# В сумерках мортидо

Константин Борисович Кубанцев

Кубанцев К.


В сумерках мортидо.


От автора


Дамы и господа! Выдумано все! Имена, характеры, сюжеты, внешний облик и географические названия -- все! Любое совпадение -- случайно.


Несколько эпиграфов вместо предисловия:


"Жизнь раздражает нас на каждом шагу..."

"Люди думают, будто они стремятся к безопасности, но в действительности они стремятся к ощущению безопасности".

"Стремление к уничтожению приводит в действие вражду и ненависть, слепой гнев и жуткие наслаждения жестокостью и распадом живой плоти. Напряжение, дающее силу этим чувствам, мы будем называть мортидо".

"Стремление к созиданию и к уничтожению, кульминацией которых является половое сношение и убийство,-- это и есть тот первичный материал, с которым приходится работать человеку и цивилизации".

"Мортидо для нас гораздо загадочнее, чем либидо".

Э. Берн. "Введение в психиатрию и психоанализ для непосвященных".


Non missura cutem, nisi plena cruoris, hirudo.

(Только наевшись крови, пиявка отпадает).


"Ну, больной, расскажите -- от каких извращений страдаете?"

"Я, доктор, не страдаю... я ими наслаждаюсь".

Анекдот.


Часть I. Часть I. ПОд соффитами.


Глава I


16 июня, среда.

Поднеся палец к кнопке дверного звонка, Ник на мгновение замер и прислушался. Но было тихо. И тогда он резко надавил на неё.

Дверь отворила девушка. Он была красива и молода.

"Это Оля", -- про себя отметил Ник.

И оказался прав. Оля - младшая и любимая дочь Петра Семеновича Тускланова, известного в Волгогорске врача-хирурга.

Семья доктора -- он, супруга и две их дочери -- жила в большой трехкомнатной квартире в старом "сталинском" доме в центре города. В таких домах, с высокими потолками и высокими ступенями на лестничных пролетах, с двумя, не больше, квартирами на этаже, жильцов мало. Да и для своего визита Ник выбрал середину дня, когда молодежь или на службе, или, как теперь говорят, совершает шопинг, а немногочисленные, доживающие свой век бабушки и дедушки греют свои искореженные артритом косточки на скамеечках в скверах и садиках, сохранившихся в центре города.

Разглядев девушку, Ник искренне улыбнулся. Копна светло-рыжих волос, что мягкими волнами падала на лоб и уши, голубые слегка раскосые и широко распахнутые глаза, хорошая стройная фигура -- привлекали внимание.

По-прежнему широко улыбаясь, Ник сдержано представился: -- Майор Поляков. ФСБ.

Он сразу же вытащил из наружного кармана рубашки удостоверение в красной плотной обложке и, не раскрывая, протянул девушке.

-- Оля, -- представилась девушка. Она неловко повертела фальшивый документ в руках и вернула его и серьезным голосом произнесла. -- Проходите, пожалуйста, товарищ майор. Вы, наверное, к папе?

-- Да, конечно.

Он знал, что производит приятное впечатление: выразительное, не смазливое, а, напротив, интеллигентное лицо, умные глаза, спортивная фигура, в меру короткая стрижка, однотонная голубая рубашка навыпуск, черные джинсы, легкие и дорогие кроссовки "Найк".

Она мягко кивнула, приглашая войти, и грива ее рыжих волос заструилась, словно золотой песок под лучами солнца, которое, находясь в зените, врывалось через жалюзи в квартиру, проскальзывало в просторную переднюю и набрасывало на все предметы золотисто-полосатую вуаль. Затем она засмущалась под пристальным взглядом молодого майора -- его мужское обаяние не осталось не замеченным, и отвернулась, проходя вперед.

--Извините, по делу, но совсем ненадолго, -- скромно сказал Ник ей в спину, стараясь быть немногословным.

Ему хотелось расхохотаться. Он с трудом сдерживал себя. Предвкушение убийства вдруг возбудило его. Он почувствовал, как напрягся его член, скованный плотной материей.

"Подожди пару минут и я выпущу тебя на свободу", -- с удовольствием подумал Ник.

Комната, куда девушка проводила Ника, служила рабочим кабинетом.

Жалюзи на окнах были прикрыты до полумрака. На широком письменном столе лежало несколько журналов с аккуратными закладками. В глубине комнаты стоял еще один небольшой изящный столик, а по обе стороны от него -- два тяжелых глубоких кресла, обитых черным велюром. На полу -- темный пушистый ковер. Многочисленные книжные полки вдоль стен от пола и почти до потолка были заставлены специальной медицинской литературой.

"Ничего лишнего в интерьере. Обстановка спокойного комфорта, -- отметил Ник машинально. -- И хорошая звукоизоляция".

Растягивая паузу, давая понять, что хотел бы остаться с ее отцом наедине, он еще раз внимательно взглянул в лицо девушки, излучавшее искреннюю наивность юности, и поблагодарил. -- Спасибо.

Дверь за ней мягко и плотно затворилась. Ник опять представился, повторив, что займет лишь несколько минут.

-- Ну, хорошо, хорошо, -- без интереса и слегка раздраженно проговорил Петр Семенович.

Вздохнув, как перед чем-то неприятным, он жестом указал на кресла.

Ник сделал два-три шага в указанном направлении, замешкался, дожидаясь хозяина и пропуская его вперед.

Отрепетированная улыбка, смущение и неуверенность смягчили раздражение доктора.

-- Садитесь, молодой человек, -- доброжелательнее произнес он, первым опускаясь на мягкий чистый велюр.

Но прежде чем он утонул в его успокаивающих глубинах, Ник выхватил из-за пояса пистолет, на вытянутой руке поднял его до уровня плеча и выстрелил ему в лицо.

Пуля вошла в плоть чуть ниже левого глаза, прошла через мозг и, расколов правую теменную кость, вылетела из замкнутой полости. И ударилась в стену.

В момент выстрела раздался легкий хлопок, словно с размаху прикрыли книгу. Длинный глушитель надежно погасил звуковые волны.

Не успевший осознать, что произошло, уже мертвый, Петр Семенович наконец-то уселся в кресло. Его голова свесилась на грудь, а руки соскользнули между колен.

Из небольшой раны на лице в течение тридцати-сорока секунд бил алый фонтанчик. По щеке кровь стекала на шею и на грудь, раскрашивая белоснежный воротничок. Из раны на затылке, которая была хорошо видна, торчали осколки костей, выбухало мозговое вещество, размозженное и обильно окрашенное кровью. Кусочки мозга и мелкие костяные осколки прилипли к стене позади тела.

Из носа вдруг тоже закапала кровь и замарала хорошо отутюженные брюки.

Ник удовлетворенно вздохнул. Работа закончена, на очереди -- развлечение.

Яркое июньское солнце, напоминавшее спелый апельсин, задержавшись в зените, мягко покатилось вниз и успело скрыться прежде, чем Ник, не спеша, вышел из подъезда.


Просчитать точное время запланированного убийства -- непросто. Всегда готов вмешаться случай. Ник уяснил этот факт давным-давно. Без подсказок и поучений. На основе своего жизненного опыта и скрупулезного анализа.

"Случай! Он может быть значительным, глобальным. Менять судьбу целой страны или народа. Если бы строптивый конь по кличке Буцефал все-таки ударил Александра Македонского копытом? А корабли Колумба затонули бы во время шторма? А отец Наполеона, пожилой корсиканец Буонопарти, чье имя собственное история даже не сохранила, перебрал бы в тот самый вечер, как частенько случалось, и уснул бы рядом со своей надоевшей за долгие годы супругой, вместо того, чтобы любить ее полночи, зачиная великого императора? Вот это и называют -- Его Величество Случай, -- думал Ник. -- Все наши дела, запрограммированные, целенаправленно-просчитанные -- всего лишь цепь многочисленных более мелких случайностей, порой нелепых, редко счастливых, иногда страшных, цепляющихся одна за другую, словно маленькие шестеренки в работающем моторе -- ускоряясь в этом непрерывном процессе до бешеного вращения, они создают массу всевозможных искажений, накладывающихся друг на друга, как краски в палитре, рождая новый цвет. Это очевидно! И нет необходимости ни доказывать, ни обсуждать этот замечательный факт".


В сложном, но плохо организованном механизме, каким является большая современная российская больница, таких случайных событий происходит ежедневно навалом. От того -- выпил ли хирург утром чашку кофе или нет -- нередко зависит жизнь больного, а как следствие -- его родных, друзей, сослуживцев. Болит ли голова с похмелья, ударил ли молотком по пальцу, забивая гвоздь, не подвернул ли ногу, выпрыгивая из переполненного троллейбуса, удовлетворил ли накануне ночью пьяный и ленивый сожитель жаждущую любви операционную сестру... Бардак? Ну, да, бардак.

Вот поэтому в больницу Ник пришел сегодня пораньше. Кстати, на прошлой неделе он уже дважды побывал в этом, как казалось бы, закрытом отделении -- опер. блоке.

"Предвидеть всего не возможно, придется действовать по обстоятельствам, но главное -- место выбрано удачно".

Могли, например, отключить воду и отменить операционный день. Могли объявить карантин и запретить посещения больных. Пустынный больничный коридор в силу непредсказуемого стечения обстоятельств мог вдруг превратиться в многочисленную шумную тусовку. Наконец, случайная встреча и заинтересованный взгляд... Тогда -- он уйдет. Не подавая виду, что встревожен. С печальным выражением в умных усталых глазах. Человек с такими глазами -- свой. Он все понимает и не только разумом, но и своим большим благодарным сердцем. Он всем сочувствует: докторам -- у них такой благородный, бескорыстный труд, сестрам -- таким молоденьким, но уже повидавшим на своем веку. Страждущим и страдающим. Всем! И он придумает новый план. И осуществит. Здесь или там, но обязательно воплотит его в жизнь. А точнее -- в смерть. Потому что -- это его работа! А минуты, когда он, потягивая хорошее вино, сопоставляет свои фантазии со своими возможностями -- он не променяет ни на что. Это просто его работа.

С годами он научился получать удовольствие от легкой и стремительной импровизации, впрочем, в жестких рамках основного плана.


Несправедливо умирать молодым. Глупо умирать, если ты здоров, умен, уверен в себе, если карьера твоя на стремительном подъеме, любимая женщина рядом, а известность и богатство так близки, что ресницы уже опалены их всепоглощающим жаром. Нехорошо умирать летом, в теплый июньский полдень. Смешно умирать, стянув с себя мокрые от пота штаны и поправляя то, что находится в трусах. Иррационально. Но пуля, ломающая висок, неимоверной силой своего узко направленного удара не оставляет выбора.


11 июня, пятница.

Голова дернулась, словно человек получил резкий нокаутирующий удар в челюсть.

Ник стоял позади только что убитого им человека, до этого мгновения скрытый распахнутой дверкой бельевого шкафчика -- шкаф и стена образовывали удобную, даже для крупного широкоплечего мужчины, нишу. Когда тот, кого он ждал, устало присел на низенькую скамеечку и стянул с себя легкие голубые брюки, заляпанные кровью, Ник сделал мягкий короткий шаг вперед, левой рукой чуть отвел дверцу, медленно поднял правую руку до пояса, плотно прижал длинный прохладный ствол пистолета к затылку и указательным пальцем, плавно, по инструкции, нажал на спусковой крючок.

Придерживая обмякшее, потяжелевшее тело за волосы, он вновь растворил дверцу шкафчика, в котором хранилось операционное белье, и осторожно, даже бережно, опустил туда труп.

Ноги, полусогнутые в коленях, остались снаружи.

"Ничего, пусть так и лежит. Никто не обратит внимания".

Он был прав. Со стороны коридора, если не заглядывать в импровизированную раздевалку, где обычно переодевались хирурги до и после операций, создавалось впечатление, что усталый после многочасовой работы у операционного стола человек сидит, глубоко откинувшись назад, отдыхает.

Ник посмотрел в лицо убитого. -- "Он? Да, это он".

Фотография улыбающегося молодого человека в белом халате и высокой медицинской шапочке находилась во внутреннем кармане пиджака, висевшего в просторном гардеробе его новой квартиры -- синоптики не ошиблись, прогнозируя жару, и сравнить было не с чем.


Глава II


-- Костя, смотри в рану. Маша, зажим, побыстрее,-- проворчал Павел.

Конечно, скучно! Ассистировать -- скучно, и Павел это прекрасно понимал. Костя в свои тридцать с небольшим -- уже опытный и, главное, хороший хирург. И операция для них обоих в общем-то рутинная, но... любая операция -- это чужая жизнь, и невнимательность -- недопустима.

-- Извините, Павел Андреевич.

-- То то же!

Они дружили, но субординация в больничном микромире, а в операционной -- особенно, соблюдается строго. Да и повод для раздражения был -- день начался неудачно.


-- Какие деньги? О чем вы говорите.

-- Больные жалуются. В вашем отделении требуют деньги за операцию. Прекратите!

Двое мужчин, одетых в белые халаты, стояли напротив друг друга на расстоянии двух шагов и зло бросали отрывистые короткие фразы.

Один из них, высокий, широкоплечий, но уже начинающий полнеть, выглядел лет на сорок.

-- Я за свою жизнь... точнее, карьеру не читал ни единой на жалобы на себя. И такие разговорчики -- кто-то, где-то, от кого-то -- меня по большому счету не интересуют. Приводите сюда того, кто в лицо мне скажет, когда и за что я взял деньги. И сколько. Даже если и беру, так то у тех, кто хочет, чтобы оперировал я! И только я! Ни вы, ни Константин, а я. Не заставляю. Добровольно дают.

-- Бросьте -- добровольно! Никто добровольно с деньгами не расстается.

-- Ошибаетесь! Впрочем, я догадываясь почему.

-- Почему же?

Второму собеседнику определенно перевалило за пятьдесят пять. Он был грузен, среднего роста и, несмотря на белоснежный, накрахмаленный до пластмассовой плотности халат, казался неопрятным... то ли из-за нездорового цвета лица и плохо выбритого подбородка, то ли из-за бегающих, глубоко и близко посаженных глаз серого мышиного цвета.

--Ладно, иди, -- сказал старший, не дождавшись ответа, и стало ясно, что и должность, занимаемая им в иерархической врачебной пирамиде, выше.

Павел повернулся и, не сказав больше ни слова, ушел.

"Да, день начался неудачно и, к сожалению, обещал быть долгим. Сегодня у него -- суточное дежурство. Дай Бог, чтобы оно было спокойным. А сначала -- предстоит оперировать. И завтра, после дежурства, опять. Надо собраться, не хорошо приходить на рапорт взвинченным", -- думал Павел, поднимаясь со второго этажа на седьмой.

Разговор с главным врачом региональной онкологической больницы города Волгогорска, где Павел Андреевич Родионов уже десять лет работал заведующим хирургическим отделением, происходил утром, до девяти.

После рапорта -- Павел провел его по-деловому, уложившись в восемь-девять минут -- он предложил Константину зайти к нему в кабинет. Следует кое-что обсудить, пояснил Павел.


-- Рассказывай, что случилось? Был у главного? Снаряды свистят?

Костя говорил с легкой насмешкой, расслабленно развалившись в кресле. Узкий, но правильный европейский разрез глаз, создавал впечатление слегка прищуренного, внимательного и острого взгляда. Мягкий овал лица треугольной формы, хорошо очерченные губы, небольшой, но упрямый подбородок, гладкая смуглая кожа. Казалось, он умен и уверен в себе. Да так и было. Лишь один недостаток будил в нем самом мелкий комплекс неполноценности. Он седел и быстро лысел. Понимая, что это в сущности ерунда и что неотвратимое -- не изменить, признание этого факта вызывало внутреннее раздражение.

-- Свистят,-- задумчиво ответил Павел.

Они уже успели выпить граммов по семьдесят коньяку, и теперь Павел сосредоточенно разливал по чашкам кипяток, предварительно сыпанув в них по полной ложке растворимого Нескафе.

-- Свистят еще как, -- повторил он и невесело усмехнулся. -- Я не понимаю... Приходят люди -- суют деньги. Нет бы -- ящик коньяку или шампанского. Нет! Норовят вручить деньги и умоляют -- спасите! Только на вас и рассчитываем! А я и так спасу! Я лишь хочу, чтобы мне чуть-чуть помогли. Лечиться на общих основаниях? У Бабенко, у Гиреева, у остальных -- им подобных? Да ради Бога! Но кому от этого лучше? Давай будем отказывать больным. Но я знаю, как лечить. И могу вылечить! А больной в состоянии оплатить хорошие качественные медикаменты -- хорошие антибиотики, те, что не по шесть раз в сутки всаживают в задницу, а всего лишь один раз в неделю, и хороший шовный материал, и, наконец, мои знания и умение, кои я буду использовать в его интересах. И что тут такого? Дополнительные средства создают новые возможности, а те, в свою очередь, и дополнительные условия, что требуют для их реализации дополнительного труда. И что тут не правильно? Но нельзя! Не положено! Нет механизма!

-- И не будет.

-- Вот потому и страшно. Я сам немного боюсь. А вдруг больной, когда станет здоровым, пожалеет о потраченных им -- заметь, по его собственному желанию, ради его же драгоценного здоровья -- средствах? Чаще всего пустячных. Не он -- так родственники, близкие, друзья. И полетят в инстанции, словно птички из гнезда, жалобы, претензии. Кто во всем всегда виноват? Правильно, лечащий врач! Врач, Костя, абсолютно не защищен. Работать -- страшно.

-- Паша, не кипятись, -- сделав глоток, успокаивающе произнес Костя.

-- А я -- кипячусь.

Павел с раздражением поставил пустую чашку на стол. Она опрокинулась и капельки кофе, полетев вперед, забрызгали халат сидящего напротив Константина.

-- Нет, кипятишься, нервничаешь. Брось! Давай еще по пятьдесят грамм. Минут двадцать у нас в запасе есть.

-- Давай! Налей! -- охотно согласился Павел.

Они снова выпили.

-- Успокоился? А то нам мыться пора, -- прервал молчание Константин.

-- Надоело всё. Всё надоело до чертиков!

Зазвонил телефон. Никто не поднял трубку. Звонили из операционной. Пусть там думают, что они уже в пути, рассудили хирурги.

-- По последней? Чтобы нервы успокоить? По половинке.

-- Хорошо, -- Костя кивнул, и снова поднялся, беря бутылку, что он отставил на холодильник, и аккуратно, не потеряв ни капельки, разлил густую ароматную жидкость в небольшие хрустальные стопки.

Мужчины чокнулись и залпом выпили.

-- А знаешь, кого я сейчас оперирую?

-- Нет, не знаю, но догадываюсь, что берешь меня в ассистенты, потому что я тебе приятней, чем Бабенко и иже с ним. Правильно?

--В общем, да. Оперирую я жену банкира Куваева. Знаешь банк "ДАР"? И оперирую, к сожалению, бесплатно. Сам прекрасно понимаешь, такие люди -- не платят. Владелец киосочка, что приторговывает паленой водочкой, да чтобы сам был из армян или калмыков -- вот наш самый благодарный контингент, вот кто правильно ориентирован. А жена банкира? Предвижу только неприятности.

-- Ты прав, неприятности, одни неприятности, -- вздохнул Костя.

И в этот момент выражение его счастливых глаз, наполненных веселым огнем, здоровой алчностью и до половины коньяком, абсолютно не соотносилось с произнесенными им словами.


Павел легким и быстрым движением рассек кожу по ходу предварительно прочерченной линии. Через секунду, вдоль края рассеченной кожи, появились, словно зернышки рубина, капельки алой крови. Они засверкали в свете бестеневой лампы, вдруг набухли и вот уже -- взорвались крошечными фонтанчиками, заструились множеством тонюсеньких ручейков по ярко-желтой жировой ткани, окрашивая операционное поле в красное. В этот же момент ассистент марлевой салфеткой просушил рану.

-- Спасибо, Костя. Теперь, давай-ка, я, -- поблагодарил его Павел.

Он уже подключил электрод, выполненный в виде иглы, и точно направленными короткими ударами в кровоточащую зону принялся останавливать кровотечение, добиваясь как бы "заваривания" просветов сосудов под действием электрического тока. Процедура выполнялась последовательно, от одного края раны к другому. На месте крошечных, фонтанирующих алым, гейзеров, стали появляться черные кратеры ожогов.

Теперь рана полностью окаймляла грудь.

Двумя цапками ассистент подхватил кожу по ее наружному краю и приподнял вверх. Ткани натянулись, четко обозначая границы самой железы.

Павел аккуратно ввел скальпель поглубже. Несколько плавных и в то же время уверенных движений ножом вокруг ткани молочной железы -- и она отделена от кожи и жировой клетчатки. Она пока еще оставалась фиксированной к грудной стенке своей нижней поверхностью, но этот этап, знал Павел, совсем простой?.

Павел работал все быстрее и быстрее.

И вот -- через несколько секунд молочная железа, прикрытая большой марлевой салфеткой, была отброшена в сторону. С нее понемногу стекала кровь, темная, венозная, со скользкими желеобразными сгустками.

-- Наташа, где наша Наташа? -- не отрывая взгляда от раны, обратился Павел ко всем присутствующим сразу.

--Я здесь.

Молоденькая девочка-санитарочка выглянула из-за спины.

--Умничка. Протри мне лоб, пожалуйста.

Крупные капли пота скопились у него на лбу, на висках, под глазами и готовы теплыми солеными ручьями ринуться вниз, затуманить очки мутными лужами или, и того хуже, капнуть предательски с носа прямиком в рану, доведя до конфуза.

Наташа ловко поймала опущенную ей в ладонь стерильную салфетку и осторожно, стараясь не задеть халат хирурга, просушила Павлу лоб и виски.

Павел поблагодарил ее, лишь слегка опустив веки. Сейчас ему предстояло выполнить наиболее ответственный момент всей операции.

-- Костя, помогай!

-- Есть, Павландрейч!

Костя завел за края большой и малой грудных мышц широкий крючок и отвел их в свою сторону, создавая доступ в подключичное пространство, а Павел, рассекая невидимые лимфатические сосуды и стараясь не травмировать лимфатические узлы, возможные носители раковых, рассекая и перевязывая мелкие артериальные и венозные сосуды, начал выделять подключичную вену.

Он работал скрупулезно и тщательно.

-- Зажим. Зажим! Этот, черт возьми, не держит. Маша, выброси его! Сразу же! Не клади на стол!

Клетчатка, словно муфта, укрывала этот довольно крупный сосуд??.

-- Еще зажим. Хорошо. Вязать. Да, на зажиме. А как же еще! Да подлиннее нити, пожалуйста. Видишь, где мы работаем? Глубоко. Костя, осторожно. Вена! А вот это -- артерия. Сосудик тоненький. Замри. Я -- перевяжу. Да отведи же ты мышцу, Костя.

В этих командах, раздающихся в гулкой тишине операционной, где и мерный, ровный стрекот наркозного аппарата - не звук, слышалось нечто не обычное, некая вибрирующая нота -- такая, что не доведется услышать в коридоре, в ресторанном зале и даже в спальне. В резких, отрывистых, порою сердитых словах отчетливо слышалось напряжение опасности -- напряжение, что появляется на поле боя, когда враг - пред тобою и уже готов к прыжку.

Наконец, Павел, выделил вену, и удаляемый препарат с громким чмоканьем упал в специально подставленный таз.

Наученные горьким опытом анестезиолог и сестра-анестезистка вовремя отпрянули, и брызги крови из разрушенной ткани, превращенной в дисперсию, "не достали" их.

Наташа, ожидавшая этого момента, тут же унесла удаленный орган.

Операционную рану удалось закрыть, стянув над ней кожу?.


Хирурги вернулись в кабинет. Предстояло записать операцию. И выпить кофе. И перекурить. Они почти не разговаривали. Каждый думал о своем.

"Оперирующий хирург -- тот человек, кто отвечает за жизнь пациента, за те решения, которые принимает, иногда -- в очень сжатый промежуток времени. От способности хирурга мыслить ясно и быстро, от его умения верно оценить степень риска зависит жизнь больного. И груз переживаний -- велик. И всполохи внутреннего огня, озаряющие истину, доступную в такие секунды только одному мозгу из сотен и тысяч, одним рукам, обжигают сердце, оставляя на нем раны и рубцы, -- думал Павел. -- Потому у хирургов -- особый менталитет".

"Ты, пожалуйста, осторожнее. Я вижу какой ты сегодня взвинченный. Чтобы ты ни делал, как бы и, кстати, кого бы ты ни оперировал -- тебя предадут. Это дуракам, Паша, нечего бояться, а ты разобьешься когда-нибудь вдрызг вместе со своим стремлением спасти мир и вылечить всех страждущих. Помни, Паша, никому, н-и-к-о-м-у не нужны твои руки, твои мозги. Не дерись, Паша, не надо, не порти с ними отношений. Ведь никто тебе не поможет. Друзья? Кто они? Трое школьных друзей? Среди них нет, насколько мне известно, ни власть имущих, ни "новых" русских. Коллеги, "соратники", единомышленники, ученики -- спят и видят тебя за бортом. Бывшие пациенты, влиятельные люди? Смешно! Большинство и не понимают, что ты сделал для них, а те, кто понимают -- подозревают, что ты уже сделал для них все! Все, что мог! Зачем ты им теперь? Для пациентов ты, Паша, гонец. Знаешь, на востоке казнили того, кто доставлял падишаху плохую весть. Ты - этот гонец, ты! Они обвинят в своих несчастьях тебя. Я прошу, будь осторожен", -- внимательно поглядывая на друга и словно читая его мысли, молча, про себя, бубнил Костя.

Они допили кофе и поболтали о постороннем. Рабочий день -- только начинался.


В просторном холле между этажами, как всегда, толпились посетители и вышедшие к ним на встречу пациенты. Несмотря на удрученный вид тех и других -- было довольно шумно. Пожалуй, необычно шумно.

В очередной раз поднимаясь в операционную, где к работе уже приступила вторая бригада, и "пробегая" мимо, он невольно обратил внимание... На что? Он сам еще толком не понял. Он остановился и внимательно осмотрел пространство "проходного" помещения и сразу же выделил "главный элемент".

Группа мужчин, человек семь-восемь, стояла в дальнем углу, напротив служебного лифта, развернувшись к остальной массе спинами, образуя круг или полукруг, в центре которого, по-видимому, находился кто-то из больных отделения. Именно они и являлись источником гула. Они разговаривали громко, все сразу, на нерусском и, вдобавок, энергично жестикулировали. Как один они были смуглы, небриты, небрежно одеты в грязное -- и потому похожи. Трое или четверо непрерывно и смачно жевали, что, впрочем, не мешало им активно участвовать в беседе наравне с остальными.

Чеченцы, догадался Павел.

Один из них, самый высокий и, наверное, самый молодой, стоявший у стены лицом к входу и поверх голов своих товарищей наблюдавший за тем, что происходило вокруг, заметил Павла и что-то коротко сказал. Все, как по команде, повернулись, расступились и подобострастно закивали в его сторону. В центре разорванного круга Павел увидел того, кого и ожидал, о ком подумал.

На каталке сидел Руслан. Он, в отличие от своих сородичей, был чисто выбрит, а его густые черные волосы были промыты и, открывая высокий красивый лоб, аккуратно зачесаны назад. И одет он был не в больничную пижаму или халат, а в дорогой спортивный костюм черного цвета с эмблемой фирмы "Адидас". Вот только... правая штанина его брюк была скатана в тугой рулон и подколота к поясу двумя большими булавками, некстати бросающимися в глаза.

Он грустно улыбнулся и помахал Павлу рукой.

Перекрикивать толпу не имело смысла и Павел в ответ только кивнул.

Зайду к нему позже, во время вечернего обхода, подумал он и заспешил в операционную.


С момента операции, когда тридцатилетнему Руслану Исмаилову была выполнена экзартикуляция правого бедра - вычленение бедра из тазобедренного сустава, прошло две недели. Он выздоравливал. И крутящиеся вокруг него родственники и друзья, которые менялись, но всегда, в любое время суток, присутствовали в постоянном количестве, а именно -- от семи до десяти половозрелых мужчин, "не считая, как водится, женщин и детей"?, здорово раздражали, мешая нормальной работе отделения.

Через пятнадцать минут, когда Павел возвращался из опер. блока, ситуация не изменилась. Только искреннее сочувствие и жалость к Руслану, который мужественно переносил выпавшие на его долю страдания, заставляли Павла терпеть и мириться с присутствием его соплеменников. А, впрочем, знал он, пытаться их выгнать -- бесполезно!

"Почти двенадцать. Пора перевязать послеоперационных больных. Потом, может быть, успею заняться историями?"

Больных было много, человек пятнадцать или около того. Они толпились перед перевязочной, вяло переговариваясь между собой. Три сердобольные бабушки "старой закалки", чувствовавшие себя неплохо после несложных вмешательств, пропускали вперед остальных, радостно осознавая факт своего относительного благополучия. Больные после полостных операций, а именно -- трое мужчин, перенесших удаление почки приблизительно в одно и то же время, с интервалом в один-два дня, стояли, опираясь одной рукой о стену, прижав вторую -- к животу, к ране. Даже глубокий вздох вызывал у них болевой импульс и поэтому -- они предпочитали молчать. Но идентичная поза у троих, выстроившихся в затылок, и даже каких-то одинаковых по фигуре пожилых мужчин -- вызывала невольную улыбку у выглядывающих из палат. Конечно, грустную.

Снова крепкий кофе, и не чашка, а большой бокал! Павел захватил его в перевязочную и успевал глотать горячий горький напиток, пока больные, войдя в перевязочную, медленно, преодолевая боль в области послеоперационных ран, раздевались и морщась, подрагивая от напряжения ослабевших мышц, ложились на кушетку.

Павел внимательно осматривал рану, осторожно притрагиваясь своими натренированными чувствительными пальцами к тканям, определяя на ощупь их состояние -- температуру, степень отека, не скопилась ли под рассеченной кожей жидкость. Иногда он брал в руки инструмент, напоминающий ножницы -- хирургический зажим -- и с его помощью "проходил" вглубь тела пациента, по миллиметрам раздвигая не полностью сросшиеся кожу, подкожную клетчатку, мышцы.

Большинство больных терпеливо переносили малоприятную процедуру, доверяя себя опытным рукам.

13.00. Ему пора бежать в поликлиническое отделение, вспомнил Павел.


Ежедневные консультации больных, уже прошедших короткий курс амбулаторного обследования, являлись неотъемлемой и важной обязанностью заведующего отделения.

Для того, чтобы за несколько минут определить показания к госпитализации, к операции, уточнить или отвергнуть диагноз, разобраться в неясном случае -- требуется умение думать и опыт, и интуиция, и способность принимать решения. Все эти составляющие врачебного таланта -- даны не всем, да и в не равных пропорциях. Мыслительный процесс, требующий профессиональных знаний, логического обоснования и специальных заключений, все равно не является равномерным потоком, наподобие течения спокойной реки, закованной в бетонные берега. Но он и не бурная горная стремнина, несущаяся в одном направлении, смывающая препятствия, уносящая за собой мусор и обломки. Это, скорее, ураган, с множеством турбулентных завихрений и маленьких смерчей, способный всасывать, вбирать в себя дополнительные корпускулы информации, ассоциативные умозаключения и эмпирически найденные выводы, приподнимать и выносить на поверхность, давно похороненные в недрах подсознательного -- впечатления, события, воспоминания.

Вообще-то, когда хирургу предстоит принять решение, непростое и неоднозначное, приходится учитывать множество мало совместимых друг с другом аспектов, как медицинского, так и парамедицинского характера. И отнюдь не каждый на это способен. Часть людей, в том числе и врачей-хирургов, не готовы к этому в силу своих личностных качеств, порой заложенных уже в генотипе. Немногие, имея достаточный уровень самопознания, с горечью осознают этот факт. Или с удовольствием. Среди таких часто встречаются интеллигенты в третьем, четвертом поколении - чудаки, непонятно как, но еще сохранившиеся среди людей. Другая часть, составляющая подавляющее большинство, процентов эдак девяносто восемь, не понимают этого вовсе опять-таки в силу своей врожденной ограниченности. Достаточно часто среди них встречаются хирурги хорошо подготовленные технически, умеющие выполнять серьезные, сложные оперативные вмешательства, хорошо ассистирующие, то есть помогающие основному оператору, успешно ведущие лечебный процесс, но... всегда под безусловным руководством лидера! Например, заведующего кафедрой, заведующего отделением. Но и в таких условиях -- сложность, объем и риск всего того, на что они способны, никогда не превышают среднего уровня, характерного для лечебного учреждения, их "приютившего". И это имеет отношение к любому лечебному учреждению, начиная от центральной районной больницы и кончая головными научно-исследовательскими институтами. А чтобы "прыгнуть выше потолка", нужно обладать определенными качествами -- во-первых, а, во-вторых, необходимо создать, а иногда и спровоцировать условия, позволяющие продемонстрировать то, к чему готов, к чему стремишься, на что способен. Второе -- самое трудное! Уходят годы на преодоление незримого сопротивления серых и глупых, но вынесенных непредсказуемым течением жизни на поверхность и находящихся в данный конкретный момент чуть ближе к вершине скользкого иерархического айсберга касты врачей. Удача -- необходима! Удача -- профессионализм -- удача. Шлагбаум, чуть приподнятый, позволяющий протиснуться к ранее недоступному, сорвется да и голову размозжит попутно, если впереди, в тумане, не забрезжит огонек успеха, пусть малюсенького, неровно подрагивающего на ветру, как тоненькая церковная свечка.

Итак, прежде всего, несколько принципиальных вопросов -- есть ли показания к операции, есть ли технические возможности ее выполнить, перенесет ли ее больной. И простота здесь ложная. Каждый пункт и сложен, и неоднозначен. И основанием для принятия решения должны служить опыт, технические возможности и неотъемлемая часть того же опыта -- интуиция. И это -- медицинский компонент проблемы. Но случается так, что медицинская составляющая -- не самая трудная часть вопроса.


После четырех -- наступила короткая передышка!

Для ежедневного вечернего обхода -- рановато, а дневная работа вроде бы завершена... Нет, неверно! Не существует такого понятия, если человек болеет, мучается, страдает, если где-то за пределами больницы, в своих квартирах и офисах, в заводских цехах, в институтских аудиториях, за стойками пивных, на городских улицах и в общественном транспорте живут их близкие -- мужья и жены, дети, родители, друзья, которые беспокоятся, волнуются, молятся... и без разницы -- верят они или нет.

Павел сидел у себя в кабинете, расслабленно откинувшись в удобном кресле, давно прогнувшимся под его фигурой. Поигрывая дорогой позолоченной ручкой, еще одним подарком благодарного больного, он смотрел в распахнутое окно и его зрачки, казались, застывшими -- прикованные к одной точке, одной-единственной неподвижной детали. Он размышлял, отстранясь от внешнего, копаясь в чем-то внутреннем, личном.

Впрочем, такое состояние было для него нехарактерно. Павел предпочитал считать себя человеком действия. И, при необходимости, умел создать представление о себе, как об уверенном и удачливом мужчине. Каждое утро, рассматривая себя в зеркало, он с удивлением взирал на седые виски и абсолютно не чувствовал себя старым. Так же как в двадцать, он мечтал, верил в перемены, влюблялся.

Он много работал -- по четырнадцать-пятнадцать часов в сутки. Кроме работы его интересовали семья, жена и дети, и красивые интеллектуальные любовницы. Других увлечений у него не было.

Когда-то, в школьные и студенческие годы, он активно занимался спортом -- дзюдо, а затем -- модным ту пору каратэ. Но сейчас, вспоминая об этом с легкой иронией, желания к физическим упражнениям не испытывал. И даже приобретение машины, а потом второй -- не подвинули его во вступление в неофициальный, но популярный во всем мире клан автолюбителей. Автомобиль оставался для него лишь средством передвижения -- бездушной железякой.

Со своей женой, Валентиной, он познакомился пятнадцать лет назад. Через неделю влюбился. Через шесть месяцев они поженились.

Брюнетка среднего роста с узким строгим лицом и неправдоподобно тонкой талией. Она потрясла его своим природным аристократизмом, недоверчивостью юной девственницы и нежными, кошачьими повадками.

До сих пор он отлично помнил, как она ему первый раз сказала "благодарю за приятный вечер". Мягко, чуть растягивая слова. И легонько дотронулась до его запястья. В ее жестах, в манере говорить, в каждом движении тела от подрагивания хрупкого мизинчика до неуловимого взмаха ресниц таилось столько невысказанного и таинственного, столько зрелой женственности и веселой иронии, что Павел буквально сошел с ума.

Впервые они встретились, как часто бывает, у каких-то общих знакомых. И по большому счету тот вечер не был ни приятным, ни интересным. Скучные посиделки малознакомых людей, сопровождаемые принятием неразумных доз различного рода алкоголя, от шампанского до самогона, по вкусу. Строго говоря, и вечер не наступил. Часов в семь она засобиралась домой, а Павел, воспользовавшись удобным предлогом для того, чтобы покинуть надоевшее "общество", вызвался ее подвезти. В машине они молчали, но в момент расставания, когда он, наконец-то, взглянул на свою спутницу, молния прожгла ему и мозг, и сердце. Он так и остался сидеть за рулем, повернувшись в полуоборот, вытянув в окно шею и застывшим взглядом провожая ее, уплывающую, растворяющуюся в легком вечернем тумане.

Павел был старше на восемь лет. Разница казалась пустяковой.

Прошло много лет. Старшему сыну вот-вот исполнится четырнадцать, трудный возраст для подростка, требующий внимания отца. Дочка, восьмилетняя стройная блондинка, уже успела превратиться в восхитительную юную женщину.

С течением времени на чувства легла тень привычки. Фантазия

и безрассудство влюбленности уступили место прагматизму и комфорту спокойной любви. Любви по-домашнему.

И, пожалуй, еще только книги, помимо семьи, работы и коротких связей, сохранили свою роль в его расписанной по минутам жизни.

Он жил в таком режиме последние пять-шесть лет. Привык делать все на бегу, превращая такое состояние в норму. В больнице -- носился с этажа на этаж. Консультировал, осматривал, перевязывал. Не приседая, низко склонившись над столом, быстрым неровным почерком оставлял свою запись в разлохмаченной, измочаленной амбулаторной карточке, и мчался дальше. Его быстрые уверенные шаги, узнаваемые из-за характерного пошаркивания, раздавались то тут, то там. И только в операционной, у стола, ссутулив плечи и пригнув голову под громоздкой бестеневой лампой, угрожающе нависшей над хирургом на ослабленных от времени кронштейнах, он на несколько мгновений сосредоточенно замирал, прежде чем начать разминать пальцы.


Глава III


1 июня, понедельник, 19.00.

На стене клейкой лентой был приклеен большой плакат, изображающий полуобнаженную девицу, а вокруг него -- несколько глянцевых снимков поменьше, выдранных из журналов. На одном фото негритянка с большими затуманенными глазами дразнила зрителей грудью силиконового размера с огромными темными сосками и полосой курчавых лобковых волос, отчетливо виднеющихся из-под ажурной веревочки белоснежных шелковых трусов, сдвинутых указательным пальчиком в сторону. А с большого плаката улыбалась платиновая блондинка в джинсовых разлохмаченных трусах, которые она пыталась приспустить.

Должно быть, такое "нижнее белье" изрядно трет, и почему

в помещении, где "живут" женщины, по стенам развешана именно женская натура? Резоннее было бы увидеть здесь фотографии культуристов или популярных киноидолов, подумал Павел.

Эта мысль проносилась у него в голове всякий раз, когда он заглядывал к сестрам. Он дал себе слово, что как-нибудь задаст этот вопрос, но пока любопытство не перехлестывало через грань и не преодолевало ленивой неохоты говорить.

-- Добрый вечер, Павел Андреевич, -- молоденькая сестра оторвалась от мексиканского сериала, затушила сигарету и поднялась со стула. -- На обход?

-- Да, Катя,-- он с трудом вспомнил ее имя, наполовину угадав. "Ночная" сестра, хотя и работала в его отделении, попадалась ему на глаза редко.

В глубине комнаты, называемой "сестринской" -- там сестры переодевались и отдыхали, сидели, развалившись на старой потертой кушетке, еще две девушки. Они остались сидеть на месте. Они были старше Кати и проработали в больнице уже лет по пятнадцать-семнадцать. За это время обе успели переспать с тремя поколениями хирургов и, имея такой опыт, относились к медицинской субординации с долей иронии -- когда поблизости не было пациентов, обращались к большинству хирургов на "ты". Они любили ругаться матом, много есть и пить разбавленный спирт. Свои непосредственные обязанности эти сестры выполняли с откровенной ленцой, но в экстренных случаях, требующих самообладания и расторопности, на них можно было рассчитывать. Обе жевали пирожки и через набитый рот пробурчали что-то вроде приветствия: -- А-аа, Паша. Павлу даже показалось, что одна из них в этот момент мастурбировала. Кисть руки подозрительно быстро выскользнула из-под полы халата и, не успокоившись, легла поверх, продолжая теребить пуговицу и поглаживать низ живота. Впрочем, на её невыразительном лице не дрогнул ни один мускул.

Павел не обиделся. Много лет назад и он, кажется, переспал

с одной из них. Впрочем, уверен он не был. Забыл. В настоящее время ни он их, ни они его -- не интересовали.

-- Пошли, Катя, -- кивнул он молоденькой девочке и та, одернув халат и многозначительно моргнув в сторону своих подруг, будто подтверждая: "Вот видите, я же говорила..." -- побежала за Павлом.

А он уже вышел из сестринской и спешил в конец коридора, чтобы с первой палаты, по порядку, зайти в каждую и, хотя бы мельком, осмотреть всех.

