всюду ходила за ним - в город, на реку и в лес, а один раз мы были на старом погосте за церковью. По пути я нарвала полевых цветов и высокой травы, а Данная купил на рынке небольшой разлапистый кустик. Он руками раскопал рыхлую землю на свежей могиле и плотно укоренил в ней блестящий тёмной хвоей тис. Опуская на гранитную плиту простенький букетик, я краем глаза заметила лицо Даннаи - оно было лишено всех красок и эмоций, на некоторое время стало серым, мрачным и безжизненным, ровно таким же, какое оно сейчас... В тот момент я страшно невзлюбила тисы. Как я могла забыть?!
   Нанятая матерью гувернантка пыталась обучать меня чтению, отвлекая от детских забав. Эти уроки проходили даром - я совершенно не могла сосредоточиться на тексте, потому что каждой клеточкой тела ощущала, что Данная в это время мается за дверью, будучи не в силах покинуть дом и отправиться на прогулку без второй половинки своего существа. Сам он отлично владел грамотой и ночами вслух читал те нелепые рассказы, что днём мне предстояло декламировать вредной тётке. Нужен был всего час, чтобы запомнить текст наизусть. Распахнув книгу перед сморщенным носом учительницы, я водила пальцем по строчкам, проговаривая при этом заученные слова, а потом мы с Даннаей бежали в город, по пути хохоча над тем, как ловко провели гувернантку. Этот мальчишка поражал меня своей храбростью и смекалкой. В его косматую голову приходили воистину грандиозные идеи, до которых мой детский разум ну никак не смог бы дойти самостоятельно. Данная выдумывал такие приключения, что дух захватывало... До позднего вечера мы пропадали на улицах бедняцких кварталов, и прогулки эти так прочно вошли в мою кровь, что меня всю последующую жизнь непреодолимо тянуло в город, словно на поиски кого-то. Как я могла забыть?!
   Дом осмотрен полностью, уставшие ноги отказываются слушаться, но я бегу через кухню на задний двор, выпрыгиваю на дощатый помост, двумя руками отталкиваю старающегося придержать меня Пита и опять зову не своим голосом, уже почти отчаявшись услышать ответ:
   Ђ Данная!!!
   Ему нравилось лезть на рожон, играть с опасностью, задирать тех, кто был объективно сильнее, а потом стремглав бежать, слыша, как несётся попятам жадная погоня. Мы строили каверзы прохожим и дразнили полицейских, разозлив очередную жертву, подхватывались и мчались, не чуя под собою ног, вспрыгивали на козырьки, прятались на чердаках, скакали по крышам и вершинам заборов. Но если не везло угодить в западню или случайно самим забежать в тупик - Данная вдруг резко менялся. Меня приводила в восторг творящаяся с ним в такие моменты мистерия. Понимая, что бежать дальше некуда, мальчик прыжком разворачивался на месте и кидался в яростное нападение. Чаще всего до драки всё же не доходило - кому надо связываться с малолетним шпанёнком? - преследователи просто отступали, отпрыгивали с его пути, махали рукой на злобного щенка, а то и вовсе сбегали, напуганные диким взглядом. Со временем я, мелюзга несмышленая, поняла, что Данная делал то нарочно, что все эти придирки и подколы были лишь первым шагом на пути, в конце которого лежал тот самый разворот и разъярённый взгляд. Я не понимала тогда, зачем ему это надо, но он сам себя загонял в угол, чтобы потом самому себе дать отпор... В те дни Данная тренировал, натаскивал себя, и целью тех уроков было одно - научиться убивать страх. Как я могла забыть?!
   В одну из таких вылазок в город, когда мы прямо из-под носа у рыночного продавца угнали телегу полную яблок, произошло редкое событие - нас догнали-таки и решили здорово наказать. Грузный мужик ухватил тощего Даннаю под грудки и рывком стащил с телеги, а я сама спрыгнула на противоположную сторону. Быстрый взгляд синих пылающих нарождающейся яростью глаз дал мне прямой посыл - бежать прочь, спасая хребет от тумаков, и привыкшая слушаться своего предводителя я метнулась в подворотню. Так было всегда, когда нас загоняли в угол - Данная принимал нарочно спровоцированный бой, а я пряталась, зная, что если ослушаюсь приказа, здорово задену его гордость. В этот раз, ускользая от опасности, я краем глаза успела заметить, как продавец со всей силы швырнул Даннаю на землю и, схватив за волосы, вновь дёрнул вверх. Нет, мальчишка бы справился самостоятельно - вывернулся из крепкой хватки и хорошенько вдарил мужику в жирное брюхо, но воспламенившийся гневом разум не оставил мне шанса подумать хорошенько. С неистовым криком я кинулась обратно, что есть сил вцепилась в удерживающую Даннаю руку, обхватила её ногами, повисая всей тяжестью, и со звериным рычанием сомкнула зубы на грязной мозолистой ладони. Не знаю, хотел ли Данная того, но такими тренировками убил страх и во мне... В тот вечер перед сном он впервые обнял меня по-настоящему, так, как мужчины в книжках обнимали женщин - крепко прижимая к груди, словно желая, чтобы я проникла внутрь, под самые перемотанные бинтами рёбра. Как я могла забыть?!
   Когда отец снял швы с затянувшейся раны на груди Даннаи, мы стали ходить купаться на речку. Мальчишка здорово нырял и в один приём мог переплыть русло туда и обратно. Я всё время порывалась плыть следом, но он перехватывал меня поперёк живота и вытаскивал из воды, обещая купить на рынке леденец или прося придумать, что ему надо сделать в качестве компенсации за моё ожидание на берегу. По одному моему горделивому велению доставал из жирного ила живых прудовиков и голыми руками ловил форель на мелководье, а однажды срезал ножом несколько двустворчатых раковин на песчаной банке выше по течению, и мы, наковыряв оттуда горсть речного жемчуга, пожарили и съели моллюсков, наперебой заявляя какое блаженство - лопать эту склизкую мерзость. А потом пару дней ходили, согнувшись пополам, и пили горькое лекарство. Тот жемчуг до сих пор хранится в сундуке, где я откопала бумажного журавлика, как и причудливые раковины, что Данная доставал со дна реки. Наплескавшись в воде, мы падали в траву на высокой террасе и валялись там, принимая солнечные ванны. На груди Даннаи от правой ключицы и до подвздошной впадины красовался длинный выпуклый шрам. Уже в пять лет я была вздорным наглым ребёнком, умеющим прямо в глаза высказать всё, о чём думает, но почему-то спросить у Даннаи, что случилось в ту ночь, когда отец принёс его окровавленного к нам в дом, духу у меня не хватало. Мальчик хмурился, проезжаясь по шраму пальцами, и улыбался, когда это делала я... Мы голышом загорали в траве возле речки, и я безропотно гладила его ладонью по груди. Как я могла забыть?!
   Проношусь мимо отца, стоящего в гостином зале, и снова заглядываю в глаза - на сей рас в них отчаяние, потому что мать успела наплести ему какого-то вздора. Швыряю в неё укоризненный взгляд, распахиваю входные двери и замираю, смотря в спину удаляющемуся по дорожке Даннае. Он явно слышал мои вопли, но твёрдо решил не обращать на них внимания. Задыхаюсь злостью! Вскидываюсь на дыбы! Рычу утробно и бросаюсь следом, крича в неподдельном гневе:
   Ђ Данная, стой!!!
   В детстве время ползло так медленно, что совершенно непонятно, сколько дней, недель или месяцев мы прожили вместе, но за это время он успел научить меня читать, ловить рыбу, выслеживать кроликов, плести морские узлы, складывать птичек из бумаги и метать ножи... Отличная техника, говоришь?! Кто меня научил, спрашиваешь?! Дурак! Идиот чёртов! Бегу следом за ним, продолжая окликать по имени, но Данная упорно не оборачивается.
   Отец именно в тот период получил в подарок рапиры и сперва тренировал только Даннаю, а мне как всегда была отведена роль стороннего наблюдателя. Сидя в уголке танцевального зала, я следила за тем, как двое обожаемых мною мужчин - взрослый и совсем ещё ребёнок - кружатся в лихой схватке. А потом папа вручил нам с Даннаей длинные палки и, велев не дурачиться, стал обучать сразу обоих. Вот почему движения одного партнера повторяют движения другого - мы учились фехтованию, сражаясь на одной стороне против моего отца. Когда стало получаться лучше, папа был отодвинут в сторону, и мы с Даннаей днями напролёт носились по дому и заднему двору, отрабатывая удары под истошные вопли вечно недовольной матери. Мы напрыгивали друг на друга и разбегались в стороны, метались влево и вправо, стремясь задеть соперника кончиком палки, оскальзывались, спотыкались, падали и вскакивали на ноги снова, продолжая бой, который грозил растянуться на целую вечность, потому что мы с Даннаей были абсолютно равны. Иначе и быть не могло, ведь мои руки принадлежали ему, а его - мне, и один из нас всегда знал, какое движение другой совершит следующим, и мог перехватить выпад ещё в тот миг, когда соперник только начинал выбрасывать вперёд оружие... Каждый из нас являлся отражением другого, и характеры наши формировались в то время, когда мы всматривались друг в друга, точно в зеркала. Как я могла забыть?!
   Я бегу по дорожке следом за Даннаей, и в груди моей растёт и ширится то странное чувство, которое родилось в ночь, когда я впервые забралась под одеяло к перепуганному кошмарами мальчику... которое стало осознанным вечером того дня, когда мы впервые сразились с опасностью вместе и одержали первую общую победу... которое спало в очищенном от воспоминаний разуме целых пятнадцать лет! Оно расползается по телу, словно яд, скручивает мышцы, рвёт сухожилия, заставляет кипеть кровь. Горло обжигает горячее дыхание. Голова наливается тяжестью. Не чувствую под собой ног, но бегу, зная, что если остановлюсь - умру на месте. Страх потерять то, что наконец-то нашла, подстёгивает в спину. Лечу на всех парах, расстилая волосы по ветру. Данная ускользает от меня, точно жаждущая свободы птица, а я мчусь по его следу, как вышедшая на охоту лиса. Мы всегда были такими - дикий рыжий лисёнок и подраненный синеглазый птенец. Не помня этого парня, я определила его, как грифа, но чудовищно ошиблась в виде птицы. Чеканя шаг, он идёт впереди - тонкий и длинноногий, и расстёгнутый плащ взмётывается за прямой спиной, будто расправленные крылья.
   Как же я забыла то время?! Куда всё подевалось из головы?! Почему воспоминания не ожили в день новой встречи?! Что случилось со мною?! Я вся - характер, взгляды на жизнь, привычки, мечты и способности - родилась и развивалась рядом с этим мальчишкой! Я сейчас именно такая, какой сделал меня он! Я умею только то, чему научил меня он! Я живу тем, что открыл и показал мне он! Как я могла забыть?!
   Настигаю Даннаю одним длинным прыжком и, схватив за локоть, разворачиваю к себе лицом, тычу в нос смятую бумажную птичку, кричу во вновь овладевшем мною отчаянии:
   Ђ Его ты сделал?!
   Синие глаза безучастно блестят с мрачного лица, и тут в них мелькает тень узнавания. Медленным движением он забирает у меня журавлика и смотрит на него, как на магический артефакт - в изумлении, что я видела в синих глазах лишь в детстве, переводит взгляд на моё лицо, и мне открывается простая истина - Данная только в этот миг понимает, что именно со мной произошло, и почему я звала его, носясь по дому. Несколько долгих секунд глядим друг на друга, забывая дышать, и нервы мои со звоном лопаются, швыряя напряжённое тело вперёд. Обхватываю Даннаю за поясницу и жалобно шепчу в ледяные глаза:
   Ђ Помнишь то время, когда мы жили вместе?
   Он никак не реагирует ни на объятие, ни на вопрос, и мне вдруг начинает казаться, что сейчас он отстранится, и выяснится внезапно, будто я всё это сочинила! Мне просто пригрезился дурацкий сон, в котором мы с этим олухом оказались старыми знакомыми! Ничего этого не было на самом деле! Всё мне только чудится! Или же Данная тоже ничего не помнит уже... От такой мысли горло перехватывает ужасом! Не может того быть!!! Вцепившись пальцами в пояс под складками плаща, ожесточённо встряхиваю парня, призывая к немедленному ответу. Ну же, оболтус, не томи! Широкие ладони ложатся мне на талию и осторожно ползут вверх до лопаток, синие глаза приближаются к самому лицу, и кожу оглаживает тихий хриплый выдох:
   Ђ Каждое мгновение.
   Сверкающими осколками разлетается лопнувший мир - огромный родительский дом, голосящая мать, закрывший ладонью рот отец, любопытная прислуга, выглядывающая в окна, шумящие деревья, заливающийся восторженным лаем пёс, в нетерпении фыркающий Ферас, высокий каменный забор, усыпанный белоснежными розами. Затаённый в груди воздух вырывается вместе со стоном облегчения, и руки мои смыкаются за шеей Даннаи. Жарко тараторю в лицо, знакомое до каждой чёрточки:
   Ђ А я всё забыла, представляешь? Совершенно не могла тебя вспомнить!
   Ђ Ты тогда совсем маленькая была. - Успокоительно говорит он.
   Ђ Но ты-то меня помнил все пятнадцать лет! - Топаю ногой и вцепляюсь в жёсткие волосы на затылке.
   Откуда мне это известно? Не знаю... Но известно оно мне доподлинно! Всё это время он нарочно попадался мне на глаза - мельтешил перед ними, точно назойливая муха! Ну, для чего ему могло понадобиться каждое утро будить меня пальбой из револьвера, а вечерами торчать на перилах балкона? Оставаясь внешне безучастным, Данная целый месяц упорно привлекал моё внимание! И весьма успешно! А его преждевременное возвращение домой в то памятное воскресение, когда мать устроила смотрины? Прикрыв равнодушно поблёскивающие глаза, он весь вечер буквально не сводил с меня пристально взгляда! Таскался за мною из зала в зал! Готова поклясться, что если бы я тогда всё же остановила свой выбор на каком-нибудь парне, Данная бы, и бровью не поведя, вышиб ему мозги прицельным выстрелом! А как он не выдал меня матери и помог пробраться в дом через балкон? Он всегда играл на моей стороне! А его хвастовство на прогулке верхом? Он разрывался от удовольствия, когда я в восхищении таращилась на резвые прыжки Фераса! А то, что прекрасно зная о слежке, он молчал в тряпочку? Даннае было приятно шататься по городу в моей компании, как в старые добрые времена! Потому-то я всегда вновь брала его след, если вдруг теряла, - ему вовсе не хотелось скидывать меня с хвоста! Только перепугавшись за меня в тот страшный вечер, когда я чуть было не попалась в лапы к грузчикам, он всё же велел завязать с игрой в шпионов. И как я не догадалась, откуда взялся на той улице Данная? Да он же шёл за мною попятам! В те моменты, когда я теряла его из виду, мы наверняка менялись местами, и тогда уже он пас меня! А туманные намёки вроде вопроса, кто научил меня метать ножи, и заявки, будто в день нашего знакомства он был ранен? Он хотел, чтобы я вспомнила! Потому и кинул мне в стекло журавлика! И с обнаженной грудью из процедурной он не покрасоваться вышел - просто вздумал показать мне шрам! Данная настойчиво будил мою память, а та спала, как сурок!
   Значит, происходившие в эти несколько недель события воспринимались моим лишённым воспоминаний разумом в искажённом виде и понимались в корне неверно! Я смотрела, но не видела, я слушала, но не слышала! Данная пытался объяснить мне, что творится, а я лишь задавалась всё большим количеством вопросов, увешивала себя ими, как ёлочными гирляндами! Всё глубже закапывалась в эти вопросы, ища ответы, уходила в них с головой! И в упор не замечала предоставляемых мне намёков! Но вот же пень дубовый! Что же он ходил вокруг да около и говорил обиняками? Нельзя что ли было высказать всё прямо? Зачем ему понадобилось вести дурацкую игру в перемигивания? Да что же это такое! Проклятье! Опять вопросы!
   Удерживаемый конюхом Ферас настойчиво бьёт копытом, и мы с Даннаей в один миг выходим из сковавшего нас оцепенения. Что это мы сейчас делали? Точно как в детстве сплели в замки пальцы и уткнулись носами друг дружке в волосы? Смотрю на Даннаю обожающим взглядом - в моих глазах как прежде отражается огромный сильный мужчина, внушающий доверие и спокойствие, умеющий задушить любое опасение и усмирить всякий гнев. Моя личная синеглазая ночь со сладким запахом яблок. Поверить не могу, что умудрилась забыть этого парня, а потом вдруг вспомнить всего целиком от одного только взгляда на стаю бумажных журавлей. Чудеса... Вжимаюсь Даннае в грудь, заглядывая в по-прежнему стеклянные глаза, он медленно опускает и поднимает веки, ведёт пальцем по моей щеке, говорит отстраненно:
   Ђ Ехал сюда с мыслью, что встречу совершенно чужую мне девицу с изысканными манерами и гордым нравом.
   Смеюсь в бледное каменное лицо, надеясь, что он поддержит моё веселье, но губы остаются плотно сжатыми, а глаза спокойно блестят синим ледяным огнём из-под нахмуренных бровей. Как же сильно он изменился... Стискиваю ладони на развёрнутых плечах, измеряю Даннаю взглядом с головы до пят, оценивая воинскую выправку, вопросительно изгибаю брови, а он продолжает неколышимым тоном:
   Ђ Не знаю, хотел этого, или боялся... Но ты всё такая же... Дикая Дика.
   Одним стремительным рывком он вдруг оказывается в седле, тянет за удила, разворачивая коня к воротам. С оглушающей ясностью сознаю сейчас, что это последняя наша встреча! Через секунду Данная пришпорит Фераса и умчится прочь на неопределенный срок, а меня затолкают в поезд и отправят в колледж! Вот ведь насмешник этот чокнутый разум! Вспоминая прошлое, я совершенно позабыла о настоящем и маячащем на горизонте будущем! Бросаюсь Ферасу под копыта и хватаюсь за уздцы, наклоняя голову лошади, кричу Даннае в лицо:
   Ђ Не смей уезжать! Они же отправят меня учиться! Останови их!
   Тот Данная, которого я знала пятнадцать лет назад, услышав такую просьбу, тут же кинулся бы в бой! Рвал и метал бы, защищая мою свободу! Выступил бы в одиночку против тысячи противников, лишь бы ни за что не допустить творящейся несправедливости! Но тому Даннае было десять лет, и за его плечами не стояла та мрачная тень, которую я увидала на дне синих глаз, когда этот Данная рассказывал мне о дурном нраве змей. Жёсткие пальцы поддевают мой подбородок, притягивая лицо ближе, скользит по коже пустой прозрачный взгляд, чуть колышутся бескровные губы, размеренно роняя спокойные слова:
   Ђ У меня есть дело. Пока оно остаётся незавершённым, мне нельзя останавливаться.
   Привыкла слушаться его наставительного тона, руки сами собой разжимаются, отпуская Фераса в неспешную рысь до ворот. Смотрю в прямую спину Даннаи, зная, что он не оглянется. Сказал, что уедет, значит точно уедет - такой уж человек. Тут хоть в истерике бейся, хоть дерись, хоть умоляй. Вот потому мы и сошлись - Данная единственный, кто может справиться с моим характером, покорить меня, укротить... Моя вторая половина. Давно потерявшаяся и вновь обретённая частичка сметенной дикой души.
   Мой разум светел и чист. Сейчас я помню всё. Каждый взгляд и каждый вздох. Все до единой секунды, что мы провели вместе - от первой встречи и до момента расставания. Печальным взглядом глажу расправленные плечи и встрёпанные волосы, смотря, как Данная покидает меня теперь уже, кажется, навсегда. Приваливаюсь к стойке ворот и до боли стискиваю пальцы на холодных камнях, не в силах даже шагу ступить вслед за ним. Дробный бой копыт отдаётся в ушах стуком исходящего тоской сердца. На что мне теперь эта память? Зачем мне знать, кто первым сократил моё имя до Дики?
  
   На мир опустилась ночь. Густая и чёрная, как шоколадный мусс. В голубом небе светит солнце, плывут белоснежные облака и щебечут ласточки - но это всё неправда, иллюзия, обман зрения. На самом деле здесь темно, промозгло и тихо. Только гулко тикают огромные часы в гостином зале, отсчитывая шаги блуждающего по дому мрака. Он мечется от стены к стене, взбегает вверх по лестнице и спускается вниз, скользя по перилам, проходит в распашные двери, задевает гардины и хрустальные подвески на люстрах, поднимает в воздух пылинки с мраморных плит и время от времени прикладывает к моему лбу внимательную ладонь, преображаясь то в мать, то в отца. Не надо беспокоиться - я совершенно здорова, и никакой лихорадки у меня нет. Я просто сплю, ведь сейчас ночь.
   Огонь еле теплится, спрятавшись в угольки почти полностью истлевшего сердца. Жёлтые глаза потухли до серовато-карих, сбились в ком потускневшие волосы, и побелели пересохшие губы. Все и всегда хотели видеть меня кроткой аристократически-бледной девушкой, не раскрывающей рта. Что ж, надеюсь, теперь общее желание удовлетворено - разбитой фарфоровой куклой лежу на софе в кромешном молчании. В голове веет холодный ночной ветер со стойким запахом яблок. Вспоминаю день нашего расставания, прокручиваю его в голове туда и сюда, раз за разом просматривая затёртые кадры.
   Отец усаживает Даннаю на диван в своём кабинете, а я подсматриваю в замочную скважину, припав к дверям. Тухнут пылающие синим глаза, точно в них плеснули ледяной водой, мальчик поднимается на ноги и приникает к папиной груди. Он не кричит, не дёргается и вообще ведёт себя крайне сдержанно и по-взрослому, но по одним нам известным каналам в разум и душу мои перетекает его отчаяние. Всё поняв, распахиваю двери и в исступлённом крике кидаюсь на Даннаю, стискиваю его поясницу, зарываясь лицом в складки просторной рубахи, верещу и брыкаюсь в руках оттягивающего меня прочь отца. Ловлю подрагивающие ладони в свои и переплетаю пальцы в крепкие замки. Из глаз Даннаи синим светом льётся боль, из моих - жёлтым огнём вырывается злоба. Документы на поступление в школу при военной академии оформлены заранее, вещи предусмотрительно собраны накануне, карета уже подана, и у нас всего несколько минут на то, чтобы проститься навсегда. На ярких губах матери пляшет довольная улыбка, суровый рот отца напоминает ржавую подкову. Крепко держа за руку, он ведёт облачённого в новенький костюм Даннаю к дилижансу с четвёркой гнедых коней, а следом сторож несёт небольшой чемодан. Тёмные волосы мальчика расчёсаны и аккуратно уложены на прямой пробор, стиснутая в строгом костюме спина сама собой распрямляется, придавая осанке чинности. У самых дверей кареты он дёргает плечом и оборачивается ко мне, смотрит пристально, словно запоминая. Удерживаемая цепкой рукой матери стою на крыльце и бездумно машу ладошкой у лица. Мне нет ещё и шести лет, я глупый, ничего не понимающий и не умеющий чувствовать ребёнок, но в тот момент от меня отрывают здоровый кусок кровоточащей плоти, и это уж никак не может ускользнуть у меня из виду. Пинаю мать в бок и, вырвавшись из хватки, несусь по каменной дорожке. Данная срывается с места в ту же самую секунду. Я мчусь ему навстречу, а он идёт быстрым шагом. Мы всегда делали одно и то же, одновременно, но по-разному. Зеркальные отражения. Голосит мать, бегущая следом, подобрав подол, удручённо качает головой замерший у дилижанса отец. Ярость застилает мне глаза, утяжеляет ноги, в кулаки сжимает пальцы. Толчком прыгаю Даннае на грудь и утыкаюсь носом в волосы. Он не плачет, и я не плачу тоже. Но он и не злится, а вот я - воплю в истерическом припадке. Огромные ручищи обхватывают мою голову, в самую душу глядят сверкающие глаза. Касаясь лба губами, Данная шепчет, что ещё вернётся, приедет и заберёт меня в путешествие, мы уплывём за море, потерпим кораблекрушение, нас выбросит на тропический остров, полный огромных попугаев и неведомых фруктов, где мы будем жить, сколько захочется, а потом сколотим плот и поплывём дальше. Реву белугой, не веря ни единому слову, полностью убедив себя в том, что завтра мы оба, разорванные пополам, умрём в страшных муках на разных сторонах света и больше никогда и ничего не сделаем вместе. Мать уже близко, тянутся ко мне хваткие руки, рычит над ухом хриплый от бешенства голос. Данная наклоняется вперёд и целует меня. Он понятие не имеет, как это правильно делать. Мы с ним только со стороны видели поцелуи, подсматривая в окна харчевен, да читали о них в приключенческих книжках. Смыкаются приоткрытые губы, соприкасаются на мгновение кончики языков, и во рту появляется сладкий вкус яблок. Визжащая мать ухватывает меня за космы и с силой отталкивает Даннаю, ударяя прямо в грудь, где только-только успела затянуться страшная рана. Поперхнувшись болью, мальчик отступает на шаг и попадает в заботливые руки папы, тут же принимающегося прощупывать место удара и расспрашивать об ощущениях. А я воплю, рычу и шиплю, вертясь и извиваясь в руках тащащей меня в дом матери, бью её ногами и локтями, силясь вырваться и броситься обратно к Даннае. Но силы неравны, меня кидают на пол в гостином зале и захлопывают входные двери. Вскакиваю и всем телом прилипаю к огромному окну, смотря на откатывающийся от ворот дилижанс. Карета скрывается за высоким забором, и на мир опускается ночь. Такая же точно, какая поглотила его сейчас.
   Пройдёт несколько недель после расставания с Даннаей, и в одно светлое осеннее утро я проснусь без воспоминаний о нём. Пройдёт ещё четыре года, мне исполнится десять, и я начну таскаться по городу вместе с новым приятелем - пятилетним Питом. Я внушу ему мечты Даннаи об островах и попугаях и награжу его всеми качествами исчезнувшего из памяти друга - лёгкостью на подъем, взбалмотошностью, храбростью, смекалкой... Я воспитаю из этого мальчишки Даннаю, которого забыла, сделаю его им... Хотя, скорее всего, сама превращусь в Даннаю, нацепив на себя мужскую одежду и став смелым предводителем стаи мальчишек, а Питу отведу роль его верной соратницы Дики.
   Краем сознания понимаю, что вернувшиеся воспоминания совершенно ничем мне не помогли. Все вопросы, которыми я задавалась в этот месяц, так и остались без ответов. Мне до сих пор не известно, как и где жил Данная пятнадцать лет, что связывает его с отцом, кем были и из-за чего погибли его родители, откуда у него шрам, что привело его в наш дом, с кем и по каким вопросам он встречался в городе, что искал в архиве, какое незавершённое дело носит его по стране, куда и надолго ли он уехал... Даже хорошо, что сейчас мой разум крепко спит в обмякшем на софе теле и больше не хочет никуда гнать вялые ноги. Ночь стянула меня чёрными траурными лентами и убаюкала в холодных объятиях мачехи. Меня ничего не волнует, не гнетёт и не радует. Ну, может быть, лишь слегка трогает тот факт, что спящих учиться не заставишь, и родители благоразумно оставили меня дома, отказавшись от мыслей о колледже. Значит, я ещё один разок увижу Даннаю, подержу его за руку, вдохну запах яблок... А пока он не вернулся, я посплю.
   Ђ Говорила тебе, Альберт, что всё этим и кончится! - Доносится из обеденного зала истерически-плачевный голос матери.
   Жизнь в доме продолжает идти своим чередом, не замечая окутавшего всё кругом мрака. Так же гремят посудой кухарки, шуршат вениками горничные, щелкает счётами экономка, а родители мои продолжают завтракать, обедать и ужинать в столовой. Приоткрываю глаза и через распахнутую дверь вижу папу, со скучающим видом ковыряющего рагу на тарелке, и сидящую напротив него мать, жёстоко рвущую на крошки ломтик хлеба.
   Ђ Я умоляла тебя не пускать в дом этого мальчишку! - Продолжает убиваться мама, расшвыривая кусочки мякиша по столу. - Ты мне божился, что он и словом ей не обмолвится!
   Ђ Он ничего ей не говорил, Люция. - Устало отмахивается отец, копошась в рагу. - Я просил Дана вообще по возможности с нею не разговаривать, и он, как тебе известно, молчал.
   Врождённые инстинкты, среди которых у меня превалирует любопытство, заставляют увлечься данным разговором. Сонный разум промаргивает слипающиеся глаза и приподнимает затёкшее от многочасового сна тело на одном локте.
   Ђ Вообще нельзя было допускать эту встречу! - В руках у мамы теперь корчится в предсмертных судорогах чайная роза, вырванная из букета, стоящего на столе. - Только увидев у тебя в руках то письмо, я сердцем почувствовала беду! Но ты не желал слушать!
   Ђ Дан просил меня о помощи. - Говорит папа таким тоном, словно уже сотый раз повторяет эту фразу. - Я обещал Эдриану поддерживать его сына как могу...
   Ђ Не желаю слушать этот вздор! - Рявкает в ответ мама, швыряя остатки розы в отца. - Ты ничего не успел ему пообещать! Ты сам обязал себя возиться с чужим ребёнком! А у тебя, между прочим, есть собственный!
   Ђ Люция, они оба мои дети. - Нехотя оправдывается отец, сметая на пол рванные лепестки. - Я люблю их обоих, и всё было бы прекрасно, люби и ты...
   Ђ Только не говори, будто я не забочусь о дочери! - В бешенстве подскакивает мать. - В том, что она превратилась в бледную тень, виноваты только ты и твой подкидыш! Вспомни, что было в прошлый раз? Теперь тебе снова придётся отпаивать её пустырником и корнем валерианы!
   Ђ Ей уже не пять лет. - Спокойно отвечает отец, возвращаясь к рагу. - Когда приедет Дан...
   Ђ Дан! Дан! Дан! - Визжит мать, хлопая ладонью по столу. - У тебя все разговоры только о Дане! До душевного спокойствия дочери тебе дела нет! Лишь бы с мальчишкой всё было в порядке!
   Обняв подушку, сползаю с софы и подбираюсь поближе к дверям, вся обращаясь в слух и внимание. Опускаюсь на колени за косяком и всматриваюсь в лица родителей. Мамины щеки пылают яростным румянцем, карие глаза отца блестят печалью.
   Ђ Ты всегда хотел, чтобы он был твоим родным сыном! - Орёт мать, потроша букет. - Даже дочь похожим именем назвал!
   Ђ Это ты разлучила их! - Вдруг взрывается отец, подскакивая со стула. - Ты вынудила меня отправить Дана в интернат на другом конце страны! Ты спровоцировала нервный срыв у нашей дочери! Я тогда места себе не находил, разрываясь между двумя умирающими с тоски детьми! Представить себе боюсь, что случилось бы, не окажись у Дана столько мужества, и не сработай в разуме Даннакии защитный механизм!
   Он тосковал по мне, мой Данная. Места себе не находил, прижимался к оконному стеклу, всматриваясь вдаль в надежде увидеть дилижанс, в котором привезут отобранную половинку его души. Нас действительно разорвали пополам и бросили истекать кровью на разных полюсах планеты. Я была маленькой и слабой, что-то сломалось в моей голове и прогнало прочь память, терзающую тело. А Данная оказался сильнее. Стиснув зубы, он терпел дикую боль - день за днем, год за годом... Обхватываю руками косяк и упираюсь в него лбом. В уши настойчиво лезут слова задыхающейся гневом матери:
   Ђ Не смей обвинять меня, Альберт! Я всегда желала Даннакие только добра! Нищий бездомный щенок - что могло дать нашей дочери такое увлечение? Ей было всего пять, а он уже спал с нею в одной кровати! Страшно подумать, какая мерзость творилась бы у нас в доме и что сказали бы об этом люди, позволь я ему остаться!
   Отец начинает смеяться - тихо и горько, как смеются в нервном припадке или от безысходности. И я вторю этому смеху, беззвучно искривляя губы и трясясь всем телом. Господи, какая же ересь... Поверить не могу! Мамочка боялась, что гадкий мальчишка развратит её дочурку, и об этом узнают соседи. Конфуз-то какой, в самом деле! Сползаю по косяку на пол и опрокидываюсь на спину, широко раскинув руки.
   Ђ Люция... - Выдавливает отец сквозь вызванные смехом судороги. - Ты о его нищенстве и бездомности не беспокойся. У Дана приличное наследство, в объём которого входит имение, приносящее ежегодный доход, и которым, пока он занят своим делом, распоряжаюсь я, как официальный опекун.
   Ђ Вот же! - Не унимается мама, мечась по обеденному залу. - Ты даже дела за него ведёшь! Чужой сын тебе дороже и ближе родной дочери! Ты годов сгубить её в угоду своему приемышу!
   Ђ Да почему же сгубить? - Опять вскидывается отец, ударяя в столешницу кулаком. - Девочка просто влюблена!
   Резко принимаю сидячее положение и заглядываю в столовую. Что папа сейчас сказал? Цепляюсь за косяк и, пошатываясь, поднимаюсь на ноги. Мать и отец буравят друг друга полыхающими взглядами, стоя по разные стороны стола. Им бы ещё рапиры в руки - и будут точь-в-точь я и Данная в недавнем поединке.
   Ђ Не понимаю твоего настроя. - Вздыхает отец, опускаясь на стул. - Ты же сама мечтала выдать Даннакию замуж.
   Ђ Но не за сироту же! - Вскрикивает мать совсем уж бешено и даже подскакивает на месте. - Не за наёмника!
   Ђ А чем он хуже?! - Ору не своим голосом, влетая в обеденный зал. - Чем он хуже, мама, расфуфыренных сынков банкиров и дипломатов, что ты горстями сыплешь мне на голову?!
   Побелевший отец с трудом сглатывает комок, застрявший в горле, а замершая с открытым ртом мать не может произнести и звука. Они, должно быть, уже заказали мне гроб и придумали красивую эпитафию, а тут - на те раз! - восстала из мёртвых. Пользуясь всеобщим замешательством, продолжаю орать:
   Ђ Данная смелый! И ответственный! И надёжный! И не живёт на всём готовом! С ним можно идти на край света и лезть в любую дыру, ничего не опасаясь!
   Ђ А ты мечтаешь лазать по дырам? - Внезапно оживает мать. - Хочешь скитаться за ним по свету, движимая какой-то там нелепой мечтой?
   Ђ А вот и хочу! - Топаю я ногой и стискиваю кулаки. - Да, я хочу!
   Прижав ладони к груди, мать разражается заливистым смехом, под звуки которого мы с отцом корчимся в недоумении и брезгливости, а потом хлопком закрывает рот, швыряет горящий взгляд сперва в папу, затем в меня и произносит желчным тоном:
   Ђ Для того чтоб это произошло, мальчишке ещё надо попробовать вылезти живым из той дыры, куда он сунулся на этот раз!
   И откинув за спину встрёпанные волосы, мать уходит прочь из обеденного зала, звучно хлопнув дверью. Минуту царит тишина, а потом отец отбрасывает на стол вилку, и я подскакиваю от тонкого бряцания металла о дерево.
   Ђ Папа... - Шепчу дрожащим голосом и, подходя к отцу, опускаюсь на колени перед его стулом. - Куда уехал Данная?
   Мягкая ладонь оглаживает мою щеку, проходится по волосам и ненавязчиво опускает мою голову к папе на колено. Перебирая пальцами спутанные локоны, он, наконец-то, начинает разговор, о котором я мечтаю уже несколько недель.
   Ђ Мы с Эдрианом, его отцом, дружили с детства. Всюду вместе: в школе, колледже - вообще по жизни. Даже женились на подругах. Вот только ребёнок у него появился раньше, чем у меня. Примерно в то же время Эдриана втравили в одно нечистое дело, подробности которого тебе знать ни к чему. В год твоего рождения он был вынужден продать дом, забрать семью и уехать на некоторое время. Почти шесть лет я не получал от него вестей, и вот как-то мне передали письмо, содержащие просьбу Эдриана подыскать его семье жильё в нашем городе. Какую-нибудь комнату под съём на месяц или два. Уже тогда я понял, что хорошего ждать не приходится, но просьбу выполнил. Дану той весной исполнилось десять. Пока его отец утрясал дела, я возился с мальчишкой. Может быть, ты помнишь - в то время я принимал пациентов в офисе. Так вот Дан всё время был там со мной, и мне хотелось привести его к нам домой, познакомить вас, да никак не получалось... до той самой ночи, когда к воротам прибежала женщина, в чьём доме они остановились.
   Ђ Это я помню... - Отзываюсь я эхом, вскидывая голову к папиному лицу. - Ты тогда привёз Даннаю.
   Ђ Когда я приехал, Эдриану с Норой помочь было уже нельзя. Возможно, они умерли мгновенно, и хозяйка нашла их мёртвыми, просто не поняла... Увидела кровь и побежала за доктором. И правильно сделала, потому что Дана те твари не добили. Полоснули ножом, да только, разрезав мягкие ткани, лезвие чиркнуло по рёбрам, не сумев их прорубить. Крови он потерял много, но рана смертельной не была.
   Ђ И ты оставил его у нас. - Киваю я и вновь кладу голову на папино колено.
   Ђ Я всегда был сильно привязан к этому мальчику. - Усмехается отец, ероша мои волосы. - К тому же, куда его было девать? Отдать в приют ребёнка с такой психологической травмой... Он бы сошёл там с ума! Он и тут-то чуть не сошёл... Да только ты его вытянула.
   Утыкаюсь носом папе в живот и начинаю глупо и счастливо улыбаться. Я его вытянула. Вытащила Даннаю из глубочайшей на свете ямы, даже не подозревая, что он туда провалился. Он кричал ночами, пугая меня и мешая спать, и я просто хотела заставить его успокоиться. Мне невдомёк было, что Данная боится закрыть глаза, потому что память тут же рисует пред ними убийц, всаживающих ножи в его родителей. Забираясь под одеяло к этому мальчишке, я и не подозревала, что тем самым возвращаю его к жизни, открываю для него новый мир, заново учу его улыбаться и верить в лучшее. Та страшная ночь сшибла маленького Даннаю с ног и продолжала упорно вдавливать в землю, как только тушили лампу и закрывали двери спальни. Ужас живьём загнал его в могилу матери и отца, а я протянула ему руку, вытащила обратно и поставила на ноги, а дальше он пошёл сам. Задираясь, залезая в глотку опасностям, подставляясь и вынуждая себя защищаться, он медленно, но верно убивал страх, родившийся в день гибели родителей... И теперь Данная не боится абсолютно ничего.
   Ђ Пять лет назад, - продолжает отец, поглаживая меня по спине, - закончив академию, Дан начал собственное расследование - как военный офицер, он имеет полномочия вести подобные дела. Он ищет тех людей, что погубили его отца и мать и сломали ему жизнь... Он уже нашёл их, осталось только...
   Кашлянув в кулак, отец замолкает, и я поднимаюсь на ноги, раздираемая на части страшными догадками. Только не это... Нет, что угодно, но не это! Вцепляюсь отцу в плечи и в мольбе заглядываю в серьёзные глаза. Я знаю закон - он позволяет мужчине брать плату кровью за кровь при наличии веских доказательств. Если у Даннаи они действительно имеются, и он знает, где отыскать нужных ему людей, то моя милая мамочка и не догадывается, насколько страшна та дыра, куда он сунулся на сей раз.
   Ђ Останови его! - В отчаянии кричу в хмурое лицо отца. - Пойдём сейчас же, найдём его и запретим это делать!
   Ђ Оставь решение мужских дел мужчинам, Даннакия. - Строго произносит папа, и я опять падаю на колени. - Он мститель. Умом я понимаю, что Люция права - тебе лучше забыть его. Этого человека ведут по жизни несведённые счёты, и он вряд ли сможет думать о чём-либо другом.
   Ђ Он не стал бы таким... - Шепчу я горько, распластываясь по полу. - Если бы у него была я... Если бы вы нас не разлучили... Если бы он вырос здесь... Он бы ни за что таким не стал!
   Ночь глуха и неподвижна. Мрак всюду - плывут его облака, текут его реки, шумят его моря и дуют его ветры. Огня уже нет, сердце потухло окончательно, и ничего не сталось - ни боли, ни горя, ни страха. Только осознание чудовищного заблуждения в себе. Оказывается, я умею плакать.
  