Обход! В те времена, когда он начинал, на ежевечерний обход по трем хирургическим отделениям он тратил в среднем три часа. На каждое отделение по часу. Отделение рассчитано на шестьдесят больных. По минуте на человека. Кажется не много. Если все в порядке! Если дополнительные назначения не требуют размышлений, если -- очевидны и обычны: обезболивающие, гипотензивные, мочегонные средства, иногда -- клизма, контроль артериального давления. Одним словом, если -- без особенностей?.

"Жалобы есть? Нет. И не надо. А у вас? Нет. Хорошо. Ах, у вас что-то не так? Да ну что вы! Все у вас хорошо!"

Таким образом, вечерний обход довольно часто превращался

в формальность. Иногда -- не выполнялся вовсе. Нередко -- проходил в виде осмотра только нескольких наиболее тяжелых не "стабильных" больных. А в тех случаях, когда дежурившая сестра того стоила, плавно переходил в бессонное ночное бдение все на той же расшатанной кушетке, на которой сейчас восседали две опытные, но стареющие сестры -- с большими грудями, широкими задами и сформированной надлобковой складкой, напоминавшей

о несоблюденной диете.

Павлу оставалось обойти последнее отделение, свое. Он уже пробежался по торакальному и абдоминальному. Там лечились больные со злокачественными заболеваниями грудной и брюшной полости, соответственно. Он был далек от лечения подобной патологии и основной целью обхода было -- исключить "экстренные" случаи. Это могло быть, что угодно. От необходимости срочной операции и перевода больного в реанимацию -- до драки с пьяным больным или пробравшимся в здание больницы наркоманом.

К счастью, пока дежурство протекало спокойно, везде порядок, неприлично пьяных не было ни среди больных, ни среди персонала, больных, чье состояние заметно бы ухудшилось за время дежурства -- тоже не было.

У "себя" -- он обычно не спешил. Он подолгу задерживался в каждой палате -- приседал на край кровати для того, чтобы пощупать ткани, поближе вглядеться в рану, "помять" живот, сосчитать пульс, выслушать. И пациенты, распознав в нем заведующего и чувствуя, что он расположен к беседе, охотно высказывались, порою не стесняясь в выражениях. А он легко разделял пустые причитания страдающих людей и недопустимые оплошности со стороны медиков -- врачей, сестер, санитарок. Вырвавшаяся фраза, двояко трактуемая. Поверхностный или равнодушный осмотр, грубость, нетерпеливость, забывчивость. Павел знал, что последнее есть результат той нагрузки, физической и психологической, которую испытывают хирурги, но все же... Значит предстоит разговор с проштрафившимся доктором. Да, он умел поставить на место и своего коллегу и пациента, когда тот, пользуясь "законными" привилегиями больного, досаждал мелочными глупыми придирками, нервирующими и раздражающими Павла, да и остальных сотрудников, трудно и самоотверженно работающих.

И так -- обход. Первая палата.


"Вхожу в палату. Пациенты -- женщины немолодые, ближе к шестидесяти. Все -- больны раком молочной железы, и все -- прооперированы. Хорошо! Синдром ожидания уже позади, а потеря груди в их возрасте воспринимается уже не так остро. Настроение в палате неплохое. Вопросов они мне не задают. Исчерпаны вопросы. И я не задерживаюсь. ...Конечно, я готов к любому разговору. И за двадцать лет работы онкологом приходилось слышать всякое, да и самому говорить разное -- сам себе теперь удивляюсь, как красиво и убедительно я умею лгать. Знаю, ложь во благо, ложь во спасение... И тому подобное. Ерунда! Ложь -- есть ложь! И она -- наша врачебная, родная -- маленькая частица большой лжи нашей жизни, как государственной политики, как пережитка коммунистического мировоззрения. Да и звучит порою глупо. А мне неприятно изрекать глупости. Перед самим собой -- неприятно и стыдно, но что делать! А чтобы зернышки лжи, "рассаженные" по головам, умам, рассудкам, взошли верой, необходимо -- эти самые зерна завернуть в правду!

Следующая палата смотрится похуже. Само помещение пообносилось посильнее. Облупленные тумбочки, на полу -- рваный линолеум, и черный цемент зияет сквозь прореху, словно раскрытая рана. В углу, там, где расположен умывальник, на стене неприятные подтеки, напоминающие нам о стенах общественного сортира. И настроение -- похуже.

Молодая, чуть за тридцать, пациентка бросается вперед и почти падает мне на грудь.

-- Ой!

-- Ничего!

Я помню ее с поликлинического приема -- с того дня, когда впервые осматривал её и беседовал с нею. Она и тогда вела себя неадекватно -- чересчур бурно, возбужденно и, показалась мне, слишком экзальтировано, на грани истерии. Что ж, первое впечатление было верным. А с другой стороны, что значит вести себя адекватно? У нее все та же болезнь -- рак молочной железы. Ей предстоит операция, а затем -- много курсов полихимиотерапевтического лечения. Она ждет. Операция "плановая". Ей приходится ждать. И думать, думать, думать. Адекватно, говоришь? Здоровому человеку, не пережившему нечто подобное, очень трудно представить, что за мысли "порождает" в этот период людское сознание, какие сны снятся. И, конечно, она задает традиционный вопрос: -- Доктор, скажите, у меня -- рак?

Сказать? В самом деле, сказать? Чтобы отстала и не надоедала? Чтобы не говорила глупости? Чтобы слушала и запоминала? Чтобы боролась, чтобы хотела, в конце концов? Ведь без ее желания -- ничего не получится! Сказать все это? Нет. В другой раз, думаю я про себя: -- Нет, у вас -- не рак, я же объяснил.

Ложь прозвучала! И прозвучала как надо! Громко! Озорно и весело! Убедительно! Ободряюще, обнадеживающе в трудную минуту и, безусловно, изысканно-глупо. В таком исполнении она меньше похожа на саму себя.

Предвидя следующие вопросы, логично вытекающие из начала диалога, я действую на опережение: -- У вас не рак, но опухоль! Предраковая, ясно? И если вас не лечить -- возможно перерождение! Вот поэтому -- мы предлагаем вам помощь. Лечение!

Необходимо обосновывать показания к операции, калечащей молодую симпатичную женщину. И убедить в этом нормальную женщину -- непросто. Вообще, убедить кого-либо в том, что два противоречащих суждения -- и оба верны, сложно, но я пытаюсь это сделать и продолжаю свой монолог, заученный, набивший мне оскомину: -- Вы знаете, существует множество болезней, которые требуют удаления органа. Да, именно так...-- добавляю я, будто задумавшись. -- Множество! Они известны всем. И Вам! -- в этом месте следует мягко доверительно улыбнуться, подчеркнув ее несомненную эрудицию, что я и исполняю.-- Например, аппендицит!

Неожиданно, я знаю. Отлично. Я вижу, как она удивилась.

-- И ведь никто не переживает по поводу удаленного аппендикса! Кстати, женщины, у кого у нас вырезали аппендицит?

Я специально так сформулировал вопрос. По бытовому. Мне кажется, им так ближе. И две пациентки из четверых, прислушивающихся к нашему разговору, неуверенно кивают: -- У меня. И у меня.

-- Вот видите! -- я опять обращаюсь к своей собеседнице, -- ...живы, здоровы и не вспоминают.

Здоровы? Нет. Я немного перегнул. Впрочем, они не обратили внимания на некорректную фразу. И я продолжаю. -- Далее, язва желудка. Распространенная болезнь. И тоже, как вам кажется, ничего особенного. Никто не падает в истерике на пол, не бьется головой о стену с застывшим на губах вопросом: "Скажите, доктор, правду, у меня язва желудка? Ах, я не переживу!" Вот видите, вы улыбаетесь. А между тем, ситуация у больных, страдающих подобной патологией, посложнее, чем у вас. Язвенная болезнь желудка требует гораздо более сложного оперативного вмешательства, чем, извините, предполагается выполнить вам. И со значительным риском. Статистика подобных вмешательств свидетельствует об определенном проценте летальных случаев, то есть -- смертей! Последствия удаления желудка, при условии, что все обошлось и больной выписался, существенны и неприятны, и просто вредны для человеческого организма. Вот так! А вы думаете, я больна, я несчастна, я умираю. Да вы здоровы! Через две недели, кроме незначительного косметического дефекта, который, кстати, несложно исправить, других болезней у вас не останется! Это -- как некрасивый нос. Нет, некрасивый нос -- похуже!

Она даже порозовела. Но я понимаю, это -- не надолго. Все, что

я только что высказал, выплеснул на нее, ошарашив напором светлой радуги, я повторил для неё уже в третий или четвертый раз.

Обход грозит затянуться. Я в темпе проскакиваю две палаты. В женской, на беглый взгляд, все благополучно, а в мужской лежат "мочевики", больные раком мочевого пузыря. Болезнь -- неприятная. Нет в ней благородного ореола и всемирноизвестных фамилий, как у чахотки, нет фривольного веселья и сладкого знания "за что", да и легкого избавления, как у сифилиса. Паршивая болезнь. У троих, а в палате их всего пятеро, в мочевых пузырях стоят резиновые трубки, проведенные через ткани передней брюшной стенки. По этим трубкам моча постоянно поступает наружу, наполняя воздух характерным запахом азотистых соединений. Наружный конец трубки опущен в мочеприемник. В идеале -- в герметично закрытую емкость, удобно приспособленную для ношения под одеждой и опорожнения и даже измерения количества выделенной мочи. В реальной российской -- в пластиковую бутыль с прорезанной пробкой, болтающаяся на промокшем мочой куске бинта. Вдобавок, эта конструкция периодически опрокидывается и обдает изрядной порцией едко пахнувшей жидкости не только самого больного, но и подошедшего к нему в этот момент доктора. Как водится. Вести таких больных я не люблю, оперирую -- по необходимости. В моем отделении это удел младших, провинившихся, "нелюбимых" ординаторов.

Я заглянул в палату, пожелал всем доброй ночи и сделал вид, что тороплюсь.

Я так вошел в роль спешащего, что буквально ворвался к следующему больному. Маленькая одноместная палата. В ней лежит Руслан. И опять -- толпится "народ". Ничего не слышно, кроме Катиного сопения у меня за спиной. Войти-то я вошел, а пройти вперед -- некуда. Катя протиснулась вслед, прикрыла за собой дверь и теперь тесно припала ко мне всей передней поверхностью своего стройного тела. Трется своей маленькой грудью о спину, а плоским животом -- о мой зад, а лобком -- о бедро, я же выше, и часто-часто дышит под ухо. Халат и тонкие хлопчатобумажные брюки, что на мне, не слишком строгий барьер и, мне кажется, я чувствую температуру ее тела. Но на самом деле -- приятно, и я стою, как столб, ни шагу вперед. Жду. Кавказцы ругаются. Это я понимаю. Глаза у Руслана горят. Он то вскакивает с воинственным видом на единственную ногу, то падает всей тяжестью на кровать и ржавые растянутые пружины скрипят и скрежещут.

-- Руслан, я к тебе".


Глава IV


Май.

Случалось, что рутинный будничный конвейер оперативной деятельности давал неожиданный сбой. Четко очерченная ситуация, предсказуемый исход и вдруг -- наслоения друг на друга множества, казалось бы незначительных деталей, превращали стратегическую прямую ведения больного в запутанный лабиринт, с неопределенным или пока не найденным выходом. И от верного решения в самом начале пути, зачастую зависит жизнь больного, а иногда -- и многих других.

Был как раз такой день.


-- Надо оперировать, Паша,-- произнес Костя, выразительно тряхнув головой.

В целом, фраза не несла никакой смысловой нагрузки и прозвучала банально. В этом "заведении" подобные слова произносились, с той или иной интонацией -- утвердительной, вопросительной, скучающей или обреченной, ежедневно. На разных этажах, из разных уст, в любое время суток.

-- Да-аа-а,-- Павел протянул междометие, погруженный в собственные мысли.

Принципиально он уже принял решение.


Несколько дней назад Павла вызвали на консультацию в травматологическое отделение одной из крупных городских больниц.

Зачем? Вызов в клинику, привыкшую решать наиважнейшие медицинские вопросы самостоятельно, настораживал. Почему? Что за накладка произошла внутри сплоченного коллектива, всегда считавшего себя лучшим. Или действительно не могут справиться? Бывает и так. Или приглашение постороннего специалиста -- результат внутреннего конфликта? Или оно организовано по просьбе больного и его родственников, наслышанных о Павле?

Он размышлял об этом в стремительно мчавшейся по городу "БМВ".

В машине их было четверо. За рулем сидел человек "кавказской национальности" -- один из тех, у кого хотелось попросить документы: черные грязные волосы, трехдневная щетина, неприятный взгляд из-под лобья. На заднем сидении расположились мужчина и женщина, казавшиеся обеспокоенными. С ними у Павла уже состоялся предварительный разговор. Четвертым был Павел.

Разговор разговором, но главное он поймет лишь тогда, когда увидит больного собственными глазами.


Вежливое расшаркивание с заведующим и ординаторами.

-- Павел Андреевич...

-- Павел Васильевич, очень приятно.

-- Александр Александрович, очень приятно.

-- Петрович, лечащий врач, мне очень приятно.

-- Ольга Владимировна, старшая сестра.

Обоюдные сетования на сложности в работе, неприличную зарплату, пересказ двух-трех интересных случаев, традиционная рюмка коньяку, и еще одна -- на все ушло минут пятьдесят, не меньше. Наконец, дело дошло и до конкретного пациента. Бегло пролистав историю болезни и убедившись, что диагноз злокачественного процесса у больного подтвержден данными гистологического исследования -- исследованием кусочка ткани, взятого непосредственно из опухоли, Павел прошел в палату.


Ему было лет тридцать. Он лежал, повернувшись лицом к окну, словно ему ни до чего не было дела, кроме как до солнца, что мягко касалось лучами его ровной смуглой кожи, и, на первый взгляд, производил впечатление абсолютного здоровяка.

--Здраствуйте.

Родственники, их было семь-восемь человек, и мужчины и женщины, расступились

--Таким я тебя и представлял. Здравствуй, Руслан. Меня зовут Павел Андреевич, -- широко улыбнулся Павел.

-- Добрый день, Павел Андреевич.

Руслан лежал, укрытый до пояса чистым разноцветным пододеяльником. Толстым мускулистым рукам, рельефным грудным мышцам, покрытым обильной растительностью, позавидовал бы любой профессиональный спортсмен. В глазах  его поблескивали живые огоньки.

Павел присел на край кровати и отбросил пододеяльник с ног больного. Он успел подумать, такие глаза не встречаются у слабых, больных, импотентов и злых...

--Что, доктор, ничего хорошего?

В палате вдруг наступила тишина. Притихли родные. Лечащий врач и зав. отделением, сопровождающие Павла, молчали, не считая корректным прежде времени задавать вопросы консультанту. Молчал Павел, привыкший за долгие врачебные годы скрывать свои мысли не хуже хорошо игрока в покер. Притаился Руслан, уже спросивший о самом важном -- он внимательно наблюдал за реакцией "нового" доктора, приехавшего ради него из другой, наверное, "лучшей", больницы.

Действительно, правая нога молодого кавказца пугала. Ни у кого не повернулся бы язык сказать, что все хорошо, все в порядке. Огромная опухоль, блокировав кровеносные и лимфатические сосуды ноги, распирала бедро изнутри сразу же под паховой складкой. Правая голень по своему объему равнялась бедру. Отек распространялся и выше опухоли, и на мошонку, смешно деформируя ее. Правое яичко, покрытое блестящей, без характерных морщин, перерастянутой кожей, по размерам в два раза превосходило левое, оно, как бы втягивало в себя половой член, укорачивая его до детских размеров.

Те, кто стоял за спиной Павла, приблизились еще плотнее и он почувствовал жар их дыхания у себя на затылке. Сделалось неприятно, но он не обернулся, а только передернул плечами. Дискуссия, которую он вел сейчас сам с собой, внутри себя, поглощала его внимание. Ему было необходимо ответить на три вопроса, и сделать это быстро и точно, чтобы в дальнейшем -- по ночам -- его не мучили сомнения, не снились бы веселые глаза, безмолвно вопрошающие спрашивающие: -- Почему я умер?

Стоит ли связываться? Выполнять трудоемкую операцию, потребующую много физических и психических сил и его, и лежащего перед ним парня по имени Руслан. Второй вопрос -- какие шансы на выздоровление? Непосредственно после операции -- чтобы ушел из отделения сам: на костылях или прыгая на одной ноге, но сам! И -- долгосрочный прогноз? Впрочем, с этим -- яснее. Существует статистика: пятилетняя выживаемость при различных формах сарком не более двадцати процентов, двухлетняя -- около тридцати. Но два года -- тоже жизнь... И, наконец, последнее. Какие у него, у Павла Родионова основания отказать пациенту, не перевести, не оперировать, не лечить. Больной -- его, больной определенно онкологического профиля. Выходит, ни каких обоснованных оснований отказать нет. Конечно, нет, а надежда -- она как известно, исчезает последней.

-- Руслан, не буду обманывать тебя,-- начал Павел. -- Ты прав, ничего хорошего. Ты видишь и чувствуешь это получше меня. Да и твой лечащий врач давно не скрывает этого. И ты понимаешь, что-то не так, ведь тебе не становится лучше, -- Павел на секунду замолчал переводя дух. Руслан отмалчивался. -- И тебе кажется, что все очень плохо, хуже некуда!

Павел снова прервался. Сейчас ему придется убеждать, и никто из присутствующих в этой палате не должен почувствовать его внутренние сомнения в том, о чем он скажет своему пациенту, ждущему от него слов надежды.

-- И ты ошибаешься! -- решительно продолжил Павел, добавив в голос настойчивые нотки агрессии. -- Да, плохо. Плохо, но не смертельно. Неоднозначно, сложно. А было бы просто -- не сидел бы я здесь и не объяснял всего этого тебе. Давно бы поставили тебя на ноги. Но - нет, тебе нужен такой специалист, как я. Онколог. Ведь мы, доктора, Руслан -- очень "узкие" специалисты. Всю жизнь лечим что-то одно. Но зато "свою" болезнь знаем от и до. Досконально!

-- Ногу отрежете? -- тихо спросил Руслан, заставив Павла на секунду запнуться.

-- С ногой, Руслан, предстоит расстаться! Никто не предложит тебе другого, более верного лечения. И нигде! Ни в Америке, ни в Японии. И никто! И нигде. Ты готов?

Павел заметил непроизвольное движение Руслана, стремящегося приподняться -- болевой импульс, посланный из зоны роста опухоли в ответ на мышечное сокращение, тут же исказил его черты, и сделал вид, что не заметил.

-- Изменить ничего нельзя! Ногу сохранить -- нельзя! И операция будет тяжелой. И для тебя, да и для меня. Это я тебе обещаю, -- Павел улыбнулся.-- Ведь предстоит удалить всю бедренную кость, вычленив ее из сустава. Кроме того, чем больше тканей мы удалим, тем лучше. Надежнее. Потому что твоя опухоль -- злокачественная, а, значит, она способна распространяться в организме, как бы передвигая свои клеточки по тканям и сосудам. Я думаю, и это тебе следует знать.

Павел говорил все тише и мягче.

-- А теперь -- самое главное! Тебя можно вылечить. Ты не умрешь! Ты будешь здоров. Да, без ноги. Но разве это главное? Ты сильный, я вижу. Нет, не потому что у тебя сильные руки, а грудь, как у быка. Ты сильный по-другому. Дьявольски сильный. Ты даже пока сам пока не знаешь насколько. Поэтому, ты проживешь и без ноги. Да черт с ней, с ногой. Уже два месяца ты не можешь подняться с постели и пойти как раз потому, что она у тебя все еще есть. Она мешает тебе, мучает, болит. Токсины, что опухоль выбрасывает в кровь постоянно, каждую секунду, отравляют тебя. Они действуют на твои почки, на печень и сердце. А не будет ноги -- и через неделю тебя в кровати не удержать! Гарантирую. Парадокс? Да. В некотором роде. Согласен?

-- Согласен, -- сказал Руслан и улыбнулся по-настоящему искренне.

-- Согласны,-- повторили за ним все, кто находился в палате, будто требовалось единодушное решение.

-- Отлично, -- Павел устало поднялся. Подобные разговоры всегда отнимали у него много сил. -- Завтра тебя переведут к нам. И мы еще раз с тобою поговорим. Предстоит обсудить детали. И с вами -- тоже,-- кивнул он в сторону сплоченно стоявших "родственников", не выделяя никого. -- До свидания.

И, пройдя сквозь вновь расступившуюся "стенку", он вышел из палаты.

В ординаторской выпили на посошок. Заведующий отделением был рад, что Павел легко согласился забрать на себя сложного пациента, и с удовольствием наливал по этому поводу.


Надо оперировать. Павел это прекрасно понимал, но внутреннее нежелание выполнять подобную операцию бушевало у него в душе.


Операции, связанные с удалением конечностей, никто не любит выполнять, но не в силу их трудоемкости и длительности. Это как раз пустяки. Об этом хирург не задумывается. Все дело в той противоестественной картине, что возникает перед глазами участников операции, когда удаленная нога или рука, пусть часть -- голень, стопа, кисть, отсеченные последним движением скальпеля, падают на пол на заранее расстеленную клеенку. В кровавых брызгах мертвый орган живого человека -- как немой свидетель: врачи сейчас, здесь -- сделали что-то не то -- унизили, искалечили, изуродовали совершенное человеческое тело, подобие божьего.

И противный склизкий комок перекатывается в желудке, вызывая тошноту, а сотни острых иголок вонзаются в сердце. Вот так чувствует себя хирург под жаркими операционными софитами.


Глава V


"-- Руслан, я к тебе...

Наконец-то, меня заметили. Тишина, как будто выключили звук. Чего они так перепугались? Меня? Странно! Смотрят, как на привидение. Ну просто немая сцена!

-- Руслан, да что с тобой? -- нарушил я эту тишину.

Я прошел вперед, облокотился на стойку кровати, предоставляя пространство Катерине.

-- А-аа, все в порядке, все хорошо, Павел Андреевич. Нога не болит. Совсем.

Еще вчера он жаловался на сильные фантомные боли, что не дают ему уснуть. Что ж, эти боли будут беспокоить его минимум полгода, а быть может и дольше, если он столько проживет, но помочь я не могу, и стараюсь о своем бессилие не думать.

--Руслан, так нельзя, я говорю спокойно, не возмущаюсь. Я уговариваю. -- Шумите! Мешаете мне и другим пациентам. И дышать здесь нечем. Воздуха в палате -- на одного, о-д-н-о-г-о,-- растягиваю я слово для убедительности,-- максимум -- для двух. А вас -- восемь!

Я обвел взглядом присутствующих, будто считая. Троих я видел раньше, помню. Остальных, возможно, нет. А вот этих, самых диких -- я точно не встречал. Они стоят у изголовья кровати, обросшие, черные, не по-городскому грязные и смотрят в сторону, в окно. На них, что ли, орал Руслан? Похоже. Впрочем, дело не мое.

-- Значит, ты понял, принял к сведению, учтешь?

Я сам оставляю ему лазейку. Принять к сведению и выполнить -- разница! Но настаивать бесполезно. И к чему? Трата нервов. Моих! К черту! Выпишу его через неделю, а лучше -- через три дня! Пусть уезжает в родную Ичкерию. Надеюсь, мы никогда не встретимся.

-- Доброй ночи всем.

Я вышел из палаты. Напряженный гул возобновился.

Среди оставшихся больных по-настоящему меня интересует и беспокоит только еще один пациент -- Дмитриев. Он тоже лежит в одноместной. В "полулюксе". Отдельный туалет с унитазом-компакт, на двери палаты -- замок, внутри -- холодильник и телевизор. Не хватает кондиционера и телефона, и я бы сам в ней жил. В эту палату, как правило, кладут по блату -- по распоряжению главного врача, по просьбам наших коллег, моих знакомых, родственников и знакомых сотрудников отделения, и, конечно, за деньги.

Дмитриев один из тех, кто лежит там по распоряжению главного.

Поступил он как простой "смертный" и сначала произвел обычное впечатление. Вернее, никакого. Работяга -- без денег, без связей, без родных. Без понимания ситуации, в которой очутился. В истории болезни записано: место работы -- завод, место жительства -- далеко, номер телефона -- нет! И наружностью Дмитриев обладает неприметной. Неопределенной. Он не высок, ниже среднего, но не карлик, худой, редкие белесоватые волосы, выцветшие голубые глаза над повседневными мешками, средних размеров нос, раздвоенный на кончике, как у артиста Баниониса, плохие зубы. В молодости, наверное, был эдакий живчик, но годы и употребление горячительных напитков, изменили характер. Хорошо представляю образ его жизни. Одинокий мужчина, живущий по инерции. Работа, а потом... Время, которое надо убить! И проще всего -- выпить. Нет смысла уходить из дома. Дома -- тепло и тихо. На бутылку и закусить -- хватает даже при условии, что зарплату платят нерегулярно. Но много ли ему надо? Потом, расслабившись на тахте, покрытой еще маминым покрывалом с вечно плывущим по сине-зеленой поверхности овального озера голубым лебедем, сквозь полудрему смотреть в мерцающий экран старого телевизора. Что показывают? А, все равно! Лишь бы ящик говорил. Чтобы не сойти с ума и не оглохнуть в тюремной тишине.

Медлительный и безразличный, он терпел до последнего".


Глава VI


-- Павел Андреевич, вы можете спуститься?

Звонок в кабинете Родионова раздался около одиннадцати. Свои ежедневные консультации в поликлиническом отделение, где он проводил первичный отбор больных для операций, Павел обычно назначал на час дня.

Не дождались. Значит, срочный больной. Или тяжелый, догадался он.


Между этими понятиями существует разница. Срочный -- это тот, кто требует немедленной госпитализации и с вероятностью в девяносто процентов сегодняшнего оперативного вмешательства. Его состояние может быть удовлетворительным и даже хорошим. Пока. Но оно непременно ухудшится, если не предпринять адекватных мер. А по-настоящему тяжелым больным, обращающимся в онкологическую клинику, врачебная помощь уже не нужна. Поздно!

-- Оставьте его в покое. Дайте человеку спокойно умереть. Поставьте себя на его место, -- уговаривают доктора родных и друзей.

Но те никак не хотят ставить себя на место умирающего. И вообще не хотят, чтобы он умирал. Чаще всего -- искренне. Они настаивают, ругаются, грозят. Они действуют из лучших побуждений.

Безусловно, эти категории смешиваются, наслаиваются друг на друга. Лечить или не лечить? Положить или отказать? Проблема выбора. Как в магазине.


Вызывали урологи. Довольно часто в этот кабинет обращались больные с острой задержкой мочеиспускания, то есть в таком состоянии, когда человек не может опорожнить свой переполненный мочевой пузырь ввиду механического препятствия. Характер препятствия может быть двояким -- это или опухоль, или сгусток крови. Независимо от причины -- показана операция.

"Ну, неохота оперировать, хватит уж на сегодня, не хочу. Простите меня, но пусть меня ждет больной симптоматический, безнадежный", -- просил Павел, шлепая шлепанцами по коридору, сам не зная кого, и не верил, что его просьбу услышат. И ошибся.

В кабинете, как и в урологических палатах, чувствовался тот же устойчивый запах. Павел непроизвольно поморщился.

На старой разболтанной кушетке, стоявшей в дальнем углу кабинета, лежал мужчина. На первый взгляд, он выглядел лет на пятьдесят -- казался истощенным и очень больным. Он не стонал, не жаловался, а молча смотрел в потолок и на его пожелтевшем лице невозможно было прочесть о чем он думал. И на появление Павла он не отреагировал.

За столом, где обычно восседал Бабенко и, сбоку от него, медсестра Лена, сейчас никого не было. Зато из-за ширмы, расположенной прямо напротив двери, раздавались громкие стоны, мычание.

-- Привет. Звали?

-- Добрый день. Павел Андреевич.

Павел заглянул за серое полотнище ширмы, равномерно покрытое многомесячной пылью.

На гинекологическом кресле, забросив ноги на "рога", лежала женщина. Цветастое платье было задрано до пояса, ниже пояса -- ничего. Её голова, со спутанными рыжими волосами, не останавливаясь ни на секунду, металась по оранжевой клеенке, покрывающей холодный металл. Бедра, белые как молоко, мелко подрагивали, а лобок, бугром выступающий выше уровня запавшего живота, покрытой густой рыжеватой порослью, проецировался прямо напротив нижней половины лица Бабенко и издалека казалось, что у него -- борода.

Павел отчетливо рассмотрел крупные капли пота на лбу у женщины и то, как она прикусила нижнюю губу, стараясь перетерпеть боль.

"Бабенко выполняет цистоскопию, -- понял Павел -- исследование, позволяющее осмотреть полость мочевого пузыря визуально через металлическую трубку с увеличительной линзой на конце, диаметром приблизительно один сантиметр. -- Процедура не приятная, болезненная, но не дорогая, и в общем-то простая".

Женщина опять застонала сквозь закушенные губы и что-то невнятно проговорила.

-- Сергей Арнольдович, -- заговорил Павел раздраженно, -- здесь у вас женщина, там -- мужчина. Я понимаю, ничего страшного. Но какие-то нормы приличия должны соблюдаться! Как-то нехорошо.

-- Павел Андреевич, она же за ширмой. Потерпите, дорогуша,-- Бабенко продолжал осматривать полость органа в окуляр и разговаривал одновременно и с Павлом, и со своей пациенткой. -- Вызвал её по очереди. И потом... им -- не до того. Правда, дорогуша?

Женщина и в этот раз промычала что-то невразумительное, боясь открыть рот и не сдержаться, и разразиться животным надрывным плачем. Нет, ей было не все равно. Помимо боли, ее мучили обида и унижение. Сегодня, впервые войдя в кабинет, она была обескуражена присутствием здесь пациента мужчины -- тот лежал на кушетке, высоко задрав рубашку, опустив расстегнутые брюки и черные хлопчатобумажные трусы, обнажив свой живот для осмотра. Вопросы, заданные доктором в первые минуты беседы, также огорошили её непривычной бестактностью. Ее шокировало предложение раздеться и то равнодушное внимание, что оказывал ей доктор, пока она, стоя прямо напротив него, неловко стаскивала с себя колготки, затем -- трусы, а потом, поддерживая обеими руками платье на уровне живота, переминаясь с ноги на ногу и стесняясь повернуться к доктору задом, смешно пятясь, взбиралась на кресло. Сейчас она лежала на кресле с закрытыми глаза и сквозь боль прислушивалась к тому, о чем говорил доктор, уткнувшись в её гениталии. И открывать глаза, раньше чем окончатся ее мучения, она не собиралась.

-- Кого осматривать? -- после паузы, заполненной долгим укоризненным взглядом в сторону Бабенко, спросил Павел.

-- А вон того, на кушетке.

Павел еще раз окинул взглядом картину происходящего.

Бабенко по-озорному вглядывался в окуляр тубуса, торчащего из женской уретры. Он максимально приблизил лицо к наружным половым губам и левой щекой задевал их по рыжеватым курчавым волосам. Медсестра, ненатуральная блондинка, привлекательная, но слишком крупная, с широкими плечами, широким задом, толстыми ногам, наблюдала за процедурой сверху, немного отстранившись назад, лениво переводя свой взгляд с женского живота на лысеющую макушку доктора. Пациентка, сжавшая кисти в кулаки, будто готовила удар своему истязателю, не ритмично подергивалась всем телом, жмурилась и покусывала губы.

Павел еще раз устало вздохнул и вышел из-за ширмы.

Больной по-прежнему лежал неподвижно. Павел взял один из стульев, стоящих у стола, донес его до кушетки и сел. Нет, он не пошевелился. У Павла мелькнула мысль, уж не в коме ли пациент? Вроде, нет, выражение глаз осмысленное.

-- Что беспокоит? -- начал Павел без предисловия -- не выяснив ни имени, ни фамилии, ни возраста, не представившись сам. Больной и в самом деле показался ему тяжелым -- лишние формальности были ни к чему.

-- Болит. Живот. Справа.

Неожиданно мужчина заговорил ровным спокойным басом, и Павел подумал, что этот голос в данный момент не сочетается ни с истощенным телом, принадлежавшем, скорее, подростку, ни с безразличным поведением, свидетельствующим о том, что человек болен и силы его на исходе. Болен! Павел уже успел обратить внимание на патологическую асимметрию живота -- справа, в подреберной области, через переднюю брюшную стенку выбухала опухоль. Ему, опытному доктору, это сразу бросилось в глаза. Павел прикоснулся к коже. Она была горячей. Пощупал живот. Очень мягко потрогал саму опухоль, не причиняя боли. Большая. Сантиметров двадцать, определил он, впрочем, возможно еще больше. Проверил пространство подмышечных и надключичных областей и не обнаружил в этих зонах данных за метастазирования в лимфатические узлы. Впрочем, диагноз рака или какой-то иной формы злокачественной опухоли почки -- сомнений не вызывал. И огромные размеры опухоли, и общее тяжелое состояние больного, которое, как понял Павел, быстро ухудшалось в последнее время  -- позволяли безапелляционно выставить этот страшный диагноз. И прогрессирующая потеря в весе, и интоксикация, и гипертермический синдром, и анемия, и боль -- достаточно?

-- Сколько вам лет? -- спросил Павел по врачебной привычке.

Случай казался ясным: симптоматика! Другими словами, лечение по симптомам. Болит -- прием обезболивающего. Температура -- средств для ее понижения. Кровотечение из распадающихся тканей опухоли -- гемостатические препараты. Оперировать -- поздно! Слишком большая опухоль, слишком плохое самочувствие.

Но ответ удивил: -- Тридцать восемь.

Только что Павел не сомневался, пациент, безучастно лежавший перед ним, по крайней мере, на десять, пятнадцать лет старше.

Возраст менял ситуацию. Как бы плохо больной не выглядел сейчас, у него наверняка сохранились жизненные резервы -- человек, вообще-то, создание живучее.

Павел задал еще один вопрос: -- Болеете давно?

-- Неделю, -- после раздумий медленно ответил пациент и, наконец-то, вопросительно посмотрел на Павла.

Павел знал, в психологии человека заложено свойство отождествлять время начала болезни со временем, когда он сам, наконец-то, обращал на нее свое внимание. И ничего поделать здесь нельзя! Подавляющее большинство больных искренне удивлялись, когда им объясняли и доказывали тот факт, что рак, эта страшная болезнь, не возникает в один день. Что процесс роста опухоли довольно медленный и постепенный. Что при выполнении элементарных приемов самоосмотра и простом анализе своего самочувствия, определить болезнь в ранних стадиях несложно, еще до того, как она станет необратимой и смертельной.

Павел откровенно заскучал. Сейчас придется разговаривать. Длительно и, конечно же, безуспешно убеждать больного в том, что болеет он, скажем, год --об этом наглядно свидетельствовали размеры опухоли. Терять время ему не хотелось.

"Нет, беседовать, пожалуй, не будем. В другой раз. Парень молодой, надо положить, вдруг потянет", -- решил он и, вставая, произнес. -- Будем вас оперировать. Готовьтесь.

-- Хорошо. Ладно, -- ответил мужчина, не повернув головы, но пожав плечами, как бы договаривая: конечно, какой разговор.

-- Сергей, кладите, -- обратился Павел к Бабенко. --По-срочному.

Как раз в этот момент Бабенко закончил выполнение процедуры и выглянул из-за ширмы. Павел услышал, как постанывая и учащенно дыша, с кресла спускается женщина, и поскорее вышел из кабинета.


На следующий день Родионов еще раз осмотрел больного Дмитриева. Он по-прежнему не сомневался в первоначальном диагнозе. Уж больно тот был истощен. Доброкачественные опухоли достигают временами огромных, невероятных размеров, но даже в таких случаях не вызывают столь стремительную потерю в весе. Диагноз подтверждали и другие симптомы -- анемия, вечерние подъемы температуры до тридцати девяти, рост количества остаточного азота и мочевины в крови. Эти показатели указывали на функциональные возможности здоровой почки, левой. У Дмитриева они задержались на отметке верхней границы физиологической нормы. Еще немного и процесс приобретет необратимый характер. Наступит декомпенсация -- она могла наступить в любой момент, и тогда -- думать об операции уже не придется.

Его начали лечить. В течение трех первых дней его пребывания в стационаре Дмитриеву ввели внутривенно пятнадцать литров различных лекарственных растворов. В целом, с одной-единственной целью вывести из его организма побольше токсинов.

Пока об улучшении говорить не приходилось. Впрочем, и времени прошло мало.

На четвертый день в процесс излечения Дмитриева вмешались непредвиденные обстоятельства -- им заинтересовался главный врач.

Павел получил "распоряжение" перевести Дмитриева в лучшую "люксовую" палату. Целевым назначением для него стали поступать медикаменты.

Необоснованная забота казалась странной, она настораживала. Но мало ли какие рычаги включились и на каком уровне? Павел был не против. Он искренне хотел спасти своего пациента. Каким образом, с чьей помощью -- какая разница?

И вот, через две недели в результате целенаправленной интенсивной терапии состояние больного улучшилось настолько, что позволяло, не оглядываясь на недавнее прошлое, его оперировать.

Дмитриев оставался малоразговорчивым и замкнутым.

На повторно заданный вопрос, согласен ли он на операцию, он также, как и в первый раз, коротко ответил: -- Хорошо, ладно.

И опять пожал своими узкими плечами. Он пожимал плечами каждый раз, когда раздавался его монотонный бас, и такая синхронизация голоса и телодвижения напоминала нервный тик. Но когда Павел напрямую спросил у него о причинах навязчивой заботы со стороны больничной администрации, он промолчал и ни единым жестом не подтвердил, что услышал вопрос. И Павел к этому больше не возвращался.


С момента операции прошло дней десять.

Произошло маленькое чудо.

Раскрыв брюшную полость, Павел даже поморщился под маской -- как плохо!

Опухоль размером с волейбольный мяч выбухала из раны, отодвигала все органы влево и не оставляла хирургу пространства для работы. Её ткань просвечивала через истонченную паранефральную клетчатку и отливала багрово-красным. Своим верхним полюсом она уходила глубоко под печень, по левой поверхности плотно предлежала к очень крупной вене, нижней полой, а восходящая часть двенадцатиперстной кишки была распластана на ней, как чулок на яйце для штопки. Окружающие почку сосуды, в норме -- почти не заметные, у Дмитриева, вследствие нарушения оттока крови по ним, вызванного огромным объемом самой опухоли, выглядели как толстые-претолстые червяки темно-синюшного цвета -- в кинематографическом кошмарном сплетении они окутали своими извитыми пульсирующими телами голову ребенка, выедая ему глаза, забивая рот и ноздри.

-- Саркома, выпалил ассистирующий Павлу врач-интерн, демонстрируя свою эрудицию в области патоанатомии.

-- Пожалуй, ты прав,-- Павел был склонен согласиться с мнением молодого доктора. -- Саркома,-- протянул он раздумывая. -- Откуда ты знаешь, как она выглядит?

-- Обижаете, Павел Андреевич,-- совсем не обидевшись, а напротив, гордясь, что угадал, весело улыбнулся интерн.

А Павел размышлял, стоит ли продолжать вмешательство. Или закончить вот на этом этапе -- диагностическом? Шансов, что удастся удалить опухоль радикально, без нарушения ее целостности, "отойдя" от всех жизненно важных анатомических структур, было не много. Но он бы не сказал, что их нет совсем. Были! В случае, если опухоль окажется саркомой, а вероятность этого он оценивал процентов в девяносто пять, сколько проживет пациент в дальнейшем? По статистике -- десять месяцев. Сначала, два -- три месяца будет восстанавливаться после операции, а потом, последние два месяца -- медленно умирать, с каждым днем теряя силы, сожалея и коря себя за то, что в свое время не отказался от тяжелой и мучительной операции. И все-таки стоит попытаться выполнить радикальную операцию? На это уйдет часа четыре, как минимум. Он зверски устанет, но это, конечно, ерунда, пустяки. А вот в послеоперационном периоде придется волноваться по-настоящему. Приезжать вечерами и по выходным, бегать по десять раз в день в реанимацию, осматривать, перевязывать, ругаться с медсестрами, чтобы спешили, помогали, выполняли, что назначено, что необходимо. А без их содействия больного не выходить. Одним словом, на некоторое время он создаст себе неприятную беспокойную жизнь. Тоже ерунда - лишь бы выжил больной...

Похожие мысли проносились в сознании Павла, но, скорее, это был особый своеобразный внутренний контроль. Еще ни разу он не отказался от выполнения операции, принимая во внимание подобные доводы, и дал себе слово, что когда такие аргументы будут иметь для него хоть какое-то значение, он уйдет из хирургии.

Значит -- попытаться? Конечно! А если не получится? Впрочем, пока путь назад еще не был отрезан. Стоит попробывать отделить опухоль от нижней полой вены. В случае, если такая попытка не увенчается успехом, его совесть будет абсолютно чиста -- поздно. Да и главному легче будет все объяснить. Он поначалу и забыл, что оперирует отнюдь не рядового больного. Эта деталь только сейчас всплыла в его памяти.

-- Что, пробная? -- ехидно спросил Шапкин, врач-анестезиолог.

Из-за спины Павла он заглянул в рану и оценил увиденное по-своему.

-- Кто сказал? -- раздраженно отозвался Павел, даже не посмотрев в его сторону.

-- Ну, ну, дерзайте, -- в этот раз почти не слышно пробормотал Шапкин и вернулся к изголовью операционного стола, на свое рабочее место.

-- Начали. Все готовы? -- Павел обращался к операционной сестре и своему ассистенту. -- Без тени сомнения.

Остальные кивнули.