   Серебряная луна выгибается полумесяцем, заканчивая своё существование в чёрном небе, набитом пепельными облаками. Раздувающий занавеси ветер подхватывает с пола бумажных птиц и выметает их на балкон, кружит спиралями по каменным плитам и пускает в полёт. Лежу на заправленной кровати Даннаи в ворохе измятых журавликов и пустыми глазами гляжу за окно. Как они могли? Разлучили... Разорвали... Шутя сломали нас, как ничего непонимающие дети ломают игрушки. Неаккуратным движением смахнули с полки... таких хрупких... таких беспомощных. За что? Что мы сделали не так?
   Бумажные птички танцуют парами на дощатом полу, вскидывая длинные шеи и хлопая крыльями. Закрываю глаза - не хочу смотреть. Не желаю видеть эту комнату, заваленную записками из прошлого. Но уйти не могу. Боюсь забыть. Мне надо быть здесь, чтобы помнить. Бумажные журавли должны постоянно стоять у меня перед глазами, не давая воспоминаниям уйти в ту бездну, откуда они чудом вырвались. Нет. Я не забуду. Я буду помнить Даннаю всегда.
   Чего добилась мать? Лишённая половины своего сознания я осталась пятилетней девочкой - озлобленной, нервной и вздорной. Я застряла в том дне, когда у меня отобрали Даннаю. Частички его существа, что остались во мне, как остаются в земле обрывки корешков, когда выдираешь из неё растение, проросли и покрыли меня тонкой оболочкой, уподобив тому, кто исчез из памяти. Но уйдя оттуда, Данная навсегда остался рядом - мне передались его мечты и вымыслы, его безумная храбрость и безудержная фантазия. Я действительно стала им. Не сумев жить без него, взяла на себя и его роль. Жила двумя жизнями. В тот день, когда я позабыла Даннаю, родители подумали, что дочка их, наконец, выздоровела... Но на самом деле я сошла с ума.
   Шуршит бумага - то открывается дверь, впуская кого-то в комнату. Шаркают усталые шаги, качается перина, принимая на себя тяжесть чьего-то тела, обнимают меня за поясницу и плечи заботливые руки, касаются виска сухие губы. Не открываю глаз, не веду рукой, не произношу и звука. Этот человек не пахнет яблоками. Ночь всё ещё в своих правах.
   Ђ Зачем ты здесь, Даннакия? - Спрашивает отец, приподнимаясь с кровати и нависая надо мной.
   Ђ Страшно... - Отзываюсь дрожащим шёпотом. - Вдруг я опять всё забуду?.. Не хочу.
   Ђ Хочешь. - Качает он головой, и я перекидываюсь на спину, заглядывая в тёмные глаза. - Ты делаешь всё, чтобы разум опять произвёл корректировку сознания. Загоняешь себя в угол.
   Ђ Когда больше некуда бежать, звери разворачиваются и нападают. - Объясняю я.
   Ђ Но не всех это спасает. - Уточняет отец, приподнимая меня за руки и усаживая в подушках. - Такие звери, как Дан, выбираются живыми. А такие, как ты, Даннакия, погибают в западне.
   Хочу кричать, биться в яростном припадке, колошматить вещи, кидаться на всех с кулаками, доказывая несправедливость этих слов, уверяя, что на самом деле я сильная и несокрушимая. Сумрачно смотрю в мудрое лицо папы. Руки безвольными тряпицами разостланы на коленях.
   Ђ Ты не Дан. - Вдруг произносит отец, всё понимая, оказывается. - Ты хочешь им быть, но ты не можешь... Тебе не нужно - вас не зря двое. Именно двое вас и должно быть.
   Ђ Когда я всё вспомнила, - само собой вырывается у меня, потому, наверное, что я уже устала молчать, - мне показалось, будто он приехал ко мне. Я подумала, что он не забыл данного обещания и вернулся забрать меня. Но Даннаю привела сюда месть... Он и в самом деле ни о чём другом думать не может.
   Тяжело вздохнув, отец приподнимается и достает из кармана брюк сложенное треугольником письмо, разворачивает, пробегает глазами по строчкам, ища нужное место, и протягивает мне, указывая пальцем:
   Ђ Прочти вот отсюда.
   Щурю глаза, всматриваясь в листок. У Даннаи ровный округлый почерк с равномерным нажимом - уверенный и твёрдый, как он сам. Поворачиваюсь к окну, чтобы на письмо упал тусклый лунный отсвет, и читаю, беззвучно шевеля губами: "Понимая всю сложность и опасность предстоящего дела, смею просить разрешения остановиться в вашем доме, чтобы иметь возможность повидаться с Даннакией". Надо же, как официально! Усмехаюсь, не в силах сдержаться, и поднимаю взгляд. Отец тоже начинает улыбаться, замечая что-то в моих глазах. Три-четыре раза в год на протяжении многих лет папа на неделю или две уезжал куда-то. Несколько раз он пытался и меня с собою взять, да мать закатывала истерики. Если бы я только знала, что папа едет навестить Даннаю, если бы помнила, что этот мальчик существует... ух и задала бы я матери! Как миленькая меня в путь-дорогу снарядила бы!
   Ђ Он спрашивал обо мне? - Кривлю губы, пытаясь скинуть с них улыбку.
   Ђ Частенько! - Хмыкает отец с толикой грусти в довольном тоне. - Однажды даже письмо для тебя передал... но, провожая меня на железнодорожной станции, забрал обратно. Сказал, что решил, чему посвятит своё время. У него есть долг перед родителями... и твоя пропавшая память - знак, что он избрал верный путь.
   Бумажные журавлики по одному опрокидываются с кровати от щелчков папиных пальцев. Вглядываюсь в чёткие обводы профиля, тёплые глаза, косматые рыжие брови, сложенные в полуулыбку губы. Подползаю поближе и обнимаю отца за опущенные плечи, утыкаясь губами в щеку. Данная его сын. Папа не меньше моего горюет сейчас и переживает за него.
   Ђ Не должно так быть. - Качает он головой, обхватив меня одной рукой за спину. - Нет никакой отдельной судьбы для Дана, как нет её и для тебя. У вас была одна дорога, но мы с матерью распихнули вас в стороны, вынудив много лет пробираться по болотам и буреломам. Ты завязла, а Дан заблудился - вот и всё, чего мы добились.
   Опускаюсь к папе на колени и обхватываю себя руками, чувствуя, как поднимается из глубины рокочущая волна. Одна рука отца гладит пряди горящих медью волос, вторая до боли стискивает узкую ладонь. Встряхивая меня на ногах, он цедит сквозь стиснутые зубы:
   Ђ Разозлись на меня, Даннакия! Я не воспротивился Люцие, когда та заставила меня отослать Дана в интернат! Я допустил, чтобы он вбил себе в голову жажду мести! Я запрещал ему появляться у нас дома! Я не дал ему рассказать тебе правду! Давай же, приди в себя... Дикая Дика!
   Волна с грохотом разбивается о голову, взмётываются в воздух огненные волосы, горящим бичом проезжается по отцовскому лицу полыхающий взгляд жёлто-карих глаз. Нет уж! Я выберусь из западни живой! Распахнув стеклянные двери, выпрыгиваю на балкон и всем телом бросаюсь на деревянную решетку, трясу и пинаю её, рву пальцами тугие плети плюща, обдираю матовую листву, рыча утробно, подхватываю с полу каменную вазу, совершенно не замечая её тяжести, и с бешеным криком кидаю в решётку. Это не тупик! В угол меня не загнать! Трещит проламываемое дерево, летят в ночь щепки и резные листья, раскалывается надвое чаша, и высыпается на балконные плиты земля... по ту сторону сокрушённой преграды. Тяжело дыша, опускаюсь на колени пред зияющей брешью, откидываю с лица волосы и принимаюсь смеяться - сначала тихо и глупо, а потом громко и дико.
   Ђ Как паршиво быть ребёнком. - Вздыхает за спиной отец, опуская на плечо заботливую ладонь, и я замолкаю. - Мудрые взрослые всё решают за тебя.
   Ђ Как паршиво быть взрослым. - Откликаюсь я, запрокидывая голову. - Примешь неверное решение и нечаянно убьёшь глупого ребёнка.
   Папа улыбается и гладит меня по голове, прижимая виском к своему бедру, наклоняется, целует в макушку и, пожелав доброй ночи, уходит из комнаты. Тщательно отодрав оставшиеся целыми доски, собрав щепки, выдрав из кадок и смотав в клубки уничтоженный плющ, скидываю всё это добро с балкона - прямо на порог парадного входа. Кряхтя от натуги, ногой отодвигаю в угол остатки разбитого вазона, мысленно ужасаясь, что смогла его поднять. Ну и сильна же я в гневе! Ядрёна редька!
   Приняв ванну, расчесавшись и натянув просторную ночную сорочку, возвращаюсь на балкон и взбираюсь на перила. Обхватив колени руками, кладу на них голову и смотрю в город. По ночной улице катится одинокая повозка - гремят подбитые металлом колёса, вяло цокают копыта уставшей лошади, поскрипывает старая карета. Ночной ветер уже пахнет осенью - преющей травой и крадущимися в город дождями. Мокрые волосы тяжёлыми жгутами лежат на плечах и спине, холодя кожу сквозь промокшую ткань. Шмыгаю носом и, подумав немного, громко чихаю. Эй, Данная Олиш, где бы ты ни был, слышишь?! Я намерена тут днями и ночами торчать! Возвращайся уже, герой фигов, а то простужусь к чёртовой бабушке!
  
   Как есть колдун он! Или же у нас с Даннаей крепчайшая ментальная связь. На следующее утро меня будит сияющий отец, тыча в снулую мордаху смятый листок. Уже знакомым ровным почерком на нем выведены четыре строчки, содержание которых заставляет меня в мгновение ока сбросить дрёму и подпрыгнуть на кровати. Этот недорезанный мститель намерен вернуться в течение недели! Раз способен иметь намерения и писать письма - значит, живой! И, возможно, даже здоровый.
   На радостях папа заговорщически шепчет мне на ухо какую-то неразбериху и, утянув в свой кабинет, откупоривает бутылку бренди. О! Наконец-то мне доведётся попробовать сей божественный нектар!.. Какая параша! И как Данная это пьёт, не морщась? Кривлюсь, скалюсь, сгибаюсь пополам и тухлой лужей расползаюсь по дивану. Фуу... Мне больше не наливать! В кабинет заглядывает экономка, сообщая, что у дверей ждёт пациент, но отец объявляет себе выходной, просит сообщать только о тяжело покалеченных и, говоря это, подливает мне бренди. А что? Я пятнадцать лет строила из себя мальчишку и какую-то там шестидесятиградусную бормотуху не осилю? Наливай!
   После первого стакана комната начинает весело крутиться и писклявым щенком кувыркаться с пола на потолок. Пока что всё банально, ничего интересного я для себя в выпивке не нахожу. С тем же успехом можно покружиться на месте или глубоко подышать около минуты. И при этом, кстати, совершенно не страдать от горького привкуса во рту и страшного жжения в лёгких! Ну, его к чёрту, это бренди! Ещё один стакан - и хватит.
   Как здорово быть с папой заодно! Озираясь по сторонам, крадёмся из кабинета в кухню через обеденный зал, прислушиваясь к шагам матери на втором этаже - не намерена ли спуститься? Цыкаем на вышедшего из кухни Пита, даём ему глотнуть бренди и тем самым подкупаем на то, чтоб принёс нам колотого льда. Третий стакан распиваю, уже чокаясь с кухаркиным сыном за дверью танцевального зала. Папа на секундочку отлучился за второй бутылкой, а мы пока долизываем первую. Ничего так, вкусненько!
   А дружок-то у меня слабак! Данная после целой бутыли вполне сносно ходил и стрелял метко, а этот только полтора стакана в глотку опрокинул и уже лыка не вяжет! Серые глаза бессмысленно буравят моё раскрасневшееся лицо, а губы тщетно пытаются выпрямиться из пьяной ухмылки в сколь-нибудь приличное выражение. Пользуясь моментом и поддаваясь страшной тяге, рассказываю приятелю последние новости. Я, оказывается, прочно и безнадёжно влюблена в придурка Олиша, за чьё здоровье мы сейчас и нажираемся. Причём не в того, десятилетнего, с которым я тырила яблоки на базаре и ловила головастиков в запрудах. Нет, тот, бесспорно, лапочка, но уж больно мелковат, да и давно это было! Я без крыши вот этого самого Даннаи, что с отсутствующим выражением на каменном рыле лупит по бутылкам из гигантской пушки, сворачивает журавлей из всего, что под руку попадется, скачет на лошади, как урождённый джигит, и вообще крутой мужик!
   Пит в шоке. Переваривая сногсшибательное моё признание, он одним махом допивает оставшееся в стакане бренди, взыкивает и клянётся мне в любви! А вот и поздно, дорогой! Надо было воровать и увозить меня до того, как в доме поселился шикарный военный офицер со страшными тайнами, окутывающими наше общее прошлое! Каюсь, не устояла... Слабая женщина! Рыжая лисичка с горящими глазами, полными страсти... Мне было суждено угодить в сильные когти хищной птицы!.. А вот и не надо! Журавли тоже хищники - они лягушками питаются! Ну, где там отец пропал? Бутылка уже пуста!
   Мелкими перебежками пробираюсь по гостиному залу в папин кабинет, оставив друга зализывать душевные раны. Стыдно даже... Роковая я женщина! Но, недолго думая, Пит оправляется проливать пьяные слёзы на пышном бюсте Стефаны, и я утешаюсь, бочком проскальзывая в кабинет. Вот те раз! Папа глушит вторую бутыль в гордом одиночестве! Коварный... Однако, заметив родимую доченьку, расцветает лихой улыбкой и охотно наполняет мой стакан. Рад, поди, что я подтаявший лёд притащила! Забыла сосчитать осушенные стаканы, но бренди - просто зверь! Папочку он порвал в куски! Уже второй час всеми уважаемый доктор Тойрин с потрясающей детальностью излагает мне весьма интимные подробности юношеской своей жизни! Не прекращая ужасаться от осознания бредовости происходящего, катаюсь в диком хохоте по полу и поперхиваюсь бренди, орошая янтарными брызгами комнату. Мамочка, приди и останови этот кошмар!
   Послушная какая. Пришла! Пучит глаза, как донная рыба, размахивает руками и орёт на одной ноте - тонко и оглушительно! Заткнув уши, опрокидываюсь с дивана и на четвереньках отползаю поближе к отцу в поисках защиты. От него, правда, таковой ждать не приходится - это любовничек у меня военный, а папуля - мирный врач! Если Данная сейчас же на помощь бы кинулся, то папе проще потом меня по кусками собрать и накрепко перебинтовать. Ой, мне хана! Едва удерживая на неживых ногах тяжеленное тело, юркаю мимо истерически сотрясающейся матери и, что есть духу, кидаюсь наверх. Лишь бы успеть скрыться!
   Ошарашенным взглядом провожаю целующихся в засос Пита и Стефану, застывших у входных дверей в крепких объятиях друг друга. Ах ты, бухой прохвост! Полчаса назад предо мной на колени падал, и нате вам! Мужики!!! Один чёрт знает где шляется, нарываясь на вражьи пули, а другой забывается в чужих руках! А о трепетных чувствах Даннакии кто-нибудь подумал?! Срываю с гардины кисть и, рискуя навернуться с внутреннего балкона, швыряю её в сладкую парочку. Брысь отсюда, кошаки мартовские! Не терзайте душу!
   Ох, как мне нехорошо... В полуобморочном состоянии валяюсь на кровати, уткнувшись носом в подушку, и всеми силами подавляю позывы к рвоте. Надеюсь, Данная, страдаю я не зря, и здоровье твоё теперь покрепчает. Боже... ну я и наклюкалась!
  