На шестой день после успешно проведенной операции, в результате которой опухоль у Дмитриева была удалена, Павел получил результат гистологического исследования. В графе данные исследования аккуратным детским почерком, принадлежавшим санитарке патологоанатомического отделения, было выведено одно слово -- "гемангиома", но означало оно многое.

Гемангиома -- доброкачественная опухоль, состоящая из сосудистой ткани. При опухолевой патологии почек они встречаются редко, не чаще, чем в полупроценте случаев, и, обычно, достигая больших размеров, как у того же Дмитриева, превращаются в гемангиосаркому, то есть злокачественную опухоль из тех же анатомических структур. Визуально они выглядят одинаково. Учитывая общее тяжелое состояние больного Дмитриева, все хирурги, осматривающие его ранее, однозначно предполагали злокачественный характер процесса и -- ошиблись! К счастью!

Теперь, ретроспективно анализируя статус Дмитриева до операции, Павел, конечно, легко нашел объяснение всем симптомам: и интоксикации и, как следствие последней, анемии. Опухоль, хотя и оставалась доброкачественной, но достигла таких размеров, что ее кровоснабжение оказалось серьезно нарушенным. В ее толще стали появляться множественные очаги некрозов -- омертвения, которые приводили к интенсивному распаду ткани и нагноению. Мертвые ткани продуцировали токсины и те, всосавшись в кровь, действовали практически на все органы и системы, провоцируя и анемию, и подъем температуры, и рост показателей остаточного азота и мочевины. Вот так. Все просто и укладывается в клиническую картину.

Сразу же после операции, практически на следующий день, состояние Дмитриева стало улучшаться, а все симптомы -- постепенно исчезать. И этот факт, поначалу также удививший, сейчас нашел свое объяснение.

Прочитав ответ гистологов, Павел направился к Дмитриеву в палату.

-- Как дела, получше?

-- Нормально,-- вяло отозвался пациент.

Павел внезапно разозлился. Он, Павел Андреевич Родионов, спас жизнь этому человеку! Ни один другой хирург, работающий в городе и области, не сделал бы этого! Не потому что он гениальный, самый лучший или искусный, нет! Просто потому, что только Павел, в силу сложившихся обстоятельств, обладал необходимым для этого опытом. И огромным! И здесь есть его заслуга, есть! Он осознавал это. Он гордился собой и своим умением. А тот, кто, казалось бы, должен быть неимоверно ему благодарен, разговаривал с ним с демонстративным пренебрежением.

"Наплевать, в конце концов -- скажу и уйду", -- зло подумал Павел.

-- Эй, больной посмотрите на меня. И послушайте,-- другим тоном, стерев с лица улыбку, продолжил говорить Павел. -- Запоминайте, повторять не буду. Получили результат гистологического исследования "вашей" опухоли. Опухоль -- доброкачественная. То есть, другими словами, у вас рака нет! И саркомы -- нет, -- пояснил Павел.-- Понятно?

-- Нет! -- неожиданно встрепенулся Дмитриев.-- Как нет? Что... значит, я не умру? -- в его голосе звучало недоумение.

-- А кто вам говорил, что умрете? -- удивился Павел.

-- Говорили.

-- Я повторяю, не умрете! Рады? -- Павел глубоко вздохнул, подчеркнув, как он устал от их беседы.

Если Дмитриев и радовался, то внешне его радость никак не проявилась. Его лицо вытянулось. И без того запавшие светлые глаза, казалось, совсем побелели и провалились куда-то вглубь черепа, обтянутого пожелтевшей высохшей кожей. Он отвел их в сторону, плечи его затряслись. Он был готов разрыдаться. Такая разительная перемена, такая неадекватная реакция на добрую новость заставили Павла передумать и он решил не уходить.

"Может не поверил? По принципу -- все наоборот. Думает, раз говорят -- все хорошо, значит -- все очень плохо. Есть такая категория больных. Впрочем, на аналитика он не похож".

Павел стоял перед ним и внимательно наблюдал. Он заметил, что Дмитриев вспотел. Не притворяется. Мелкие капельки пота уже катились по лбу, вискам, щекам, собираясь на ходу в коротенькие ручейки, смывающие с лица многодневную грязь, оставляя след. Казалось, что сейчас он находится в трансе. Его взгляд, только что встревоженный, беспокойно-мечащийся, вдруг застыл, словно зрачок замерз в прозрачном озере стекловидного тела.

-- Что с тобой? -- Павел тряхнул Дмитриева за плечо.-- Не веришь? Показать заключение? Давай, пойдем со мной. Я при тебе открою историю и ты сам во всем убедишься.

Дмитриев очнулся.

-- Спасибо, я вам верю, спасибо, -- произнес он отрешенно.

-- С тобой все в порядке? -- Павел и сам начал нервничать

и поэтому обращался к пациенту на ты.

-- Да, все в порядке,-- произнес Дмитриев поспокойнее, почти не разжимая зубов.-- Идите. У вас, наверное, дела.

-- Ну, что же... -- Павел еще раз тревожно посмотрел на больного.

Да, Дмитриеву стало лучше.

--Успокаивается, -- с облегчением подумал Павел, -- но мне

и в самом деле пора.

Через полчаса Павел позвонил главному врачу и проинформировал того о результате гистологического исследования. Но главный повел себя странно. Павлу почудилось, он тоже расстроился.

Возможно, однако, все было совсем не так. По телефону -- судить трудно.

А Дмитриев с каждым днем все глубже и глубже проваливался

в холодную бездну депрессии. Это стало очевидно уже на следующий день после их разговора о результатах гистологического исследования. Вместо того, чтобы воспрянуть и оценить -- насколько ему повезло, он замкнулся окончательно, перестал говорить вовсе, почти перестал есть.

Но несмотря ни на что, процесс выздоровления протекал нормально, хотя и замедлился.

Что происходит -- Павел не понимал. Несколько раз он видел, как Дмитриева навещал главный врач, но настроение больного не менялось.

Другие посетители к нему не приходили. Никто о нем не спрашивал.

"Он просто ненормальный! Показать его психиатру? Те и нормального признают дураком. Организовывать подобную консультацию сложно и муторно. Не буду", -- рассуждал Павел, оставляя все, как есть.

А в тот день, когда Павел наметил для Дмитриева дату выписки, события приобрели непредсказуемый и трагический характер.


Глава VII


"7 июня, понедельник, 20.00.

-- Все, Катя, спасибо. Мы закончили, -- Катя смотрит на меня вопросительно и уходить не собирается, а я смотрю на часы. 20.02. Ничего срочного. Я благополучно завершил обход и теперь, если не произойдет что-то экстренное, пару часов практически свободен. В десять мне предстоит еще раз по быстрому пробежаться по всем этажам, а потом -- можно отдохнуть. И Отпустить девочку, а самому посмотреть телевизор и почитать? Катя меня опередила.

-- Павел Андреевич, может быть, выпьете со мною чаю?

Она произносит это с такой игривой и двусмысленной интонацией, что я сдаюсь. Не сделать этого сейчас... а вдруг она уговорит меня позже? Тогда я не высплюсь, и завтрашний рабочий день -- насмарку! Два часа до десяти -- вполне достаточно.

-- Хорошо, -- я ласково улыбаюсь. -- Мне в голову пришла неплохая мысль,-- машинально я продолжаю думать о репутации -- и своей, и, между прочим, ее,-- давай-ка спустимся на шестой этаж. Это прямо под нами, но все-таки -- другое отделение. Люкс у них свободен. Там и посидим. Хорошо?

Я имею в виду такую же палату, как та, в которой у нас на этаже лежит Дмитриев, с телевизором, туалетом, замком.

-- Здорово! Побежали!

Катя выпалила эти слова с таким энтузиазмом, что мне опять стало немного стыдно. Вот что значит молодость!

Мы направились к лестнице. По дороге я заглянул в свой кабинет и прихватил с собой пару бутылок пива. Вместо чая.

Открыть пиво я не успел. Как только мы вошли и за нашими спинами автоматически защелкнулся замок, Катя принялась раздеваться. Сначала неуверенно, бросая на меня быстрые взгляды из-под опущенных ресниц, а потом -- все быстрее и быстрее. Через несколько секунд она в последний раз вопросительно посмотрела на меня и... и белоснежный халат упал с ее плеч одновременно с лифчиком.

Теперь Катя стояла передо мною в белых узеньких трусиках

и матерчатых тапочках на босу ногу. Маленькая грудь с небольшими светлыми сосками была покрыта ровным загаром. Мысль о том, что эта девочка загорала голой возбудила меня и я, молча, как и минуту назад Катя, принялся теребить пуговицы своего халата.

Стаскивая через голову свою операционную куртку, я почувствовал, как легкая девичья ручка уверенно пробралась ко мне в трусы.

Кровать поскрипывала в такт ритмичным движениям, отвлекая...

Катя, лежа подо мною, обхватив меня мускулистыми ногами и положив стопы мне на ягодицы, старательно двигалась. У нее была прохладная упругая кожа и влагалище нерожавшей женщины. В первые минуты она попыталась в голос стонать. Я прошептал ей на ухо, что мы, все-таки, на работе, в больнице. Она вняла и страстные стоны сменились веселым мелодичным смехом, как мне казалось, искреннем!

Я ускорил темп...

Словно ударил гром: бам-мм-м! Где-то очень близко. Над ухом. Что случилось? А-а, что-то упало! Что? Но кровать, под нашими телами, еще держалась, остальное -- было неважно. Пора! Моя сперма стремительным и неудержимым потоком излилась во внутрь горячей тесной полости. Забыв о моем предупреждении, Катя запричитала: -- Ах, ах, ах".


20.35.

-- Молчи и слушай.

-- В...ули.

Голоса раздавались совсем рядом. И в какой-то момент Павлу показалось, что говорившие вошли в палату. Прислушаваясь, Павел приподнялся, опираясь на локти. Катя, улучив момент, несколько раз глубоко вздохнула, а потом, обогатив свое юное тело кислородом, еще плотнее сомкнула свои бедра вокруг его талии.

Никого. Ух, действительно показалось. Все в порядке!


20.42.

-- Должен, мы договорились.

В ответ невнятное бормотание: --Н-нь -- гу...гу...гу.

И снова тот голос, что звучал погромче: --...ешь ...йешь ...подумай ...я не знаю ...лучше ...верю ...ешь.

Длинная фраза закончилась словом "завтра". И снова невидимый собеседник несколько раз повторил "гу, гу, гу", словно во рту ему что-то мешало. И опять -- "ешь".

Павел разбирал отдельные слова, он их смысл уловить не пытался, как если бы в комнате работал телевизор или радиоприемник. Ему было не до слов. Катя под ним опять раскачивала и елозила тазом, набирая темп: из стороны в сторону, вверх -- вниз. И он сосредоточился на ее теле. Расширенные зрачки, учащенное дыхание, напрягшиеся соски, резкий сумасшедший аромат и -- горячая волна омыла его член.

-- Сволочь, сделаешь, -- звонкий звук пощечины и глухой сдерживаемый стон оторвали Павла от женщины, но и она, достигнув пика своего наслаждения -- восхитительного мига оргазма, утратила свою активность и двигалась лишь по инерции.

-- Катя, ты слышишь? -- шепотом спросил Павел.

До конца не осознанное беспокойство закопошилось где-то на заднем дворе его сознания. Может быть -- ему знаком этот голос? Черт его знает.

-- Что? А-а, это? Слышу. Заслонка вылетела.

-- Что? Какая заслонка? -- удивляясь, переспросил Павел. Он еще не вышел из нее и продолжал, словно позабыв, по-прежнему лежать на ее теле.

-- Вон та! Видишь валяется.

Катя извлекла из-под него свою руку и указала пальчиком в центр комнаты.

Павел обернулся. У противоположной стены, на полу, покрытом коричневым линолеумом, дешевом и некрасивом, действительно лежал предмет, издалека напоминавший щит, выкрашенный в светло-зеленый цвет больничных стен. А под потолком серым пятном зияло отверстие, совпадающее с ним по площади и форме. В глубине этой дыры были видны черная металлическая труба, провода, что-то еще.

-- Коммуникационная шахта, -- догадался Павел.

-- Вентиляция. А может и нет. Не знаю. Но если на пятом курят, здесь воняет, и даже у нас, на седьмом -- воняет, -- продолжала разъяснять Катя, лениво облизывая ему лицо.

-- Ага,-- пробормотал Павел, -- На пятом.

Павел размышлял. Обрывки разговора показались ему необычными. И потом -- звук удара. И стон. Его он слышал отчетливо. Придется выяснить, что происходит. Ведь в больницах случается всякое. Как и в любом другом публичном месте, люди здесь общаются, а значит и не дружат, ругаются, дерутся. И не только -- они выпрыгивают из окон, воруют наркотики, вступают в половые отношения, убивают и умирают. А если принять во внимание потенциал негативной энергии, присутствовавший под ее крышей, то такой выброс эмоций совсем не удивляет. И Павел совсем не желал, чтобы на его дежурстве произошло нечто подобное.

-- На пятом? В гинекологии. Интересно, кто и кого столь интенсивно заставляет там кушать? -- вспомнил он последние слова. -- Катенька, ты -- чудо.

Он начал подниматься.

--Ты уходишь? Вы...

-- Катя, Катя, -- он шутливо погрозил ей пальцем. -- У нас с тобою -- рабочий процесс. Не забывай. Я спущусь в гинекологию, а ты прибери в палате и поднимайся в отделение. Я еще зайду.

--Я жду, -- протянула Катя так томно, как только ей позволил ее девичий темперамент, не омраченный расставаниями, изменами, горькими разочарованиями. Павел улыбнулся.

Оставшись в одиночестве, Катя лениво потянулась и перекатилась на живот. Вставать не хотелось. Имеет она право на несколько лишних минут. Никто за это её не поругает.

Ей было хорошо. Было тихо и тепло. Она лежала в чистой постели, хранившей запах мужчины, смешанный с ее собственным. И спешить действительно было некуда. И оправдываться ей не придется. Можно еще раз насладиться только что пережитыми мгновения, вспоминая и воссоздавая свои чувственные ощущения мысленно.

К Павлу она чувствовала искреннюю симпатию и интерес и то, что он был ее непосредственным начальником, в сущности, значило для нее немного. Она была еще слишком молодой и бесшабашной для долгосрочных расчетов и прогнозов. Сиюминутное удовольствие и радость -- вот что притягивало её и манило. И, сама не понимая да конца этого чувства и его значения, она была ему благодарна. Не Павел затащил ее в кровать, раздавливая сопротивление своим авторитетом и положением. Нет. Он не заставлял её, как другие, давиться с ним водкой -- а после водки ее тошнило, прежде чем повалить ее на больничную койку, прежде чем согнуть её пополам у стола в ординаторской. Нет. Хотя... И усталые хирурги, принявшие для тонуса, и рьяные интерны и задумчивые клинорды и любознательные студенты-старшекурсники -- все лучше, чем разбитные сопляки со двора, где она жила со своими родителями с самого рождения. Те разговаривали с ней привычным матом. Этим же языком выражали свои притязания на ее тело. И приходилось уступать. Потому что было страшно! Не хотелось быть избитой или обритой наголо глумящимися волчатами. Не хотелось бояться каждый день, что вот сегодня тебя затащат в подвал, где обкурившись или надышавшись клея или какой иной гадости свора подонков изнасилует её и надругается, и изуродует чистое красивое юное тело. Нет, уж лучше дать -- самому сильному. И она -- давала.

В больнице все происходило по-другому. Чистые простыни... Некоторые из ее подружек брезговали. Да, на их бледно-серых застиранных поверхностях хорошо были видны разводы и узоры. Мочи. Крови. Гноя. Всего вместе. Ерунда! Простыни стираются в прачечных. И они, небось, почище тех, что выдают в банях, куда бегают ее подруги, чтобы трахнуться на тамошних диванах, лоснящихся от подсохшей спермы. А в больнице постоянно есть вода. Не может её не быть! Душа, конечно, в палатах нет, не предусмотрен, но умывальники -- в каждом помещении. Есть возможность подмыться. А это -- не маловажно! И на работе -- она всегда сытая. На кухне столько остается! Даже сейчас, когда все кричат, что денег на питание больным нету. Неправда! Не вкусно, но много. И больным хватает, и самым-самым бедным. А те, что побогаче, заискиваясь, дарят конфеты, шоколадные плитки, апельсины. На праздники -- шампанское и коньяк. И нередко! Она не любительница, но почему бы не пригубить с подругами во время вот такого дежурства, как, например, сегодня. И высыпается она хорошо! Обычно -- высыпается. На дежурстве -- поднимают нечасто. Может, отделение спокойное? Плановое. Наверное. А еще -- бесплатные лекарства. И доктора стараются помочь, если кто-то из близких вдруг заболеет. У Кати, слава богу, из родных никто не болеет, но -- на всякий случай -- приятно знать. А аборты? Да мало ли чего еще. Всего не предусмотришь! Обо всем не расскажешь. Ох, с работой ей определенно повезло!

Две бутылки пива так и остались неоткрытыми. Паша про них и не вспомнит, подумала Катя и одну открыла и сделала глоток прохладной горько-сладковатой пьянящей влаги. Вкусно. Хорошо. Она облизала с губ пену. Еще...

Волна истомы накатила и унесла, убаюкивая. Она задремала, утомленная любовью и мыслями, разбавленными легким алкоголем.


-- Мы тебя убьем.

Катя встрепенулась. Неужели заснула? Сколько времени?

Она по-прежнему лежала обнаженная на жесткой больничной койке, поскрипывающей каждой своей растянутой пружиной, повернувшись на правый бок, подложив ладошку под щеку, как учили в детском саду, а левую руку -- пропустив между бедер, словно защищаясь.

"Проспала?"

Ей показалось, что в дверь стучали. Или, наоборот, захлопнули? Она прислушалась, но звук не повторился. Кто-то сказал, что убьет ее? Нет! Все приснилось. Сколько же времени? Почти половина десятого. Значит... На минуту Катя задумалась, стараясь сообразить -- значит, спала она минут двадцать пять, не больше. Ничего, терпимо.

Она вскочила. В минуту набросила на себя трусы, лифчик, халат, сунула босые ступни в легкие разношенные тапки, взглянула на себя в крошечное карманное зеркальце, что всегда носила при себе, и снова его спрятала. Готова! На свежем юном лице не было и следа сонливости, утомления и отпечатка пережитого наслаждения. Оно было беззаботным и по-кукольному невинным. И когда она вышла из палаты, гостеприимно приютившей ее на полтора часа, она уже позабыла и про свой сон, и про странные звуки, наполнившие палатное помещение сиюминутной тревогой и недосказанной угрозой.


Десятью минутами раньше, в то время пока сонные мечты и грезы владели Катериной, к дверям палаты подошел человек в белоснежном накрахмаленным халате. И громко постучал. А затем сильно дернул за ручку. Заперто? Он снова постучал. Он действовал не таясь и шумно, не стесняясь потревожить в поздний час больных и персонал.

Из сестринской, расположенной довольно далеко, а именно через три или даже четыре палаты, выглянула, а затем вышла дежурная сестра и, узнав стучавшего и немного оробев, поспешно приблизилась к нему: -- Добрый вечер, -- и догадавшись, чего он ждет от нее, объяснила: -- А палата -- пустая. Открыть?

-- Ах, пустая. Да нет, не надо. Кажется я перепутал этажи. Мне -- на седьмой. Прости, деточка, перепутал. У вас все в порядке?

-- Да. Все спокойно, обход Павел Андреевич провел.

-- Павел Андреевич дежурит? Чудесно! А где он, кстати?

-- У себя, наверное. От нас ушел давно. Часа два назад.

Сестра отвечала не задумываясь и совсем не врала. Тот факт, что Павел в течение часа находился на этом этаже, был ей нет ведом.

-- Значит у себя. Спасибо, дружок,-- задумчиво пробормотал "белый" халат.


Павел неторопливо шел по коридору. Проходя мимо настежь распахнутых дверей больничных палат, он невольно улыбался, все еще держа в уме милое Катино личико и смешной тон, коим она, наивная, изображая из себя возлюбленную уходящего в поход рыцаря, попрощалась с ним.

"Куда я? Ах, да, в гинекологию, -- вспомнил он почему оставил влюбленную сестру. -- Ждать лифт не буду. Спущусь. Труда не составит".

Вскоре он стоял перед нужной дверью.


Однажды, войдя в палату на утреннем обходе, Павел застал молодую пару в пикантной ситуации. Буквально за час до операции. Возможно, девушка, а оперироваться предстояло именно ей, таким не традиционным образом успокаивалась? А если вдуматься -- способ хорош. По физиологическому эффекту -- в самую точку. Сначала выброс адреналина, а потом -- спад, до опустошения. Полное освобождение от тревожных мыслей, забот и только мягкая приятная усталость и сонливость. Хороша премедикация! В общем, когда в палату входит доктор, он, естественно, не стучит.


В палате действительно находилось двое. Женщина лежала на спине, укрывшись до подбородка простыней. Черты ее лица были спокойны, разглажены. Рядом с постелью в массивном кресле, уткнувшись в газету, сидел её пожилой супруг.

Он вопросительно посмотрел на Павла и устало улыбнулся, топорща обвисшие усы: -- Добрый вечер, доктор.

-- Добрый, -- Павел улыбнулся в ответ и задал -- обоим -- традиционные вопросы: -- Как себя чувствуете? Что-то вас беспокоит?

-- М-да, все хорошо. Людмила Александровна заходила, -- ответил муж.

-- Хорошо? Значит, все в порядке? -- переспросил Павел. -- Ко мне вопросов нет?

-- А вы кто? -- вежливо поинтересовался муж.

-- Родионов. Заведующий хирургическим отделением, -- пояснил Павел. -- На данный момент -- ответственный врач.

--Ясно, но мы вроде бы все с Людмилой Александровной...

-- Ну и ладненько, -- не дослушал Павел.

Ему здесь делать нечего, понял он, но и объяснять ему что-либо -- не надо. Нет такой нужды. Заглянул врач в палату -- внимание больному. Если в этой палате и бушевали страсти когда-то -- сейчас все в порядке.

И хорошо, с облегчением подумал Павел. Развернувшись, он заспешил к себе.

С пятого на седьмой он поднялся на лифте. Не высоко, но -- из принципа! За суточное дежурство легко можно набегать несколько километров.

Отделение казалось опустевшим. Пустой коридор, больные разошлись по палатам, на сестринском посту, что расположен посередине отделения, тоже никого.

Он выругался вслух: -- Черт! И ведь замечание -- не сделать! Кто сестру увел? Я. А тех двоих -- только тронь. В моей ситуации -- лучше не трогать. Нарвусь на грубость, и вообще, чем меньше поводов для обоюдного раздражения, тем меньше болтовни. Впрочем, Катя наверняка перескажет сюжет вечера своим подругам. Это у сестер -- как правило. Интересно, что она расскажет обо мне?

Нет, по-серьезному, не интересно. Ничего не изменится в его собственной самооценке, подумал Павел.

Далеко впереди себя, в конце коридора, он вдруг заметил высокую фигуру, облаченную в белый халат. Человек удалялся быстрым шагом. Еще секунда, и он скроется за углом. Высокий, широкоплечий.

"Константин! Кто же еще? Что он тут делает так поздно? Куда бежит? А-а, в реанимацию".

Выход из отделения с дальней от лифта стороны, там только что скрылся человек в белом халате, считался "черным ходом" и был удобен для посещения опер. блока и реанимации. На остальные этажи было удобнее попасть, пройдя по центральной лестнице, или по боковой, где был расположен пассажирский лифт. Им только что воспользовался Павел.


Глава VIII

(не имеющая отношения к сюжету, а лишь иллюстрирующая тот факт, что в больнице может случиться всякое).


По общечеловеческим меркам дядя Ваня человеком был определенно положительный -- вел он добропорядочный образ жизни, жене не изменял, пил мало. (И, возможно, последний факт и не имел того фатального значения, что потом, ретроспективно, ему приписывали. Вполне можно допустить, что имело место обычное неблагоприятное стечение обстоятельств: невезение и непруха, банальные, как времена года). ...Растил сына и дочь. Вырастил! И однажды решил отдохнуть в санатории -- в одном из многих, коими славен курортный город Сочинск. В санаторий, разумеется, они должны были отправиться вместе -- он и его спутница жизни, законная супруга. Но та неожиданно захворала. Сказался возраст. Чтобы путевка не пропала, дядя Ваня уехал один.

Сосед по купе попался компанейский. Шебутной, веселый. Как водится, выпили. Не устоял дядя Ваня уговорам искусителя-соседа и изрядно приложился к бутылке, выставленную на стол. А что? Ехал отдыхать!

В Сочинск поезд прибыл по расписанию, почти ночью.

Сойдя с него, дядя Ваня почувствовал недомогание. Да просто очень хреново он себя почувствовал. Высокая непривычная влажность в купе с жарой, алкоголь и элементарная физическая усталость, и недосып -- все сыграло свою роль. Он присел на скамеечку, схватился рукою за сердце и как будто задремал.

Когда его привезли в больницу, он был еще жив, а иначе -- попал бы сразу в морг. Но в приемном покое, еще до того, как дежурный доктор оформил его поступление, наш герой -- дядя Ваня -- скончался.

История болезни -- документ, что в существенной и самой важной своей части заполняется со слов больного. И, конечно, на основании данных осмотра живого человека... пациента, больного, клиента -- как хотите, но живого и разговаривающего. Да и бланки таких историй, как некстати, находятся по ночам взаперти.

Ситуация создалась необычная. Оформлять или не оформлять, писать историю болезни в три часа ночи, болезненно борясь с приступом сна, что на дежурстве, обычно, как полоса прибоя -- не преодалим, или не писать?

Врач лаконично черканул на листочке паспортные данные почившего, чтобы доложить на утреннем рапорте, и этот бумажный обрывок небрежно запихал к себе в карман. Из кусочка розовой клеенки три на шесть см. сделал бирочку, надписал и привязал её к запястью. Нет, если честно, он только создал этот непромокаемый документ, а уж на руке его закрепила сестра. Но зато доктор собственноручно положил на грудь умершему его собственный паспорт и отдал посмертные распоряжения. Смысл последних заключался в следующем -- немедля отправить труп, а именно в это превратился теперь дядя Ваня, в больничный подвал (с глаз долой -- в прямом и переносном значении), чтобы там, в тишине и покое, он ждал свое последнее такси -- специальную машину для перевозки трупов из больниц в морг, неброский медицинский "РАФ", под "скорую", прозванный в медицинской среде "труповозкой", чтобы ждал, потому что служба транспортировки трупов (другими словами, уже упомянутая "труповозка") работает не круглосуточно, а с восьми до четырех, и с обеденным перерывом. И такая машина -- одна на весь город. И справляется служба или нет с объемом работы -- в нашей истории неважно.

Вызывают "труповозку" обычно по утрам. Сделать это обязан дежурный врач.

И так, мертвого человека повезли в подвал. Там прохладнее.

Спуститься требовалось всего на один этаж, но умерший, ясное дело, самостоятельно сделать этого не может. Его повезли на каталке. Процессия: медицинская сестра -- руководитель, санитарка в роли свидетельницы и одновременно плакальщицы и исполняющий заглавную роль дядя Ваня, в указанном состоянии плоти. Все вместе спустились в подвал. Растворились двери лифта...

-- Давай оставим его здесь, в лифте. Чего его катать туда сюда? -- пристально рассматривая невысокий порожек, предложила санитарка, -- через два часа начнется новый рабочий день (в самом деле╦ уж пробило шесть) и за ним придут.

-- Хорошая мысль, -- немного подумав, согласилась мед.сестра.

И живые покинули авансцену. А труп просто оставили в лифте. Чтобы не бросался в глаза и не портил бы умиротворенного в своей пустынной простоте мрачноватого подвального пейзажа, заставляющими и без того размышлять о вечном, чтобы не загонял в шок случайно забредшего больного или посетителя. Словом, бросили дядю Ваню одного, захлопнули двери и... что-то там поломалось. (Но ничего страшного! Во-первых, больница была трехэтажной, а в во-вторых, еще два лифта продолжали благополучно функционировать).

На утренней конференции дежурный доктор подробно и обстоятельно, как ему потом самому казалось, доложил о случившемся ночью. И -- ничего необычного. И в самом деле -- умер больной, но до того... до всего, до того, как его стали лечить! А то бы выздоровел! И нет тут вины докторов! Определенно нет! Промелькнуло сообщение -- умер человек, но не отложилось оно в памяти ни у кого! Не наше дело, подумали все. Не наша головная боль, рассудили заведующие отделениями -- раз больной по отделению не проведен. Меня не касается, отметили каждый врач-ординатор, из присутствующий на утреннем рапорте, коль в палате его ноги не было.

О дяде Ване доложили, услышали, забыли.

Впрочем, существует определенная процедура и все были уверены, она -- исполняется.

Это уже потом дежурный врач божился, что машину он вызвал. А может быть и вправду вызывал. Может, машина все-таки приезжала и даже забрала труп. Но другой, вновь возникший! И посчитала вызов закрытым! Все может быть. Одним словом, тело дяди Вани в тот день из лифта никто извлекать и не подумал!

Врач, дежуривший в ту злополучную ночь, отправился в заслуженный, гарантированный нашей конституцией, двадцати четырехдневный отпуск. И уж отдыхал он -- на полную катушку. Ни разу его не посетила мысль о больнице, о своем рабочем месте, о страждущих и страдающих. Вино и пиво, женский смех, теплая соленая вода наполняли каждый его день радостью, отодвигая в сторону рутину прошлого и предсказуемую усталость будущего. А когда он благополучно и в срок вернулся, все, что произошло, уже выветрилось из его просветленной памяти.

А лифт не работал. Что-то сломалось. По какой причине? Черт его знает. Больничные лифты выходят из строя регулярно и без предупреждения.

Лифт не работал, но его бездействие не сбивало весь рабочий коллектив с общего рабочего бодрого ритма, потому что пользовались им нечасто, а лишь по особой нужде, в случае острой необходимости. По этой же причине, лифт не принадлежал никому! То есть -- не был составной частью какого-то конкретного отделения. Иногда им пользовались сестры-хозяйки, чтобы спустить вниз белье, предназначенное к стирке, иногда -- чтобы вывезти, как уже живописалось, труп. Лифтеры о его поломке, конечно, знали, но по своей природе лифтеры люди неторопливые, не на экспрессах гоняют, и молчаливые. То ли такие идут сюда, то ли профессия их делает такими, кто разберет. Флегматичные люди -- лифтеры! Да и работы им поменьше, если один из лифтов вдруг замер, встал, превратившись на время -- то ли в телефонную будку без аппарата, то ли в подлодку без перископа, то ли в крошечный бордель.

Но, наконец-то, информация пошла по инстанциям. И дошла до заместителя главного врача по хозяйственной части. Тот срочно и строго вызвал бригаду лифторемотников. Да, строго!

Но и в бригаде люди оказались не слишком торопливыми. Бригадир бригады, как положено руководителю, наезжал в больницу. Дружески тряс руки многим. Уединялся с начальником хозяйственной части в его кабинете, где они подолгу пили коньяк или, на худой конец, спирт и говорили про лифты. Иногда бригадир подписывал бумаги. Иногда бумаги подписывал завхоз.

Так продолжалось недели три-четыре.

Наступила осень, разъехались курортники. Опустели пляжи. Теперь по их пустому овдовевшему пространству прохладный морской бриз метал легкие пластиковые бутылки, стаканчики из-под вина и обрывки газет, на которые еще совсем недавно отдыхающие опускали свои радостные зады, ловя остаточные лучики последнего летнего, уже не греющего, солнца. Бегали местные мальчишки, высматривая среди серых голышей потерянные беспечными отдыхающими вещи: очки, авторучки, плавки, купальные шапочки, выискивая мелочь, выброшенную на берег в шторм, заброшенную в море -- в надежде.

Семья дяди Вани, конечно же, не дожидались этого грустного момента. Они спохватились сразу. Дня через три, может быть четыре. Прозвонили санатории. Обратились в милицию. Самое страшное -- больницы и морги -- проверили.

Милиция предприняла свои меры, в эффективность которых, впрочем, сама не верила. Но всероссийский розыск объявлен был! Но безрезультатно!

Недели через две и жена, и дети уже не надеялись увидеть своего мужа и отца живым. И мертвым -- тоже. Да и что оставалось думать? Человек уехал отдыхать -- здоровый, любимый, добрый, беззащитный, дорогой, немолодой. В одиночестве. Отдыхать -- значит кое-какие деньжонки при нем были, а летний курорт -- очевидно-опасно-криминогенный район. Да! Здесь меняются судьбы. Тела устремляются друг к другу в порыве... сметая прошлое, разбивая, попутно, фарфоровую хрупкость детских глаз и прозрачную остекляненность супружества. Любовное сумасшествие, как преступление, а преступление, как игра, охватывает толпу. Нетрезвый ресторанный взгляд. Шезлонг, пирс и прыжок в бурлящее море, заполненное опаленными солнцем телами -- и не протолкнуться, и случайные объятия под водою, скользкие и мимолетные. Невольное прикосновение к руке у кассы, потом --- соседние места в кинотеатре под открытом небом, и стиснутость бедер на заднем автобусном сидении -- всё, каждый эпизод, каждое слово объединяют людей в таинственные законспирированные общества, чтобы через неделю разметать их по необъятной нашей стране, как декабристов, оставив след -- сквозь годы. И мелькают лица, и звучат голоса, и люди, как силуэты, безмолвны и призрачны. А в курортном городе полно "гастролеров", злых и безнравственных. И здесь легко затеряться и скрыться.

О чем еще думали -- жена, сын и младшая дочь?

Настал долгожданный момент, и бригада треста по эксплуатации грузовых подъемных агрегатов, как спецназ, как тайная группа морских диверсантов, спустилась в больничный подвал...

Привычно откинув маленькую металлическую дверку щитка управления, один из них -- тот, кому положено, тот, кто был готов к этому лучше всех, покрутил указательным пальцем небольшое, хорошо смазанное техническим маслом колесико, и двери лифта, кряхтя и постукивая друг о друга от нетерпения, грея застывшей солидол, кровь своего сердца, растворились...

Ну нельзя сказать, что запах был ужасным. За два месяца он выветрился. Пролетел сквозь шахту, спуская пар на каждом этаже понемногу, по чуть-чуть и практически незаметно. Но вид разложившейся, распавшейся, растекшейся органической ткани, совершившей качественный скачок и превратившейся в неорганическую, самопроизвольно преобразовавшей свою внутреннюю глубинную структуру... Ах, лучше не описывать.

То, что ни с кем из лифторемонтомастеров не случилось ничего плохого -- это только благодаря тщательно продуманной всеобъемлющей подготовке! (И даже минут за пятнадцать до того, как спуститься вниз и приблизиться к дверям лифта, то есть, по их мнению, приступить к работе, они приняли грамм по сто разбавленного до семидесятиградусной крепости медицинского спирта, который и сыграл роль кардиопротектора. Предвидение!) Да, они все пережили это, но чтобы восстановить душевное равновесие и их дальнейшее спокойствие, администрации больницы пришлось пожертвовать остатком дневного запаса спирта, не считая, как водится по больницам, коньяка и водки.

И начались разборки. В этот же день выяснили, что, кто и когда! Выяснили фамилию больного.

Доктор, дежуривший в злополучную ночь смерти дяди Вани, несмотря на предвкушение отпуска и явного пренебрежения своими обязанностями в оформлении истории болезни, все-таки оставил запись в журнале дежурного врача, содержащую всю ту же паспортную справку. Это спасло его от юридической ответственности. Ему, не раздумывая, влепили выговор, на который он тут же, выйдя из кабинета главного врача, и положил... После чего удалился к себе в отделение, отменил плановую операцию и раскупорил бутылку коньяку, полученную авансом именно за ту операцию, что он отменил.

Паспорт? Да. Был. Положенный рукой деж.врача на обнаженный живот мертвеца, этот документ настолько промок в зловонной черной жидкости и слипся, что никто не мог заставить себя взять его в руки и попытаться прочесть.

Патологоанатом -- ему деваться было некуда, подхватил картонный переплет длинным пинцетом и, брезгливо морщась, опустил документ или то, во что он превратился, в полиэтиленовый пакет и тут же сунул его санитарке: -- Люба, отнеси главному врачу.

Увидев зловонную бумажку, некогда бывшую документом, главный врач завернул ее во второй полиэтиленовый пакет, затем -- в газету, и брезгливо бросил в свой сейф.

Что делать дальше -- он должен был подумать. Вообще, как выйти из получившейся ситуации, об этом следовало подумать хорошенько...

За истекший период, а прошло почти три месяца, в горбольницу Сочинска по поводу умершего никто не обращался. Нет! Определенно! Ну и хорошо. Возможно, он бомж, хотя и не похоже. Со слов дежурного доктора -- картина типичного инфаркта, криминала вроде бы нет. Как оформить труп, за которым не обратились?

-- Никто? Точно, что никто! Проверили?

-- Да!

И на следующий день останки дяди Вани в наглухо задраенном гробу были захоронены за счет больницы на дальнем, самом забытом кладбище города.

На фанерке, закрепленной на коротенькой палочке, воткнутой в свежевзрыхленную землю, значились фамилия и инициалы.

Следующий вопрос, что пришлось решать главному врачу, звучал банально -- кто виноват?

А виновных вроде бы и не было.

Но так, конечно, не бывает.

-- Допустим, дежурный врач отчитался по правилам... Его, кстати, уже наказали. А второй раз, как известно, за то же преступление не наказывают. Хорошо, оставим этого доктора в покое. А почему никто не обратил внимание на информацию о смерти пациента? Очень, очень плохо. Недопустимо! Кто-то должен был обратить! Да! -- высказал он свое мнение на утреннем рапорте.

К счастью, в больнице существовала специальная для подобной ситуации должность. Этакий мальчик для битья, а именно -- нач.мед, заместитель главного врача по лечебной части по фамилии Карпенко. В основном потому что был он молод и не умен, и опытные заведующими отделениями, разбирающиеся в своей области, не ставили его ни во что. Он зачитывал приказы и подавал главному врачу бумаги, приносил из кабинета копии методичек и исполнял обязанности "козла отпущения", если того требовали обстоятельства и производственная необходимость. Его и наказали. Впрочем, что значит -- наказали? Сам он отнесся к этому философски -- деньги не отняли, по лицу не били, а выговор - пчхи-и!

Позднее сентябрьское солнце пригревало, не оставляя ожогов. И закончился день, суматошный и потный, и прохладное шампанское освежило, взбодрило. И создалось впечатление, что все обошлось.

Не верное сложилось впечатление, ничего не обошлось!

Конечно, об этом случае узнали все! Даже самая распоследняя санитарка в больнице, выжимая половые тряпки в женском туалете, судачила с раздатчицей, что зашла пописать и перекурить, о произошедшем казусе. Знали больные. Знали их мужья жены, знали родственники близкие и дальние. В Саратове, в Куйбышеве, в Таганроге и не весть знает где.

Муж одной из пациенток оказался работником органов. И он узнал. И в прокуратуры -- тоже! И узнал весь город -- город одного дня, одной новости, одной смерти.

В больницу нагрянули.

Эксперты извлекли из сейфа главного врача паспорт. Подсушили его и, через некоторое время, прочли. И выяснили, что умерший был родом из города Н.

Запрос -- ответ. Оказывается его давно разыскивают!

Теперь весь удар гидравлической мощи негодования пришелся по главному врачу. Впрочем, несправедливо! В конечном счете он избавил родственников от лицезрения тела их отца и мужа, безвременно их покинувшего. А это, на момент захоронения, было дело благое, (если верить очевидцам из семейства лифтеров). Этим волевым поступком наш безымянный главный врач мог бы гордиться в своей заслуженной старости, если бы сам так плохо себя не чувствовал.

Но когда через месяц страсти улеглись, он "сунул" в мэрии и облздраве, кому надо и сколько, и сохранил свою должность. А нач.меда, так же безусловно сохранившего свою предначертанную ему должность и судьбу, продолжали пинать и царапать. Ведь именно для этого он и назначен!


Глава IX


-- Костя.

Не услышал, подумал Павел, когда идущий впереди завернул за косяк и скрылся из виду. Слишком громко кричать в затихшем отделении не хотелось. Больные улеглись, многие уже задремали, а сон у них тревожный. Без особой нужды тревожить его не стоит.

Продолжая размышлять о Малове, Павел поравнялся с дверью своего кабинета и после секундного раздумья отпер ее и вошел. Не присаживаясь, он достал из тумбочки стола бутылку коньяку, выполняя движения почти автоматически, машинально, и наполнил рюмку.

"А все-таки, что ему надо? В реанимации-то? Кроме жены Куваева -- больных из отделения нет... Уж не собирается ли он к ней подкатить? А через нее -- и к мужу? Денег ищет спонсорских? Хм, моя больная, я оперировал... Или он направился в опер. блок? Тем более, странно. Пожалуй, придется подняться".

Павел поднес рюмку ко рту и задумчиво выпил.

"Стоит подняться, стоит".

Павел поставил рюмку на стол.

Он опять вышел в коридор.

Проходя мимо сестринской, он постучал и, не дожидаясь ответа, заглянул.

Две девушки, словно замороженные, сидели в тех же позах. За два с лишним часа, с того момента, как он заглянул к ним в первый раз, они, кажется, не сдвинулись с места.

--...Угу, Кати нет, угу, еще не вернулась.

Он вежливо улыбнулся и закрыл дверь. Дойдя до конца коридора и никого более не встретив, Павел подошел к двери, препятствующей выходу из отделения... Она была заперта.

"Правильно, нечего шляться посторонним", -- подумал он машинально и поднял дверной крючок, открывая дверь.