   Данная возвращается домой ровно через неделю, под ужин. Не сказала бы, что каждую секунду оборачивалась к окну в ожидании увидеть Фераса у ворот, но с тем, что делала это каждую третью секунду, пожалуй, спорить не стану. Забыла уже, какой Данная высокий и статный. Идёт спокойно и уверенно, дробно чеканя шаг и вскинув гладко выбритый подбородок. Глаза тихо теплятся синим огнём, прямой рот плотно сжат, тёмные волосы собраны в короткий хвост на затылке. Ровно тот же человек, за приездом которого я два месяца назад наблюдала с перил балкона.
   Через что прошёл Данная на пути к своей цели? Чем завершилось его предприятие? Отомщены ли Эдриан и Нора? Поразила ли хоть одна из пуль, выпущенных из длинноствольного револьвера, чьё-то злое сердце?.. От таких вопросов морозные мурашки по спине ползут, а ледяной взгляд Даннаи пуще способствует их беготне! Ни в жёстком блеске глаз, ни в бледности лица, ни в размеренных и до ленивости уверенных движениях нет ответов на рвущие меня вопросы. Что бы ни происходило в эти несколько недель, оно навсегда останется там, внутри, за стеклянной поверхностью синих безмятежных глаз Даннаи. Это и к лучшему. Там ему и место.
   Не бегу навстречу, не визжу, как дура набитая, не бросаюсь на шею и не налетаю с расспросами. Стою на пороге, прислонившись одним плечом к косяку распахнутой двери, и смотрю ровно ему в лицо. Не ведёт и бровью. Каменное изваяние. Вот и думай, что хочешь, гадай, сколько влезет, докапывайся, достукивайся, попробуй докричись! Глух и непреступен, точно крепостная стена. Такого с пути не своротишь. Такому и на дороге-то попадаться не хочется - снесёт и не заметит. Равняемся. Вскидываю голову вверх, а он склоняет вниз. Глаза в глаза. Пытаюсь хоть что-то разглядеть в синем колышущемся свете, прочесть, подцепить, ухватить... Медленное движение огромной руки, и под нос мне утыкается округлый леденец на палочке. Что? Тупо хлопаю ресницами, машинально принимая угощение, и опять упираюсь ошалелым взглядом в синеву равнодушных глаз.
   Ђ За ожидание на берегу. - Просто поясняет Данная и шагает мимо меня в дом.
  