Поднимаясь по лестнице вверх, где-то между восьмым и девятым этажами, какая-то беспокойная мысль заерзала, засверлила у него в мозгу. Но что было не так. Но поймать, ухватить её, он так не смог.


-- Вика, привет, Костя Малов здесь? -- операционная сестра смотрела телевизор в комнате отдыха.

-- Нет, -- медленно, как-то нерешительно, словно не зная, что и ответить, протянула Вика и опустила глаза. -- У нас тихо. Убираем.

Павел знал Вику довольно давно. Она работала в больнице лет десять. И ее смущение показалось ему неестественным. Что происходит? Что тут делает Костя? Зачем он пришел? Вика не могла его не заметить. Дверь распахнута. Но не ведь призналась.

Павел прошел дальше, вдоль операционных. Всего их было пять. Каждая состояла из небольшого сан.пропускника, предоперационной, моечной, и, наконец, самой операционной комнаты, посередине которой стоял операционный стол. По очереди -- он заглянул во все. Четыре операционных были пусты, а в одной -- торопливо суетилась санитарка. Разговаривать с нею особенного смысла не имело, ничего путного она сказать не могла и Павел лишь молча оглядел знакомое помещение. Несмотря на разобранный стол

и только что помытые полы, создавалось впечатление, что здесь недавно работали. Оперировали.

"Что за черт! Почему я не знаю, -- негодуя подумал Павел. -- Опять аборты? Или кто-то из наших, из хирургов, занимается халтурой?"

Действительно, такая практика существовала. В вечерние часы -- за деньги, разумеется -- занимались тем, что сами называли мелочевкой, -- оперировали грыжи, удаляли небольшие доброкачественные опухоли -- фибромы, липомы, родинки, папилломы, атеромы, выполняли несложные косметические операции -- накладывали новые косметические швы взамен старых безобразных рубцов, увеличивали молочные железы, гинекологи прижигали эрозии, делали аборты, восстанавливали девственность. Словом, подрабатывали.

Но сегодня Павла что-то беспокоило. То ли излишняя таинственность, то ли недоброе предчувствие. Он и сам не знал.

Он прошел до реанимации. Нет, и здесь Костя не появлялся.

-- Хотя дд-да... он-н, в больнице, не-е так давно звонил поп-п-по местному... Что? Да, н-нет. Тебя спрашивал. Я-я-я и сам знаю, что делать. Ну-у-у, лад-д-дно, и ты не обижайся. С Куваевой все в порядке. Д-да, банкир появится завтра, уже в-в-в отделении, да, главный предупредил, чтобы его сюда категорически не пускали. А я откуда знаю почему? Ну, д-д-а, специально предупредил. Пока, доброй ночи, всем нам, надеюсь сегодня больше не увидимся,-- дежурный анестезиолог немного заикался, но не имел по этому поводу ни единого комплекса. Он весело улыбнулся и напоследок пихнул Павла в плечо: -- С-спи-и.

Надежда не увидеться до утра была обоюдной.


21.15. Только Павел вошел в кабинет, как в коридоре раздались шаги. Он выглянул. Теперь уже с противоположного конца, то есть со стороны лестницы и лифта общего пользования, приближались двое.

"Кто, -- прищурился Павел. -- Ага!"

Впереди на полшага шел Костя Малов, за ним, степенно и как будто с неохотой, Тускланов Петр Семенович.

-- Вот видите, Петр Семенович, он на месте, как и положено дежурному врачу. Привет, наливай, -- громко и бодро, полностью игнорируя шестьдесят пар ушей и их право на покой и отдых, заговорил Костя. Вечерней усталости в нем не чувствовалось вовсе.

-- Добрый вечер, Петр Семенович, проходите.

-- А я что? Не проходите?

Костя выглядел возбужденным, а Петр Семенович, как показалось Павлу, напротив, смущенным, не в своей тарелке.

-- И ты! Куда от тебя денешься? -- смирившись с неизбежным, сказал Павел, жестом приглашая за собой.

Все трое прошли в кабинет.

--Что я говорил, -- завопил Костя, увидев на столе бутылку и наполненную рюмку. -- Удачно зашли.

Павел пожал плечами: -- Ты всегда заходишь удачно.

Делая вид, что ворчит он поставил на стол еще две рюмки.

-- Вы знаете, Павел, Константин так настойчиво звал, не сумел отказаться,-- робко стал объяснять Тускланов.

-- Что вы, я очень рад. Дежурство спокойное. Скучно. Рад, что вы зашли, а Константин... У него интуиция, знаете какая! Если в нашем заведении где-то наливают, неважно где, на каком этаже, он этот процесс чувствует сердцем.

-- Скажи, печенью, -- поправил его Костя.

-- Хорошо, что он человек серьезный и положительный, а то -- давно бы спился, -- улыбнулся Тускланов.

-- Да, вы правы, -- Павел посмотрел на друга. -- А что ты здесь делаешь? Рабочий день давно закончился.

-- Знаю, -- Костя энергично закивал. -- Ну и что? Я человек серьезный и положительный, и на работе -- горю.

-- Вижу. Вон в глазах огни какие-то шальные.

-- Не обращай внимания, -- отмахнулся Костя и взял рюмку. -- За наше здоровье.

-- Ну а все-таки, -- как только они опустошили рюмки и осторожно поставили их на полированную поверхность письменного стола, раздвинув в разные стороны разбросанные по нему истории и амбулаторные карты, повторил свой вопрос Павел. -- Чем ты занимаешься в такое время?

Вопрос как бы относился к обоим. Не только Малов, но и Тускланов находился в больнице в неурочное время, что казалось еще более странным.

Петр Семенович смутился окончательно, Костя же -- лишь расхохотался.

-- Выпиваю, -- подмигивая ответил он, и после  паузы загадочно добавил. -- Дела. А чего мы ждем? Разливай по второй.

-- А у меня, знаете ли, студенты отрабатывают пропуски, сдают зачеты, -- будто оправдываясь, несвязно стал объяснять Петр Семенович.

Павел удивленно посмотрел на Тускланова. Тот определенно нервничал.

"А ведь он занимался тем же, чем и я... там, в палате, на шестом, -- догадался Павел. -- Ну, конечно! Что еще могло так смутить старика? Наверное, действительно студенточка. Ах, Петр Семенович, врать совсем не умеете. А как дома с женой будете разговаривать? С другой стороны, не в бордель же вам ходить".

Да, Павел в своих подозрениях оказался абсолютно прав. Смазливая пятикурсница без больших усилий затащила Петра Семеновича в постель. То есть -- в постель, говоря образно. Без излишних церемоний она удовлетворила его своим языком, присев перед ним на корточки. А когда Петр Семенович выпил кофе и немного отдохнул, она сняла колготки, легла на стол и, забросив свои бедра ему на предплечья, как на стойки гинекологического кресла, и, равнодушно, снизу вверх, поглядывая на немолодое напряженное лицо своего педагога, ерзая по полированной поверхности профессорского стола, закрепила свою уже выставленную в зачетку пятерку.

Сейчас ему было непередаваемо стыдно. С самого начала, с первой минуты, когда неровное дыхание успокоилось и сердечный ритм вернулся в рамки физиологической нормы, ему стало стыдно. Что он наделал! Как он мог! Он, Тускланов Петр Семенович, хирург, доцент, уважаемый отец семейства, да чем он занимался в течение последнего часа, возможно, самого сумбурного часа в его жизни!

А девица, получив в руки зачетку, девица вежливо сказала спасибо, лукаво улыбнулась и добавила, что если он захочет ее вновь -- все возможно. Например, за деньги или за те же зачеты, но -- по наиболее сложным предметам. Простые она сдает сама. Она написала свой номер телефона, под ним аккуратным почерком школьной отличницы первых трех классов указала свою фамилию, имя и номер группы и, чмокнув Петра Семеновича в залысину, небрежно опустив зачетку в сумку, исчезла.

Но не исчезло чувство вины у доцента Тускланова и потому -- жег этот последний поцелуй Петру Семеновичу голову и казался ему самому дьявольской отметиной.

Разлили по третьей.

Они сидели уже минут тридцать и в этот раз Павел шагов не расслышал.

В дверь настойчиво постучали.

-- Да ладно, не убирайте, кого бояться, кто здесь сейчас главный? -- не то чтобы опьянев, но уже набравшись алкогольной бравады, сказал Павел своим собеседникам.

--Ты -- главный! Тебе виднее. Ты -- ночной главный врач, -- Костя сделал паузу, как видно для того, для того, чтобы и Павел и Тускланов оценили остроумие его фразы в целом, и закончил. -- Юридически.

Павел встал.

Вдогонку ему неслось: -- Открывай, ты - главный врач. Фактически. Приказывай нам. И Костин смех над понравившейся ему собственной шуткой. -- И юридически.

Юридически -- это слово ему определенно нравилось, его значение или просто звучание. Павел обратил на это внимание перед тем, как открыть дверь.

На пороге стоял главный врач.

"Слон! Вот, черт! Костя накаркал!"

Почему главного врача региональной онкологической больницы города Волгогорска на неформальном внутрибольничном лексиконе прозвали Слон, никто уже и не помнил. И какие свойства его характера или внешнего вида связывали с этим самым крупным из наземных млекопитающих, обитающих сейчас на земле, представить было трудно. Достоверно было известно только то, что сам он об этом прозвище знал и на него не обижался.

Павел обернулся и свирепо посмотрел на Костю, в неподдельном негодовании вращая глазами.

Но Костя, как ни в чем не бывало, вдруг сбросил половину своей нетрезвости и уже с интересом изучал литературу, в беспорядке заполнявшей книжные полки в шкафу.

"Теперь меня будут мешать с грязью", -- обречено подумал Павел.

Вновь вошедший цепко осмотрел каждого и всю обстановку в целом. Он обратил внимание и на то, на каком уровне в бутылке находится коньяк, насколько этот уровень опустился ниже заводского и соответствует ли легкая затуманенность зрачков хирургов допустимому.

"Если захочет, устроит настоящие неприятности", -- вновь понеслось в голове у Павла.

Но главный повел себя неожиданно. Он добродушно заулыбался и кивнул сидящим за столом.

"В конце концов, ничего необычного не происходит. Будто он не знает, что иногда хирурги выпивают. И я с ним за одним столом выпивал неоднократно", -- подумал Павел и успокоился.

-- Ничего друзья, ничего. Я к вам присоединюсь, не прогоните?

-- Проходите.

Павел все же чувствовал неловкость. И только Костя, казалось, не был ни напуган, ни смущен.

-- Проходите, проходите, -- подхватил он приглашение и тут же полез за четвертой рюмкой.

-- Паша, рюмки у тебя чистые? -- и не вслушиваясь в ответ, он наполнил пустую рюмку коньяком, а заодно -- плеснул понемногу в остальные.

-- Костя, у тебя все в порядке? -- не глядя на него и как бы равнодушно, как бы из вежливости спросил Малова тот, кого звали Слон.

-- Конечно, разве могло быть иначе?

-- Вот и ладненько.

Разговаривают на равных, будто оба знают одну и ту же тайну, промелькнула нелепая мысль, и Павел поймал себя на том, ему не нравится их простенький диалог. А что именно? Этого он не знал. Чувствовалось, однако, что говорят они о чем-то конкретном -- о том, что не предназначено для чужих ушей. И вопрос Слон задал не из вежливости. Очень жесткий вопрос, по существу, размышлял Павел, переваривая только что услышанное.

Но уже через секунду показалось ему, что он сам, усталый и раздраженный, все напридумывал. И ничего не обычного нет в банальной болтовне знакомых людей. И только какой-то горький осадок опустился куда-то глубоко, а черная мглистая аура взвихрилась над ним и болезненно стиснула виски. А ведь у него -- все хорошо...

В тот момент, когда в дверях появился главный врач, Петр Семенович смутился еще сильнее. Он даже покраснел и, едва поздоровавшись, он тут же засобирался.

-- Мне пора, -- произнес он извиняющимся тоном, но поднялся из-за стола решительно, не давая остальным право его уговорить. -- Спокойной ночи. А вам, Павел, спокойного дежурства.

-- До свидания.

-- До завтра, доц.

Тускланов вышел.

-- А он-то что делает в больнице? Уж скоро десять. Жена что-ли из дома выгнала, -- задал резонный вопрос Слон.

-- Зачет, говорит, принимал.

Костя проговорил фразу двусмысленным тоном, вкладывая в слово зачет какое-то новое и неприличное значение. Получилось смешно. Главный прыснул.

-- Зачет, -- протянул он понимающе.-- Вот старый пердун.

Он снова захохотал, на этот раз над своими собственными словами, а потом повторил, выговаривая неприличное слово так, словно это был некий пароль, подтверждавший их общую принадлежность к некому тайному сообществу. -- Пердун.

Он рассмеялся в третий раз. Вот только глаза у него почему-то не смеялись, они смотрели сухо, настороженно, как у мертвеца.

-- Ну как там Куваева? -- на этот раз он обратился Павлу.

-- Нормально, как обычно, без осложнений,-- быстро ответил Павел.

-- Я приказал не пускать мужа в реанимацию. Пусть почувствует себя простым рядовым гражданином. Опустится с небес на землю. Правильно?

-- Конечно, конечно,-- закивали оба хирурга,-- пусть почувствует. У нас свои правила. Банкир, губернатор, президент -- нам без разницы, у нас строго.

-- А завтра в пять, он появится у тебя в отделении. Вот тогда, Паша, похлопочи. Не то, что бы особый режим, но посетителей на время удали. Ну, там, карантин... Тараканов, мол, будем морить... Придумай сам. Охрану в отделение не пускай, я не разрешил. Куваев знает, он не против. Пусть ждут его на лестничных клетках. Нечего больных запугивать. А больные? Как обычно, никаких ограничений. Пускай гуляют, смотрят телек, пусть кашляют, пукают, стонут. Одним словом, никаких мер строгого режима. Не зона. Больной для нас -- самый главный директор и банкир. Больница существует для больного. -- Он так увлекся своею риторикой, что начал жестикулировать. Он поднял указательный палец и указывал им куда-то вверх, вознося туда же умозрительного больного, "своего главного директора". -- Да!

-- Да! -- не искренне согласились Павел и Костя.

Он опомнился и внимательно посмотрел на палец, сделав вид, что ищет не нем заусенец, потом сжал пальцы в кулак и опустил на колено.

Возникла пауза. Пожалуй, она грозила затянуться.

Костя и Павел одновременно нашли выход. Они приподняли свои рюмки: -- Ваше здоровье.

-- Hет, нет, бросьте ребята, мы же -- хирурги, одна семья. К чему -- ваше здоровье... Наше здоровье! Правильно?

Оба хирурга согласительно кивнули и выпили.

Высокопарные выражения начинали им надоедать, но Павлу, хозяину кабинета, покинуть общество было неудобно, Костя не двигался с места, не желая оставлять друга наедине с не самым приятным и легким собутыльником, а их собеседник вдруг задумался и тоже пока не собирался уходить...

Ничего не оставалось, как снова разлить!

Бутылка закончилась. Павел нагнулся, чтобы достать из тумбочки стола еще одну. Когда он выпрямился и поднял глаза, он случайно поймал взгляд насмешливых Костиных глаз, который что-то беззвучно, но явственно сигнализировал их третьему на сегодняшний вечер компаньону. Павел посмотрел на главного... Не успел. Отпечаток начальственности и напыщенности уже пронизывал его взор -- маленький капрал, пройдясь вдоль передовой, опять вскочил на бронзовый пьедестал, напялил треуголку и задрал подбородок к небу.

"Почему-то мне кажется, -- вяло подумал Павел, -- что скоро и у Кости Малова появится такое же выражение. Капральское. Нет, у нас оно -- сержантское. Плохо. Ах, как много поводов выпить".

Павел скосил глаза и попытался рассмотреть свое отражение в стеклянных дверцах книжного шкафа.

Корешки книг со специальными названиями -- хирургия кишечника, эндокринная хирургия, общая хирургия... Они прыгали, наскакивали друг на друга, смешивая лаконичные термины, отображающие суть, преобразуя их в бессмыслицу -- рак прямой молочной кишки железы...

"Бр-р! Я опьянел. Все, хватит! Я же дежурю".

-- Не забудь, Паша, про Куваева,-- напомнил главный.

Он встал. Вскочил и Малов.

-- Я провожу.

-- Не волнуйтесь, все в порядке, -- не в такт, не в тон ответил Павел и не встал, когда главный врач лишь слегка прикоснулся к его ладони, делая вид, что пожимает руку.


Утром его разбудила Катя. Набравшись смелости, она постучала в дверь и, когда заспанный и немного опухший со сна и коньяка Павел, голый по пояс, в одних только легких хлопчатобумажных операционных брюках, приоткрыл дверь, шустро протиснулась к нему в кабинет и обняла за торс.

-- Доброе утро, дорогой.

-- Катя, что-то случилось?

-- Нет, нет, ничего, все спокойно, прости, но уже семь, а вчера ты не пришел. Обещал!

Катя терлась низом своего живота о его и, несмотря на легкое похмелье и некоторую ночную скованность, Павел опять почувствовал прилив крови у себя под трусами.

-- Сколько времени, ты сказала?

-- Мы успеем, успеем, --  зашептала Катя исступленно.

"Семь, -- тупо прикинул Павел. -- Подняться в реанимацию, обзвонить этажи, умыться, побриться. На кухню не пойду, кто-то пробу все равно снимет. Дневники тяжелым запишу потом, после рапорта".

Он глубоко вздохнул и позволил Кате опуститься на колени и стянуть с него брюки и трусы. Голова закружилась сильнее, но уже не с похмелья, когда золотистое облако с дынным ароматом ворвалось в кабинет вместе с утренними солнечными лучами и заволокло все предметы. А когда, благодаря трудолюбивым пальцам, жадным губам и откровенному языку, буквально через несколько секунд кровенаполнение его члена завершилось и он приобрел надлежащую и нестыдную прочность, сотни искорок вспыхнули, как одна,

и дождь, обильный, как из выжатой губки и такой же золотистый и сладкий, оросил их обоих. Начинался новый рабочий день.

Его ждали дела, поважнее и помельче: операции, консультации, "истории"?, кофе, родственники больных, кофе, коньяк, перевязки, коньяк, опять кофе... Все эти мелкие события, что цепляются друг за друга, плавно переходя, а иногда -- переползая, сливаясь и преобразуясь одно в другое и составляют то плавное течение жизни, что движется всегда вперед, а вспять -- никогда. Но сегодня, надеялся он, все будет происходить без беготни, без мучительных раздумий, без срывов и стрессов. Без напряжения.


Когда часа в четыре он вошел к себе в кабинет и устало присел за столом, он обратил внимание, что в кресле, стоящем с другой стороны стола, куда обычно присаживаются посетители, лежат то ли два, то ли три пакета.

"Приятно, -- подумал Павел. -- Кого я сегодня выписал? Никого. А кабинет забыл закрыть? Нет! Сестра-хозяйка, видно, открыла. Все равно -- приятно".

Он приподнялся, протянул через стол руку и, ловким движением выбросив вперед кисть, подхватил пакеты и поставил перед собой. Пакетов оказалось два. В одном -- бутылка дорогого коньяку, коробка конфет и шикарная книга с репродукциями ватикановских картин. Неплохо. Второй пакет содержал презент попроще: две бутылки водки, баночка красной икры и палка сухокопченной колбасы. В любом случае, и второй безымянный страждущий вызвал у Павла расположение к нему. Только теперь Павел обратил внимание, что на кресле остался еще один сверток. Точно такой же полиэтиленовый пакет, но скрученный и перехваченный резинкой.

Через стол до него не дотянуться. Придется встать. Павел устало поднялся, поведя плечами. Обошел свой стол. Взял пакет, сорвал тонкую аптечную резинку, встряхнул мего, расправляя в воздухе, и запустил внутрь руку...

На свет появилась довольно приличная пачка денег.

-- Ого, -- не сдержал он возгласа. -- Деньги!

И не просто обычные деньги, а обладающие двумя отличительными особенностями. Во-первых, они все имели зеленый цвет, в во-вторых, немного сместив свое изображение от центра, растрепав длинные седые волосы и поджав губы с каждой бумажки одинаково пристально взирал один и тот же человек -- американский президент Франклин.

-- Ого,-- Павел даже присвистнул. -- Это по-нашему! Круто!

В пачке, когда он пересчитал купюры, оказалось десять тысяч.

"Куваев! Молодец мужик! Не ожидал", -- после короткого раздумья сам себе объяснил происхождение денег Павел.

Сегодня Павел решил домой не возвращаться, а навестить Лену. Он позвонил жене, лаконично объяснил, что задерживается и, вероятно, на всю ночь. Купил веточку лилий и две бутылки шампанского и, оставив "oпель" у подъезда, поднялся на седьмой этаж.


Глава X


В свою прошлую жизнь Николай возвращался по утрам. Вот уже много лет он просыпался, помня один и тот же сон. С трудом стряхивал ощущение, что он -- пятнадцатилетний паренек, проворный, ловкий и счастливый, легко бежит по футбольному газону, размахивая руками и что-то крича во всю силу своих молодых тренированных легких. А со всех сторон поля к нему бегут друзья, его команда. Вот они его догоняют, обнимают и валят с ног и в этот момент в сознание врывается неистовый рев стадиона, среди многоголосицы которого различимо его имя. "Котов",-- скандируют трибуны. "Ник",-- орут пацаны и знакомые девчонки. И восторг и азарт переполняют его душу...

Николай Котов родился и рос в средней советской семье. Тогда, в начале шестидесятых, девочки выскакивали замуж в двадцать. К двадцати трем рожали второго, а иногда и третьего. И на этом обычно успокаивались.

Николай считался поздним ребенком. Его мать, некрасивая и невзрачная женщина, родила своего первенца, когда ей исполнилось сорок два. А до замужества и родов, скромная тихая учительница русского языка, Татьяна Рогова, в свои сорок -- чувствовала себя усталой и измотанной. Казалось, что жизнь не сложилась.

Она была единственным ребенком в семье рабочих со сталеплавильного завода. Жили они в двухкомнатной "хрущобе" в рабочем районе, на окраине города. Рядом, в таких же малогабаритных пятиэтажках, возведенных в спешке ранних шестидесятых, ютились многочисленные семьи простых работяг -- с того же сталеплавильного, тракторного и силикатного заводов.

Дети заводчан, окончив школу, не раздумывая, шли по стопам родителей. И исключения здесь, безусловно, подтверждали правило.

Таким редким исключением как раз и стала Татьяна.

Еще в школе, не обладая яркими способностями, она поражала учителей своей работоспособностью и усидчивостью. И именно благодаря этим качествам, она всегда училась на отлично, и после школы легко поступила в педагогический -- профессия педагога все еще оставалась престижной, особенно в той среде пожилых рабочих, что составляли большинство жителей ее района.

Учась на последнем курсе и изучая согласно институтской программе начальные элементы психологии, Татьяна вдруг с ужасом поняла, что все ее успехи, обусловленные неимоверной старательностью, имеют единственную и страшную в своей простоте причину: она -- некрасива! Открытие, что словно молния опалило её сознание.

"Она некрасива и потому -- неинтересна, и поэтому -- успехи в учебе естественны, как наполнитель некой пустоты, подменяющий наиважнейшую, чудесную, волнительную часть женского бытия".

По замкнутому кругу проносились теперь её мысли и не было в них ни кокетства, ни легкой иронии в ответ на восхищенный взгляд, а лишь одна горькая правда.

Где-то, в цепи логических заключений, проскальзывала методологическая ошибка, но молодая девушка, постепенно впадающая в состояние психологического шока, конечно же, не сумела ее рассмотреть. Сил, противопоставить что-то по-настоящему весомое и значительное ужасному, но неоспоримому факту, в тот момент у Татьяны не оказалось.

Закончив с отличием институт, она посчитала за благо вернуться в свой район, без обиды отвергнув более заманчивые предложения.

Вот уже пятнадцать лет она скромно трудилась учительницей русского языка в обычной средней школе, где не лучшие российские учителя практически безуспешно пытались посеять в душах нового поколения что-то "доброе и вечное".

Родители старели и неуклонно скатывались в состояние отвратительной старческой деменции. Как-то неожиданно и одновременно они приобрели агрессивность и требовательность, беспричинно впадали в состояние ярости, балансируя, порой, на грани буйного помешательства и все больше отклонялись от норм общественного поведения. В свои семьдесят они перестали пользоваться туалетом. Мать ходила под себя, а отец, превратившийся в ссутулившегося беззубого старика, со спутанными седыми прядями редких волос и пятидневной щетиной на впалых щеках, вообще, предпочитал справлять нужду посредине комнаты, служившей когда-то залом. Не стеснясь ни такой же сумасшедшей супруги, ни молчаливой и покорной дочери, кряхтя и бессмысленно посмеиваясь, он долго разглядывал свои гениталии, издавал неприличные звуки и пытался перехватить ошеломленный от омерзения взгляд светло-серых Татьяниных глаз. Впрочем, и к этому Татьяна вскоре привыкла, безропотно ожидала окончания процедуры, а затем, так же сосредоточенно, как она выполняла любое другое дело, принималась подтирать лужи, собирать кал, мыть, стирать.

В сорок лет она по-прежнему оставалась девственницей.

Счастье улыбнулось Татьяне, когда она повстречала своего бывшего одноклассника Толика Котова.

Они не виделись со школьных лет и узнали друг друга с трудом.

Толик из стройного, сообразительного семнадцатилетнего мальчишки, каким он помнился Татьяне, превратился в циничного грубоватого мужика, погрузневшего, но все еще по-военному подтянутого -- в свое время он закончил Харьковское танковое военное училище. Впрочем, военная карьера у него не заладилась из-за быстро приобретенной привычки к обильным возлияниям и в тридцать восемь лет в звании старшего лейтенанта, без серьезной гражданской профессии, Анатолий очутился за пределами родной части.

Непривычная свобода оказалась пьянящей. На короткий срок. Ровно настолько, на сколько хватило выходного пособия. В течение двух последующих лет Толик колесил по России, принимая участие в различных, но всегда масштабных и шумных стройках "развитого социализма", а затем как-то естественно для самого себя вернулся в родной город.

Татьяна жила на той же улице, через дом. Как им не встретиться?

Они столкнулись, как говорится "нос к носу", в субботу, у входа в небольшой районный гастроном. (Про такой магазинчик, живущие неподалеку, обычно говорят "наш", а единственная продавщица, немолодая тетя Валя или Маша, отпускает в конце месяца в долг, по-соседски).

Толик вышел из гастронома, только что приобретя там "законную" ежесубботнюю поллитровку. Он чуть приостановился и, не торопясь, раскурил папироску. Он внимательно вглядывался в лица, идущих ему навстречу, обоснованно надеясь на компанию в предстоящем мероприятии.

Татьяна, свободная по субботам от уроков, шла навстречу своей судьбе.

Она не спешила. Глазея по сторонам, Татьяна скорее прогуливалась, направляясь в гастроном почти для развлечения -- лишь бы оттянуть неприятный момент возвращения домой, где предстояло подтирать вонючие лужи и слушать невразумительную монотонную брань.

Радость обоих была искренней. Толику, давно утратившему чувство понимания женской красоты, Татьяна показалась милой и привлекательной. В течение последних лет именно такие женщины, с некрасивыми, уставшими лицами, окружали его в рабочих общагах, дешевых закусочных, на вокзалах и в поездах -- каменщицы и штукатуры, поварихи и проводницы, продавщицы обощных ларьков. От них Татьяну выгодно отличало чисто умытое лицо и аккуратно уложенные волосы.

Согласившись прогуляться с другом давно минувшей юности, Татьяна, неожиданно для самой себя, почувствовала легкое приятное возбуждение -- и подобное чувство было чем-то новеньким, не испытанным ранее, выходящим за привычные рамки ее самоощущения.

Далее, все происходило точно так, как в сотнях, тысячах раз до нее. Стакан водки приятно опьянил. Толя выглядел галантным и мужественным. На приглашение отужинать у него дома и отметить встречу -- отказать было неудобно.

Удивительно, но случайная встреча закончилась в постели.

И первый сексуальный опыт в ее жизни не показался Татьяне неприятным. Ей не было больно. В то же время льстило, что сильный и уверенный мужчина, каким казался, да и на самом деле был Толя Котов, захотел именно ее, а не одну из молодых куколок, готовых раздвинуть ноги для любого.

Толя, в свою очередь, действуя уверенно и быстро, оценил приятную простоту отношений с послушной и доброй женщиной.

В тот первый вечер и был зачат Николай Анатольевич Котов.

Через две недели Татьяна и Анатолий поженились.

И случилось так, что их брак, скоропалительный, в чем-то даже смешной, не логичный, оказался удачным.

На удивление соседям и родственникам, Татьяне, да и самому себе, Толик остепенился. К жене с первых дней совместной жизни стал относиться уважительно и бережно. За чужими юбками не волочился. Сына любил, в меру баловал, сердцем понимая, что его сын -- единственный продолжатель рода Котовых. Он по-прежнему крепко выпивал, но теперь -- только по субботам.

-- Как положено, -- бурчал он в ответ на робкие Татьянины попытки прекратить возлияния.

По воскресеньям -- опохмелялся. Последние годы жизни -- в одиночестве. Вторую половину дня полулежал в кресле перед телевизором, отдыхал. В понедельник равнодушно шел на завод. Работал как все, в передовиках не числился, но и обузой для бригады не был. Когда сыну исполнилось три, стал брать Николая на воскресные прогулки. Анатолий полюбил сидеть в сквере на лавочке. Он тянул прохладное пиво, растягивая удовольствие, и рассуждал сам с собой "за жизнь", чувствуя себя в эти минуты солидным, повидавшем на своем веку, отцом семейства. Коля сидел рядом, молча слушая отца. Зимой, по тем же воскресным дням, несмотря на головную боль после "вчерашнего", Анатолий таскал радостного Коленьку за собой на санках до ближайшего пивного ларька. Таких прогулок Коля, в тайне от родителей, с нетерпением ждал всю неделю.

Вот в такой "типичный" воскресный день у Анатолия, ему было сорок шесть, случился первый инфаркт. Перенес он его легко. Провалялся на больничной койке всего две недели.

-- Все будет хорошо, прекрати выть, -- процедил Анатолий в ответ на Татьянины вздохи и всхлипы в день выписки. И через три дня, в очередную субботу, уговорил, "как заведено", поллитровку прозрачной. Не слушая жену, беззлобно хмыкнул, потрепал мельтешащего рядом Николая по голове и рано улегся спать.

Через год повторный инфаркт свалил его на месяц. А еще через шесть, Анатолия не стало. Третий приступ он не перенес.

За полтора года, от момента первого "звоночка", Татьяна морально подготовилась к подобному исходу. И когда ожидаемое случилось -- поплакала, как полагается, исполнила по православному обычаю ритуал: девять дней, сорок... в церквях побывала, отмолила за упокой души, и, успокоившись, выплеснула на восьмилетнего Николая разом весь водопад нерастраченной женской любви.

Коля, в то время, был в сущности обычным ребенком. По-детски -- добрый, а иногда, также по-детски -- неоправданно жестокий. И вот тут, в неспокойное сумбурное море детского сознания, влили полную лохань яда. Пострашнее укуса змеи. Яда унизительной, рабской, ослепляющей материнской любви.

Николай превратился в идола и бога -- безгрешного, но окруженного врагами и недоброжелателями.

Какое-то время детская душа противилась, сопротивлялась. Понятия о дружбе и чести, чтимые и в школе, и среди дворовой шпаны, находили отклик в его сердце и разуме, но, в конце концов, и они не выдержали бешеную атаку материнской любви, все сметающей на своем пути.

К пятнадцати годам Николай твердо представлял, что он единственный, неповторимый, и только его тело и его дух имеют ценность в этом, созданном для него, мире.

Убедиться в этом и сформулировать этот постулат для себя самого, помог случай.

Тот день намертво врезался Николаю в память, как самый счастливый в жизни.

Как и большинство дворовых пацанов того времени, он играл в футбол. Он любил играть. Любил еще и потому, что получалось у него неплохо. Была природная координация и скорость, амбиции, заставляющие изо всех сил доказывать, что он, Николай Котов, лучший. Это были, пожалуй, главные составляющие его таланта. Возможно, в другое время, при других обстоятельствах -- сложилась бы успешная футбольная карьера. Не получилось.


-- Гол! Го-ол... -- разносится над стадионом.

-- Котов, Котов! -- скандируют трибуны.

-- Ник! -- орут во всю глотку пацаны и знакомые девчонки.

Никогда ранее и, конечно, никогда потом он не был так переполнен ощущением светлой, "цветной" радости, необузданной и легковозбудимой силы. Эти чувства кипели в нем, вызывали физическую дрожь, покалывание в мышцах.

Мысли стремительно носились вокруг единственного предмета, который в тот миг олицетворял центр мироздания. И этим центром, ядром, этой бриллиантовой песчинкой, вокруг которой все и было закручено, от начала начал, был он сам.

С этого мгновения его эго разрасталось, словно плесень в питательной среде, переваривая дружбу, любовь, сыновний долг. С этого дня он вступил во взрослую жизнь. Юношеские обиды и ссоры, вздор и пустяки, необходимые как залог дружбы на всю жизнь, теперь требовали растянутой и изощренной мести. Превосходство над ним -- вызывало огонь на уничтожение. Измерением любви стали... нет, он никого больше не любил.

С годами характер, сформированный в одночасье, лишь претерпевал метаморфозу, известную под термином мимикрия. Свойство это распускалось нежным бутоном в сложном характере юноши.

Через несколько лет, необузданный юношеский эгоцентризм сменился на звериную безжалостность, холодный расчет и неправдоподобное упорство.

Такие качества не остаются невостребованными.


Сначала "случилась" армия.

Последние школьные годы пронеслись, как короткий летний дождь, и только констатировали, что спортивная карьера ему не светит! По очевидной для всех причине: спорт -- это труд и пот, грязь мокрых полей и изнуряющая жажда тренировок, боль и кровь падений и ударов, и объективное признание того, что ты -- никогда не станешь лучшим, потому что есть Пеле, Боби Мур, Стрельцов. Все это изначально перечеркивало жирным черным крестом чувство радости от будущих побед и ту эйфорию, возникающую где-то в спинном мозге, когда слышится как двадцать тысяч человек орут в унисон твое имя.

Его отчислили из команды. И он проглотил обиду.

Вопрос "что делать?" -- чеканил шаг.

Продолжать учебу или идти работать? Ни то, ни другое не входило в его планы. Армейская служба высветилась как единственная альтернатива. (Имел значение и последний аргумент -- уклонение от воинской обязанности грозило многими осложнениями). И он, как и тысячи его сверстников, оказался на призывном пункте.

Далее -- нестройная колонна, одетых в плохонькое, семнадцатилетних парней прошагала по центру города. Вокзал. Плацкартный вагон. Казарма. Триста коек, стоящих через тумбочку. Солдатская роба и сапоги. Первый удар в лицо от "деда". Хлесткий, сильный. Просто так!

Тот солдат был обычным деревенским парнем. Не злодей, не убийца. Он бил, потому что год назад били его. Он, не напрягая свой скудненький умишко, искренне считал, что так -- положено. Загляни он в глаза подвернувшегося под руку паренька, может быть и рассмотрел бы в них черную пропасть ненависти, смертельную. Был бы шанс убежать.

Утерев рукавом гимнастерки кровавые сопли и улыбнувшись разбитыми губами, Николай медленно, смотря строго перед собой, молча отошел на безопасное расстояние. Но сделав лишь первый шаг, он уже знал, ударивший его, умрет. Оставалось уточнить: где, когда и как.

Пропитанная запахом немытых тел, тухлым запахом старого белья, грязных одеял и матрацев, хлорки, смешанной с запахом сортира, наполненная звуком разнокалиберного храпа, сопенья и хрюканья, скрипом ржавых коек, ночь в казарме -- то, что надо, чтобы придумать и разработать до мельчайших деталей план первого убийства. Первого в жизни Николая Котова.

Он лежал на койке, на спине, абсолютно неподвижно, плотно, но не жмурясь, закрыв глаза, чуть запрокинув голову назад, расслабив плечи и раскинув руки вдоль туловища. Его дыхание было свободным и глубоким, а пульс редким -- пятьдесят ударов в минуту. Ни один мускул его тела не дрогнул, пока его мозг, под воздействием каких-то еще не раскрытых, не установленных гормонов или ферментов, создавал, а точнее, синтезировал и прокручивал, словно ленту видео, отснятую классным режиссером, сцену убийства, по ходу дела уточняя детали, инстинктивно отыскивая оптимальный вариант.

Когда в 6.00. дневальный в голос прокричал "Подъем!", оповещая о начале нового дня, заполненного, как и череда предыдущих, преодолением "тягот и лишений воинской службы", сон Ника был ровным и спокойным, как у человека без внутренних противоречий и умеющего решать поставленные перед ним задачи.

Первые три недели солдатского "бытия" прошли гладко. Выполняя приказы и правила нового распорядка своей жизни, Ник как бы наблюдал за всем происходящим со стороны, обособившись за "берлинской" стеной своего эгоизма. Его лицо потеряло подростковую округлость, стало суше и, казалось, чуть вытянулось. Глаза, скрываемые от других легким наклоном головы вперед, уже не выдавали чувств.

...Так неспокойный океан, во время штиля, напоминает мутное болото.

...И лишь лучший в мире компьютер, именуемый человеческим мозгом, чьей постоянной, бесшумной, непредсказуемой работе нельзя помешать, продолжал накапливать биты информации, продолжал собирать и сортировать, фиксировать полезное и отбрасывать не существенное, просчитывать варианты, рационализируя действие до почти гениальной простоты.

И вот наконец настал тот день, когда рядовой второго года службы Федоров Алексей не проснулся по команде.

-- Леха, сука, подъем, -- скорее проворчал, чем потребовал дневальный, сопроводив, однако, свои слова вялым пинком без определенного места назначения.

-- Оставь, нажрался он вчера.

-- В одиночку?

-- Ага.

-- Вот сука.

На этом дискуссия, что делать с непроснувшимся телом, закончилась и старослужащие, презрительно кривя губы, разбрелись кто покурить, кто сполоснуть опухшее со сна лицо.

Через полчаса казарма опустела и тишина просторного помещения, не нарушаемая изнутри, наконец-то приобрела зловещий характер.

В три часа дня во время короткого солдатского безделья к койке Федорова приблизился рядовой Сидоренко.

К тому времени Федоров был мертв в течение четырнадцати часов и тело имело очевидные признаки наступившей смерти. Лицо оплыло и приобрело однородную... нет, не бледность, а желтизну. Роговица глаз помутнела, губы высохли, язык распух и его кончик, раздвинув зубы, появился изо рта. Кисть правой руки, свисавшая с койки, отекла, а пальцы приобрели синюшную окраску.

В армии Сидоренко многое повидал и узнал. Довелось ему сталкиваться и со смертью. На первом году службы он и еще трое новобранцев, дрожа от страха и зажимая носы пальцами, вытаскивали из канализационного люка тело паренька, повесившегося там. Мальчишка не сумел приспособиться к "скотской" жизни в военной части и не придумал ничего лучшего. Видел он и своего товарища Мишку Кольцова, забитого насмерть пьяным сержантом. Они дружили с детства, вместе уходили служить, надеялись вернуться вместе. С того времени прошел год, но до сих пор вдруг выплывало из темноты мертвое Мишкино лицо, разбитое до неузнаваемости, покрытое коркой засохшей крови. В общем, кое-что повидал рядовой Сидоренко и уже заболел цинизмом и равнодушием. Поэтому, обнаружив труп, остался абсолютно спокоен: не заорал, не заохал. Немного пугала непонятная причина смерти, да беспокоил тот факт, что именно он, Сидоренко, нес вахту этой ночью. Он закурил, чуть подтянул одеяло, накрыв Федорова с головой, и пошел искать капитана, командира роты.

Когда около восьми часов вечера в казарму вернулись измотанные долгим жарким днем, потные, грязные, отупевшие от усталости и крика командиров, новоиспеченные солдаты, ни тела рядового Федорова, ни обнаружившего его Сидоренко в казарме не оказалось.

-- Слыхал, Леха, сука, откинулся.

-- Ну да, бля? Как, когда, бля?

-- Выжрал в одного, бля, что-то не то!

-- А нефига в одного! Бля!

Кто-то в курилке смачно сплюнул и, побросав бычки, солдаты побрели готовиться к отбою. Посмертные слова прозвучали!

Но Сидоренко в роту не вернулся. О нем жалели. Он слыл веселым, компанейским парнем.


Лежа на койке, перед тем как погрузиться в крепкий и здоровый сон, Ник еще раз пережил события предыдущей ночи. Их воспроизведение в его патологическом сознании не носило характер яркого психологического впечатления. Это был просто детальный анализ своих действий со стороны.

За пару недель до описываемых событий Ник начал подкармливать, а точнее подпаивать приговоренного им к смерти. Ежевечерне рядовой Федоров стал находить под своей замызганной армейской подушкой чистенькую, сияющую кристальной прозрачностью, вожделенную и манящую бутылку водки. С момента ее обнаружения и до момента сдергивания пробки "за козырек", времени поразмыслить над тем, откуда она, желанная, взялась, естественно, не оставалось. Далее, мыслительный процесс приостанавливался окончательно и Федоров погружался если не в забытье, то, значит, в сон без сновидений.

В течение первой недели с начала проведения "операции" Ник убедился в том, что, во-первых, удержаться от употребления напитка всего и сразу Федоров не может, а во-вторых, степень его бессознательного состояния после этого такова, что с его телом возможны практически любые манипуляции. Без противодействия. Вплоть до изнасилования. (Но этот вариант как месть не рассматривался).

То, что солдат, несущий ночную вахту спит, как и триста его товарищей по казарме, тоже ни для кого не являлось секретом, и Ник обоснованно рассчитывал, что никто не помешает исполнению задуманного.

Около часа ночи он поднялся со своей койки.

Луна в эту ясную летнюю ночь полноценным округлым блином ярко высвечивала среди мерцающих звездочек, и её мягкий голубоватый свет вливался в казарму через три больших окна, расположенных с одной стороны -- противоположная стена была глухой, резко обозначая контуры предметов, но лишь слегка касался той части помещения, где спал пьяный Федоров.

Тщательно расправив портянки, помня, что и небольшая мозоль или потертость на стопе доставляют большие страдания, Ник натянул сапоги. Не таясь, звук шагов полностью поглощался ночным звуковым фоном, легко лавируя в тесных рядах, он подошел к кровати Федорова и склонился над спящим. Бережно, двумя руками поправил голову на подушке, расположив ее на боку. Извлек зажатый в левой ладони трехдюймовый гвоздь и аккуратно ввел его в ушную раковину. Левой рукой чуть придавил голову к подушке, одновременно, на всякий случай, зажимая рот, а правой короткий сильным движением вогнал гвоздь в ухо до шляпки.

Металлический стержень легко разорвал барабанную перепонку, раскрошил миниатюрные косточки внутреннего слухового прохода и беспрепятственно вошел в мозг. Продвигаясь вперед, он смял и разорвал тысячи нервных окончаний, именуемых нейронами и синапсами, повредил сотни тонюсеньких капиллярных сосудов, сетью пронизывающих мозг, и наконец достиг и разорвал венечную артерию и кровь под давлением сто шестьдесят мм.рт.ст. излилась в мозговое вещество, обильно пропитав его и насытив ярко-алым колером. С последним поступательным движением заточенный кончик достиг тонкой оболочки четвертого мозгового желудочка -- полости, содержащей спинномозговую жидкость. Травма последнего вызвала резкую декомпрессию в системе спинного мозга и, как следствие, полный паралич всех спинномозговых нервов. Смерть наступила мгновенно.

Потратив секунду на раздумье, Ник не вытащил гвоздь. Инстинкт подсказал ему, что удаляя его, он вызовет кровотечение из раны, пусть и не значительное. Лишняя грязь. Можно замараться. Не имея специальных знаний, он представлял, что через несколько минут кровь свернется и вот тогда представится возможность забрать орудие преступления -- улику -- без лишнего риска.

Он пришел через час, успев полноценно вздремнуть. Подцепил двумя пальцами шляпку гвоздя и легко вытянул из ткани тела. Как он и предвидел, все произошло бескровно. Послюнявив кусочек туалетной бумаги, он осторожно протер ушную раковину. Это был последний штрих.

На обратной дороге, перед тем как лечь, он зашел в туалет, опорожнил мочевой пузырь и, спуская воду, бросил в унитаз ненужный гвоздь и маленький кусочек бумажки, чуть-чуть запачканный кровью.

В течение последующих полутора лет службы, Ник почти не вспоминал об этом эпизоде. Тот день отложился на задворках его памяти, как будничный, один из череды скучных, томительных, похожих друг на друга, как армейские сапоги -- один из многих дней, развеянный по времени пылью проселочных дорог.


Глава XI


-- Эй, я тебя где-то видел,-- высокий длинноволосый брюнет с нагловатой ухмылкой ткнул указательным пальцем Николаю в плечо.

Николай мгновенно напрягся. Он сидел за крайним столиком, подальше от стойки бара, и цедил одну единственную за весь вечер кружку жидкого пива все, что позволял он себе, нарушая строгий спортивный режим. Стараясь, чтобы это выглядело естественно, он не спеша отодвинул кружку на край стола, освободив пространство перед сжатыми в кулаки руками, и исподлобья взглянул на говорившего. И тут же быстро, но внимательно оглядел зал -- в случайные встречи он не верил. Боковым зрением Николай уловил движение, исходящее из полутемноты зала. Среди пьяно-ленивой тусовки, перетаптывающейся обычно на одном месте, вдруг наметилось перемещение с явным акцентом в его сторону. Через минуту он уже определенно выделил три или даже четыре широкоплечие фигуры с коротко стриженными затылками, перекрывающие ему пути отхода.

-- Эй, я с тобой разговариваю! Я же тебя знаю! -- одетый в длинный кожаный плащ, туго перетянутый в поясе, незнакомец по-прежнему стоял перед Николаем, покачиваясь на каблуках и демонстративно не вытаскивая руки из карманов.

-- А я тебя -- нет,-- процедил Николай с расстановкой. И соврал. И высокая спортивная фигура, и насмешливые серые глаза и голос, а точнее веселая жизнерадостная интонация, казались узнаваемыми.

-- Врешь, знаешь. А забыл -- напомним,-- весело проговорил брюнет.

Ждать далее -- не имело никакого смысла. Сгруппировавшись, как перед прыжком, Николай резко толкнул стол в сторону, пружинисто вскочил и концентрированным стремительным кроссом выбросил вперед правую руку. И опоздал. Кулак рассек пустоту и Николай с трудом сохранил равновесие, двигаясь по инерции вперед и чуть влево, вслед за своим кулаком.. Загрохотал опрокинутый стол. С характерным звоном раскололась тяжелая пивная кружка. Улыбчивый брюнет, ни на грамм не утратив своего хладнокровия, шагнул вправо, пропуская летевшего ему навстречу Николая, наконец-то, вытащил руки из карманов и, все с той же улыбкой, свободным плавным движением обеих рук толкнул Николая в правое плечо, добавляя его непроизвольному движению побольше инерции. Коротко охнув, Николай всем корпусом врезался в стену.

"Айкидо. Ни карате, ни самбо. Айкидо. Точно!"

Черная ядовитая змейка страха откуда-то из глубины желудка медленно поползла вверх, поближе к сердцу. Умение использовать даже простые элементы айкидо само по себе свидетельствовало о высокой степени мастерства в тонком искусстве восточных единоборств.

Едва не упав, Николай развернулся и вновь оказался лицом к лицу

с высоким брюнетом.

На шаг сзади, полукругом выстроились подтянувшиеся к месту драки "качки". Спокойные позы и ленивые, брезгливые выражение их лиц никого не могли обмануть -- ни Николая, ни испуганных посетителей пивной.

Помещение стремительно пустело. Никому не хотелось подвернуться под горячую руку разбирающихся между собой бандитов.

-- Восстановилась память? Прошла амнезия? -- хмыкнул брюнет.

Последние слова своего главаря четыре "торпеды" посчитали шуткой и поменяли сонно-равнодушное выражение широких лиц на кривые ухмылки.

Николай стоял перед ними, чуть пригнувшись, на полусогнутых напряженных ногах, выставив вперед обе руки, правой прикрывая подбородок, левой -- область печени и отступив от стены на шаг -- полтора, чтобы сохранить пространство для маневра, готовый и драться, и отступать. Драться он умел, драк не боялся, но сейчас ясно понимал, что шансов выпутаться без потерь из сложившейся ситуации у него практически нет.

-- А ну-ка, Витек, проверь его еще раз,-- в наступившей в зале тишине спокойный голос брюнета в этот раз прозвучал зловеще, а не весело.

Бандит, стоящей слева от Николая, самый низкорослый, но такой же широкоплечий, как и все остальные, неожиданно подпрыгнул, резко выбросив вперед правую ногу.

Удар пробил блок, которым Николай пытался себя защитить, и пришелся в грудь, в область сердца и вновь отбросил его к стене. И опять он устоял на ногах. Но теперь каждый вздох его стал отдаваться резкой болью.

-- Что надо? -- хрипло выдохнул Николай.

Никто из стоящих перед ним не собирался его добивать. Окружившие его бандиты смотрели на него с любопытством.

Николай выпрямился. Демонстрация сопротивления потеряла смысл. Теперь все зависело от того, что от него хотят.

-- Ребро не сломано? А то нам больные не требуются,-- примирительно, и опять с той же жизнерадостной интонацией, с коей он завязал разговор, пошутил брюнет. Все пятеро заулыбались.

-- Они у меня крепкие,-- эта фраза окончательно рассмешила нападавших. Они загоготали в голос.

-- Поедешь с нами. Шеф хочет с тобою поговорить. А ты чего такой мрачный? Радоваться должен. И вообще, мы ребята веселые. Скучных фраеров не любим. Имей это в виду, -- и совсем другим тоном, отрывисто, как приказ, он добавил, -- и не делай глупостей. Выходи и садись в машину. Если удерешь -- все равно найдем.

Наблюдавшие за происходящим завсегдатаи пивной, толпившиеся у противоположной стены, увидев, что обстановка разрядилась, тут же рассредоточились по залу и ежедневный праздник пива и пустой болтовни пустился по обычной колее как ни в чем не бывало.


И вот Николай, мрачно потупившись, стоял перед неприметным пожилым человеком, сидевшим в массивном в кресле в трех шагах от него. Это и был шеф, о котором говорили захватившие его "быки". Впечатления он не производил. Короткая шея, вдавленная в плечи, жирная "бабья" грудь, живот, растекающийся жиром и не умещающийся под ремень, лишали его величия, создавали карикатурный, гротескный образ.

Однако улыбнуться себе, Николай не позволил. Он полностью контролировал свои эмоции, каждую мимическую мышцу лица. Да, Николай не любил таких людей, слабых физически, но обладавших некой толикой власти -- помимо равнодушного презрения такие типы вызывали в нем чувство неприязни, гадливости, но он хотел научиться избавляться от этого чувства и уже начал постигать тайны восточной философии и тайны духа японских самураев... Впрочем, абсолютное бесстрастие - недостижимо, знал он, а слово самурай -- ему тоже не нравилось. Ведь самурай -- всегда слуга. Кому-то. В лучшем случае, чему-то. А Николай стремится быть над обязательствами. И если ему приходилось пока скрывать свои желания и цели -- так то, был он уверен, временно.

Увидев "шефа" и оценив его со своей точки зрения, Николай успокоился.

-- Это он? -- не фиксируя на нем прицел своих близко расположенных зрачков, "шеф" смотрел на Николая и сквозь него, будто его и не было. -- Он? -- еще раз переспросил он "брюнета", стоящего у Николая за спиной --поинтересовался, как бы нехотя, лениво, без любопытства.

-- Да. Тот самый,-- ответил из-за спины Николая его веселый конвоир.

-- Ну-ка, ну-ка, как тебя зовут?

-- Николай, Ник.

-- Ник? Это хорошо. Звучит... эдак, по-ковбойски. Правда, хорошо, Сидор, а? Расскажи-ка нам, Ник, дружок, как ты в армии служил? Служба не в тягость тебе была?

-- Не в тягость. Служил нормально. Как все.

-- Да? А вот твои однополчане,-- он сделал неопределенный жест в сторону, обрисовывая обширный регион, где по-видимому пребывали однополчане Ника в настоящее время, а, возможно, что и в прошлом и не исключено, что и в будущем,-- как раз и свидетельствуют, что не как все. Докладывают, что был ты, можно сказать, выдающейся личностью. А салагой -- не был. Я правильно выражаюсь, Сидор? --с иронией в голосе он вновь обратился к брюнету.

-- Правильно, шеф, правильно, -- насмешливо подтвердил Сидор.

-- Хорошо. Говорят, ты сам по себе жил. Расскажи, что запомнилось.

-- Вы спрашивайте, расскажу. Мне скрывать нечего. Конкретно,-- теперь и Ник позволил себе криво усмехнуться.

-- Конкретно? Хорошо. Расскажи, как ты убил своего товарища, можно сказать, боевого друга, рядового... как там его?

-- Федорова,-- подсказал Сидор.

-- Точно, Лешку Федорова. Какой был парень! -- куражась и насмехаясь, продолжал "шеф".

-- Дерьмом он был. Расскажу, раз просите, -- ответил Ник.

Он рассказал. Как в каптерке, среди хлама и мусора, отыскал подходящий гвоздь, как бегал каждый день в магазин, расположенный не на территории части, а прямо напротив проходной, и покупал там водку и растратил на неё все свои карманные деньги, что сунула мать ему в кулак на вокзале. Как убил, а потом выбросил гвоздь и как тот с легким всхлюпом провалился в канализацию, и уж точно в том дерьме его никто никогда не найдет.

Закончив свой рассказа, Николай равнодушно спросил: -- А как вы узнали?

-- Очень просто. Сидор тебя вычислил. Он у нас наблюдательный. Сидор мне эту историю и представил. Так тебя расписал! И эдак! Скажи ему спасибо, другу своему. Видел он, как ты ночью по казарме разгуливал, а сам он на вахте стоял. Так, Сидор?

-- Так точно, -- кривляясь, будто вновь на армейской службе, отрапортовал Сидор.

-- Зачем разгуливал, об этом он позже догадался. А что ты мозг своему недругу повредил гвоздем или шилом -- это доктор мне рассказал. Доктор -- очень умный. А я его умнее, я его нашел и все, что нужно узнал. Приплатил ему немного. Так что ты уже мне должен. Впрочем, мне твоя история понравилась, и поэтому я долг тебе прощаю. Словом, решил на тебя взглянуть самолично, на изобретателя и фантазера, а ты -- тут как тут. Опять Сидору на глаза попался. Да, да, меньше по пивным надо шляться. А сюжетец -- занятный. Порадовал ты меня, старика. Спасибо, Сидор, иди пока. А с мальчиком я еще побеседую.

Сидор кивнул и молча вышел, продолжая улыбаться, будто заранее знал что-то необыкновенно приятное.

Николай по-прежнему стоял посередине комнаты, расставив ноги по ширине плеч, напружиненный, готовый действовать.

-- Зови меня пока... шеф. Или патрон. Нет, еще лучше -- хозяин. Да, хозяин. Это как-то по-русски. Да ты присядь.

Молча кивнув, Николай присел на кресло, стоявшее рядом. Хозяин по-прежнему не нравился ему, но выслушать его он был готов. Да и выбора, понимал он, не было.

-- Как тебя? А, знаю, помню. Ник! Хочу предложить тебе работу, Ник. Почему я выбрал тебя, спросишь? Людей я вижу сразу. Распознаю их с первого взгляда. Научился за тридцать лет. Вижу и -- все. И скажу -- ты мне нужен.

Ник смотрел перед собою и ни один мускул не дрогнул на его лице.

"Хозяин" усмехнулся: -- Не спрашиваешь? Правильно. Значит, я не ошибся. Раз предлагаю -- следовательно расскажу.

В комнате было удивительно тихо. Ни шума улицы, ни звука кондиционера. Только дыхание тучного человека и их приглушенные голоса, звучавшие среди этой мертвой тишины удивительно зловеще.

Впрочем, Николай Котов и его собеседник говорили о вещах обычных.

...Потому что представления о страхе и ужасе -- всегда относительны. Хирурги смеются над шутками, шокирующими учителей литературы. Надзиратели в тюрьмах смеются о своем. Сутенеры, проститутки и вокзальные бомжи... Даже у палачей собственное чувство юмора и понятие о жизни и о смерти. Для всех -- свои категории ужасного и смешного, человеческого и нечеловеческого. Генерал, оповещающий мир о часе, когда бомба, что унесет тысячи жизней, упадет на югославскую землю -- убийца, чиновник, солдат или отец семейства?

-- Мне нужен убийца!

Он употреблял привычное -- убийца, а не новомодное -- киллер, неизвестно почему, заменившее в английском murderer?.

Ник даже не моргнул. А Хозяин и не ждал ни какой реакции.

-- Сидор -- хороший парень, умный, смелый, трудолюбивый, но нет в нем куража. Нет тех качеств, что есть в тебе. Нужных качеств. Слишком любит жизнь. И поэтому я ему не доверяю. А мне нужен такой, как ты. Такая работа -- для нас, для меня и для тебя. И зарплата высокая. Очень.

-- Откуда он меня знает?

-- Это ты о Сидоренко? Да вы же служили вместе! Я же объяснил. Он мне рассказал... Видел, что убил -- ты. Но, главное, как!

-- Я не помню его, но в любом случае -- уберу. Это -- условие! Но не сейчас, -- добавил Ник в ответ на вопросительный взгляд Хозяина из-под нахмуренных бровей. -- Позже. Вы не будете против. Я вам обещаю! А пока -- он и мне пригодится. Я согласен на ваше предложение.

-- А расскажи, что-нибудь еще. Как ты убивал? Кого?

Они беседовали долго.

Ник рассказывал...


Николай быстро завоевал доверие своего работодателя -- уже через две недели ему представился случай доказать свою изобретательность и хладнокровие.

Хозяин получил заказ. Требовалось убрать журналиста. Журналистку.

Заказ, сам по себе, был дешевым. Серьезной фирме не стоило и браться. Но, с другой стороны, не так давно организованному предприятию "по устранению людей" было необходимо утвердиться на рынке услуг -- создать реноме, утвердить репутацию, повысить рейтинг. Да и сам процесс -- развлекал хозяина фирмы. Кроме того, появился случай проверить нового сотрудника.

Кому потребовалось убрать девицу (заказ, разумеется, "пришел" анонимно) -- было неясно. Она не имела в городе ни серьезного политического веса, ни авторитета. Она лишь изображала акулу пера, по мере своих сил редактируя местную страничку одной из крупных московских газет, относящихся к разряду желтых. Не могло быть в том заказе и романтических мотивов -- внешне она выглядела совсем непривлекательно: коренастая, невысокая, толстая, с круглым лунообразным лицом, в коем проскальзывало нечто деревенское, какой-то скрытый намек на вырождение -- то ли скошенный подбородок, то ли низкий лоб создавали подобное впечатление.

Но, может быть, действительно имели место личные отношения, которые пытались выдать за политические, а может быть, у заказчика просто отказало чувство меры и юмора? Кто знает?

Заказ поступил. На стол легла фотография.

Сидоренко вертел её в руках минуты две, а затем -- искренне расхохотался: -- Нет, такую я насиловать не буду. Не получится. Не смогу.

И добавил, что удара под дых этой "соплюшке-шлюшке", было бы достаточно.

Кивнув, Хозяин мягким щелчком переадресовал фото Николаю.

-- Егорова. Журналист. Слышал о ней? Нет? Я тоже. Да и работа -- дешевая. Но для разминки -- сойдет. Только не создавай из нее святую. Пристрелить её -- и на тебе, пожалуйста, заказное убийство журналиста, борца за правду и справедливость. Не надо. Но не надо и бытовухи. Булыжником по голове? Фи. Не люблю. Некрасиво. Ты, дружок, подумай. Пофантазируй, -- лениво цедил Хозяин, насмешливо поглядывая на Ника.

И Ник придумал.


Старенький компьютер, приютившийся в офисе редакции, расположенной на окраине города, медленно грузился и пока на экране монитора выскакивали непонятные символы, обозначающие сколько бит полезной информации еще можно разместить в его таинственных недрах, какие кластеры в нем свободны, а какие заняты и сломаны, Егорова, сменив дорогую выходную оправу на дешевую, повседневную -- эти очки она и домой-то не брала, вечно они валялись рядом с компьютером, курила. Щелчок зажигалки. Первая сигарета из пачки, что опустеет за день. На мерцающем экране курсор ищет символ -- файл открыть.

Любила журналистка Егорова начинать свой рабочий день традиционной корреспондентской сигареты. Почему "корреспондентской"? Потому что образ корреспондента без напряженно зажатой в зубах сигареты -- не полный. Не лепится образ без никотинового облака, как ореола.

Вот и в этот день... Держа сигарету двумя пальцами левой руки, но уже слегка придавив фильтр губами, как и сотни и тысячи раз ранее, как миллионы и миллионы людей в других помещениях и на улицах, и в парках и за городом, и в других странах... большим пальцем правой руки она крутанула колесико дешевой одноразовой зажигалки, китайского производства. Искра -- сжиженный газ -- и крохотный огонек вспыхнул.

Энергии этого крошечного нагревательного прибора оказалось предостаточно!

За соседним столом сидел Антон Геев. Он давно перестал обращать внимание на Егорову. Совместные перекуры, неформальное общение, состоящее из диалогов в выражениях, которые эмансипированные редакционные дамы считали стильными и соответствующими статусу журнала...

-- Я ему говорю, дай, гад, денег к косметологу сходить. Хоть сто долларов!

-- А он? Гад.

-- А он дал. Посмотрел на меня и дал. Триста. Гад.

-- Какой гад! А ты?

-- Я ему, естественно, говорю, да пошел ты в жопу! Подавись своими деньгами.

-- А он?

-- Он, естественно, в ответ... Шлюха, говорит, сама отправляйся.

-- Вот гад!

-- А ты думала!

...Надежно гасили потенцию у единственного мужчины-корреспондента и тем самым практически полностью обезличивая половую принадлежность редакционного состава.

В соседней комнате -- это была даже не комната, там отсутствовала дверь, а просто очень большая ниша, куда удалось втиснуть еще один стол с компьютером, сидела еще одна дама, Ершова. Стиля -- аналогичного. Такая же безлико-оплывшая. Более того, практически точная копия журналистки Егоровой, только на пять лет старше.

Утро. Сотрудники редакции заняты своим привычным делом. Они сидят и думают. Геев пьет растворимый кофе, а женщины собираются перекурить.

Щелкнуло, прокручиваясь, зажигалкино колесо...

И безусловно, этого звука не расслышал никто.

А через секунду страшный душераздирающий крик пронзил атмосферу обыденности: -- А-а-а.

Она кричала на одной ноте, разом взятой, один единственный звук: -- А-а-а.

Сигарета и зажигалка выпали из рук.

В последнем осознанном порыве отстраниться от того, что случилось с нею, с ее лицом, она, откинув голову назад, в неимоверной непроизвольной судороге оттолкнулась руками от края стола, будто хотела отпихнуть от себя боль и ужас, и... Стул покачнулся. Она потеряла равновесие и упала назад, некрасиво и смешно, вскинув ноги. И потеряла сознание.

Вскочил Геев. Он уже подбежал, нагнулся, подхватил ее под плечи, но в этот момент его взгляд упал на ее лицо. Вместо глаз, через оправу без стекол, в потолок смотрело два выжженных кратера, две бездонные ямы, две поляны пепла на пол-лица, два сгоревших очага боли -- ночь и угли, обрамленные опаленными бровями и сожженной до пузырей кожей нижних век, щек и переносицы.

Он задрожал -- сначала у него задрожали ноги, потом руки, потом мелко задрожал подбородок, смешно задергалось лицо, застучали зубы, и застыл, не в силах разогнуться, чуть согнув ноги и немного разведя ягодицы, бессильно, словно плети, опустив руки, будто приступ радикулита сковал его в одну секунду. Так и замер. Потом что-то забурлило у него в желудке. Волна изжоги подступила к корню языка и его вырвало. В последний миг он качнул головой и содержимое желудка -- полупереваренная утренняя яичница и чашка кофе, выпитая две минуты назад, не попало на распростертое на полу тело.

Подошла Ершова. И посмотрела. Тончайший, наисложнейший инструмент человеческого тела, именуемый глазом -- просто испарился. Она увидела черную воронку взрыва с запекшимися склонами. Будто миниатюрная атомная бомба сдетонировала внутри глазных яблок, и взрывная волна, прорвавшись через зрачок, как через жерло вулкана, сожгла и уничтожила человеческие органы в радиусе своего действия. Теперь в образовавшиеся отверстия можно было опустить кончик пальца на одну фалангу и дотронуться... через эти страшные, черные, как преисподняя, дыры, можно было, наверное, дотронуться до мозга.

Ник жалел только об одном, он всего этого не видел. Не видел того момента, когда Егорова ленивым жестом двинула свой большой палец по зубчатой поверхности и запустила крохотную шестеренку в смертельное пике. Не видел Ник срежиссированного им самим спектакля!

А вот что произошло!

Неровное, колеблющееся крохотное пламя зажигалки обладало достаточным инфракрасным излучением для того, чтобы изменение его количественных параметров уловил и тут же чутко на это отреагировал специальный раствор, нанесенный Ником на внутреннюю поверхность оптических стеклянных сфер, вставленных в характерную пластмассовую форму, что, собственно, мы и называется очками. Крошечный взрыв, а точнее два синхронных взрыва, направленных своею разрушительной силой от поверхности стекол к глазам, со всеми надлежащими характеристиками -- эпицентром, взрывной волной, зоной термического повреждения имели в своем разрушительном эффекте и некоторые особенности. Воспламенение вещества, присутствовавшего в то утро на поверхности очковых линз, сопровождалось достижением сверхвысокой температуры, что не просто выжгла ткани, а испарила их. А само стекло в момент взрыва превратилось в порошок, часть из которого, унесенная взрывной волной, микроскопическими стрелами вонзилась в живую плоть. Эта стеклянная пыль за тысячные доли секунды до того, как ткань, содержащая, по сути, девяносто девять процентов воды, улетучилась, запорошила, словно снег, кристалл стекловидного тела, превратив его на краткий миг в тусклое матовое стекло.

Теперь крохотные осколки стекла, врезавшиеся в кожу, можно было различить среди поврежденных тканей лица, если, набравшись мужества и поборов отвращение, присмотреться. Они поблескивали мелкими крупицами, словно слюда в горной породе.

Ради такого зрелища, Ник не пожалел бы и остаток этого чудесного состава.

Это химическое вещество, изобретенное в засекреченных военных лабораториях, использовалось только при спецоперациях, проводимых секретными службами типа ГРУ и КГБ. Нанесенное тончайшим слоем на поверхность предмета, подсыхая, оно превращалась в абсолютно прозрачную пленку и взрывалось сине-оранжевым пламенем, отреагировав на незначительные колебания температуры.

Предыдущей ночью Ник без хлопот пробрался в редакцию и при свете карманного фонарика, действуя осторожно и не спеша, обработал этим составом линзы очков, принадлежащих Егоровой.

Щелчок зажигалкой. Огонек. Волна вмиг потеплевшего воздуха коснулась поверхности стекла... Взрыв!


Егорова умирала мучительно и долго. Ее вывели из болевого шока и какое-то время она жила в темноте, в полудреме и наркотическом дурмане. В сущности, она почти обезумела и до полной потери личности оставался один короткий шаг... Но ей повезло! Воспаления глазного нерва с правой стороны, осложнилось развитием менингита, и она умерла.

Геев и Ершова из газеты уволились. Антон поначалу запил, а когда месяца через три вышел из этого состояния, стал писать сценарии для детских утренников. Уже приближался Новый год.

Ершова три недели отлежала в неврологическом отделении Волгогорской областной больницы. Затем, так и не справившись со страхом перед реальным миром, все-таки выписалась. Еще две недели она провела дома, ни на минуту не покидая собственной спальни. А затем устроилась на работу. В библиотеку. Зарплата была мизерной, зато у неё появилась возможность целый день читать "женские" романы со счастливым концом.

Для сотрудников местной милиции причина, приведшая к трагедии, так и осталась загадкой. Секретный состав исчезал полностью и взять что-то на исследование, помимо обуглившейся ткани и стеклянной пыли, было нечего.

Через год в одном из полунаучных-полуфантастических периодических российских журналов этот случай описали, как случай "самовозгорания глаз".

Через полгода подобная публикация появилась на английском. Автором был даже предложен термин -- феномен Егоровой. Термин не прижился.

И только в одном очень секретном отделе ГРУ провели дополнительную проверку. Из холодильника достали два небольших контейнера, маркированных десятизначным кодом, содержащим, помимо цифр, буквы на латинском и на кириллице, и устроили контрольное взвешивание.

Начальник лаборатории полковник Матрин, пока оно проходило, сидел в своем кабинете держа ствол табельного Макарова во рту. Такой выход был бы для него самым легким.

Но все обошлось. Вес совпал. С точностью до тысячных грамма. И тогда, проведя ретроспективный анализ, вспомнили про подполковника Дворникова, ушедшего не так давно на запад, и вздохнули с облегчением -- по крайней мере этот секрет он оставил на российской территории.

Как этот сверхсекретный состав попал к Нику? Почти случайно. Его любовницу звали Ольга. Однажды, одурманенная наркотиками и сильным молодым телом Николая, она предложила ему избавиться от мужа. Мужем был тот самый подполковник, будущий перебежчик и предатель Родины.

Подполковница в то время откровенно скучала. Странную работу мужа и его мужское безразличие к ней, приобретшее в течение последнего года перманентный характер, объясняла, как всякая женщина в аналогичной ситуации, его связями с другими. Про состав узнала, когда подполковник в пьяном кураже показал ей, как он сказал, фокус. Схватив ее любимую кошку за шею, не обращая внимания на острые когти вонзившиеся ему в предплечье, он брызнул ей чем-то на морду, а затем щелкнул зажигалкой... Жена отчетливо видела, что пламя не коснулось ее любимицы, что кисть, державшая зажигалку, находилась на значительном расстоянии от кошачьего носа и крохотное пламя, конечно же, не могло принести кошке никакого вреда, но... шерсть вспыхнула, а в следующий миг сильные пальцы подполковника, предупреждая кошачий визг так похожий на человеческий, сломали бедному зверьку шею.

-- Так будет и с тобою, сука, -- сказал ей тогда муж.

Так и не успев предпринять ничего определенного, она действительно погибла. Нет, не сгорела. Попала в автокатастрофу. Когда подполковник находился в трезвом уме, он был профессионал очень высокого класса.

А Ник исчез, унося с собой маленький флакончик. В нем хранилась треть грамма этого раствора.


...А Николай Котов продолжал свое самообразование.

Он желал познать искусство айкидо. С этой целью он и предполагал использовать Сидоренко, и только потом -- избавиться от него.

Откуда тот знал этот довольно-таки экзотический вид восточной борьбы, никто точно сказать не мог. Вероятно, занимался в одной из подпольных секций -- несколько лет назад подобные спортивные "точки" были распространены и популярны, где среди множества шарлатанов, присваивших себе даны, пояса и титулы, порой встречались и истинные мастера, владевшие не просто приемами борьбы, но познавшие и тонкую философию противоборства. И если Сидоренко и не стал таким мастером, то бойцом он был -- бесстрашным и искусным.

Ник и Сидоренко стали тренироваться вместе.

Сидор никогда ранее не выступал в роли наставника, сэн-сея, но сейчас эта роль ему нравилась и удавалась. Или сам Котов был неординарным учеником? И то и другое.

Ежедневно они проводили на тренировках по пять-шесть часов. В обоих в то время клокотали еще не растраченные силы, лихость, обоих томили желания новых, неизведанных ранее, ощущений. Содренко все выплескивал наружу. Котов - таил внутри, по-прежнему оставаясь спокойным и холодным, как лед.

Через шесть месяцев Ник понял, что научился всему. Сидоренко стал ему не нужен.


Однажды, это случилось в конце пятичасовой изматывающей тренировки, Ник подошел к Сидоренко, держа в руках два пакетика с белым порошком.

-- Возьми и давай еще часок поработаем. По-настоящему, -- предложил он естественным тоном.

Они пахали еще три часа, но Сидоренко так и не почувствовал усталости. Напротив -- необычную легкость в теле. Он упивался собственной силой, мгновенной реакцией, стремительностью движений, ловкостью. Удары его были точны и сокрушающе-сильны, а когда его тело вдруг замирало после молниеносного и неуловимого броска, он ощущал, как поток счастья изливается откуда-то сверху и омывает его лицо, смешиваясь с потом -- с горячим соком его здорового тела.

Николай вместо кокаина протер десны обычной сахарной пудрой и едва держался на ногах, но виду не подавал.

На следующий день перед началом тренировки Ник вынул такой же пакетик. Сидор не отказался. Он помнил о непередаваемом ощущение легкости и сверхсилы, и веселья...

Дозы, предлагаемые ему Николаем, были велики и запредельны. Только превосходная физическая форма Сидоренко позволила ему не умереть сразу, а выработать привыкание. Но уже через месяц он превратился в законченного, бесперспективного для терапии наркомана.

Тренировки прекратились.

Место Сидора в "бригаде" на официальном и формальном уровне занял Николай Котов. Ему было двадцать два. Сидоренко исполнилось двадцать четыре.


Глава XII


9 июня, среда, ночь.

-- Изумительная, нежная, неповторимая.

Павел ласкал губами ее шею и легонько поглаживал затылок.

-- Прости меня, я вчера была в гостях и не думала о тебе. Я такая эгоистичная. Прости меня, пожалуйста, -- Елена шептала ерунду, целуя Павла в губы и в прикрытые глаза. Ее ноздри раздувались... трепыхались, как крылышки птички-бабочки колибри. Грудь, все еще скованная бюстгальтером, вздымалась и опускалась, в такт дыханию. Тело неровно подрагивало, а бедра и широкий таз жили собственной жизнью, источая жар и желание.

Правой рукой он расстегнул ей блузку, осторожно скользнул пальцами под лифчик и нежными круговыми движениями принялся ласкать ее сосок, чувствуя как тот понемногу твердеет...

Голова кружилась. Пересохло в горле. Звенело в ушах. Он забыл обо всем на свете. Сейчас существовало только это тело, эти губы, эти тонкие прекрасные пальца и глаза, спокойные, хранящие в глубине вечный загадочный вопрос. И запах. Самое главное её запах. Аромат любимой женщины. Желающей женщины. Он пленял. Волшебный, сексуальный, одурманивающий.

-- Лена, милая, родная.

Павел задыхался. Он бессвязно бормотал слова, прерывая речь длинными страстными поцелуями. Он чувствовал, как нарастает его возбуждение, как пульсирует кровь... Еще немного, он не сдержится и...

Застонав, Елена медленно сползла вниз и, крепко обняв своего возлюбленного за бедра, действуя одной рукой, ловко спустила с него брюки и трусы и зарылась лицом в его жесткие грубые волосы, а в следующую секунду нашла губами его член и со страстью прильнула к нему.

Лунный свет озарял комнату и в преломлении его рассеянного потока ее белая кожа, влажная от пота, казалось покрыта медом. На секунду открыв глаза, Павел увидел, что и на ней ничего нет... Скомканные блузка и юбка валялись на полу. Сверху на них были брошены узенькие черные трусики.

И он, вслед за ней, опустился на корточки...

Елена, не выпуская изо рта его член, а только лишь отодвинув его за щеку, улыбнулась и рассмеялась...

Опираясь на локти, он медленно лег на спину...

Приподнявшись с колен, продолжая, не отрываясь, вылизывать его разгоряченную плоть, она повернулась на сто восемьдесят градусов и перешагнула через его распластанное изнемогающее тело и опустилась прямо над его лицом...

Волосы ее лобка защекотали ему губы. Он ощутил на языке вязкий солоноватый вкус ее сока. В ноздри ему ударил тот же аромат, только сейчас --во сто крат сильнее и резче. Павел словно растворился во влажном томном эфире, что всасывал его в себя, растворял, расщеплял его тело до мельчайших клеточек и уносил в волнах. Он словно стал частью океана -- седого, древнего, как сама Земля, стал неотъемлемой частицей Космоса -- пугающего, но влекущего, холодного, как смерть, но -- завораживающего.

Семя излилось и она, собрав его до капельки, проглотила этот животворящий состав.

Потом он лег на нее и они в неровном рваном ритме, прислушиваясь к джазу, звучащему внутри каждого из них, наигранному сердцем-саксофоном, одновременно еще раз достигли вершины.

А потом она села на него верхом, полностью спрятав его неутомимый член в свою таинственную пещеру, и начала раскачиваться, мягко двигая ягодицами, как цветок на высоком гибком стебле от неслышного дуновения легкого теплого ветра, пока он лежал под ней, теребил ей соски и думал, что сейчас, в этот миг, готов умереть.

Потом они легли рядом и в переплетение рук и ног уснули. До первых лучей раннего летнего солнца, что просочились в комнату и прогнало оттуда волшебство и тайну -- тайну соития, волшебство любви.

Пять часов утра.


Одна минута шестого.

Тихонько скрипнув, дверь приоткрылась ровно на столько, чтобы силуэт человека мог бесшумно проскользнуть в помещение.

Он сделал шаг вперед и прислушался. Тихо. Затем обернулся и осторожно прикрыл дверь, не позволяя тугой пружине щелкнуть язычком.

Тихо.

Беззвучно ступая, человек уверенно двинулся по квартире.

Одет он был просто. Черное трико, перехваченное поясом, увешанным оружием; маска с прорезями для глаз; очки ночного видения -- все эти атрибуты отсутствовали. На нем были широкие черные джинсы, свободный светлый пиджак, а под ним -- тонкая светло-зеленая рубашка, рельефно облегающая мускулистую грудь и руки. Белые мягкие кеды не диссонировали с общим спортивным стилем.

Он подошел к двухстворчатым дверям, ведущим в спальню. Его левая рука легла на дверную ручку, а правая, с зажатым в ней пистолетом, поднялась до уровня лица...


9 июня, вечер.

Валентина прилегла на диван. Светился экран телевизора и на нем, словно за окном, мелькали, мельтешили многочисленные китайцы. Они высоко подпрыгивали, в немыслимых акробатических па ожесточенно стучали друг по другу ногами, падали, тут же вскакивали, взбирались по лестницам, прицельно метали в противников стульями. Среди них несомненно носился и главный герой, но Валентина его не различала. Они все казались ей на одно лицо. Как дни ее жизни.

"У него есть любовница", -- думала Валентина.

Пять минут назад Павел позвонил и, как всегда, второпях

и сухо, сообщил, что домой ночевать не придет. Работа!

-- Нет, не может быть, -- энергично возразил внутренний голос. -- Он любит меня. Я знаю, верю. Я же не идиотка. У нас семья!

-- Мама. Ты что-то сказала? -- донесся из соседней комнаты голос дочери.

"Ой, я говорю вслух. Дожилась!"

-- Спи, милая. Телевизор...-- не поднимаясь с дивана, прокричала Валентина дочери в открытую дверь,-- десятый час.

Она закурила. Обычно, в спальне она не курила, но сегодня -- все равно, к возвращению Павла -- проветрится, и внезапно почувствовала себя совершенно разбитой, беспомощной, ненужной, истерзанной, и ей захотелось закричать и заплакать...

Обхватив себя руками и стиснув зубы, она попыталась сдержать слезы, готовые хлынуть из глаз.

Но вот, уже засвербело в носу. Она жалобно всхлипнула.

"...Как половая тряпка. Поистрепалась, изгрязнилась -- и заменили", - пришла ей на ум метафора.

И слезы покатились быстрее.

"Не может быть! -- все еще сквозь слезы, но уже наплакавшись, принялась успокаивать себя Валентина. -- Я же не дура. Я бы почувствовала ее присутствие. Запах ее духов и тела. Его усталость, по крайней мере. Что-то еще. Что? Что-то новое. В таких случаях в мужчинах всегда появляется новое, незнакомое. В любовных играх -- новые ласки, прикосновения. В поведение. В рассуждениях. Что? Не знаю. Ах, ерунда, ничего я не чувствую. Или не понимаю, не улавливаю? Или это понимание доступно только мужчинам? Но зачем? Почему? Разве я не лучше всех? Нет, не может быть!"

Она знала, что может.

Павел дарил ей цветы. В пустой квартире звучали американские блюзы и они танцевали, крепко прижавшись друг к другу телами, медленные, медленные танцы. И пили вино. И Павел целовал ее. А потом, устав, клал на ее колени голову -- повернувшись набок, уткнувшись ей в живот. А музыка продолжала звучать, заполняя собой их души.

Когда все это прекратилось? Когда? Сразу? Как ножом? Кажется, нет. Не было ни разрыва, ни серьезного разговора. Они по-прежнему жили вместе -- плыли по течению в одну сторону, но, словно пересев в разные лодки, уже почти не слышали друг друга за шумом ветра, гуляющего по бескрайней океанской пустыне чужих умерших слов.

Она вспомнила своего первого любовника. Здоровенный парень, улыбчивый и добродушный. Он сделал ее женщиной. Они вместе учились на первом курсе. Вспомнила узкий диван -- на нем она спала с детства. Воспользоваться родительской кроватью они не рискнули. Было немного страшно и очень неудобно. Ей не понравилось. К тому же он был увлечен спортом -- футболом, баскетболом, греблей, а она учебой. Дальше двух-трех свиданий на квартире в отсутствие её родителей дело так и не пошло. Кроме выросшего чувства собственного достоинства и возможности демонстрировать своим подругам, таким же семнадцатилетним девчонкам, как и она, опытность и искушенность, эта связь ничего не дала.

Валентина вспомнила своего второго любовника. Пожалуй, это был настоящий серьезный роман. Он был старше ее лет на восемь и уже закончил военное училище. Не по-военному нежный офицер приучил Валентину получать удовольствие и наслаждение в любви. Офицер, как же гордо это тогда звучало! Но он ехал на новое назначение. Ей не хотелось оставлять институт. Обоюдное чувство казалось столь сильным, что разлука в полсеместра представлялась пустяком. Валентина искренне обещала приехать к нему в часть. После завершения сессии. Хотя бы на лето.

Но буря, бушевавшая у неё в душе в момент его отъезда, отгремела скоро. Впечатление о неистовом урагане с громом и молнией, заменилось памятью о дождике, приятном и теплом. Дождь прошел, одежда высохла и -- будто бы и не было дождя.

Затем опять однокурсники. Веселые и скучные, нетерпеливо-хотевшие ее и спавшие с нею случайно, по стечению обстоятельств -- после студенческих пьянок, в общагах на чужих неменянных простынях, в молодежных лагерях, где на каждой кровати лежало по паре, издавая характерный шум, что, как ни странно, создавал иллюзию одиночества не хуже, чем тюремный изолятор.

А теперь? Сколько лет она только с Павлом? Пятнадцать, не меньше. И она не жалеет о прошлом. Ей жалко, что у нее исчезло...будущее. Нет в нем уже чего-то осязаемого, того, за что можно ухватиться руками, как за канат.