   Во время ужина как всегда сижу за столом напротив Даннаи и, не отрываясь от поглощения утки с рисом, жгу его пристальным взглядом. Какая досада! Либо парень выдающийся актёр, либо ему нет никакого дела до того, что я, будучи в плену оживших воспоминаний, маялась и медленно сходила с ума, пока его носило по свету! Сидит, нахохлившись, как стервятник, и с мрачной миной жуёт мясо, отрывая куски от политой соусом утиной ноги. Хоть бы искоса на меня взглянул! Эй, дорогой! Не по мне ли ты изволил сохнуть пятнадцать лет?! Что за пофигизм, я не поняла! Где бурное проявление искренних чувств или хотя бы пламенные порывы в полных страсти очах? Мне теперь что прикажешь, от безответной любви страдать? Придумал тоже! Обломится тебе такой план!
   Кидаю быстрый взгляд в сидящую на небольшом отдалении мать, аккуратно нанизывающую на вилочку маленький кусочек белого мяса, перевожу глаза на отца, чей стул высится по левую руку от Даннаи, уверяюсь в заинтересованности всех присутствующих исключительно едой и перехожу в скрытое наступление. Берегись, журавушка, лисица уже припала на брюхо! Осторожно подцепляю носком одной туфли задник другой и вытягиваю облачённую в тонкий чулок ступню на свободу. Медленно провожу пальчиками по полу и ставлю их на носок сапога Даннаи, надавливаю. Жду реакции, но вынуждена созерцать лишь мерно двигающиеся челюсти и свешивающиеся за опущенное лицо волосы. Проезжаюсь мыском вверх по голенищу и, подцепив за отворот сапога, тяну ногу на себя - поддаётся безо всяких препятствий и сопротивления, но на лице Даннаи при этом не вздрагивает ни единый мускул, всё так же ходят челюсти, и поблёскивает устремлённый в тарелку взгляд. Издеваешься?!
   Рывком вытягиваю его ногу и ставлю полную ступню на колено. Жуёт, и ухом не ведя! Ой, нарвёшься, мой сладкий! Оглаживаю подъёмом затянутую в кожаную штанину икру сверху вниз до края сапога, а оттуда вверх под колено. Не откладывая столовых приборов, словно бы нехотя поднимает на меня синие огоньки глаз. Глядит пристально, но без эмоций. Ну, хоть что-то! На губах моих глумливо поигрывает скромная улыбка, невинно трепещут реснички, трогательно приподнимаются бровки. Поведя плечом, Данная вновь безучастно опускает взгляд к утке, как будто и не поднимал. Решил, что на этом всё? Рыдай, презренный! Ловко выворачиваю ногу и, продолжая хлопать глазами, стремительно проезжаюсь мыском по внутренней стороне бедра. Бац! Лодыжку мою до боли стискивают оба его колена! Рвусь и кручу ступнёй, силясь вырваться из захвата. Безуспешно! Данная держит так крепко, что и на миллиметр сдвинуть ногу не могу, лишь беспомощно шевелю пальцами.
   Отец начинает что-то подозревать, чуть заметно скашивает взгляд в сторону Даннаи, поднимает на меня и возводит очи к небу. Мать с остервенением отрывает куски от утиной ноги и глядит на папу, как на врага империи. Зато я теперь смотрю ровно в синие глаза. Неотрывно и с вызовом. Испепеляем друг друга взглядами, рисуя на лицах красные полосы страшных ожогов. А ступня моя всё ещё у него в плену! Уже кости хрустят - с такой дьявольской силой он её сжимает. Насмешливая улыбка постепенно превращается в злобный оскал и, когда в глазах моих Данная замечает, наконец, сдерживаемую до этого боль, правая рука его опускает на край тарелки нож и забирает вилку из левой, а та, пользуясь свободой, ныряет под стол. Дергаюсь назад, изо всех оставшихся сил таща на себя ногу, при этом пытаясь само тело оставить неподвижным, чтоб не открыться и без того о многом догадавшимся родителям. Вокруг щиколотки смыкаются жёсткие пальцы, и я вздрагиваю от уже знакомых искристых покалываний, пробегающих по ноге до живота. Не переставая наворачивать ужин и в упор смотреть на меня равнодушным взглядом, Данная разжимает ноги, больше не опасаясь удерживаемой ступни, и ставит мою пятку поверх своих колен. Не будь парень так ловок и силён, пнула бы его сейчас в живот!
   Вцепившись в край стола, выпрямив спину и стиснув зубы, сижу как дура с вытянутой под столом ногой и стараюсь сохранить на лице остатки былого веселья. И Данная, злыдень, приходит мне на выручку! Ладонь перехватывает ступню за плюсну, и по своду, чуть касаясь кожи, проходится подушечка большого пальца - сверху вниз и по кругу, рисуя спираль. Запрещённый приём! Ногти скребут по столу, собирая скатерть в складки, скулы сводит судорогой, спина напрягается - я едва не визжу от щекотки! А этот нахал всё с той же скорбной миной оглаживает наливающееся краской лицо моё отрешённым взглядом и продолжает щекотать! Напрочь позабыв об усмехающемся отце и пышущей яростью матери, стряхиваю со второй ноги туфлю и лягаю Даннаю в колено. Ноль внимания! Глядит так, словно вообще тут ни при чём, и ест себе утку! Прогибаюсь назад, упираюсь обеими руками в стол и, рыча зверем, дергаю ногу из цепких пальцев. Данная разжимает ладонь, и я чуть было не опрокидываюсь на пол вместе со стулом, но успеваю ухватиться за скатерть. Отец ловит начавший было опрокидываться соусник, а мать - хрустальный бокал с вином. Данная же поднимает с тарелки нож и возвращается к трапезе, опять спрятав от меня глаза за тёмными прядями. Нет, такое хладнокровие - это уже диагноз!
   Мать со звоном опускает бокал на стол, нарочито нервным движением кидает на тарелку вилку, надавливая с силой, стирает с губ соус вместе с помадой и, швырнув грязную салфетку в отца, вскрикивает слишком истерично даже для себя:
   Ђ Дан! Я так понимаю, неотложные дела в скором времени уведут вас из нашего дома. Не сочтите за дерзость, что уточняю дату - просто не знаю, давать ли приказание кухаркам ставить на стол четвёртый прибор за завтраком.
   Резко оборачиваюсь в её сторону и склаблюсь в высокомерный профиль. Нет уж, мамочка! Хватит портить мне малину! Отныне Данная будет жить здесь, лишь ненадолго отлучаясь по своим офицерским делам, и даже не вздумай хоть слово поперёк вставить - ты нам за пятнадцать лет задолжала не меряно! Хочу уже высказаться, как меня опережает Данная, спокойно кивающий в ответ:
   Ђ Не стоит утруждать прислугу, госпожа Тойрин. Я уеду на рассвете.
   Вскакиваю на ноги, оттолкнутый стул с гулом проезжается по полу, от резкого удара ладонями о столешницу, испуганно звякнув, подпрыгивают в воздух вилки и тарелки, летят над плечами полыхающие рыжим огнём волосы, и опрокидывается на голову Даннаи мой праведный гнев:
   Ђ Куда ты собрался?! Никуда я тебя не отпущу! Взял моду - вламывается в беззаботную жизнь, тычет в лицо журавлей и леденцы, напрочь сшибает мне башню и сматывается!
   Ђ Дика. - Только и произносит он.
   И я, как подрубленная, брякаюсь обратно на стул, складываю руки на груди и хмурю на него глаза из-под насупленных бровей. Терпеть ненавижу этот тон! Заставляет меня устыдиться, напугаться и обидеться одновременно. Но есть у такого голоса Даннаи скрытый смысл. В детстве, бросая мне тяжёлое и ледяное "Дика", он тем самым показывал, что сейчас не время и не место для начатого разговора, и, если мне не изменяет распутница-память, после всегда возобновлял оборванную беседу, но уже с глазу на глаз. Что ж... потерплю.
  
   Валяюсь в тяжких и глубоких раздумьях на взбуровленной кровати и не могу заснуть. Уже давно перевалило за полночь, а Данная всё никак не даёт о себе знать. Поверить не могу, что он способен вот так уехать! Да как же это? Не позволю! От меня так просто не уходят! Начерта Даннае вообще понадобилось будить мою память, если он изначально не собирался со мною связываться?!
   В ответ на немой крик в окно коротко ударяют костяшки пальцев. Подрываюсь на ноги, распахиваю балконную дверь, но взгляд проваливается в чёрную пустоту осенней ночи. Что за шутки опять? Саркастически опускаю глаза под ноги, ожидая, как и в прошлый раз, углядеть там бумажную птичку... И вот она, родимая! Подхватываю, верчу в руках, расправляю складки и читаю ровную строчку, выведенную угольным грифелем: "Был разговор? Жду на заднем дворе", и чуть ниже - кривую, пляшущею, начертанную, когда Данная уже стоял на балконе и держал лист навесу: "Ты снесла решётку? Дикая Дика!" Хохочу, как ненормальная. Вот балбес же!
  