"Ах, все бросить и уйти... К маме".

Но мама умерла. А потом и папа. И кроме семьи -- Павла и детей, у нее не осталось никого, ни родных, ни близкого друга. Бороться? Как и с чем? Да и нету сил.

Накатила вторая волна, но Валентина, глубоко затянувшись сигаретой, сумела сдержать подступавшие слезы.

Докурив, она встала и направилась на кухню. Напротив кухни -- комната сына. Из-под двери пробивалась полоса света. Не спит. Она заглянула. Но мальчик спал. Раскинувшись на широкой двуспальной кровати, подросток глубоко и ровно дышал. В его торсе уже чувствовались мужские пропорции, но щеки и губы были по-детски пухлыми, да и выражение лица оставалось неповзрослевшим, особенно во сне. Из магнитофона, лежавшего рядом с ним на простыне, доносился хриплый голос Шевчука: "Белая река, белая".

Валентина вздохнула: -- Ах, совсем дитя, несмышленыш, а сколько хлопот, ах.

Она закрыла дверь, вставив между нею и косяком, сложенную вчетверо газетную страницу, и продолжила путь на кухню.

Заглянула в холодильник. Извлекла из него бутылку шампанского. Открыла домашнюю аптечку -- не большой пластиковый коробочек, с выведенным в центре крестом, висел на стене за дверью. Пузырьки, флакончики, склянки. Наваленные в кучку упаковки с таблетками. Средства на все случаи -- капли в нос, от сердца, от головы. Аэрозоли, мази, растворы.

Она выбрала два пузырька и машинально опустила их в карман халата, погасила на кухне свет и, держа в одной руке бутылку шампанского и фужер, а во второй -- зажженную сигарету, направилась назад, в спальню.

"Ах, да, чуть не позабыла... Чтобы не возвращаться".

Она завернула в туалет.

Обе руки заняты. Валентина поставила бутылку и фужер на светло-розовый кафель, осторожно обошла их и, приподняв халат и спустив трусики, присела на сидение унитаза.

"А чего время терять?" -- подумала она.

Мысль выпить в сортире показалась смешной. Не приподнимаясь и не прекращая писать, она дотянулась до бутылки и, как ее учил Павел, держа бутылку под углом и придерживая пробку большим пальцем, сняла мюзле. Пробка под давлением легко выскочила из горлышка, но вино не запенилось, не зафонтанировало. Только крошечное облако газа вырвалось наружу и тут же рассеялось.

"Удачно! Не пролила".

Валентина наполнила фужер и залпом выпила. Прохладная сладкая жидкость, выделяя растворенный в ней углекислый газ, приятно защекотала носоглотку. Она рыгнула и снова налила. Второй фужер она смаковала, стараясь почувствовать вкус каждого глотка, каждой капельки. В бутылке еще оставалась половина, но вино уже ударило в голову.

Легкие розовые трусики упали на щиколотки...

Салфетка...

Она поднялась, запахнула халат и, слегка пошатываясь, вышла...

Бледно-розовая скомканная ткань осталась лежать на полу.


Ник передумал и убрал руку с дверной ручки.

В квартире он ориентировался прекрасно. Он побывал в ней утром, пока Павел и Валентина были на службе, а дети в школе. Три комнаты -- супружеская спальня и обе детские располагались параллельно, на одну сторону, и Ник прошел вперед до комнаты сына. Подросток крепко спал, зарывшись лицом в подушку. Черный магнитофон "Сони", забытый на постели, шипел, как рассерженный кот. Нет, Павла тут нет. Ник прикрыл дверь. Теперь -- кухня и туалет. Пусто! Он вернулся и во второй раз миновал дверь, ведущую в спальню, и заглянул в детскую, к дочери. Девочка, разметав по подушке шикарные светло-желтые волосы, спала. Рядом, занимая большую часть пространства ее кровати, лежали мягкие игрушки. Тигр и собачонка, зеленый крокодильчик, дракон или динозавр непередаваемого ярко-оранжевого цвета и еще, без преувеличения, с десяток плюшевых и поролоновых мишек, кошек и мышек, а также существ, чью родовую принадлежность установить не удалось бы никому, а только маленьким девочкам с их воздушными фантазиями и чистыми нежными сердцами...

Ник подумал, она спит безмятежно, как ангел, и отошел, и тут же забыл о своем впечатлении, сосредотачиваясь на том, что собирался сделать через секунду.

Три минуты шестого. Ник снова поднял правую руку...

Удлиненный за счет широкого длинного глушителя ствол изменил контур грозного оружия, превратив его в некий пародийный бластер из комикса...

Ник надавил на ручку и вошел в последнюю комнату. В супружескую спальню.

Женщина спала одна. Свернувшись калачиком, подтянув колени к груди.

"Одна. Диван не разложила. Значит, не ждала", -- констатировал Ник.

Он с любопытством всмотрелся в ее лицо. Приоткрытые губы вытянуты трубочкой, будто она что-то посасывает. Мимические мышцы расслаблены. Наружный уголок левого глаза и брови опущены книзу и придают лицу плаксивое выражение. Щека, оттянутая вперед силой тяжести, подчеркивает носогубную складку и укорачивает визуально нос и из-за этого лицо кажется толстым и отекшим. Во сне она была некрасива и выглядела на свой возраст. Да и спала она беспокойно -- подрагивая, протяжно похрапывая, чавкая, словно оставила во рту липкий комочек жевательной резинки, двигая глазными яблоками под сомкнутыми веками.

Какие же ей снятся сны, усмехнулся Ник. Он стоял, все еще вытянув руку вперед, направив ствол ей в лоб.

Периферическим зрением он заметил -- на журнальном столике недопитая бутылка шампанского и два пузырька с лекарствами. Только теперь он перевел взгляд. Хлозепид, экстракт валерианы. Успокаивающие средства. Ясно! Муж -- не вернулся домой... Но он -- и не дежурил, это Ник проверил и знал точно. Знала ли жена? Наверное, догадывалась, снова ухмыльнулся Ник. Ну что же, доктору -- повезло. В последний раз.

Убивать женщину не имело смысла. Наверняка, это осложнит в дальнейшем устранение самого Родионова и Ник опустил руку.

Он не расстроился. Он даже не воспринял свой визит, как неудачу. Не сегодня, значит завтра, или послезавтра, но он выполнит свою работу. Как всегда.

Ник прикрыл за собою дверь. Сработала замочная защелка и негромкий металлический звук разнесся в утренней пустоте многоквартирного дома боем вокзальных часов. И снова, на час-полтора, возобновилась тишина.


Глава XIII


9 июня, среда, вечер.

Он проснулся в поту. Во сне он бежал и сейчас, покинув царство сновидений, никак не мог отдышаться. Воздуха не хватало. Он, как рыба на берегу, широко раскрыв рот, делал частые судорожные движения, будто пытался проглотить что-то большое, не помещающееся во рту и не проскальзывающее в глотку.

Он попытался сесть на кровати. Получилось! Ему удалось сфокусировать свой взгляд и он медленно оглядел комнату. Во сне он был не здесь. Нет. В той реальности он бежал по длинному пустому коридору под низким потолком, со стенами, выкрашенными в черное, падал, ударялся, вставал и пригибаясь, чтобы не разбить голову, бежал дальше. Слабый зеленоватый свет, мерцающий где-то далеко, казался надеждодарующим маяком.

Но расстояние между ними не сокращалось.

Он вспомнил, что когда силы почти покинули, он закричал. Во сне. Кричал ли он на яву, он не знал. Но страх, преследовавший его в том темном узком коридоре, напоминавшем подземелье, перенесся в бытие реального мира, и теперь держал его мертвой схваткой за горло, не давая возможности дышать и думать -- смертельный холод ужаса, туманом окутывающий его в том изнуряющем марафоне, до сих пор сковывал плечи и ворошил волосы на затылке.

Он напряг память и новые видения, убедительные в своих мелких конкретных деталях, возникли перед глазами. Он вспомнил, что слышал гулкий звук шагов, раздающихся за спиной. Они то приближались, то отдалялись, будто невидимый преследователь играл с ним. Кто? Вот этого он так и не узнал. Мужества обернуться -- там, за гранью полумрака -- ему не хватило.

Но теперь он окончательно пришел в себя.

Он почувствовал, что влажный воротничок ночной сорочки врезался ему в шею. И сразу же нашел объяснение своему фантастическому сну. Плотная ткань удавкой сдавила шею, нарушив отток по шейным венам, перекрыв, одновременно, прилив артериальной крови. Это привело к гипоксии, к кислородному голоданию мозга, что и активизировало в его коре и подкорке глубинные центры тревоги и страха, эволюционно унаследованные человеком от первобытных предков.

Ладонью он вытер со лба испарину. Затем, приложив усилие, переборов боль, встал и подошел к зеркалу, висевшему над раковиной. Всмотревшись в свое отражение, он глубоко и удовлетворенно вздохнул, подумав, что выглядит --неплохо, что все признаки пережитого во сне ужаса исчезли. Щеки порозовели, пальцы вытянутой вперед руки твердо, не отклоняясь ни на сантиметр в сторону, держались параллельно поверхности пола.

В холодильнике, стоявшем рядом с кроватью, он нашел бутылку пива. Прохладная жидкость со вкусом хмеля и солода извивающейся змейкой заскользила внутри него: из глотки -- в пищевод, а оттуда  -- в желудок. По телу пробежала приятная дрожь.

Стоя перед зеркалом, хранившем его размытые в приглушенном отраженном свете черты, он задумался. И опять вернулся в прошлое. Реальное. Существовавшее. На две недели назад. В прошлое, отличающееся от настоящего только тем, что пережитое им уже не единожды, оно приобрело и выразительность, и значимость, и объем. Несущественное -- покрылось серой пеленой, а самое важное -- наоборот -- стало разноцветным и выпуклым. Ярким до боли в глазах.


Дмитриева погрузили на каталку и незнакомые сестры повезли его по коридору. Оказалось, его везут в перевязочную.

Он пока еще не понимал, что происходит, но -- не спрашивал. Полнейшее безразличие, охватившее его несколько дней назад, по-прежнему владело его разумом. Что он делает? Зачем? Не важно. Он был удивлен тому, что сумел-таки добраться до больницы, и вовсе не удивлялся тому, как обращаются здесь с его потерявшем волю телом. Ему казалось, всё происходят не с ним, а с кем-то другим, незнакомым, а он -- лишь свидетель. Стоит ему отвернутся от экрана -- и он тут же окажется у себя в квартире, будет разогревать вчерашний борщ, а потом - похлебав его и побрившись, отправится на работу. Хотелось ему этого? Хотелось. Но как-то странно, не по-настоящему. Он будто бы знал, что человек по имени Михаил Дмитриев по-прежнему живет где-то своею собственной жизнью -- участвует в непрекращающемся круговороте событий: пьет, ест, по утрам -- встает, вечерами -- ложится, регулярно справляет свои физиологические потребности, и ничего у него не изменилось, не случилось, не произошло...

Много лет назад, когда Дмитриев был еще мальчишкой, и любил читать и играть в футбол, а в его в личной жизни происходили маленькие романтические катаклизмы -- цветы, свидания, расставания, он, по примеру каждого Ромео, мечтал о смерти. Он думал о ней легко, представляя себя героем с киноэкрана. Осыпанные поцелуями влюбленных женщин, окропленные их сладкими слезами, киногерои умирали красиво. Женщинам, обнимавшим их умирающую исковерканную плоть, похоже, не приходилось перебарывать в себе естественное отвращение и страх -- их слезы потихоньку капали на побелевшее лицо... Все было чертовски красиво и сентиментально! "Я отправляюсь в свое последнее приключение", -- говорили мускулистые загорелые мужики, и такие же загорелые девицы, случайно обнажив классическую грудь, страстно припадали к их губам. Герои, думал Дмитриев, и надеялся в глубине своей подростковой души, что однажды и у него появится возможность также красиво отдать свою жизнь. Ради прекрасной незнакомки. Или... ради знакомой девочки, живущей в соседнем подъезде. Почему бы нет? Четырнадцатилетняя девчонка-переросток. Розовощекая. Не по возрасту -- грудастая и широкобедрая. Готовая прыснуть со смеха, услышав сальный дворовый анекдот. Озорная, что собственно и было ее главным достоинством. Чем она была хуже?

Вопросов по поводу формы перехода в мир иной не было. Дмитриев успел увидеть, прочесть, представить сотни благородных способов -- стерильно чистых, напоминавших, скорее, размещение в пятизвездочном отеле, чем процесс превращение живого -- в мертвую неровную плоть. Но один вопрос-таки беспокоил его. Интересовал. А что будет? Как изменится этот мир в тот миг, когда его, Михаила Дмитриева, не станет? Когда его Эго растворится в необъятном Космосе, в бесконечной и вечной Вселенной? Кто займет его место? Будут ли о нем вспоминать и плакать? Будут ли люди говорить о нем друг с другом -- знакомые и неизвестные, друзья и враги? Какие невысказанные мысли, мечты, образы пронесутся в сознании той самой розовощекой хохотушки-девочки? Будет ли она изливать в подушку неудержимый поток своих невинных слез, скорбя о нем в нечеловеческой тоске? Что, что станет с этим миром?

Да, Дмитриев, не осознавая того сам, был неисправимым платонистом, идеалистом и агностиком, верящим в одно -- мир существует пока существует он, что весь мир, разнообразный и великий: и все звезды и планеты, и черная пустота между ними -- есть лишь плод его воображения.

Так он думал тридцать лет назад. И, наконец-то, получил ответ.

Не умерев, он узнал истину -- не изменится ничего. Ровным счетом. И фантастические сюжеты, где настоящее катастрофически меняется лишь потому, что заброшенный на пресловутой машине времени в далекий мезозойский период исследователь из будущего хлопнул бабочку -- блеф, бред, туфта. Не изменится. А он, Михаил Дмитриев -- даже не песчинка, не винтик в сложном механизме, а, скорее, микроскопическая капля, упавшая с небес на землю и высохшая тот час, и превратившаяся ни во что -- в крошечное облачко, растворившееся в пространстве бесконечности.

Оставив каталку в перевязочной, сестры вышли.

Дмитриев лежал, укрытый простыней до пояса. Ему становилось холодно.

Через минуту, или через две или три, в перевязочную вошел врач.

Дмитриев неловко повернул голову. Нет, этого человека он никогда раньше не встречал.

-- Что, дружочек, плохо?

Вопрос, что не предполагал ответа -- вопрос, прозвучавший утвердительно. И будто бы подслащивая недобрую весть, в голосе задавшего его, послышалось присюсюкиванием -- "дрюсь-очек", будто бы он разговаривал с ребенком.

-- Я знаю, дружок. Знаю.

Вместо ответа Дмитриев пожал плечами. Это движение совпало с волной дрожи, пробежавшей по его телу -- и Дмитриев съежился и, казалось, стал еще меньше.

-- Дрожишь,-- заметил доктор сочувственно. -- Вижу. Страшно? Умирать страшно?

-- Холодно! Мне просто холодно, -- эту фразу Дмитриев почти выкрикнул.

-- Ах, холодно, -- доктор словно бы обрадовался.-- Это мы сейчас сделаем. Это мы решим.

Решим! Привычно-начальственно. Смакуя звукосочетание. С видимым удовольствием, заменив этим словом адекватное "сделаем".

Он подошел к окну и, встав на цыпочки, с трудом дотянулся до нижнего края форточки и резко толкнул ее двумя пальцами. Форточка хлопнула, но, отскочив от рамы, вновь открылась. Человек в белом халате скосил глаза кверху и вторую попытку предпринимать не стал.

-- Да, но в целом вы понимаете, что умираете? Да, дружок, это -- истинная правда.

-- Плевать, -- сказал Дмитриев и пожал плечами.

Он и в самом деле хотел плюнуть, но во рту пересохло.

До сих пор, только он сам произносил для себя эту заколдованную фразу: "Я умираю, умираю". Когда те же слова прозвучали со стороны, что-то вдруг изменилось в его состоянии -- будто накренился корабль и незакрепленные вещи посыпались, сотворяя где-то у борта кучу малу. Но некая запрограммированная готовность позволила ему выпалить -- плевать.

-- Да, знаю я, знаю. Плевать! Как же! -- презрительно сказал толстый доктор. -- Нет, не плевать, дружок. Меня не обманешь. Если бы ты знал, сколько таких как ты, умирающих и хорохорившихся, я повидал!

-- Умный? Да? Повидал, да? А мне -- плевать!

Дмитриев не разозлился. Злость -- эмоции, что требуют сил. Он просто ответил в той манере как привык. Так он реагировал всегда. И на все. С раздражением и недоверием. Ведь никто и никогда не предлагал ему самую малую толику доброты бесплатно. Просто потому, что он -- человек. Вот он и не верил в бесплатное добро. И был в существенной степени прав.

-- Я предлагаю тебе жизнь, -- буднично произнес доктор.

-- Что? Какую жизнь. Что это значит? А иди ты...

Доктор усмехнулся: -- Сам иди, дружок. Жизнь -- в данном случае -- валюта. Жизнь -- в обмен! Предлагаю тебе твою жизнь в обмен на чужую. Но и к твоей жизни добавлю немного денег. А как же иначе, -- он рассмеялся. -- Небольшое внутривенное вливание. Откровенно? Да! Но ты ведь никому и никогда не расскажешь. А если все-таки позорное слово выскочит из твоего поганого рта, тебя не станет. Сам понимаешь. Ты -- больной. А больные иногда не выздоравливают.

Он стоял у широкого окна без занавесок, прямо против солнца. Были видны только черные контуры его лица, когда он чуть поворачивал голову -- острый нос, второй подбородок, лежащий на груди, высокий лоб, освобожденный от волос залысинами. Его голос утратил детскость и звучал глухо и зло. И эта черно-белая контрастность, и этот естественный тон -- зачем скрывать и лукавить -- убеждали получше, чем лживое сочувствие и сладенькая присказка -- "дружок".

И Дмитриев согласился. Его воля была сломлена. Пожав плечами, он сказал. -- Да.

-- Разъясню ситуацию, дружок, -- теперь доктор говорил отрывисто, по-деловому.-- Сначала о гарантиях и льготах... -- он сделал паузу, подбирая слово.-- Точно, о льготах! Или -- о гонораре. Как угодно... Об оплате, одним словом. Ведь за все приходится платить. И мне, и тебе. И это -- по большому счету -- хорошо! Так вот, мы тебя подлечим. Тебе станет лучше. Значительно лучше. И сделаем тебе операцию. Не я, конечно, нет. Мой лучший специалист! Успех операции могу гарантировать процентов на девяносто восемь. Это очень хороший процент,-- опередил он Дмитриева, видя, что тот пытается возразить.

Доктор знал, что хотел сказать больной и о чем спросить. Об этом спрашивали все пациенты, словно не понимая, что не существует ничего такого, что можно было бы гарантировать на все сто процентов, ничего... Словно они не учились в школе и не читали в юности Ильфа и Петрова.

--Ну хочешь, я скажу сто процентов? Пусть будет так. Ничего по сути не меняется, поскольку отрабатывать аванс, твою жизнь -- тебе придется только в случае твоего выздоровления. Понимаешь? Я потребую заплатить, только если ты выздоровишь. Разве сделка нехороша? Не веришь? Я же вижу в твоих глазах недоумение. Повторяю! Заплатишь мне только тогда, когда я сам, безусловно и полностью, выполню свои обязательства -- вот все условия нашего необычного соглашения. В полном объеме! Честно? Да. Поверь, это честнее, чем тот вариант, что предлагал Мефистофель доктору Фаусту. Не слышал? А-а, ладно. Я, кажется, отвлекся.

Он обернулся и в первый раз задержал на Дмитриеве взгляд, а потом продолжил: -- Операция -- сложная и болезненная. У тебя злокачественная опухоль. Рак почки и ты от этой болезни, вероятно, умрешь. Да! Разве я это еще не сказал? Конечно, умрешь. Не переживайте, мы все умрем. Что -- и это для тебя новость? Ха-ха. А ты шутник. Еще никто не научился жить вечно. И первым, кто сумеет этого достигнуть, к моему сожалению, буду не я. Увы! И поэтому -- дело не в том... умереть, не умереть. Дело в том, как и сколько прожить. Вот как надо ставить вопрос.

Половину того, что Дмитриев слышал, он до конца не понимал, а лишь улавливал суть, схватывал основное. Впрочем, это не имело значения. Доктор в большей степени рассуждал сам с собой, чем делился своими мыслями.

--...И проживешь ты оставшуюся часть своей жизни -- год, два,

а если повезет и три -- хорошо! Это я обещаю. Потому что десять тысяч долларов -- кое-что значат, дружок. В нашей стране -- особенно. Деньги ты тоже получишь до... Тоже -- авансом. Я не обманываю. Я мог бы тебя обмануть. Мог бы предложить тебе одну только жизнь, что на самом деле неизмеримо больше жалких десяти тысяч... мог, но зачем? Мне так проще. Меньше головной боли. Для меня эта сумма значит не так много. Да и о душе пора подумать. О своей, конечно. Поэтому ты все получишь! До копейки. До центика. -- Он опять рассмеялся. -- Ха, ха. За что?

Монолог тянулся под озноб, что все сильнее и сильнее перетряхивал Дмитриева, лежащего на холодной металлической поверхности, покрытой лишь легкой хлопчатобумажной тканью в один слой.

-- Расскажу. Что, как, когда! А если коротко -- придется убить человека... Все очень просто -- или он умрет, или ты. Но он умрет обязательно. Ты это сделаешь или кто-то другой -- все равно. Найдется тот, кто это сделает. И за меньшую плату. Но использовать тебя -- мне удобнее. Вот и все. Ну? Будем помирать? Или согласен? Нет? Да? Выбора, однако, у тебя нет.

-- В киллеры меня вербуете, да?

-- Да. В киллеры, в терминаторы, в робиныгуды.

-- Почему бы нет?

-- Значит, договорились? Отлично! Держитесь молодцом. Теперь мы за вас возьмемся. В смысле -- лечения, -- и, не взглянув более на Дмитриева, он вышел.

Несколько секунд Дмитриев оставался в одиночестве, разглядывая массивную, казавшуюся неимоверно тяжелой, бестеневую лампу, закрепленную на потолке на мощном кронштейне. И было ему не холодно, а жарко.

Появились сестры и отвезли Дмитриева в палату. Аккуратно и ловко они переложили его тело на кровать и, так и не нарушив собственного таинственного безмолвии, исчезли.

А уже через час к его койке опять подкатила каталка.

-- Мужик, приподними зад, -- две постовые сестры из отделения, не в пример предыдущей паре, вели себя шумно и бесцеремонно.

-- Ну, че? Не слышал? -- хихикая и перемигиваясь, они легко подхватили его не тяжелое тело.

Удивительно, его не обманули -- ему с каждым днем становилось лучше. С каждым литром целебного раствора, что вводили ему через катетер, закрепленный в подключичной вене, с каждой килокаллорией, что получали его истощенные мышцы, к Дмитриеву возвращалось желание жить. Одновременно в его душе росло и иное чувство -- чувство страха. Оно росло, словно дерево, впитавшее корнями чужую кровь, плазму, желатиноль, альбумин. Он не хотел убивать. Он начал понимать, что никогда и ни за какие деньги не сумеет этого сделать. Мозг не отдаст команду руке. Где-то в этой цепи -- непреодолимый разрыв.

Что делать? Дмитриев попытался отказаться -- в конце концов, они обязаны лечить его! Они? Врачи! Заведующий отделением Родионов -- высокомерный тип. И злой толстяк-посетитель, напугавший его. И врач-анестезиолог -- усталый, с не выспавшимися глазами. И врач-терапевт -- вечно спешащая, пропустившая Дмитриева "мимо себя", как неодушевленного манекена, выставленного в витрине. Они -- должны, а он -- нет... Он -- не убийца! Ему не надо брать оружие в руки, защищая свое право на жизнь.


Толстяк и сопровождающий его высокий поджарый молодец, похожий на спортсмена, только что отвоевавшего золотую медаль, смотрели на Дмитриева зло и брезгливо -- как на таракана, и шипели: -- ...Сделаешь! Убьешь.

Нет, они не опасались, что их подслушают. Они шипели, как рассерженные змеи, громко и вели себя, как хозяева. Кто он -- этот толстый, щекастый? Врач? Без сомнения. А второй кто? Не известно. Ах, куда он попал?

"Куда ты вляпался, Миша Дмитриев, где очутился, сам не ведая того?"

Они оставили пистолет и деньги. И объяснили -- это должно случиться завтра. То есть -- сегодня! И все уже случилось.


8 июня, вторник.

Именно сегодня его мозг, освеженный месячным воздержанием, работал, как никогда, ясно. И поначалу Дмитриеву подумалось, что он -- придумал.

Перво-наперво следует избавиться от денег -- убрать их подальше, спрятать. Пока он не вернет деньги, его не убьют. А ему главное пережить сегодняшний день.

Но сначала -- деньги.

Вынести доллары из палаты и спрятать. Ну, неужели в этом огромном здании не найдется укромного уголка?

Пачку купюр, обхваченную резинкой, он опустил в полиэтиленовый пакет и, свернув его наподобие свертка и еще раз обхватив его резинкой, взял в ладонь, намериваясь спрятать в карман... В пижамной блузе, что была на нем не оказалось ни одного кармана. Эх, был один! Оторвали! И действительно, место, где когда-то был пришит карман, выделялось темно-синем на выгоревшем и застиранным голубом. Он сжал сверток в ладони...

Что это? У него в руке? Шоколадка -- добрым заботливым сестричкам? Упаковка лекарства, приобретенная в аптеке? Колода карт -- развлечение не легитимное, но довольно-таки популярное среди больничной среды? Да что угодно!


Разгар рабочего дня. Больные, посетители, сестры, доктора. Не толпа, но людей в отделении много. И никто не обращает на него внимания. Болит рана, но, не смотря на усиливающуюся боль, что постепенно распространяется на весь живот, он уверенно двигается... Пожалуй, он дойдет -- он спустится в подвал, а потом -- вернется, воспользовавшись лифтом.

Зачем ему необходимо попасть в подвал? Он намерен спрятать там свою драгоценную ношу.

"Черт! Вот так встреча! Кажется, это тот самый пузатый доктор? Он или не он?"

Волна паники охватила его и понесла...

"Остановился. К нему подошел Родионов. Они заговорили... Он меня не заметил".

Дмитриев повернул налево, толкнул дверь, оказавшуюся прямо перед ним, и проскользнул во внутрь помещения, и прикрыл за собою дверь

"Ух, пронесло! Но где я? В палате? В перевязочной? В процедурном кабинете?"

Слева -- короткий узкий диван. Прямо перед ним -- стол, два кресла. У противоположной стены -- шкаф и холодильник. На одном из кресел -- пластмассовые хозяйственные пакеты -- такие же, как и в его руке.

Он -- в кабинет заведующего, у Павла Андреевича, догадался Дмитриев.

Приоткрылась дверь.

Дмитриев почувствовал, как вспотели его ладони. И не только. Капли пота выступили на лбу. И под мышками -- тоже стало влажно. Морщась от боли в области послеоперационной раны, он выпрямился и обернулся...

-- А вы что тут делаете, Дмитриев?

Глаза смотрели зло и недоверчиво. Дмитриева обдало волной холода. Он вздрогнул, и выпустил свой сверток из рук, и десять тысяч долларов, отброшенные коротким малозаметным движением кисти, не слышно упали на кресло и затерялись там среди смятого полиэтилена.

Дмитриев проводил сверток печальным взглядом, надеясь, что вошедший в кабинет человек не обратил внимания на перемещение этого предмета, на вид, не представляющего ни какого интереса -- просто сверточек.

-- Да вот... Зашел к Павлу Андреевичу пожаловаться. Рана болит, -- начал он, запинаясь, объяснять.

-- Жаловаться не надо, Дмитриев. С раной у вас все в порядке. Вы, как я вижу, свободно передвигаетесь... Вы -- выздоравливаете! Идите лучше в палату и отдыхайте. Хорошо?

И не дожидаясь ответа, доктор Малов вышел из кабинета.

Дмитриев, держась за бок в последней попытке убедить Малова, что рана у него все-таки болит, покинул кабинет Родионова следом -- задержаться там не было ни возможности, ни повода.

В три часа дня он предпринял попытку забрать деньги. Забрать и перепрятать. Если Павел Андреевич окажется на месте, он объяснит, что занес сверточек по ошибке. Павел Андреевич отдаст... Он уверен, что отдаст. Но кабинет оказался заперт.

-- Зава нет. Вышел. Оперирует. А что вы хотели, больной? -- дежурная сестра разговаривала сухо и смотрела на Дмитриева с подозрением.

-- Ничего, спасибо.

И Дмитриев отошел от двери.


Ровно в пять Нодар Кадырович Куваев стоял в холле маммологического отделения Волгогорской онкологической больницы.

Отделение располагалось на седьмом этаже этого десятиэтажного здания. Так как в больницу Куваев приехал в сопровождении только четверых телохранителей, эта процедура приобрела сложность военной или, по крайней мере, диверсионной операции. Поднимались в два этапа. Он вошел в лифт на первом, оставив у закрывшихся дверей своего "защитника" номер один, а трое остальных, взметнувшись вверх по лестнице, тут же рассредоточились по трем последующим этажам, блокируя площадки перед дверями лифта -- на втором, на третьем, на четвертом. Когда четвертом этаже двери лифта открылись и Куваев предстал перед взором секъюрити живой и здоровый, все действия повторились заново. Трое поднялись пешком, оккупировав пятый, шестой, седьмой этажи, последний, четвертый, на этот раз сопроводил Куваева непосредственно в кабине лифта.

На седьмом этаже эта четверка, тренированных и бдительных, разделилась поровну. Двое так и остались у лифта, а еще двое, пробежавшись по отделению, заняли позицию у центральной лестницы -- у входа, разделяющего длинный больничный коридор, вдоль которого были расположены палаты, на две половины, взяв, таким образом, под свой контроль лишь часть отделения. Но поскольку жена банкира лежала в первой палате, в общем-то, у самого входа и занимать все отделение, и в самом деле, было нецелесообразно.

Еще один охранник неотлучно находился у палаты супруги. Он занимал свой пост с десяти часов утра, с того времени, как ее перевели из реанимации, и уже изрядно намаялся от безделья -- насмотрелся телевизор, стоявший тут, же в холле, наслушался страшных больничных историй -- элемент малоизученного больничного фольклора, характеризующегося натурализмом и склонностью к черному юмору, и сейчас, воспользовавшись визитом босса, присоединился к двум своим коллегам, охранявшим вход в отделение -- наконец-то у него появилась возможность перекурить и поболтать.

Куваев вошел в палату... Да, болезнь жены навалилась некстати. Но разве может быть кстати тяжелая смертельная болезнь? Никогда! От лечения за границей она отказалась наотрез и Нодар Кадырович в душе одобрил принятое ею решение. Когда рядом семья -- легче. И не только ей. Хотя о ней он думал в первую очередь.

В течение месяца ее облучали, затем -- назначили день операции, цели и характер которой, несмотря на то, что были им обоим разъяснены многократно, пугали. И вот вчера операцию сделали.

Как на зло, к этому дню постепенно накапливающиеся неприятности -- производное его сложного бизнеса -- произвели качественный скачок. У Нодара Кадыровича появилась необходимость побеспокоиться и о собственном здоровье. Возникла нужда в охране его жизни, жизни его близких и, разумеется, не от болезни, а от пули или тротиловой шашки -- служба безопасности банка располагала довольно правдоподобными сведениями о готовящемся на Нодара Кадыровича покушении. Кто стоял за этим, точно известно не было, но круг партнеров Куваева, не ставших горевать, если бы с ним что-то случилось, был довольно обширен. Таким образом, меры предосторожности, предпринимаемые им, представлялись оправданными и проводились не без оснований.

В больнице порядки оказались строгие. Добиться допуска в реанимацию для своей секъюрити Нодар Кадырович не сумел. Оставалось полагаться на наружную охрану. И в целом, эти сутки, пока супруга находилась в реанимационном отделении, были по-настоящему волнительными. Он реально опасался похищения. Но, кажется, обошлось.


Пять двадцать. Куваев пребывает в палате у жены уже в течение двадцати минут...

В дверь постучали и, не дожидаясь ответа, она приоткрылась и в эту щель робко протиснулся маленькая фигура.

-- Какого черта! Что вам надо?

Но человек, одетый в больничную пижаму, был настолько тщедушен, истощен, настолько был испуган, что Куваев, подняв было к уху сотовый, чтобы вызвать своих людей, передумал.

-- Слушаю.

-- Я... я... к вам,-- заговорил человечек.

Его бас прозвучал неожиданно. Глубокий и сильный тембр голоса никак не вязался с маленьким ростом и общим пришибленным видом.

-- Что вы хотите? -- нетерпеливо перебил Куваев и без того заикающегося и не знающего как начать Дмитриева. -- Говорите и побыстрее. Здесь -- больная. Прошу вас, любезный, побыстрее.

Кто он, этот человек, выглядевший таким болезненным и потерянным? Проситель, чудом прознавший о посещение Нодаром Кадыровичем жены? Наверное.

-- Простите, пожалуйста, не знаю с чего начать... В общем, меня наняли вас убить.

Человечек выпалил эту фразу на одном дыхании.

-- Убить? -- машинально, еще не вникнув в смысл произнесенного, переспросил Куваев.

"Убить? Но эта нелепая убогая фигура ни как не подходит, не соответствует... Она не помещается в рамки заказного убийства. Абсурд!"

Да, Нодар Кадырович ни сразу оценил сказанное. И даже непроизвольно улыбнулся, словно услышал тонкую шутку. -- Меня?

-- Вы мне не верите? А я говорю правду. У меня -- пистолет!

-- Стой! Не двигайся! -- услышав слово пистолет и сообразив наконец, что подобная шутка не уместна ни при каких обстоятельствах, Нодар Кадырович встревожился по-настоящему. Его рука его вновь сжала трубку -- большой палец, покоившийся на кнопке экстренного вызова, теперь был готов нанести удар каждую секунду: вдавить этот кругляшок размером с копейку, выкрашенный в красное, вдавить вовнутрь, изо всех сил, так, чтобы треснула легкая пластмассовая коробочка и разлетелись бы микросхемы, тайно хранимые в ее закоулках. Но чтоб его ребята появились тут же, в этот же миг, как по волшебству!

Но нажать на курок -- можно еще быстрее! Быстрее, чем добежит его охрана, рвущая из-за пояса свои револьверы, сметая все на своем пути.

Они влетят в палату секунд через двадцать. И что толку? Они не успеют, нет.

И всего-то несколько метров между жизнью и небытием.

А человек, появившийся в палате, определенно непредсказуем.

Нодар Кадырович вдруг понял, этот визит, пожалуй, улыбка судьбы. Этот раскаивающейся киллер -- его, Нодара, удача! И сейчас ему следует не только выжать из него всю известную ему информацию, но и обыграть саму ситуацию. Как? Вот этого он пока не знал, но интуиция заставила его воздержаться от нажатия кнопки.

Киллер по-прежнему, опустив руки по швам, стоял перед ним.

-- Рассказывайте. Но не шевелитесь. И скажите, где оружие? За поясом? Покажите. Медленно.

-- Вот, пожалуйста.

Дмитриев медленно приподнял пижамную рубашку, оголив живот.

Марлевая повязка, закрепленная узкими полосами пластыря, прикрывала всю правую половину впалого живота, сползая куда-то вниз, под трусы и брюки.

Куваев с опаской приблизился к нему и, вытянув вперед левую руку, задрал пижаму, свободно болтающуюся на худом теле, еще выше.

-- Вот. Видете?

Поверх повязки торчала рукоять пистолета.

-- Вижу. Не слепой. Не шевелись. Я его возьму.

--Да, берите.

Куваев рванул оружие, и Дмитриев вскрикнул от боли.

Ствол, с закрепленным на нем глушителем, задел за чувствительное место.

Куваев, не обращая внимания на то, что причинил боль, не извинился.

-- Кто приказал вам сделать это? Почему вы пришли ко мне? -- спросил он резким тоном.

Непосредственная опасность миновала. Замешательство прошло. Куваев опять превратился в жесткого и требовательного руководителя, привыкшего к беспрекословному подчинению, в прагматика-банкира, никогда не действующего спонтанно, а всегда -- на основании скрупулезного анализа фактов. -- Сначала -- кто?

-- Точно не знаю. Врач... Но его должность, я не знаю. Он обещал меня вылечить. И -- вылечил.

-- Врач? Как выглядит? -- задал следующий вопрос Куваев.

То, что этого жалкого человечка усердно и правильно лечили, еще не означает, что "врачи" имеют отношение к заказу на его убийство. Причем здесь врач или врачи? Странно, размышлял Куваев. -- Опиши его. Особые приметы у него есть?

-- Не знаю. Он большой. И толстый. Немолодой.

-- Член мой -- большой и толстый. И уже, к сожалению, не молодой, -- фраза вырвалась и он обернулся. -- Извини, милая.

Лейла, жена Нодыра Кадыровича, лежала на кровати, укрывшись одеялом до подбородка, прикусив губу, и пока еще не произнесла ни слова. В её широко распахнутых глазах читался испуг.

-- Высокий. Да, очень высокий и сильный.

Дмитриев не врал. Оба раза, встречаясь и разговаривал со своим нанимателем, он -- лежал! Первый раз -- на каталке. Его собеседник, облаченный в белый, без единой складки и до рези в глазах, белый халат, стоял у окна. Его силуэт, загораживая солнце, в переменах света и темноты казался отражением. Черно-белым эскизом. Но не живым реальным персонажем. Нет! Сценической маской, произносящей шокирующие слова... Голова кружилась. Слабость, анемия или наркотики, коими пичкали Дмитриева в послеоперационном периоде -- были тому виной? Сознание туманилось. Ни как не удавалось запомнить образ говорящего. Серая шевелящаяся масса. Гора. Слон -- большое массивное животное, разговаривающим человеческим языком.

Во второй раз, в полутемной палате, когда две мужские фигуры нависли над ним и глухая пощечина вдруг мотанула его голову в сторону, обе фигуры практически сливались в одну -- огромную, великаническую.

В третий раз? А была ли третья встреча? Он все больше сомневался в этом. Больничный коридор. Дмитриева вдруг охватила паника и он шагнул в первую попавшуюся дверь...

Он не врал. Тот человек был для него большим. Он довлел над ним полупридуманным образом чудовища-людоеда, заставляя его -- маленького и беспомощного червячка, дрожать, плакать.

Дмитриев действительно был не высокий и щуплый. Но Нодар Кадырович -- отнюдь нет. Рост -- метр восемьдесят пять, вес -- все сто десять. Немногие производили на него впечатление великанов. В этой больнице он встречал и знал уже многих -- Родионова, Тускланова, Малова, Бабенко. Они работали в отделении, где сейчас находилась его жена. Он был знаком и с главным врачом, и его заместителями. Кто-то из них, размышлял он? Куваев, по национальности татарин, знал, что такое сила. Он уважал силу и умел ее распознать, даже если она не перла громоздкой массой накаченных бицепсов, бедер и спины. Кто он -- его противник, высокий и сильный?

-- Вспоминай! Что еще? -- потребовал Куваев.

-- Нет, простите. Не знаю, не помню. Но я его узнаю. Только... помогите мне. Защитите,-- последние слова Дмитриев, перейдя с баса на надтреснутый фальцет, почти пропел, жалобно и горестно. -- Помогите, или меня убьют.

-- В больнице не убьют. Не бойтесь, -- сказал Нодар Кадырович уверенно. Пожалуй, он мне нужен. Если не найдем "врача" по приметам, этот убогий его узнает -- просто ткнет пальцем, рассуждал Куваев про себя. -- А чем болеешь?

Даже сейчас, произнося эту фразу при сложившихся неординарных обстоятельствах, он почувствовал неловкость -- будто спрашивал об интимном, о том, о чем мужчинам знать не положено.

-- Почка у меня, -- пробормотал Дмитриев.

-- А когда выписываешься? -- вспомнил Куваев, что видел на теле Дмитриева рану под повязкой.

-- В четверг. Сегодня -- вторник? Точно, в четверг, -- запинаясь ответил Дмитриев.

-- Ла-адно-о, -- прикидывая, как следует ему поступить, протянул Нодар Кадырович.-- Перенеси-ка выписку на пятницу и скажи тем, кто тебя послал, что сегодня -- у тебя не получилось. Не решился мол, испугался... Или не успел -- пока, мол, духом собирался, я уже ушел. И скажи, что я снова буду в четверг. Скажи, услышал мол, как я сказал... Об этом и без тебя станет известно -- я сейчас главному врачу позвоню. Тебе поверят, и, наверняка, предложат сделать еще одну попытку. Обязательно предложат! Тогда мы их и сцапаем! Согласен?

-- Но я не знаю, ничего не знаю, -- вдруг опять захныкал Дмитриев. -- А если у вас не получится?

-- У меня получится, -- с нажимом произнес Куваев. -- А про тебя я не забуду, помогу тебе. А сейчас -- иди! И забери свой револьвер.

Дмитриев кивнул и вышел. Немного скособочившись на больную сторону, испуганно озираясь, он медленно плелся по отделению, дрожа от мысли, что за ним следят.

Конечно, следили. И до палаты Куваевых, и обратно его провожал взгляд внимательных серых глаз.

Только Дмитриев вышел, к палате подбежали пятеро охранников. Окружив своего босса живой стеной, они повели его к лифту. Впрочем, убедившись, что реально жизни Нодар Кадыровичпа уже ничего не грозит, двое вернулись назад и заняли позицию напротив дверей, за которыми по-прежнему пребывала супруга Куваева. Теперь в их напряженных лицах и настороженных, напружиненных фигурах не было и тени намека на скуку.