   Ночь тиха и безмятежна. В углах замершего до утра дома голодным зверем затаился сверженный возвращением Даннаи мрак - тусклым огнём блестят злые глаза притушенных ламп, неровными всполохами пробегают по стенам тени от покачивающихся гардин, чёрными змеями ползут по полу ковровые дорожки. Высокие потолки скрыты во тьме, и оттуда доносится чуть слышный звон хрустальных подвесок на люстрах. Дом окутали грёзы уснувших в нём людей. Папа видит в счастливом сне нашу с Даннаей свадьбу, маму мучают кошмары на ту же тему, Питу снится Стефана, и та сладко улыбается ему в ответ, видя такой же сон. Кому-то сейчас очень хорошо, а кому-то - безумно страшно. Всезнающий дом томно вздыхает, разделяя счастье одних и переживания других - качаются занавеси, звенят хрустальные люстры, щёлкает черепица, скрипят деревянные ступени. Неся ответственность за всех, кого приютил под своей крышей, дом внимательно бдит, следит недремлющими очами за крадущимися к стенам бедами и неприятностями, гонит прочь лихо, зазывает радости. Но с мраком совладать он не в силах - тот уже проник в двери, влился в окна, просочился по дымоходу. И теперь упрямо ждёт. Нужно всего одно мгновение расслабления, один пропущенный вздох, один опущенный взгляд - и мрак кинется сразу изо всех своих укрытий, вцепится острыми когтями в спину и живот, сдавит в острых клыках горло, разорвёт кожу, втиснется в нутро, повалит, поглотит, удушит. Убьёт.
   Спокойные шаги мои совершенно не слышны в царящей кругом тишине. Я плыву над полом, ступая босыми ступнями по мягкому ворсу ковров и гладкому дереву досок. Подол ночной сорочки, набитый шифоновыми юбками, в свете полной луны отливает жемчужно-серебристым, но мрак спрятался и в складках моей одежды - сиреневыми полосами замарал белоснежный подол и расписал складчатый лиф узором маленьких пятен. Веду пальцами по поручню лестничных перил, легко сбегая вниз, и ступаю с ковровой дорожки на мраморные плиты гостиного зала. Холод вцепляется в ноги, покалывая судорогами тонкие лодыжки. Скольжу на мысочках, вскидываю руки над головой и кружу по гостиному залу, расстилая кругом изящно переставляемых в танце ног пышный подол сорочки. Невесомый взмах кисти - распахнута дверь обеденного зала, несколько стремительных па - я пляшу по широкой столешнице, аккуратно обходя расставленные на ней букеты чайных роз, лёгкий прыжок - ноги ступают на дощатый пол, и сверху медленно пускается на них паривший в воздухе подол. В кухне темно - закрыты плотные ставни. Забыв о пленившем меня танце, осторожно пробираюсь мимо разделочных столов, счастливо усмехаясь, тукаю пальцем покачивающийся на крючке половник, и тот остро звякает, задевая соседний. Тишина наполняется переливчатой металлической мелодией, что ещё несколько секунд не стихает за моей спиной, когда я неспешно ступаю к дверям во двор.
   Вот и дошла. Цель пути ожидает меня за скрипучей дверью с низкой притолокой. Набираю в грудь воздуха, ощущая, как жарко становится внутри от одной только мысли о предстоящем разговоре. Сквозь кожу наружу сочится распирающий меня свет - острые лучи пляшут кругом, слепя привыкшие к темноте глаза. Поворачиваю ручку и выхожу под навес. В чистом небе горит огромная луна, мягкий отсвет её играет на колышимой ветерком траве, шуршащей листве и пышных бутонах маминых роз. Тихонечко стрекочут обрадованные тёплой ночью кузнечики, то и дело вскрикивают ночные птицы, шумят деревья.
   Запрокинув лицо к ночному небу, Данная стоит посреди двора спиной ко мне - высокий и стройный, облачённый в светлые брюки и белую рубаху. Расплываясь в улыбке, пробегаюсь по помосту и спрыгиваю в мокрую от росы траву. Он вскидывается диким пугливым зверем и резко оборачивается на шум - хлёстко бьёт по щеке мертвенный взгляд льдисто-синих глаз. Ни улыбки, ни радушия на лице. Гипсовая маска с пустыми прорезями глазниц и прямой щелью рта. Сглатываю, замечая в его руках две горящие в лунном свете рапиры. Стремительный бросок, и один из клинков, просвистев в воздухе, прыгает ко мне в руки.
   Ђ При первой же возможности, ты сказала. - Глухо роняет Данная и встаёт в начальную позицию.
   Ну не фарс ли? Он, наконец, настроился на бой, а у меня начисто пропало всякое желание воевать. Или это приглашение на танец? Нас ожидает очередной тур вальса... Что ж, как раз потанцевать я сейчас непрочь! Откидываю руку за спину, пошире расставляю ноги и, потянувшись всем телом, кокетливо дотрагиваюсь остриём своей рапиры до наконечника его клинка. Тихий звон соприкосновения повисает во влажном ночном воздухе, лицо Даннаи выныривает из тени, и поймавшие лунный свет глаза вспыхивают страшным огнём. Толчок, выпад, я еле удерживаю оружие, гася удар сильнейшим упором в землю. Как не по-джентельменски! Взмахиваю рапирой и иду в нападение, сопровождая прыжок громким вскриком. Отбив лезвие, он отшатывается влево, разворачивается на одной ноге и наносит колющий удар из-под локтя в бок. Ухожу от него в последнее мгновение, кручу кистью, но клинок лишь вспыхивает при луне, не успевая задеть стремительно перемещающегося Даннаю даже вскользь. Разбегаемся в стороны и замираем с клинками наизготовку.
   Ђ Я, может, и лишена изысканных манер, - насмешливо возвожу глаза, поигрывая рапирой в расслабленной руке, - но гордый нрав имеется! Так что поосторожнее, господин Олиш, не заденьте его!
   Ђ Ты путаешь гордый нрав с крутым норовом, Дика. - Холодно бросает в ответ Данная, поднимая зажатую в руке гарду на уровень глаз. - А спесь надо сбивать!
   Скрипичным аккордом взвизгивает сталь, рассекает ночь серебряная дуга, отскакиваю, ловя мощный удар на жалобно плачущее лезвие, но отбросить назад не могу - не хватает сил, припадаю на колено, отталкиваюсь ладонью от земли и едва успеваю увернуться от следующего безжалостного выпада. Ох, если бы я только продолжала желать этой битвы. Ну, я ему устроила бы! Ужом бы извивался, спасаясь из-под чётких атак! Но я не хочу сражаться... Давай уже потанцуем, Данная!
   Ђ Ты в курсе, что никуда не уезжаешь? - Наивно хлопаю глазами и пожимаю плечом, начиная обходить его по дуге.
   Ђ Не в курсе. - Отзывается он без толики баловства в тяжёлом голосе и, подражая моему движению, ступает в противоположную сторону. - Потому что всё-таки уезжаю.
   Наши спины выпрямлены и прогнуты назад, левые руки вскинуты над головами, расслабленные правые опущены вдоль тела, клинки чертят в траве две дуги одной окружности. Идём навстречу и одновременно движемся прочь друг от друга, не разрывая зрительного контакта. Синие мерцающие глаза обладают ужасающим гипнотическим воздействием, и будь я кроликом, давно бы уже хрустели мои кости на острых зубах, но... Я лисица, дорогой! Отталкиваюсь ногой и, рассекая магический круг, лечу вперёд, устремляя острие трехгранного лезвия точно в подвздошную впадину, туда, где заканчивается старый шрам, виднеющийся в разрезе незашнурованной рубахи. В ту же секунду вперёд кидается и Данная, и мы схлёстываемся в прыжке. Скрежещет сталь о сталь, с грохотом соударяются кованные гарды, вибрация от сильного удара волной пробегает по руке в плечо, заставляя стиснуть зубы. А синие глаза его всё смотрят в мои карие. Неотрывно. Пристально. Безразлично. Рывок, и я сбита влёт, отброшена в сторону тычком локтя под рёбра. С шипением приземляюсь на одно колено и склаблюсь в застывшее лицо стоящего в отдалении мужчины. Я бы попросила! Побольше такту, милый!
   Ђ В таком случае, - пожимаю я плечами, поднимаясь на ноги и хлопками стряхивая с подола травинки, - я уезжаю с тобой.
   Ђ Не выйдет. - Данная качает головой, тёмные пряди выскальзывают из хвоста и застилают синие льдинки блестящих глаз. - Я привык путешествовать один.
   Кидаюсь в отчаянное нападение. Летят по ветру шифоновые юбки и рыжие волосы, разрывает тихую ночь злобный вопль, свистит гибкий металл, устремляясь на плечо противника. Данная подпрыгивает вверх, уклоняется и коротко бьёт меня навершием рукояти в бок. С сиплым взвизгом падаю в траву и перехватываю ладонью ребро, куда пришёлся удар. Утром вскочит здоровенный синяк. Соберись, Даннакия! Прыжок, выпад, подцепляю остриём гарду его клинка, проталкиваю лезвие глубже в кованые прутья, сжав зубы, что есть сил выворачиваю кисть, пытаясь лишить Даннаю оружия.
   Ђ Так нечестно! - Скрежещу зубами, продолжая прокручивать руку, встречая дикий отпор. - Я тоже хочу жить такой жизнью!
   Синие глаза на мгновение закрываются, кисть руки расслабляется, сопротивление спадает. Ловлю момент и дёргаю клинок на себя и вверх. Следующий миг, и Данная делает шаг ко мне, проезжаясь по лицу безразличным взглядом, точно увесистым кулаком. Цепкие пальцы перехватывают лезвие, выворачивая его из гарды, а в колено мне летит подкованный каблук. Отпрыгиваю назад, спотыкаюсь и падаю, заботясь только о том, как бы не выронить рапиру.
   Трава усыпана студёными каплями ночной росы, босые ступни поламывает судорогами, осенний ветер, заныривая под сорочку, неприятно холодит тело, постепенно наливающееся ноющей болью. Вскинув подбородок, прикрыв ледяные глаза и выставив вперёд острие рапиры, Данная стоит в двух шагах, и на тонких губах его едва заметно подёргиваются равнодушные слова:
   Ђ Ты не знаешь моей жизни.
   Ђ Так покажи мне её! - Ору не своим голосом, вскакивая на ноги и отшвыривая его рапиру истерическим выпадом.
   Дом затаил дыхание, наблюдая за ведущимся сражением. Ветер припал на брюхо в высокой траве, боязливо колыша пушистые метёлки. Примолкли ночные птицы и голосистые кузнечики. Тишина неуверенно прощупывает отданное в её владение пространство, приподнимает волосы на затылке, оглаживает плечи, опуская их к земле, обнимает сзади за грудь, стискивая в грубых руках. Стою, не шевелясь, со вскинутой наизготовку рапирой. Отойдя на несколько шагов в сторону, Данная наклоняет голову, скрывая взгляд за прядями спутанных волос, расслабляет плечи и опускает обе руки вдоль тела. Поза абсолютной безмятежности и открытости. Можно неспешно подойти, поднять руку и нанести колющий удар в любую часть тела. Не могу даже продохнуть - нутро свела морозная судорога. Слышу свою перепуганную кровь и загнанным кроликом дрожащую вокруг меня ночь. Сливаясь воедино, эти звуки превращаются в прерывистый жалобный плач.
   Ђ Тогда смотри внимательно. - Гнетуще произносит неподвижный Данная.
   Бледное узкое лицо неспешно поднимается к залитому лунным светом небу и поворачивается ко мне. А я ведь не ошиблась в нём. Сразу почуяла беду, как только увидела этого мужчину на пороге нашего дома. И уж совершенно уверилась в правдивости своих суждений, когда разглядела на дне синих глаз тёмную тень. В прозрачном взгляде Даннаи плещется сейчас не просто холод, не ледяные волны беспощадного моря рокочут там, не тысячелетние льды в них застыли. Нет. Из синей сочащейся светом глубины на меня смотрит смерть. Стылый мрак глубокой могилы. Закусываю нижнюю губу и невольно начинаю пятиться, теснимая сжавшим сердце ужасом.
   Он прыгает в нападение, и я машинально ловлю лезвие, отбрасываю и увиливаю от следующего выпада. Уверенные ноги его ступают в знакомые шаги, ловкие руки принимают знакомые положения. Я повторяю его движения, следуя той же технике. Но это не танец. Это яростная схватка. В которой мне суждено проиграть. В которой я проиграла заранее. Отшатываюсь и уклоняюсь, отбивая атаки с каждой секундой всё больше устающими руками.