Минут через тридцать к ним присоединились еще четверо.

Эти шестеро бойцов рассредоточились по отделению, как по плацдарму.

И такой усиленный наряд продолжал нести вахту и в ночь, и в следующий день, и в ночь, что опять сменила день.

А в пятницу, едва состояние Куваевой улучшилось, ее увезли -- неожиданно, без предупреждения, не захватив ни роскошный сине-зеленый китайский халат, ни японский телевизор "Сони", ни холодильник "Норта", до отказа забитый продуктами, что был специально приобретен по поручению Нодыра Кадыровича и установлен в этой палате, где Лейла должна была бы провести еще две недели как минимум.


9 июня, среда, вечер.

Он посмотрел на часы -- 20.30. Он спал часа два, прикинул он, и пожалел, что не сумел справиться с собою -- позволил себе уснуть после ужина. Теперь его полночи будет мучить бессонница. Или -- опять придется воспользоваться снотворным. А значит завтра он полдня будет чувствовать себя разбитым, словно с похмелья.

Отойдя от зеркала, он подошел к окну и чуть отвел штору -- и последний предвечерний луч летнего предвечернего солнца проник в комнату и окрасил все предметы в разные оттенки красного. Доминировал медный. Он поглощал грязь несвежих простыней, тонировал оранжевым цветом обшарпанную мебель -- тумбочку, стол, платяной шкаф, два стула, маскировал потертости линолеума на полу.

За дверью послышался шум. Так, легкое шуршание. Или ему показалось? Открывать или нет? Он опять развернулся и, разом отбросив все неясные зыбкие сомнения, рожденные фантазиями недавнего сна, направился к входной двери -- мимо кровати, холодильника, умывальника. Шум повторился и он резко, как будто утверждая этим жестом, что с ним все в порядке, широко распахнул дверь...

Металлический ствол больно ударил в живот ниже и правее пупка. Пуля, вылетевшая из него со скоростью тысяча километров в час, разорвала кожу, опалив края раны, почти бескровно раздвинула волокна мышц и войдя в брюшную полость, ударила в предлежащую изнутри раздутую петлю тонкой кишки. Раздался хлопок, слившийся со звуком самого выстрела, и жидкий кал, булькая под напором кишечных газов, излился в брюшную полость.

-- А-а-а.

Пуля, увеличивая амплитуду своего вращения, продолжала свое разрушительное воздействие -- по касательной она задела брюшную аорту и из раны ударил фонтан горячей алой крови. В следующее мгновение, измеряемое наносекундами, натворивший бед небольшой кусочек металла, разворотив напоследок мышцы спины, вырвался из замкнутого пространства, некогда бывшем живым человеческим телом.

Дмитриев упал вперед, лицом вниз, на полусогнутые руки, будто собрался приступить к физическим упражнениям.

Липкая лужица, удачно сочетаясь по тону с исчезающим цветом заката, расползалась по полу.

И пятница не наступила.


Глава XIV

(не имеющая отношения к сюжету, а лишь иллюстрирующая то, что в больницах происходит разное)


Убийства в больничных стенах случаются нечасто и всегда будоражат -- и находящихся на излечении больных, и медиков, да и общественность города -- тоже. Почему? Почему место совершения этого противоестественного акта акцентирует наше внимание сильнее, чем само действо? Каждое убийство, даже санкционированное государством -- смертная казнь, война, само по себе есть явление абсолютно ненормальное, эффект восприятии его -- должен быть сродни шоку для христианского мышления, а людей беспокоит лишь место...

Больница. Полупустое здание. Не охраняемая территория. Множество входов и выходов, переходов и лестничных пролетов, лифтов -- грузовых, служебных, общего пользования, коридоров и пустующих помещений -- кабинетов, учебных комнат, ординаторских, где удобно притаиться в засаде, где можно прятаться несколько часов, а порою -- и дней, будучи ни кем не замечанным, ни персоналом, ни администрацией, ни больными.

Да, если верить литературе, относящейся к жанру детектива -- от изысканных головоломок А.Конан-Дойла и Агаты Кристи до хадбоилдов (от "hard-boiled" -- круто сваренный) современных российских мастеров -- значительно чаще преступления совершаются в гостиницах, а в больницах -- редко...

Вспоминается одно.

Волгогорск. Областная больницы. Нейрохирургическое отделение.

Около одиннадцати часов дня, то есть в то время, когда посещение больных разрешено строгим внутреннем распорядком, в отделение вошел человек. Обычный посетитель, ни чем не примечательный. Накинув на себя белый халат не первой свежести, тщательно вытерев о половик ноги при входе и заслужив тем самым одобрительный кивок пожилой санитарки тети Лиды, осмотревшись

и тяжело вздохнув, соболезнуя таким образом невеселому месту, куда его привели обстоятельства, он уверенно, будто бывал здесь и ранее, поднялся на второй этаж, уверенно прошел по коридору, миновал сестринский пост и ординаторскую и остановился перед дверью палаты номер два...

Палата люкс. Да какие в ту пору были люксы? Кровать, унитаз и умывальник, и холодильник -- старенький облезлый "Саратов". Даже телевизора не было.

Незнакомец замешкался лишь на секунду -- лишь для того, чтобы сбросить с плеч халат. Он открыл дверь, предварительно не постучавшись, и стремительно влетел во внутрь, вскидывая на ходу к груди автомат "Калашникова", что до сего момента ловко был припрятан в складках медицинской униформы.

Молодой человек, а ему не исполнилось и тридцати, подлечивающий в той злополучной палате неврит лицевого нерва -- болезнь довольно неприятную, скучную и однообразную, считался в то время руководителем небольшой криминальной группировки, состоящей из представителей национальных меньшинств и занимающейся преимущественно банальным рэкетом. Кому он не угодил? С кем повздорил? Неважно. Его охрана -- два мордоворота два на два как раз отлучилась за сигаретами. Совпадение, конечно.

Гул разгара рабочего дня. Благополучная монотонность обыденности. Все разом прорезал и оборвал стрекот автомата.

Предполагаемую жертву спасла жена.

Обычно она навещала мужа ближе к вечеру, но в тот день зашла пораньше. Женщина устроилась сверху (неврит -- не относится к патологиям, ограничивающим мужскую силу), распластавшись на муже и накинув поверх еще и одеяло -- проявление стыдливости в публичном месте.

Киллер приблизился и выпустил очередь в слившиеся воедино, двигающиеся в унисон тела. И оценить точность попадания ему было затруднительно.

Ей -- пули пробили левый бок, повредив легкое и разорвав селезенку, а ему задели руку и шею. (Забегая вперед скажу, что хирургам удалось спасти обоих, что, впрочем, ненадолго продлило бурную жизнь супруга. В следующий раз квалификация исполнителя оказалось повыше).

Киллер беспрепятственно спустился со второго этажа на первый и, оставив автомат при входе, вышел из больничного здания и смешался с довольно плотным людским потоком, состоящим из студентов-медиков, больных, посетителей, врачей и сестер, перебегающих из корпуса в корпус. Он пешком дошел до трамвайной остановки, минуты две ждал и уехал в тот самый момент, когда через широкие металлические ворота, распахнутые по этому случаю, на территорию больничного комплекса въезжали сине-белые милицейские "опелята".


Глава XV


8 июня, вторник, 23.30.

-- Не нервничайте, шеф.

-- Я не нервничаю. Я думаю.

-- Давайте, я сам его замочу.

-- Нет. Тебя знают. Ты выведешь на меня. Твое дело теперь подчищать и контролировать.

-- А этот недоносок... на вас не вывел?

-- Пожалуй, нет, -- отвечая сам себе протянул тот, кого Ник назвал шефом.

-- Если он назвал меня -- это следует доказать, а если засветишься ты -- доказывать нечего не придется. Ты -- личность теперь известная. Ты понял?

-- Понял. Вы правы, -- с неохотой признал Ник.

Развалившись в удобном кресле, он потягивал минеральную воду, незаметно морща нос в те моменты, когда шеф, куривший сигарету, описывая равномерные круги вокруг большого овального стола, замирал у него за спиной, задумавшись.

-- Да и Куваев сообразит, если все-таки выйдет на меня, что не я -- заказчик. Я -- посредник. Что с меня взять? Ничего личного, как говорят американцы, чистый бизнес. Да-с.

После короткой паузы он опять заговорил: -- Куваеву логичнее меня перекупить. Нанять меня. А что? Хорошая мысль. Вдруг он и в самом деле подкинет заказ. Хе-хе-хе... Да-с, маловероятно, -- он второй раз рассмеялся зло и как-то по-стариковски, словно в кулак, и, перепрыгнув с одной мысли на новую, продолжил рассуждать вслух. -- С Дмитриевым я виделся лишь дважды. Правильно?

-- Да. Вам виднее, -- согласился Ник.

-- В первый раз он меня практически не видел и запомнить, следовательно, не мог.

-- Я бы не был уж столь уверен...

-- Неважно. Потому что он, конечно, нас обоих запомнил после того, как мы побывали с тобою у него в палате. И, конечно, сможет описать. Но Куваев не дурак -- ему подавай доказательства. Как следователю. И он будет проверять и перепроверять. И без стопроцентной уверенности в ответ никого и никогда не закажет. Он не урка и не беспредельщик. И потом, я ему не конкурент. И это он поймет, но... -- гладкое течение речи внезапно оборвалось, еще не высказанная мысль вдруг овладела всем его сознанием и переборола все другие аргументы, -- но, как говорится, береженого бог бережет. Убери его! Нет, не Куваева. Убери Дмитриева и прямо сегодня. Ага, вижу, встрепенулся. Нет, постой-ка. Куваев появится в больнице в четверг... Значит -- завтра. В среду. Сегодня на этаже полно охраны. Кроме того, я не знаю, вдруг Куваев все-таки каким-то образом подключил и ментов. В общем, сутки тебе на то, чтобы все проверить и подчистить. Понял? И убей его как по проще. Задуши. Нет, застрели. Пусть Куваев поволнуется. Мразь.

Кого он имел в виду, выговаривая ругательство? Дмитриева, Куваева, обстоятельства или жизнь в целом, как процесс? Это осталось непонятным.


Он еще раз перепроверил свои умозаключения. Он прав, при любом раскладе пациента Дмитриева целесообразно убрать. Убить. Уничтожить. Стереть с лица земли. Пожалуй, удобнее было бы его предварительно выписать. Как изящна и тонка была бы смерть в результате тромбоэмболии или инфаркта, скажем, в тот самый день, когда выписные документы уже на руках... Не выдержало сердце радости! Или что-то банальнее? Пожалуйста. Отмечая выздоровление, напился, сорвался с лестницы и сломал себе шею. А можно придумать что-то еще... Он сейчас чувствовал себя режиссером, создающим шедевр по удивительному сценарию, где каждый дубль -- единственный. Но от всего этого придется отказаться, решил он, потому что времени нет. Время избавляться от этого человечка -- уже наступило.

А вот от убийства Куваева временно придется воздержаться. Безусловно, жаль, ему бы хотел выполнить заказ. Ведь он взял на себя обязательства! Да и деньги за это он уже получил -- а придется вернуть. Кроме того, его беспокоило, как отразиться подобный срыв на его репутации? Плохо. И лучше было бы дело довести до конца. В таком случае, было бы правильнее создать некий временной интервал между двумя смертями, Дмитриева и Куваева, но... не обязательно. В конце концов, общественность сочтет, что банкиры, олигархи и богачи, перенеся разборки между собою на больничные поля, не сохранив у себя в душе ничего святого, нарушив все табу и моральные запреты, тем самым, не заслуживают сострадания. И на его репутации этот случай не отразится! Напротив, у него появится повод обличать, выступать. На него обратят внимание -- пресса, телевиденье, другие средств массовой информации.


Внимание. Вот чего ему стало хотеться недавно! Наверное, возраст, думал он саркастически, в глубине души не веря, что надвигается старость. Но -- возраст. Он меняет привычки и стереотипы и, самое основное, представление о себе самом.

Сначала, чистое удовольствие -- чужие смерти.

Затем: деньги и власти -- чужие жизни.

Теперь -- известность, собственное маленькое бессмертие.


-- Да, сделай так -- застрели,-- оторвавшись от собственных мыслей, он снова обратился к Нику. -- Деньги, конечно, забери, а оружие -- оставь на месте. Чистый ствол?

-- Разумеется.

-- Ну и хорошо, пусть милиция мозги разомнет.


9 июня, среда.

-- Сутки прошли.

Слова упали с пафосом и Ник по привычке, будто отмахиваясь от надоедливого насекомого, усмехнулся. Однако, почти не заметно -- так, чтобы не вызвать ответного раздражения.

-- Сделал, что смог, шеф, -- Ник машинальным жестом пригладил свои и без того аккуратно уложенные волосы, зачесанные назад -- прическа открывала красивый высокий лоб.

Его собеседник на этот раз был без халата. Тонкая трикотажная рубашка светло-желтого цвета с невысоким стоячим воротничком обтягивала жирную грудь и обмякший живот, свисающий над брючным ремнем фартуком. Тонкие бессильные руки, прикрытые до середины плеч короткими рукавами, из-за неправдоподобной белизны кожи казались неприлично обнаженными, словно их владелец -- не одет. И вообще, было в его фигуре что-то не мужское... Но и не женское, а бабье -- в этих складках по бокам, в бедрах, мешающих друг другу, что-то неприятное, бесполое. Медицинский халат, безусловно, нивелировал недостатки его фигуры. А вот сейчас -- они бросались в глаза. Ник брезгливо передернул плечами. Впрочем, сейчас было не время демонстрировать свое физическое отвращение.

-- Деньги? -- без предисловия спросил шеф. В ответ Ник сначала просто покачал головой.

-- Что? Не принес?

-- Нет. Но надеюсь, вы не думаете, что я эти доллары прибрал. Денег не было. Я обыскал палату. Не нашел

-- Не думаю, что ты...-- после задумчивой паузы произнес шеф. -- Не та сумма, во-первых. Во-вторых, ты их не любишь, деньги, я знаю, а, в третьих, тебе все равно придется их вернуть или... я вычту эту сумму из твоего жалования. Не обидишься? Нет? Правильно. Потому что -- это справедливо. Ну, выбирай.

-- Деньги я люблю, -- спокойно возразил Ник. -- Но их не оказалось. Видимо, Дмитриев до моего приходу все-таки успел их спрятать. Оружие я оставил в тумбочке, у кровати, как приказали.

-- Знаю. Милиция меня проинформировала. Они тоже произвели обыск...

-- Нашли? -- равнодушно поинтересовался Ник.

-- Нет, конечно.

-- Вот видите.

-- Они про них не знали. Знали бы -- постарались получше. Авось, нашли бы.

Забавно.

-- Что именно забавно, шеф?

-- Забавно,-- повторил он, доставая сигарету и раскуривая. -- Думаю, спрятать деньги у него реальной возможности не было. Да и не стал бы он рисковать. Представь, запихнуть за батарею десять тысяч долларов где-нибудь в общественном сортире. А если на них вечером наткнется санитарка тетя Маня? Обязательно наткнется, по закону подлости, она может и убирается в этом сортире раз в месяц, но -- сегодня вечером... Или кто-то залезет в тот же тайник за припрятанной там бутылкой портвейна. Только от этих мыслей не сложно потерять башку. Нет, навряд ли он поступил таким образом. Он передал их на хранение! Точно! Кому? Хороший вопрос, но не главный вопрос. А главный -- когда? Решим когда -- узнаем кому. Сегодня среда, деньги мы отдали ему в понедельник вечером. Вчера, то есть до пяти, до того момента, как он двинул к Куваеву, мог ли он ими распорядиться? Или нет? Маловероятно. Слишком он был напряжен. Я видел его днем, правда -- мельком, на этаже. Он искал Родионова. Но они не встретились. Это я знаю определенно. В это время Родионов оперировал. Да и в руках у Дмитриева ничего не было. А после -- ты же за ним следил, да?

-- Отвечаю. Вы же меня знаете, да и место для слежки удобное.

-- Верю. И получается, к тому времени, когда мы с ним почти столкнулись в коридоре -- денег при нем уже не было. Остается -- вечер понедельника. С восьми часов вечера и до восьми утра. А не показалось тебе, что когда мы были у Дмитриева в палате, слышался какой-то шум? То ли скрип, то ли... будто бы трахались где-то? Не подслушивал ли кто нас?

-- Нет, ничего такого мне не показалось. Да и кто?

-- А мне определенно показалось. Кто -- не знаю, но выясню. Мне бы тогда поискать понастойчивее -- проверить палаты, располагающиеся по вертикали, снизу и сверху, на восьмом этаже и на шестом.

-- Почему по вертикали? А те, что рядом?

-- Нет, в палатах за стенами -- ничего не слышно, а вот на других этажах -- возможно. Да, сделана ошибка.

В уме он уже составил список лиц, кто мог находиться в то время в больнице. Сестры и санитарки -- во вторую очередь. Сначала -- доктора. Однако, предстоит проверить всех...

-- Кажется, наступило время большой стирки. Ты меня понял?

-- Понял, шеф, -- невозмутимо кивнул Ник. --Устрою. Успокойтесь.

-- А я спокоен.

Нет, не стоит обманывать себя -- не спокоен, подумал он, но способность к анализу и к быстрым стремительным действиям он, пока еще, не утратил.


Глава XVI


10 июня, четверг.

На повороте машина накренилась и ее легонько занесло на обочину. По днищу застучали комья грязи. Во время такого маневра рулевое колесо едва не вырвалось у Павла из рук и он посильнее сжал пальцы, сдавливая руль до боли в ногтях. Машина выровнялась.

Он пожалел, что по своей глупой привычке не пристегнулся ремнем безопасности. Воспользоваться ручным тормозом? Пожалуй, стоит. Не отрывая взгляда от дороги, он вырвал рычаг тормоза на себя. Безо всякого эффекта.

Расстояние между ним и капотом впереди идущего "мерседеса" неотвратимо сокращалось, но противоположная полоса по счастью оставалась пуста.

Павел принялся просчитывать варианты. Прибавить газа и обогнать это "мерс", что пока еще метрах в трехстах впереди? Чтобы выполнить этот маневр -- стоит воспользоваться просветом на противоположной полосе. Или использовать этот короткий, но пустой участок дороги и каким-то образом попытаться остановить неуправляемый автомобиль? А?

Машина неслась вперед. Все размышления и умозаключения вспыхивали в сознании со скоростью проносящегося метеора или лазерного луча, считывающего информацию с вертящегося с бешеной скоростью диска.

Он переключился на первую передачу. Ручка передач ушла влево и вперед, в крайнее положение. Двигатель взревел, ударив по нервам и барабанным перепонкам. И автомобиль, будто споткнулся -- скорость движения резко упала, будто его поймали в прочную, но невидимую сеть.

"Кажется, так останавливают боевые истребители на палубах авианосцев".

И уже не рассуждая, Павел крутанул руль вправо...

Подпрыгивая на кочках, ломая кустарник, царапая бока, "вектра" проскакала, пропахала и, наконец, зарылась в грязь передним бампером, бросив его сначала на руль, а затем -- назад, подтвердив его и без того твердое убеждение, эта немецкая модель абсолютно не приспособлена к подобному стилю вождения, да и к такому ландшафту -- тоже.

Мотор заглох. Но ушах все еще звучал его натужный, заглушающий все остальные звуки, рев.

Наконец, затих шум и в его голове и Павел, с трудом сглотнув сухой комок, вновь обрел способность слышать. Боли он не чувствовал. Ничего не повредил и практически -- даже не ушибся. Легко отделался.

"Ух".

Золотисто-белые солнечные лучи преломлялись через ветровое стекло, резали глаза до боли, ослепляли. Пора было что-то предпринять.

По дороге, метрах в пятидесяти -- шестидесяти позади него, проносились в обоих направлениях жигулята, волги, иномарки, разных мастей, силы, формы. Никому не было до него дела.

Павел выбрался из кабины.

Хорошо бы выпить и закурить. Нет, пожалуй, пить нельзя -- появится ГАИ, объясняй потом, оправдывайся. Хотя... А чего ему мне объяснять? ДТП, как такового, не произошло. За руль этого подбитого лайнера сегодня он уже не сядет. Пожалуй, можно.

Он открыл дверь и достал из бардачка початую бутылку коньяку, открутил пробку и с удовольствием сделал несколько глотков. Хорошо. Сердечный ритм определенно урежался. Еще глоток, чтобы и руки не дрожали, произнес он про себя тост. Бутылка опорожнилась приблизительно на одну треть. Павел аккуратно закрутил пробку и вернул пол-литровую емкость на место. И вправду, хорошо.

Павел запер машину и, перескакивая через ямки и кустарник, рискуя подвернуть ногу и уже не обращая внимание на грязь на брюках, допрыгал до шоссе. Но когда он поднял руку, прося помощи, первая же машина, подкатившая к нему, оказалась грузовиком дорожно-спасительной службы -- выяснилось, не всем безразлично то, что с ним произошло. Кто-то из проезжавших мимо не поленился набрать известный каждому водителю-профессионалу номер и сообщить о случившемся.

-- Куда? -- лаконично спросил его водитель эвакуатора, молодой парень, одетый в синюю спецовку и красную бейсболку, когда надежно закрепил передний бампер "вектры" на высокой платформе и, подняв машину на дыбы, вывел её на трассу.

-- В город,-- тяжело вздыхая и передавая ему деньги, ответил Павел. --Двести пятьдесят?

-- Точно. По таксе.

Спаренные машины синхронно тронулись и, медленно и плавно, покатили по правому ряду.


-- Андреич, -- лысеющая голова механика показалась из ямы, -- ну, ты, док, даешь!

Павел стоял рядом и нетерпеливо докуривал сигарету в ожидании вердикта относительно предполагаемых повреждений.

Пережитое непосредственно во время аварии отошло на второй план. То что поломалось -- можно починить, и сам по себе этот аспект не очень беспокоил Павла. Деньги? Конечно! Но именно сегодня и деньги не волновали его. Потому что десять тысяч, за исключением одной стодолларовой купюры, которую он успел разменять вчера, идя к Елене, лежали во внутреннем кармане его пиджака и приятно согревали левую половину груди. Раздражала и угнетала ситуация. На и без того испорченное настроение, вызванное утренней обескураживающей новостью -- в отделении убили пациента, того самого Дмитриева, на выздоровления которого он лично положил столько усилий, да и не в его усилиях дело...-- наслаивалось очень сильное, но как бы предварительное раздражение от предстоящей бессмысленной суеты, что всегда сопровождает ремонт автомобиля.

Павел знал из личного опыта, ремонт -- это скорее процедура, ритуал, в коем разборка, а затем -- сборка, замена механизмов, исправление дефектов -- есть лишь составная часть. И не главная. Согласно ритуалу, он, владелец, передав своего пострадавшего металлического коня во власть секты автослесарей и автоэлектриков, должен лично интересоваться, как идут дела... Должен знать, что необходимо приобрести, должен показать, что приобрел, чтобы потом вернуться на авторынок, расположенный неблизко, и поменять то, что купил утром, на другое, чтобы потом вернуться в мастерскую, чтобы в очередной раз продемонстрировать, что купил в обед, чтобы потом... и так далее -- мотаться по авторынкам и автомагазинам, кружить и возвращаться, разыскивая детали с незнакомыми названиями, чтобы... А поскольку "вектра" -- была все-таки иномаркой, какой-никакой, задача и взаправду была не простой. Как же он этого не любил!

-- Андреич, послушай, у тебя... того, неприятности.

-- Витя, я понимаю. Ты скажи -- сколько и когда будет готова?

И чтобы -- поменьше хлопот. Ты же знаешь, мне проще заплатить, а ты -- уж сам купи, что требуется. Хорошо?

-- Конечно, Андреич. Какой разговор. С машиной, в целом, все

в порядке. Крепкая у тебя машина, да. И почва влажная, мягкая. Ну, там, где тебя угораздило. Тут другое. Не знаю, как тебе сказать.

-- Говори, Витя, говори. Режь её, правду, не стесняйся. Переживу, я как моя машина, крепкий.

-- У тебя, Андреевич, тормозной шланг перерезан. Вот тормозная жидкость и вытекла. Понимаешь?

-- Постой-ка! Ты хочешь сказать, что кто-то специально порезал какой-то там "фиговый" шланг? Чтобы я разбился? Специально? Я правильно разумею?

--Да, специально!

-- А как же я тормозил? Я же тормозил! Все случилось вон где! Я почти до дома доехал. Почему тормозная жидкость не вытекла сразу, в один момент? Там что -- не большой порез? Или, может быть, просто трещина?

-- Нет, я же говорю... Не трещина. Они вот как поступили... Сначала разрезали тормозной шланг, аккуратно, а потом -- обмотали скотчем. Но так, чтобы едва скрепить. А скотч -- не изолента. Он держать не будет. Никто не пользуется скотчем вместо ленты. Ясно? Ты отъехал, два, три, четыре раза ударил по тормозам, а дальше -- лента соскочила под давлением, концы шланга разошлись. И все! Только дорога тебя и спасла.

-- Я сам себя спас.

-- Нет, Андреич. Случись все чуть позже, в городе -- ты в лучшем случае загремел бы в ДТП.

-- А в худшем?

-- Все знают, как ты гоняешь. Словом, Павел Андреевич, я думаю, что кто-то хотел тебе плохого. Успокоить тебя хотел. Ага. Навсегда.

-- Ладно, я думаю... -- Павел не договорил, замолчал.

Через минуту он очнулся и посмотрел на Виктора, как ни в чем не бывало. Словно разговаривали они сейчас о самых обычных рядовых вещах. О погоде, о водке, о женщинах. О чем еще говорят с автомеханиками?

-- Заберу машину завтра, -- сказал Павел.-- Впрочем, нет, не спеши, -- передумал Павел,-- в понедельник заберу. Пока возьму "ниву".

"Нива" стояла тут же, припаркованная в длинном ряду автомобилей, чьи владельцы располагали благосклонностью начальника районного филиала ДОСААФ, на чьей территории, а точнее, под чьей "крышей" существовали и ремонтные мастерские, и автошкола, и строительный кооператив, и что-то еще, недоступное для непосвященных.

"Нива", несмотря на то, что Павел не пользовался ею недели три, легко завелась, и он, не грея мотора, тронулся.


-- Почему так поздно? -- Валя стояла посередине небольшой прихожей и мешала Павлу раздеваться. Для того, чтобы повесить на вешалку плащ, ему пришлось легонько взять ее за талию и отстранить. Валя моментально уловила запах алкоголя и более того, сумела распознать аромат дорогого коньяка. И еще плотнее сжала губы.

-- Дела, милая, дела, -- ответил Павел, предпринимая попытку поцеловать жену в щеку. Попытка не удалась. Валя дернула головой, ударив его лбом по носу.

-- Знаю я твои дела, -- уже в первых словах фразы прозвучали визгливые истерические ноты.

Все еще стараясь взять разговор под контроль, тщательно контролируя свой голос, используя ровный приглушенный тембр, Павел начал объяснять: -- У нас в отделении убили человека, моего пациента, а потом -- и с машиной кое-что произошло.

Но дорассказать ему не удалось.

-- Ах, вот что! Поняла! Разбил машину! Напился и разбил. Чего тут не понять? Пьянь!

Тот факт, что кого-то, ей незнакомого, убили, Валентина великодушно пропустила мимо ушей.

-- Послушай!

Последняя попытка диалога, как последний прыжок... Высота не покорилась.

Павел взглянул на Валентину и удивился той степени ненависти и неистовства, что горели в ее глазах.

Бесполезно, понял он: -- Эй, я не намерен разговаривать с тобою в таком тоне.

-- Ах, не намерен -- не надо.

Когда не хватало аргументов и слов, Валентина прибегала к последнему кардинальному средству -- к слезам.

Павел увидел, как в углах глаз набрякли дождевые облака, как переполнились озерца... и позавидовал, с какой легкостью она умела переключаться, и из злой, раздраженной и решительной фурии, вдруг -- становится несчастной и зареванной девочкой.

Нет, сегодня, пожалуй, он не в силах выносить подобное лицедейство.

"Куда бы смотаться? В гостиницу? Не хочется. В больницу? В кабинете не выспишься. На дачу! Поеду на дачу, решено!"

Он прошел в ванную и минут двадцать плескался там, смывая дорожную пыль и сдирая с себя, как старую кожу, усталость и раздражение. Выйдя, в молчании оделся и, уже направившись к входной двери, услышал за спиной голос Валентины: --Куда... опять?

Адреналин у нее в крови закончился. Израсходовался.

"Остаться? Нет, к черту. Решил -- поеду".

Входная дверь хлопнула, как кинематографическая хлопушка. Следующий дубль. Дубль жизни.


Глава XVII


10 июня, четверг.

Костер потрескивал, постепенно разгораясь. Павел любил смотреть на огонь -- яркие языки пламени приковывали взгляд, гипнотизировали. Но Павел, наблюдая за их неровной пляской, так и не сумел отвлечься от вертевшихся в голове невеселых мыслей. Первый раз за последние шесть месяцев, с момента начала его связи с Еленой, он вдруг остро почувствовал эфемерность их отношений, в первый раз ощутил свою ненужность и заменяемость... везде, в семье -- он уделял ей все меньше и меньше времени, на работе -- молодые "ученики" бесцеремонно демонстрировали свою готовность подхватить дело, если руки его дрогнут, наконец -- в постели любовницы. Только для детей он пока оставался единственным. Как скоро и это пройдет!

"Я никому не нужен, я здесь -- они там", -- жалость к себе, подпитываемая алкоголем -- охотно пожирая это топливо, разгоралась.

Неопределенность раздражали его. Наверное, он ни разу в жизни не испытывал подобного напряжения, если, конечно, не принимать во внимание аффекта во время оперативного действа, когда решения принимаются в доли секунды, интуитивно, но -- не в его собственной судьбе. Да, он видел не раз, как люди ломались, а другие уходили с высоко поднятой головой, но, наверное, всегда -- та категория людей оставалась для него "больными, пациентами", объектом его профессиональной деятельности. Они жили и умирали где-то за невидимой для него чертой и познать всю глубину их страданий, степень мучений, сложность принимаемых ими решений, он не мог. Он не испытал этого на себе. Наверное, в своем благополучии и неведенье, он оставался счастлив. Родители -- живы. Жена и дети -- здоровы. Сам -- никогда серьезно не болел. И самое страшное, что случалось с ним в его жизни --  посещение врача-стоматолога и удаление зубов, да, наверное, сотрясение головного мозга, полученное дважды -- первый раз в детстве -- перевернулась на крутом повороте старенькая дядина "победа", а во второй раз -- в редкой в его биографии драке. В то время он был студентом. Они дрались в тесной прихожей общежития, где и одному-то не развернуться. Его противник -- высокий, тяжелый парень, интерн-отолоринголог из седьмой городской больницы, сумел обхватить его сзади и давил на него всей своей стодвадцатикилограммовой массой, стараясь бросить его на пол. В какой-то момент Павел понял, что не выдержит, что через пару секунд он и в самом деле упадет и окажется под этой не поворотливой, но удивительно сильной тушей и тогда -- шанса высвободиться у него уже не будет. Ни одного. Он резко, всем своим весом, ушел вниз и сумел-таки, упав на колени, выскользнуть из удушающих объятий, и тут же, не поднимаясь, а лишь одним поворотом плеч нанес короткий жестокий удар в пах, по мошонке -- кийя! Всплеск невыносимой боли согнул его противника пополам. Удар лбом пришелся Павлу в висок. Оба повалились на пыльный пол, густо заставленный разношенной обувью, принадлежащей по большей части медикам и медичкам, гуляющим в соседней комнате под сумасшедшие ритмы Бони М. Ах, вот что еще! Отморожения: ушей, носа, пальцев рук и ног. Он вообще был патологически восприимчив к холоду -- при минус пятнадцать по Цельсию у него уже начинали белеть кончик носа, мочки ушей, леденели пальцы и непроизвольно, неконтролируемо дрожали посиневшие губы -- хо-ло-д-но. А в общем-то и холод можно пережить, считал Павел. И даже три года назад, когда Павел болел воспалением легкого и друзья-коллеги, посоветовали ему согласиться на бронхоскопию -- средняя доля правого легкого никак не хотела расправляться, он легко согласился на эту процедуру, не опасаясь узнать результат. Он прекрасно понимал их намеки и подозрения, логику их мыслей, но сам ни на секунду не сомневался, что болеет всего лишь банальной пневмонией, а не раком легкого. Он абсолютно не верил, что у него рак. Впрочем, он так же точно знал и то, что не верят -- все... и глубокомысленные ученые, и легкомысленные артистки, и рисковые бывшие спортсмены, и трудолюбивые бухгалтера, и благополучные сотрудники налоговой инспекции, и удрученные учителя, и богатые, и бедные. До тех пор, пока страшный диагноз не ударит молнией и, оставляя за собой выжженный след, чувство опустошенности в мыслях и в душе и не высказанный немой вопрос -- что... это все? А как же запланированное на лето путешествие в ту экзотическую страну, лежащую за океаном, где испепеляющее в полдень солнце и легкий соленый бриз, и теплый белый песок, и голубая прозрачная вода в лагунах, и шум прибоя, штурмующего берег из года в год, из века в век -- не роскошь, а образ жизни? А как же... и выпивка, и дым сигаретки, и непрочитанные книги, и кофейный аромат, и траханье всю ночь до потери пульса, и жаренная картошка, и умная неторопливая беседа под вечер, и мелодия Шопена, и звонкий смех внучки. Что? Это -- все? Ничего этого не будет? Не случится? Не получится?

Но сейчас Павел думал о худшем. Убили Дмитриева и хотели убить его. По-настоящему, по-серьезному. Что у них общего, кроме болезни? Павел -- врач, Дмитриев -- больной. Что?

А дома? Отношения с Валей и Еленой оставались настолько запутанными и сложными, что временами он думал, что лучший выход из ситуации -- умереть самому!

Он знал, что такое смерть.

Несколько лет назад умер Шаринский -- врач-хирург, пятнадцать лет руководивший тем же отделением, что он -- сейчас, в свои шестьдесят три -- развалина, старик, страдающий атеросклерозом, сахарным диабетом, мучительными болями в позвоночнике после перелома.

Павел разговаривал со своим лучшим другом Серегой Мишоревым. На похороны они не пошли. Людей, пожелавших проститься с пожилым хирургом, было немного. Очень мало. И Павел, и Сергей -- тоже не пошли. И Павел, опрокинув рюмку, сказал тогда: -- Чтобы земля ему была пухом. Понимаешь, Серега, если кто-то из нас умрет, например, сегодня, прямо сейчас... ты представляешь, сколько людей будет на наших похоронах? Я представляю! Речи! Многие захотят сказать. О, выдающиеся хирурги! Надежда поколения, лучшие. А мы с тобою и в самом деле лучшие! В этом городе. В это время.

Они выпили еще.

-- А благодарные больные? Директора и заместители, полковники и их верные жены, любящие дети тех сотен и сотен бабушек и дедушек, что мы с тобою оперировали, выхаживали? Поверь, среди них есть немало, кто и в самом деле искренне благодарен нам, кто понимает, что если бы не мы, ты или я... Ах, сколько роз завянет в тот день у нас в ногах, сколько будет выпито! Ты представляешь, да? При правильной предпохоронной рекламе -- это будет шоу. Мы останемся в памяти, в когорте, так сказать. Наши портреты будут вешать в школах и институтах, в отделениях, где им -- заметь, не нам, а им -- кому? всем! -- посчастливилось работать бок о бок с одним из нас. Красивые мемориальные доски вывесят на фасаде этой больницы. Серега, ты хотел бы, чтобы на фасаде нашей больницы висел твой портрет, выполненный на черной гранитной плите или даже -- на белой мраморной? На какой? Ты хотел бы этого?

-- Я бы хотел дожить до восьмидесяти и мне все равно, что будет после меня. Только, чтобы у детей было бы все хорошо, а так -- по фигу.

-- Но если мы доживем до лет Шаринского, -- развивал Павел свою мысль, будто и не слыша реплики своего друга,-- извини, про нас не вспомнят. И не имеет значения, что мы с тобой делаем сейчас и что еще успеем сделать. Я в этом уверен. К сожалению.

-- А ты боишься смерти? -- задал Сергей неожиданный вопрос.

-- Нет,-- Павел ответил не задумываясь, легко, казалось, он действительно так думал,-- не боюсь, но чтобы, чур, легкая.

-- А я боюсь, -- сказал Сергей.

Он умер через год. Разбился на своей "девятке". Он водил быстро, но его всегда подводил глазомер.

Все получилось, как предсказал Павел. Цветы, живые и искусственные, речи, люди. Широкая толпа плачущих людей. Водка.

Щемящая боль вдруг сдавила сердце. Он дотянулся до бутылки коньяку, лежавшей прямо на траве, и сделал изрядный глоток. Закрутил пробку.

Неплохой коньяк, как всегда автоматически отметил про себя.

Он почувствовал, что расположился слишком близко к огню, но двигать шезлонг -- было определенно лень.

"Перетерплю, кажется с моей стороны скоро прогорит".

Он прислушался. Для современного урбанизированного человека есть что-то необычное в ночной спокойной тишине. Как в глубокой и чистой воде, скрывающей таинственную бездну. И что-то -- пугающее. Тихо. В будние дни дачный поселок пустовал. На улице только его дача светилась тусклой лампочкой над дверью в дом. Настоящая первобытная тишина.

Обычно он не оставался на даче один и только желание хорошенько поразмыслить и скандал с Валентиной вынудили его категорически отказаться от общества и жены, и дочки, и Лены.

В его жизни явно происходило что-то не то. Что -- трудно сформулировать. Он чувствовал себя втянутым в стремительный водоворот, из которого ему, вполне возможно, не хватит сил выбраться.

Всю жизнь Павел старался как-то обособиться, старался не зависеть, по крайней мере, от большого количества людей. Это стремление -- являлось главным поступательным толчком в его жизни и именно оно привело к тому, что он стал настоящим большим хирургом -- со своими взглядами, своим собственным оперативным стилем. Но сейчас -- ситуация определенно вышла из-под контроля. Каким-то шестым... восьмым, десятым чувством, магическим интуитивным посылом он ощущал, что происходящие вокруг события, уже связали его прочными неразрывными нитями... с чем? Он не знал, но был уверен, все только начинается.

"Эта необъяснимая смерть. Убийство. И деньги. И немалые. Такие не теряют. Откуда? Кто? А если не Куваев? Как-то странно он их передал. Инкогнито. Определенно, что странно. За что? Не вижу ответов. Наконец, эта авария. Без сомнения, Виктор прав -- это спланированное, профессионально подготовленное покушение на убийство! Только случайность спасла мою жизнь".

Костер прогорел, ярко освещенная лужайка как-то сразу погрузилась в темноту негородской ночи, без уличных фонарей и светлячков оконных проемов.

Луна оставалась за облаками и, добираясь до новой порции заранее нарубленных дров, Павел споткнулся. (Вполовину опустошенная бутылка коньяку и тяжелые мысли, словно черви копошившиеся в усталом мозгу, не улучшают координацию). Падая, он успел громко, во весь голос, выругаться. И только.

Что произошло -- он понял не сразу. Поднялся, тяжело перенеся центр тяжести тела назад, оттолкнувшись от земли руками и с хрустом разогнув колени.

Отряхивая грязь с ладоней, сначала обратил внимание на что-то липкое и только в следующую секунду, задев торчавший из правой ладони бесформенный и страшный осколок бутылочного стекла, почувствовал нарастающую боль, скручивающую руку в осенний высохший лист, прожигающую плоть расплавленным металлом.

Вторую половину бутылки он выпил залпом, уже после того, как кряхтя и постанывая, извлек стекло из развороченной ладони, промыл рану водой (за неимением других антисептических растворов), и наложил тугую давящую повязку.

"Черт, я же завтра оперирую. Ну, вот -- допился!"

Спал он плохо. Снилась ему больница, операционная, люди белых халатах и распростертое на столе дрожащее человеческое тело.


Жара не спадала. В хирургическом отделении Волгогорской региональной онкологической больницы наступило отвратительное время.

Измотанные жарой и нескончаемым потоком поступающих больных, молоденькие сестры и санитарочки вяло бродили по этажу, стараясь улучить минуту, чтобы забежать в комнату отдыха, где первым делом сбрасывали с себя белоснежные халаты и больничными пеленками протирали влажные подмышки и груди, с маленькими розовыми сосками, девичьими. Под полупрозрачными халатами они носили только узенькие, врезающиеся в попку, трусики.

Сигарета. Чашка кофе. И снова по палатам, в процедурные и перевязочные.

Злые и раздраженные, они вспыхивали по пустякам, негодуя и обижаясь, а потом переживали и каялись.

Врачи выползали из операционной мокрые от пота, потирая макушки, сожженные операционной лампой, они стаскивали с себя прилипшие к телу пижамы, бахилы -- плотные, теплые, будто специально пошитые для суровой зимы и неотапливаемых помещений, и разбредались по кабинетам и ординаторским, надеясь успеть сделать глоток холодной воды прежде, чем телефонный звонок и усталый голос в трубке возвестят о том, что пациент на столе и вновь требуется их мастерство, их руки и мозги, их души и сердца.


Утром в пятницу Павел появился в отделении, опоздав минут на тридцать. Выглядел он не лучше, чем себя чувствовал. И все сотрудники отделения -- это отметили. Да и он, скрыть этого не старался. Неважно. В голове стучал отбойный молоток, а рука распухла и покраснела. Неловкое и непроизвольное движение вызывало такой острый приступ дергающей пронизывающей боли, что темнело в глазах. Казалось, что в ладони зажат кусочек раскаленного металла.