   Те слова в письме, которое Данная прислал отцу, означали вовсе не то, что он страшно жаждет вновь увидеть свою любимую Дику. В этом человеке давно нет, и уже никогда не будет тёплых чувств ко мне. Вообще не будет никаких чувств, ведь мертвецам доступно только одно - гнить в могиле, уничтожая всё, на что попадёт хоть капля их трупного яда. Данная имел в виду именно то, что написал - сознавая возможность лишиться жизни, свершая акт мщения, он решил навестить меня заранее и тем самым выполнить данное когда-то обещание. Поселившись в доме отца, он вернул мне долг, не более.
   Бьёт и бьёт, без устали и раздумий. Свистит сталь, и мелькают серебряные всполохи. Прилежно подставляю клинок под удары, кое-как держа оборону. В его руках столько силы, потому что в них нет и толики страха или сомнения. Данная начал убивать в себе эти чувства, ещё когда являлся частью моего существа. Уже тогда, пятнадцать лет назад, в его разуме стали происходить изменения, которые в конечном итоге уничтожили мальчика, когда-то любившего меня. Желая разучиться бояться, он убил в себе и все остальные эмоции. Собственными руками свернул себе шею. Страх оставляет нам возможность на секунду задуматься перед ударом или бегством, даёт время принять правильное решение. Не умея бояться, Данная не может делать выбора - он идёт по давно намеченной траектории. И даже сейчас, когда родители отомщены, и, казалось бы, можно вернуться к прежней жизни, он ступает всё по той же дороге, просто не зная иных путей.
   Оскальзываюсь в мокрой траве и едва не пропускаю удар. С треском рвётся ткань шифоновой юбки, задетой остриём, ветер подхватывает отрезанный лоскут, оборачивает вокруг трехгранного клинка и подгоняет к гарде, за которой крепко сжаты на рукояти пальцы, что всего неделю назад нажали на спусковой крючок, свершив пятнадцать лет подготавливаемую казнь. Каждое утро этот мужчина просыпался с мыслью о мести, каждый день уверено и непоколебимо ступал к ней, собирая доказательства и сопоставляя факты, каждый вечер засыпал, предвкушая миг расплаты, каждую ночь видел во сне, как пули прошивают насквозь чью-то грудь, навеки останавливая ретиво колотящееся сердце. Змея должна умереть только потому, что она змея. Но для этого и палачу следует разучиться быть живым. Осознано убить себя, чтобы уметь бездумно убивать других.
   Рассыпается на волоски срезанная рыжая прядь, заплетаются усталые ноги, горят болью руки, успевшие получить несколько скользящих ударов стального лезвия. Мне не страшно сейчас и почти не обидно. Мне больно и горько. Я не удержала доверенную мне руку. Разжала ладонь, как только вытянула Даннаю из могилы. Пустила маленького мальчика в самостоятельный путь по жизни, по детской глупости и непониманию решив, будто он сильный и справится сам. Но на самом деле всё время, что мы были вместе, Данная шёл по краю могилы, и только моя близость удерживала его от неосторожного шага обратно. Когда нас разлучили, он пошатнулся. Когда я его забыла, он упал.
   Скрещиваются клинки, ударяются решётки гард, соприкасаются локти, пересекаются взгляды. Синие глаза, прежде согревавшие меня ласковым светом, принадлежат равнодушному мертвецу - остекленели и подёрнулись паутиной, точно углы старого склепа. Губы, подарившие мне первый поцелуй, плотно сжаты и совершенно не умеют реагировать на окружающий мир. Чуть склоняя голову, он подаётся вперёд так, что дыхание касается перекошенного отчаянием лица, глаза смотрят пристально и безразлично, а тонкие губы шепчут, почти касаясь моих:
   Ђ Видишь?
   Во всей ясности и чёткости. Всё, до мельчайших деталей. И неважно, что Данная даёт мне всего пару секунд, - я давно уже видела правду, вот только верить в неё не хотела. Он перехватывает моё запястье свободной рукой, подсекает ногой под колено и, заломив руку, вырывает из слабых пальцев рукоять рапиры. Жёсткий толчок между лопаток, и я, согнувшись пополам, бреду прочь от победителя, роняя в траву слёзы, как капли крови. Последний шаг под внимательным взглядом синих глаз, и силы иссякают. Прямо по воздуху сползаю на колени в ворох изодранных юбок, запускаю пальцы в волосы и тихо скулю, захлёбываясь слезами.
   От чувства, что пожирает меня изнутри, в панике бежал даже оккупировавший дом мрак. Никакой ночи и никакому горю не сравниться с тем, что держит меня в плену. Не имея названия, оно лишено и границ, и вырваться из его хватки не получится. Мои глупые мечты сгорели в синем огне мертвенных глаз, а ведь я жила ими. Все эти годы я крепко прижимала к сердцу любимого Даннаю, да так, что срослась с ним. А между тем он уже давно мёртв, и теперь пришло время погибнуть и той его части, которую я всё никак не могла от себя отпустить. Вызвав на поединок, он хотел оторвать от меня кусок омертвевшей плоти, в который я вцепилась зубами и когтями, не желая расставаться. Но если так... то лишь мне решать, когда и как закончится этот бой. Раз нет отдельной судьбы для каждого из нас, а Данная не может разделить мою... тогда я приму его.
   Опершись руками о землю, пошатываясь, поднимаюсь на ноги. Оборачиваюсь к Даннае, закидывая волосы за спину. Стоит в нескольких метрах - холодный надгробный камень, и отточенные острия обеих рапир нацелены мне в грудь. Делаю первый шаг, стряхивая слезинки с носа и подбородка.
   Даже у хладнокровных убийц есть слабые места, и я видела это место на мёртвой душе Даннаи. Тогда, на балконе, когда подобрала с пола бумажного журавлика.
   Второй шаг на заострённые клинки. Это не смелость - это отчаяние.
   Я была его соблазном. Бесстрашный Данная дрогнул. Он засомневался в какой-то момент. На подъезде к отцовскому дому вдруг задался вопросом, какую девушку хочет встретить - безразличную ему или ту, что всколыхнёт умершие чувства?
   Не сдерживая горестного стона, бросаюсь в бег.
   Чего больше всего хотят мёртвые? Не почувствовать ли опять тепло? Не увидеть ли вновь свет? Не о жизни ли мечтают мертвецы? Но с того света вернуться, увы, нельзя... А вернуть можно?
   Сокращается расстояние, полыхают в лунном свете смертоносные клинки, не дрожат привыкшие убивать руки и не изменяется выражение скрытого под каменной маской лица. Только глаза гасят синий свет, прячась на мгновение за веками, а когда появляются снова... Я оступаюсь на бегу и, беспомощно взмахнув руками, падаю грудью на острия.
   Испуганный вскрик мой ударяет прямо в спокойные глаза Даннаи, и тут же по синему стеклу их пробегают извилистые трещины, со звоном лопается прозрачная поверхность, брызжет колкое крошево из продолжающих полыхать синим пламенем глазниц. Тает и плавится пожираемый этим пламенем лёд, с гулким треском раскалывается на куски каменная маска, и предстает моим удивлённым глазам одна-единственная царящая на лице Даннаи эмоция - необузданный страх. Воскликнув хрипло, он отшвыривает за спину обе рапиры - вертясь волчками, они летят над землёй, срезая и сламывая высокие травинки, - и шагает мне навстречу, ловя на вытянутые руки.
   Ђ Дика!
   Задыхаюсь от резкого толчка под рёбра - Данная вскидывает меня в объятиях и сжимает так, что из глаз вновь вырываются слёзы. Сильные руки грубо проезжаются по спине и вцепляются в волосы. Вздрагиваю, ощутив жёсткие пальцы на затылке и тону в глубоком поцелуе, рождающем жар во всём теле. Со стоном вжимаюсь в Даннаю, стискиваю волосы в кулаках и обхватываю ногами узкие бёдра. Удерживая на руках, он жадно целует меня в шею и вырез сорочки, вынуждая запрокинуть голову назад. Скольжу вниз по его ногам и сама впиваюсь губами в нагую грудь, прикусываю за ключицу и возвращаюсь к лицу, прохожусь кончиком языка по каждой живой мышце влажных губ, проникаю внутрь и распахиваю глаза. Он смотрит на меня, не обрывая поцелуя. Пристально, но и близко не равнодушно, и от такого прямого и откровенного взгляда меня прошибает тугой волной желания. Вспыхиваю краской, чувствуя мягкие прикосновения нырнувших под сорочку ладоней. С трудом отстраняюсь от нежелающих отпускать меня губ и прогибаюсь в спине. Волосы огненным потоком ниспадают на землю, устилая нам ложе. Проводя одной рукой от шеи вниз до живота, Данная опускает меня в траву и накрывает собой, сплетая свои пальцы в замки с моими.
   В жизни своей так дико не боялась, и Данная, наверняка, тоже. Нас обоих трясёт от животного ужаса, и только неистовые объятия и горячие поцелуи помогают усмирить заходящиеся в панике сердца. Постепенно успокаиваем друг друга, вновь сливаясь в одно целое, проникая в души и тела. И холодный страх погибает в тёплом спокойствии возрождённой любви. Будем жить.
   Дыша мирно и тихо, Данная лежит поверх меня, обняв за спину и утопив лицо в волнах рыжих волос. Нежно оглаживаю твёрдую спину, запустив обе руки под просторную рубаху, и перебираю губами короткие волоски на шее за ухом. Страсть потухла вместе с ужасом - нас обвило негой и тягучей ленью. Слушаю сердце Даннаи, сотрясающее грудь размеренным стуком, - оно бьётся в такт с моим, как было раньше, и так же точно одновременно вырывается из приоткрытых губ наших воздух, щекоча кожу за ушами. Вот теперь всё правильно. Мы на верном пути.
   До утомленного слуха доносится мелодичное курлыканье, приоткрываю глаза и улыбаюсь журавлиному клину, рассекающему ночное небо белой стрелочкой. Хлопаю легонечко по острым лопаткам, и Данная, приподнимаясь на руках, тоже вглядывается ввысь, отслеживая полёт птичьей стаи.
   Ђ На юг летят. - Произносит он просто, и меня встряхивает от нового звучания его голоса, заполненного глуховатой теплотой.
   Усмехаясь, провожу кончиками пальцев по бокам Даннаи и давлюсь смехом, когда ко мне обращается скривлённое от щекотки лицо со вздорно прищуренными глазами. Тяну шею и вновь прихватываю его губы, наслаждаясь быстрым ответом на поцелуй. Садимся в траве, тесно прижимаясь друг к другу, и смотрим в чёрное небо. Длинношеее птицы мерно взмахивают крыльями у нас над головами, отбрасывая лунные отсветы от белоснежных перьев.
   Ђ А меня один журавль тоже в путешествие взять обещал. - Хмыкаю я, щелкнув Даннаю по длинному носу.
   Ђ Даже если не возьму, - отзывается он, опуская взгляд ко мне, - ты же всё равно за мной следом убежишь.
   Ђ А то! - Уверенно киваю в синие глаза, и мы в одну и ту же секунду заливаемся тихим счастливым смехом, обнимая друг друга за шеи и соприкасаясь лбами.
   Утром отец найдёт у себя на столе письмо, сложенное в журавля, и мама хлопнется в обморок, когда он зачитает его вслух. Пит надуется, что верная подруга слиняла без него из дому на поиски приключений, но остынет, когда начнёт получать от меня открытки со всех сторон света. Пёс станет скучать по своему хмурому приятелю и будет каждый вечер дожидаться его у ворот, пока мы с Даннаей не вернёмся однажды навестить мою семью. Но всё это - далёкое будущее, а сейчас нас ждёт последняя тёплая осенняя ночь, заполненная лунным светом и журавлиным курлыканьем. Хорошо, что нас снова двое и вдвойне проще придумать достойное этой ночи занятие.
  

2-26 декабря 2009 года

  
  
  
  
  
  
  
  

4

  
  


Оценка: 8.30*12  Ваша оценка:

Связаться с программистом сайта.

Новые книги авторов СИ, вышедшие из печати:
Э.Бланк "Пленница чужого мира" О.Копылова "Невеста звездного принца" А.Позин "Меч Тамерлана.Крестьянский сын,дворянская дочь"

Как попасть в этoт список
Сайт - "Художники" .. || .. Доска об'явлений "Книги"