Поздоровавшись с ординаторами и сестрами и справившись, все ли в порядке за прошедшие сутки, Павел закрылся в своем кабинете и вызвал к себе Константина.

-- Костя, налей мне поскорее.

-- Что случилось? Ты выглядишь -- не очень.

-- Сам знаю! Я тебя прошу, налей, потом поговорим. Нет? У тебя -- нет! У меня -- нет! Но у кого-то -- есть. Что -- бутылки для меня жалко? Я -- отдам. Найди, пожалуйста. Голова трещит, рука горит. Потом расскажу, что с рукой, потом.

-- Ну, хорошо, подожди пару минут,-- послушно кивнул Костя и вышел из кабинета.

-- А куда я денусь,-- пробурчал Павел, обращаясь к захлопнувшейся двери.

Костя действительно вернулся вскоре. Они разлили принесенный им коньяк, одновременно залпом проглотили по сто граммов ароматного напитка и Константин вопросительно посмотрел на Павла.

-- Странные вещи творятся вокруг, -- как бы издалека начал Павел,-- не знаю даже, стоит ли рассказывать. Черт, я же не могу оперировать.

Почувствовав себя получше после дозы "лекарства", Павел сразу же переключился на работу.

-- Придется тебе. Обычный случай, ничего сложного, никаких парамедицинских аспектов. Женщина -- не старая, одним словом, рутина. Сделаешь -- подойдешь, и я все расскажу, а пока -- в себя приду. Рука болит -- сил моих нет.

-- Хорошо,-- Костя опять легко согласился.-- Давай историю и все -- не выпивай. Оставь и мне. И пойди уколи антибиотик, с рукой в нашем ремесле шутить не стоит.

Он по-мальчишески улыбнулся, передернул плечами, словно разминаясь, потрепал себя по редеющей шевелюре и ушел.

Таким его и запомнил Павел.


А люди, лежавшие в отделении, все -- несчастные, оглушенные, словно избитые -- уже переступили черту, пока незримую для них самих, и оказались в новом для себя социальном слое, в новой, уничижительно звучащей категории -- больной. "Живя" в душных тесных палатах, мучаясь от боли и страха, неизвестности и жары, большинство из них давно потеряли свой первоначальный оптимизм, стали злыми и жалкими. Они с подозрением относились к врачам и сестрам, с раздражением -- к родным, с ненавистью -- к соседям по палате. Они считали, что лечат их не так, неправильно, что участие

и скорбь их близких, жен и мужей, родителей и детей -- неискренни и фальшивы, а "соседи", что стонут и храпят, и болтают не к месту, или молчат брезгливо, и некрасиво умирают, а иногда -- выздоравливают, все делают назло.

Особую группу, а точнее, две подгруппы, в зависимости от тяжести операции и своего субъективного состояния, составляли пациенты, перенесшие оперативные вмешательства.

Часть этих больных находилась в состоянии глубокой депрессии -- в том паршивом состоянии души, когда чувства и мысли притупляются, и безразличие и равнодушие зимним холодом сковывает сердце, мышцы, мозг. День изо дня, они теряли по капельке надежду -- до тех пор, пока вдруг не выяснялось, что сосуд пуст и даже высох. С ними было трудно, сложно.

Люди, относящиеся ко второй группе, напротив, проявляли признаки постстрессового возбуждения -- до состояния эйфории, когда страх перед операцией -- уже исчез, а страх перед будущим -- притаился где-то далеко, в глубине подсознания, и еще всплыл на поверхность черным маслянистым пятном, уничтожающим живое, как вырвавшаяся из корабельных резервуаров нефть, что убивает жизнь океана и берега по нелепой случайности. Им было хорошо. Но как известно, и после лучшего коньяка наступает обязательное похмелье.

Однажды к ним присоединилась Светлана.


Глава XVIII


Затянувшееся бабье лето радовало горожан. Было ветрено, прохладно и солнечно.

Под деревом, у края дороги, стояла женщина. Выглядела она плохо. Чувствовала себя так же. Глаза, освещенные лихорадочным блеском, закатились вглубь её глазниц, а нижние веки, отекшие, отяжелевшие, отваливались кнаружи, образовав мощную неприятную складку. Одутловатые пастозные щеки контрастировали с запавшими висками, обтянутыми желтой иссушенной кожей, через которую, изломанной линией, просвечивались голубые пульсирующие сосуды. Отдельные пучки коротких сальных волос неопределенного цвета не скрывали, а скорее демонстрировали такую же сальную, шелушащуюся кожу, покрывающую череп. Старый выцветший платок давно и неряшливо сбился на шею, а застиранный халат с недостающими пуговицами на груди болтался на ней, как на вешалке. Озноб, от которого она страдала, не соответствовал погоде. Даже со стороны было видно, как стучат, не попадая друг на друга, зубы и мелко, по-бульдожьи, трясутся обвисшие щеки и дрожат руки.

Впрочем, правую руку она постоянно держала внутри большой кожаной сумки -- такой же потертой, как и все остальные вещи. Другой рукой, словно сведенной судорогой, она прижимала эту сумку к животу.

Женщина стояла на перекрестке двух небольших переулков. Один из них заканчивался тупиком. Да и состоял практически из одного небольшого двухэтажного дома. В недалеком прошлом в нем располагались несколько мелких государственных и общественных организаций. Спорткомитет "никто не помнит какого" спорта, плюс -- то ли ДОСААФ, то ли управление пожарным ведомством района, и районный "красный уголок" и еще "черт знает что" -- в том же роде. В последние годы все эти организации как бы самоликвидировались или, наоборот, переехали в отремонтированные по европейским стандартам новые офисы, а двухэтажный разваливающийся домишко "сталинской" эпохи, незаметно превратился в скромный, но основательный особнячок, принадлежащий, как думали, проживающие по соседству, кому-то из нынешней "демократической" номенклатуры. Напротив дома, через узкую -- и двум "жигулям" не разминуться -- полосу асфальта, возвышалась бетонная стена, близнец знаменитой берлинской. Называлась стена -- забором и огораживала необъятную территорию, густо заросшую кустами и сорняками в человеческий рост. Где-то в центре этой "терра инкогнито" стояло вполне современное трехэтажное здание, принадлежавшее таинственной организации, именуемой "городским водоканалом".

Второй переулок, почти такой же обрубок, состоял из четырех коттеджей, аккуратно отстроенных друг против друга на месте снесенных развалюх-хибар -- "городского частного сектора", небольшая часть коего сохранилась и поныне в своем многолетнем "распадающемся" виде во всех городских районах. В том числе и в Центральном.

В отличие от первого переулка, второй -- не был тупиком. Плавно огибая последний дом вправо, хорошая, без ям и выбоин, асфальтированная дорога, метров через триста, вливалась в одну из центральных магистралей города -- проспект имени генерала Родимцева.

Женщина стояла под тенью высокого тополя, развернувшись

вполоборота в сторону "тупикового" переулка, уже около трех часов.

Ей было очень трудно, но она терпела. Она давно научилась терпеть боль и переносить то трудно описываемое состояние, когда просто -- очень плохо, когда нет определенной болевой области, но общее самочувствие настолько плохое, что заставляет стонать в голос, метаться на больничной койке в поту и с пеной на потрескавшихся губах и биться головой об стену. И сейчас -- ей становилось все хуже и хуже.

Дважды ее вырвало. Боясь покинуть место, где ей приказали находиться неотлучно, она извергла свои рвотные массы прямо себе под ноги.

Во второй раз, она, наклонившись вперед, вдруг, потеряла от слабости равновесие. В отчаянной попытке остаться на ногах, она взмахнула руками и резко разогнула корпус назад... В результате, оставила половину своей рвоты на груди и подоле. Брызги отвратительно пахнувшей кашицы, смешавшись с пылью, обильно оросили и голые икры, и старые полудомашние тапочки.

Впрочем, со стороны могло показаться, что на нее ничто уже не производит впечатления.

Равнодушно утерев испачканный подбородок рукавом халата, она осталась стоять на том же месте, чуть покачиваясь взад -- вперед и что-то шепча пересохшими губами, словно молясь.


Большая черная блестящая машина, плавно притормаживая, остановилась при въезде в переулок. Водитель, исполнявший роль и доморощенного телохранителя, не спеша выбрался наружу. Он был высок и широк в плечах. В распахнутый ворот рубашки перла могучая борцовская шея, обвитая массивной золотой цепью. Его габариты внушали уважение и производили впечатление... на дворовую шпану и одиноких женщин "среднего" возраста. На нем была черная кожаная куртка полуспортивного покроя, хорошо скрывающая наметившийся за последние благополучные месяцы животик. С ленивым интересом здоровяк оглядел пустое пространство переулка, любовно задержал взгляд на "мерседесе" и, с некоторым удивлением, уставился на жалкую шатающуюся фигуру, измазанную в собственной блевотине.

-- Что там, Сергей? -- недовольный голос из машины прервал мыслительный процесс, чересчур медленно набирающий скорость.

Сергей довольно резво развернулся и подскочил к задней правой дверце. Ловко изогнувшись в пояснице, он приоткрыл дверь и извиняющимся тоном произнес: -- Александр Петрович, тут какая-то бродяжка под деревом насрала, то есть, пардон, изблевалась.

Человек, сидевший в глубине кожаного салона шестисотого "мерса", для своих пятидесяти -- выглядел молодо, но казался безмерно усталым. Это выдавал и равнодушный потухший взгляд, и опущенные плечи, и безвольно обвисшие кисти рук.

-- Ну, ты и дурак, -- пробормотал он.

Однако, беглый взгляд его непроницаемых серо-стальных глаз заставил здоровяка Сергея вздрогнуть.

Фраза была произнесена тихо, скорее про себя, чем для медведеподобного телохранителя. Александр Петрович прекрасно понимал бессмысленность воспитательного процесса. Он искренне оценивал умственные способности всех своих охранников, а их у него было трое, на уровне подростковых.

-- Все, до завтра, отвали, -- теперь уже резко произнес Александр Петрович, с трудом выбираясь из машины, с низкого мягкого сидения.

Продолжая глупо улыбаться, громила тотчас скрылся в салоне. Мотор едва слышно заурчал и совершенное во всех отношениях произведение лучших машиностроителей в мире мягко тронулось с места.

С этого момента события развивались стремительно.

Александр Петрович решительно двинулся вперед, стараясь не смотреть на жалкую женскую фигуру.

Она по-прежнему стояла под деревом. Даже беглый взгляд, брошенный в ее сторону, вызывал активную, до тошноты, неприязнь.

Ему предстояло пройти всего-то восемь, от силы десять метров и отворить входную дверь, запертую на два простых английских замка. На это ушло бы еще двадцать-тридцать секунд...

Женщина начала движение одновременно с ним. Очень медленно, словно преодолевая космические перегрузки, она сделала первые два, три шага и оказалась за его спиной. И снова силы покинули ее. Казалось, еще секунда и она опрокинется навзничь. Необъяснимо, но Александр Петрович вдруг почувствовал это. Он обернулся, машинально сделал шаг навстречу. В это мгновение их глаза встретились. Он узнал Светлану и успел удивиться, разглядев за короткий миг в ее распахнутых сине-зеленых глазах и глубокую печаль, и нестерпимую боль, и загнанную в ловушку совесть.

-- Александр, -- она назвала его по имени, -- простите меня. Простите.

Последнее слово она почти прошептала.

Выстрела он не услышал. Внезапно перехватило дыхание и потемнело в глазах. Только через секунду он почувствовал боль в груди, вполне терпимую, как будто на ринге ударили под сердце. Теплая вязкая жидкость вдруг обильно растеклась по груди и животу, моментально пропитала рубашку, брюки, трусы. В следующий миг заасфальтированная земля вспучилась, вспенилась кипящим пузырем, разорвалась и с неимоверной силой ударила его в лицо.

И мир прекратил свое существование.

Уронив под ноги разорванную сумку, женщина медленно повернулась и, по-прежнему пошатываясь и что-то тихо шепча, побрела прочь.

Дыра, прожженная выстрелом в старой кожаной сумке, свободно пропускала указательный палец.


За широким бетонным забором, у стыка двух плит, прилегающих друг к другу недостаточно плотно и образующих, таким образом, хотя и узкую, но все-таки с достаточным обзором щель, стоял высокий молодой человек. Он тоже устал. И поэтому, решил немного перекусить. Достав из кармана легкого светлого плаща небольшой сверток, упакованный в прозрачный полиэтиленовый пакет, а из него бутерброд, приготовленный им собственноручно сегодня утром, с толстым ломтем вареной колбасы, аккуратно укрытый с обеих сторон бумажными салфетками, он быстро и с аппетитом отправил его в рот.

Обтерев жирные пальцы носовым платком, спрятав остатки трапезы -- салфетки, замаранный жиром пакет -- в карман плаща, облизав губы и стряхнув с подбородка крошки, он удовлетворенно вздохнул. Затем, еще раз посмотрел за забор и, не разбирая дороги, ломая мелкий кустарник и топча одинокие цветы, двинулся прочь, вглубь огороженной территории.

Все прошло гладко. Контролер выполнил свою миссию. Есть интересная информация. Приятно, кстати, докладывать о чисто выполненной работе. Вопросов, как обычно, зададут много. Но все прошло по плану и повода для волнений нет.

Впрочем, Контролер был готов и на большее. Как всегда, днем и ночью.


"Я сделала, я сделала".

Эта мысль вспыхнула в пробудившемся мозгу, обжигая и ослепляя.

-- Я сделала, -- медленно произнесла Светлана, словно пробуя фразу на слух.

Во рту пересохло. С трудом проглотив слюну, она в четвертый раз, громко и отчетливо, произнесла те же слова: я сделала.

Боль, только что полоснувшая по сердцу, немного утихла. Острый, до безумия, ужас сменился на гадкий, обволакивающий, осязаемо-липкий страх. И все-таки стало легче.

В следующую секунду она обратила внимание на то, что в палате она одна.

"Куда же подевались остальные? Нас же было пятеро. О, я переехала! Что же, он держит слово".

Мысли, выползали из наркотического тумана, обретая, наконец-то, форму и границы. Стараясь получше сосредоточиться, она медленно обвела взглядом палату.

У изголовья кровати стояла тумбочка -- чистая, как будто новая, покрытая приятным светло-зеленым пластиком. На ней, небольшая ваза с фруктами -- пара апельсинов, большое яблоко, связка бананов. Рядом -- бутылка минеральной и бутылка фанты. Напротив кровати, у противоположной стены, холодильник-бар -- на нем небольшой японский телевизор. Поискав глазами, она обнаружила дистанционное управление, лежавшее на тумбочке, рядом с вазой. Под ним -- листок бумаги, свернутый вчетверо. С трудом приподнявшись на локтях, Светлана сумела до него дотянуться.

Буквы прыгали перед глазами, словно гномики в сумасшедшем праздничном хороводе и никак не хотели складываться в простые понятные слова. Преодолевая нарастающую от усилия головную боль, Светлана разобралась в написанном.

Это была ксерокопия денежного перевода, согласно которому, на вновь открытый именной счет в Сбербанке России (как она и просила) ее старшей дочери переведено пятьдесят тысяч рублей. Через год с него можно снять набежавшие проценты или получить всю сумму.

Листок выпал из ослабевших рук, голова откинулась на подушку.

Она прикрыла глаза, черты лица разгладились, умиротворение и покой явственно проступили на осунувшемся больном лице. Протяжный, с хрипотцой, вздох облегчения нарушил тишину больничной палаты.

Светлана лежала абсолютно неподвижно, закрыв глаза. Казалось, она заснула, Но это было не так. Сохраняя зыбкий контакт с окружающим миром, она погрузилась в воспоминания. Она заблудилась в них, как в джунглях, путая прошлое с настоящим, мешая даты, лица, слова, фантазируя, порой -- обретая покой и надежду, а затем вновь и вновь врываясь в реальность на острие своей нетерпимой боли.


Впервые Светлана встретилась с ним три месяца назад.

-- Как дела, дружок? -- вкрадчивый голос истекал состраданием, как собака во время течки.

-- Хорошо. Спасибо.

Его мягкие пухлые руки неожиданно плотно легли на её тонкие пальцы, бессильно лежавшие поверх серой измятой простыни.

Через секунду Светлана почувствовала как эти руки начинают потеть. Стало противно. А посетитель и не думал уходить.

-- Больно, девочка, больно. Я знаю.

Светлана взглянула в серые, глубоко посаженные, глаза и почему-то не поверила.

-- Да, мне больно и плохо. Чего вы хотите? -- она ответила тихо, но ровно и спокойно.

-- Я? Ничего! То есть -- я хочу тебе помочь.

Последняя фраза прозвучала и торопливо, и слишком громко.

"Домашняя заготовка. Как странно".

Несмотря на боль, Светлана сумела удивиться -- неужели она кому-то понадобилась? Интересно.

Она болела уже полгода. Все, о чем так много говорили доктора... убеждали, настаивали, обещали, в конечном счете, оказалось враньем.

Операция, о которой врачи говорили как о самом неприятном и серьезном моменте лечения, еще не позабылась, как появилась новая опухоль. Теперь -- над левой ключицей. Уже через несколько дней она стала видна на глаз. Был назначен курс лучевой терапии. В то время она чувствовала себя, в общем-то, неплохо, но и лечение в течение целого месяца не принесло желаемого результата. Опухоль над ключицей не уменьшилась. Более того, к концу курса она обратила внимание еще на одно небольшое уплотнение в подмышечной области, и опять -- с левой стороны. Через десять дней после выписки опухоль в подмышечной области выросла с куриное яйцо и стала сильно мешала двигать рукой.

Она вновь пошла в больницу. Осмотрев ее в очередной раз, доктор необычно долго вздыхал и морщил нос, а потом -- даже не посчитав нужным сказать что-то ободряющее, в духе: все идет по плану, нет повода для беспокойства, мы это предвидели, вышел из кабинета. И больше она его не видела...

Другой врач, как она поняла, специалист по химиотерапевтическому лечению, назначил ей шесть курсов полихимиотерапии и, как и его коллега, постарался избежать разговора.

"Они не хотят говорить со мною. Это -- чревато. Это -- что-нибудь да значит. А значить это может только одно -- я помру. Я -- почти труп. Никому неохота болтать с трупом по пустякам. Может быть, доктора заранее видят трупные пятна и чувствуют своими особыми носами запах разложения?"

Подобные мысли, кружась и перескакивая друг через друга, всколыхнули в ее сознании огромную черную волну смертельного ужаса. В глазах потемнело, колени подогнулись и она медленно, словно сопротивляясь огромному весу, неожиданно обрушившегося ей на плечи, опустилась на землю у плотно закрытых дверей больницы.

Через минуту она очнулась. Неловко и смешно, опираясь на колени и ладони, поднялась. Не стесняясь, громко сплюнула, избавляясь от подкатившего к горлу горького комка, и, не глядя по сторонам, пошла в сторону троллейбусной остановки.

Первоначально мысль о своей смерти кажется абсурдной.

Вот, что думает среднестатистический смертельно больной человек.

"Это не может случиться со мной. Нет, конечно, я понимаю, что все, все без исключения, и самые умные, и самые богатые, и самые красивые, и невероятно удачливые... Но только не я. По крайней мере, не сейчас, а позже. Да, точно, позже! Через несколько лет. У меня же столько дел. И дети совсем маленькие.

И книгу я не написал, а мне так много надо рассказать. Кому? Как кому? Человечеству! И дерево я не посадил. И дом не построил. Нет, сейчас никак не могу. Видите, я занят".

Но тот, кто знает обо всех наших тайных и явных мыслях, только грустно улыбается. Он давно привык к смешному свойству, присущему каждому маленькому человечку -- равняться на него. Путать самих себя, смертных и ничтожных, с ним -- великим и вездесущим.

А та, что приходит за нами в черном капюшоне и с косой за плечами, только нетерпеливо стучит деревянной ручкой в хлипкую дверь, разделяющую нашу жизнь и нашу смерть, и пропускающую лишь в одну сторону.

И очень скоро мысль о смерти начинает жечь.

Светлана переживала этот период тяжело. Дочерей отправила к бабушке, а сама одинокая, несчастная, замкнулась.

Между очередными курсами химиотерапии, она почти не выходила из дома. Нечесаная и неухоженная, сидела целый день перед телевизором, тупо смотрела на светящийся экран, ничего не понимая. Вечерами выпивала полбутылки коньяку, после -- забывалась беспокойным недолгим сном.

Ее состояние ухудшалось. Одновременно, таяла надежда на выздоровление, испарялась, как и деньги, что приходилось тратить на лечение -- скромные многолетние сбережения на образование для дочерей.

Единственное правильное решение -- вновь госпитализировать Светлану --дочери приняли, когда однажды, после пятидневного отсутствия дома, нашли ее на полу, без сознания.

Она лежала при входе в квартиру, невдалеке от тумбочки с телефоном, голая, завернувшись в очень грязную простыню, воняющую мочой, немытым телом и кислым запахом блевотины.

Сознание она потеряла от голода.

К счастью, девочки не растерялись. Они растолкали, растормошили мать. Накормили её супом, отмыли в ванной и отправили в больницу.

И только там Светлана смирилась со смертью, с мыслью о смерти -- в многоместной палате, среди таких же обреченных, думать о близкой смерти было проще. Или не думать.

Ей предложили провести очередной курс химиотерапии.

Раньше, во время первого да и двух последующих, Светлане назначали три различных препарата, два из которых вводили в вену всего по разу в неделю, обычно в понедельник. (И она разлюбила воскресные вечера). Один препарат ежедневно вводили в мышцу. (Почти не больно -- её маленькая удача). Как и всех ее мутило, иногда рвало, постоянно болела голова и мышцы, особенно икроножные, впадали волосы. Но в целом, она сама себе в этом признавалась, это можно было переносить. Можно, если хочешь жить,  думала Светлана про себя, подставляя в очередной раз руку под иглу.

-- Будем вводить вам платину. Согласны, Светлана Петровна?

-- Согласна.

"Платина? Платина!"

Светлана слышала в отделении, как больные, которым вводили этот препарат, вполголоса, монотонно рассказывали друг другу о своих мучениях. Мало кто из них соглашался на повторные курсы. Произносились и другие непривычные для слуха названия. Зофран, новабан, гемзар. Эти лекарства позволяли легче переносить введение "платины" и других подобных химиопрепаратов и стоили, конечно же, баснословно дорого. Они были изобретены и изготовлены в хорошо оснащенных лабораториях Америки, Японии, Германии, затем спрятаны в яркие, разноцветные, бросающиеся в глаза коробочки и баночки и... не предназначались для граждан России. Эти препараты покупали богатые и здоровые, а бедные и больные терпели боль и блевали в судно.

"Ну, что же -- платина так платина. Хуже не будет. Не зря же -- предписывают. И производят, наверное, не у нас. Лечат и вылечивают. Ах, будь, что будет. Лишь бы -- жить! Так хочется жить. Увидеть, как вырастут дети... Дочки ненаглядные. Внука увидеть хочется. На руках подержать. Или внучку".

-- Так вы согласны на введение платидиама? Если -- да, мы -- госпитализируем вас. Безусловно, есть побочные эффекты. Впрочем, не все так страшно, как кажется. Не первый раз "ложитесь" к нам. Что-то, наверняка, слышали. Да? Не придавайте этим разговорам серьезного значения. Все очень, очень преувеличено.

Голос доктора звучал спокойно и убедительно. Подобные слова и фразы произносились им не в первый раз.

"Что же, и это -- к лучшему. Ни я первая, ни я последняя".

Вслух она произнесла: -- А у меня есть выбор?

Время, отведенное для разговора, закончилось. Теперь доктор заговорил быстро и раздраженно: -- Безусловно, у вас есть выбор. Мы всего лишь рекомендуем вам метод лечения. А будете вы его использовать или нет -- ваше решение. Только ваше! Кто-то готов лечиться, кто-то -- нет. Никто не будет заставлять вас лечиться, если вы не хотите, насильно! Тем более использовать такие небезразличные для организма препараты.

После короткой паузы, почти спокойно, даже слегка улыбнувшись краешком губ, он добавил. -- Правила ГАИ необходимо соблюдать. Обязательно! А лечиться -- нет. Отнюдь.

-- Доктор, а вы бы сами согласились... вот на все-то... на все, что предлагаете мне?

Он долго и внимательно смотрел на нее, а затем, не боясь ее измученных глаз, медленно и тихо, но очень четко сказал: --Я, конечно, нет. Но причем здесь я?

-- Я согласна,-- так же тихо и ясно произнесла Светлана.


Вот уже час она сходит с ума от головной боли. Кажется, что мозг медленно прожигают раскаленным прутом. Любое, самое незначительное движение, отдается в голове беглым постукиванием невидимых молоточков, стремящихся пробить черепную коробку изнутри. Но никто -- из живых -- не в состоянии лежать двадцать четыре часа без движения. И, пожалуй, это самое нестерпимое. Правая рука с иглой в тоненькой, как ниточка вене, готовой разорваться при неосторожном движении, туго фиксирована бинтом к перекладине кровати. Эта повязка сковывает не хуже, чем наручники, и не дает приподнять голову, чтобы извергнуть из себя фонтан мерзкого, гнилого желудочного содержимого. А "фонтан" кажется неиссякаемым.

Ее тело раз за разом бьется в безнадежных конвульсиях, стараясь очиститься от всего лишнего. Рвотные массы медленно стекают по подбородку, по ложбинке между двумя торчащими ключицами и еще ниже, на отвалившуюся в сторону правую грудь, давно пустую и измятую, как бумажный пакет. Мерзкое пятно расплывается на застиранной ночной рубашке прямо в области соска. Нет сил ни сплюнуть кисло-горькую отвратительную кашу, ни утереться краем свалявшейся подушки. Тупая, выворачивающая все органы наружу, боль постепенно разливается внутри. Вот она врезала по почкам, коротким ударом размозжила печень, истоптала матку с яичниками и планомерно, через разодранный анус, мотает на деревянный кол петли кишок.

-- Палачи, палачи,-- не контролируя себя, кричит и хрипит она в голос, а затем, опомнившись, вновь уносится в пустыню тишины, чтобы притаиться там -- укрыться в тени безумия от кошмара реальности.

И верно, легче подохнуть, через сутки, когда к ней вернулась способность мыслить, подумала Светлана. Еще через день с новой интенсивностью полезли волосы. Она, совершенно безболезненно, выдергивала их пучками, грязными прядями оставляла по утрам на мокрой от нездорового пота подушке и монотонно, с какой-то патологической целеустремленностью, выбирала из расчески.


-- Как дела, дружок? -- обладатель елейного голоса напомнил о себе в понедельник. Светлана постаралась незаметно спрятать руки под одеяло.

-- Плохо,-- прохрипела она потрескавшимися губами.

-- Вижу, все вижу, дружок,-- липкий от сладкой патоки голос вызвал у Светланы приступ тошноты. Она судорожно проглотила вязкую горькую слюну и глубоко вздохнула, стараясь не поддаваться набегающим из глубины желудка спазмам.

Неожиданно, посетитель бесцеремонно откинул простыню и своими короткими мясистыми пальцами больно ткнул Светлану под мышку -- туда, откуда росла и постепенно наливалась синюшно-багровой спелостью еще одна опухоль.

Короткий болевой прострел отозвался где-то под лопаткой и затерялся в ноющих, распухших, сдавленных опухолью тканях. И, не сдержавшись, Светлана вскрикнула.

Ей не показалось, в холодных серых глазах на мгновенье вспыхнули огоньки удовлетворения.

-- Мне надо с вами поговорить. О вас. У меня в кабинете, там удобнее,-- он поднялся с края кровати и, не взглянув на других женщин, вышел.

Откинув голову на подушку, Светлана прикрыла глаза и глубоко вздохнула.

Через час две незнакомых молоденьких сестрички подкатили к ее кровати сверкающую никелированными поверхностями "сидячую" каталку. Свежий запах кожи, множество непонятных рычажков в обоих подлокотниках каталки, весь этот ничем не обоснованный шик, сразу же насторожил Светлану. Мелькнула та же мысль: -- Что ему надо?

И она по-настоящему испугалась.


-- Вы знаете, что умираете? -- этими словами он встретил Светлану, едва ее вкатили в просторный светлый кабинет, и за исполнительными сестрами бесшумно закрылась дверь. Сладкоречивость из голоса исчезла.

Словно ворона каркает, подумала Светлана.

Она сидела в каталке посредине просторного помещения, шокирующего дороговизной евроремонта, молчала и ждала.

Неожиданно, в неуловимое мгновение -- обстановка изменилась. Как будто, что-то переключилось у нее в сознании. (Постоянный болевой импульс вызвал блок в сером веществе головного мозга. Нейроны, несущие эфферентные и афферентные сигналы от периферии к центрам и наоборот -- перепутались, замкнули, закоротили). На время она утратила чувство реальности. Она абсолютно ясно видела, что прямо напротив нее, за большим полукруглым столом, сидит, противно втянув короткую шею в плечи, безобразный мультипликационный карлик, со злыми стеклянными глазами и острым длинным носом. Его рот, непрерывно и беззвучно, то открывается, то опять закрывается и через черный проем, обрамленный тонкими бледными губами, видны хищные острые зубы и багрово красный раздвоенный язык. Предметы, окружающие ее, нестерпимо яркие, без полутонов, обрели лица и голоса. Комната наполнилась движением. Голова закружилась. Светлана зажмурилась.

-- Эй, вы меня слышите, вы понимаете, о чем я говорю? -- каркающий голос ворвался в ее сознание и застал Светлану врасплох.

-- Что, что вы сказали? Простите, я, кажется, задумалась. Мне нехорошо. Не сердитесь. Повторите, пожалуйста. Я постараюсь сосредоточиться,-- она заговорила быстро, сбивчиво, с одышкой, хватая воздух ртом.

-- Слушайте меня внимательно, не перебивайте и не отвечайте, не подумав. Прошу вас.

Он встал, обошел широкий письменный стол и присел на его край. Теперь его грузная фигура как бы нависала над Светланой, съежившейся перед ним в комочек, затерявшись на просторном кожаном сидении.

-- Вы умираете. К сожалению,-- повторил он.-- Вылечить вас нельзя. И я не имею к этому прискорбному факту никакого отношения. Я всего лишь констатирую его. Вы обратились к нам слишком поздно. Именно вы, в конечном счете, виноваты в том, что умрете! Я понимаю, можно рассуждать о системе, об отсутствии профилактической работы, о не качественных мед.осмотрах, о том, о сем, пятом, десятом. И я знаю, вы просто не могли позволить себе лечь в больницу, боясь потерять работу и оставить без присмотра ваших дочерей. Я все это знаю, но, повторяю -- виноваты вы сами. Это следует признать. А я -- всего лишь гонец, доставивший неприятное известие. И поэтому, прошу на меня не обижаться и к моим словам относиться трезво и очень, очень серьезно.

В течение нескольких минут, пока звучал его монолог, он и впрямь оставался серьезен.

"...До тошноты. А как он сам себе нравится", -- подумала Светлана и просто кивнула, давая понять, что внимательно слушает.

-- Я не могу вас спасти, но я могу, это в моих силах и в пределах моей компетенции, значительно облегчить вам вашу жизнь в последние часы. Впрочем, часы -- это, как вы понимаете, просто образное выражение. Я хочу помочь вам прожить остаток вашей жизни, а это может быть несколько месяцев -- только Бог знает сколько нам отмерено, достойно, -- казалось, он смаковал это сочетание -- "остаток жи-и-изни", он и произнес его как-то нараспев. -- ...Помочь вам прожить остаток вашей жизни в человеческих условиях, с максимальным комфортом, ни о чем не задумываясь и -- без боли.

-- Отправите на Гавайи? -- натянуто улыбнулась Светлана.

-- Нет,-- не замечая неуместной шутки, продолжил он свою речь.-- Конечно, нет. Я говорю об условиях, что мы создадим вам здесь. Поверьте, они будут идеальными. Не перебивайте,-- сказал он зло и жестко, пресекая Светланину попытку ответить.-- Это еще не все. Я обеспечу ваших дочерей. Безусловно, не на всю оставшуюся жизнь. Да вы бы и не поверили такому обещанию. Речь идет о вполне реальной -- и для меня, и для вас -- сумме, которая поможет вашим дочерям продержаться два -- три года, если они будут, разумеется, жить по средствам. Возможно, ваша старшая дочь, рационально используя эти деньги, сумеет продолжить образование. Я слышал о ней, как о рассудительной и целеустремленной молодой особе. А мои сведения, как вы могли убедиться, достоверны. Это в общих чертах. Начинайте думать. Я конкретизирую некоторые детали. Вас переведут в одноместную палату. Палату -- люкс. И организуют для вас индивидуальный сестринский пост.

Неоновые лампы, скрытые в недрах подвесного потолка, отбрасывали на все предметы блики мягкого голубоватого света. Он привстал, достал из кармана халата пачку сигарет, не спеша вытянул одну, вставил в угол рта и щелкнул позолоченной зажигалкой. В этот момент, свет и тени совместились по-новому, и в его лице вновь мелькнуло что-то карикатурное, гротескное.

Маска театрального злодея, пришло ей на ум сравнение.

-- Светлана,-- он впервые назвал ее по имени,-- подумайте о ваших дочерях.

Он снова замолчал, создавая многозначительную паузу.

"Черт возьми! В нем пропадает актер".

А вслух она произнесла: --Я уже думаю. Продолжайте, пожалуйста.

-- На чем я остановился? Так вот -- индивидуальный пост и палата люкс. Мы контролируем ваше самочувствие, -- последовала глубокая затяжка сигаретой, -- и обеспечиваем лучшими обезболивающими препаратами. Конечно, ни о какой "химии" речи нет. Теперь в этом нет необходимости. Поздно. Это ясно? Питание -- ресторанное. Все что доступно и что пожелаете. Да и другие ваши желания, по возможности, будут исполняться. Поверьте мне на слово, вам будет хорошо,-- он снова глубоко затянулся, так, что сразу полсигареты превратилось в светло-серый воздушный порошок, разлетевшийся по мягкому пушистому ковру.

-- Да хватит вам распинаться. Я поняла,-- негромко сказала Светлана. Ее голос звучал спокойно и даже насмешливо: -- Погасите сигарету и расскажите о главном.

Он смял сигарету, вдавив ее в полированную поверхность стола, и бросил на пол.

-- Но вы, конечно же, вправе отказаться от моего предложения. В этом случае, мы просто забудем об этом разговоре. Все пойдет своим чередом. У меня к вам только чувство христианского сострадания. Но и я вправе рассчитывать на вашу порядочность.

Ах, ты, сволочь, христианин, подумала Светлана, но слов этих не произнесла, но зато вместо этого попросила: -- Прежде чем вы расскажете что-то ужасное и сногсшибательное, налейте-ка мне рюмку коньяку. Ведь у вас, наверняка, есть.

-- Есть, дружок, есть у меня коньячок, -- он опять заговорил ласково, улыбаясь и даже слегка ерничая. -- И я с вами не откажусь. Не часто, знаете ли, в женском обществе удается пропустить по маленькой.

За одной из створок светло-коричневой "под дуб" стенки, оказался бар, содержащий полтора десятка бутылок, разнообразных по объему и конфигурации.

Он ловко, двумя пальцами за горлышко, подцепил одну, початую, откупорил и щедро плеснул темно-коричневой густой жидкости в два больших пузатых бокала и передавая один из них Светлане, галантно склонился в полупоклоне.

Они одновременно пригубили коньяк.

Теплая волна прокатилась у неё по пищеводу, согрела желудок. Сразу же приятно закружилась голова, стало удивительно легко и не больно. Почти. Светлана сделала второй глоток, свободно откинулась на спинку каталки, опустила веки и с горькой усмешкой в голосе, тихо сказала: --Говорите.

-- Хорошо, коль вы готовы выслушать, -- он тоже успел изрядно отхлебнуть ароматной жидкости пятнадцатилетней выдержки.-- Вы должны застрелить человека. Плохого человека, если для вас это важно. Когда привыкнете к этой мысли -- этот факт потеряет значение. Не говорите ничего. Давайте так -- остальное потом. Кого, где, когда и за что -- все потом. На сегодня -- вам хватит впечатлений. Отдыхайте. Девочки отвезут вас в палату. Сделают укольчик. Вы почувствуете себя лучше. Подумаете, помозгуете. Допивайте коньяк.

Он нажал под столом невидимую кнопку, через минуту появились вежливые молчаливые сестры и повезли Светлану по длинному темному коридору.


"Проснулась я, как всегда, от боли. Солнечный свет уже пробился к нам в палату через газетные страницы, выполняющие здесь роль штор. Сколько сейчас? Наверное, между пятью и шестью. Может быть, полшестого? Терпеть до укола -- полтора часа. Так, надо набраться сил и сходить в туалет, пока там никого. Через час, соберется очередь. Представьте себе -- два туалета на сорок женщин. Кабинок, конечно же, нет. Пока ты присела, подхватив полы халата и кряхтя, напрягаешь брюшной пресс -- мучаешься, стараешься побыстрее выдавить что-нибудь из своего кишечника, который как раз и отказывается работать, потому что твой организм под завязку напичкан наркотиками, анальгетиками и спазмолитиками, другая, такая же как ты, стоит над тобой и наблюдает... Смотрю на кафель, пожелтевший от мочи. Боюсь поднять глаза и встретиться с ней взглядом. Противно. Можно и пристрелить кого-нибудь ради изолированного сортира. Запросто! Кто-то за это отвечает? Ну, я имею в виду архитектор там или строитель? Не знаю кто. Пойти попросить, чтобы укололи сейчас? Нет, пожалуй, будет хуже. Не дай бог, разбудить их, когда они спят. Тогда и в семь -- не уколют. Специально забудут, а если и уколют, то так, что потом в пору принимать обезболивающее по поводу обезболивающего. Да и наорут, как дерьмом обольют. Нет, надо терпеть. Ой, как болит позвоночник. Наконец-то, они стали называть вещи своими именами... Теперь я знаю, у меня множественные метастазы в кости, а не какой-то там... радикулит, плексит, артрит. Метастаз -- это звучит гордо. Доктор сказал, в любой момент могу сломать позвоночник. Да и правое бедро в придачу. Где-то там -- тоже поселился, притаился, как кот за печкой, метастаз. М-е-т-а-с-т-а-з. Красивое слово. Но скоро он меня доконает -- сломаю себе что-нибудь и начну по-тихоньку умирать. А все вокруг меня будут бегать, плакать, переживать.. Фигушки! Никому нет до меня дела. Умру, как собака, нет... как свинья в общественном сортире. Ой, вспомнила! Надо же подняться и дойти до него, а то будет поздно. Со всех точек зрения. Осторожно, Светочка, осторожно. Не сломай и в самом деле свой позвоночник или бедрышко. Они, возможно, тебе еще пригодятся, пусть и ненадолго. Вот так, одна нога, вторая, уже села, сейчас ухвачусь за грядушку и встану. Ну, я пошла. А в коридоре -- темно. Но почему, черт возьми, в коридоре так темно? Всегда! Независимо от времени суток и времени года, а только от страны проживания. Какие они здесь длиннющие, зловещие. Кор-рридоры. Бррр. Кор-р-ридор. Р -- грассирующее, наверно, французское слово, или испанское. Коррида. Точно, слова однокорневые, значит наш коридор -- испанского происхождения. Коридоры инквизиции. Звучит! Так можно назвать книгу, например. Боже, какая ерунда лезет в голову. Вот и дверь сортира. Дошла! Ничего не сломала. Боже мой, здесь уже пятеро. Ну, это край! Я согласна. Вы слышите, я согласна!"


-- Ну, вот, дружок, и ладненько. Умница, Светлана Петровна. По коньячку, как прошлый раз? -- как всегда он играл роль, в этот раз -- доброго, суетящегося и сюсюкающего, за-ради своей внучки, дедушки.

-- Не откажусь, наливайте.

Как и при первой встрече, в этом же кабинете, он щедро плеснул две порции дорогого коньяку.

И она, и он сделали по глотку и посмотрели друг на друга.

Она, уставшая думать и анализировать, лишь слега мазанула взглядом по его карикатурному лицу. Ей стало наплевать. Чужие мысли и дела перестали ее волновать.

Он, напротив, пристально всмотрелся в ее в глаза и увидел там, именно то, что ожидал.

-- Неплохой коньячок,-- протянул он, незначащей фразой ломая затянувшуюся паузу.

-- Хороший. Не забудьте обеспечить,-- бесцветным голосом отозвалась Светлана.

-- А как же, сколько угодно,-- и уже без паузы, он продолжил,--

в сущности, все очень просто. Вам предстоит сделать лишь одно незначительное усилие... малюсенькое, крошечное, то есть и усилием-то это не назовешь -- маленькое, незаметное почти, движение вот этим пальчиком,-- для убедительности он несколько раз согнул и разогнул указательный палец правой кисти, словно подманивал к себе невидимого собеседника, стоящего у Светланы за спиной,-- да-а, именно вот этим пальчиком удобнее всего нажимать на курок.

-- Вот этим, я поняла, -- Светлана тоже продемонстрировала свой указательный палец и у нее этот жест получился таким, как будто она повелительно "тыкнула" в его сторону. -- Смысл задания я уловила. Расскажите теперь -- где, как, кого?

-- А не все ли равно? Вам этого знать не надо. Когда потребуется -- вам объяснят, как действовать. Не волнуйтесь, все просто. В кино и в книжках -- сложно. Герой не в силах выстрелить в безоружного. Умные милиционеры находят преступника по перу из подушки. В реальной жизни -- все не так, все проще. Впрочем, может быть, только у нас, в России-матушке, а?

-- Долго ждать... пока у вас... так сказать... сложатся обстоятельства... или условия? Не знаю, как сказать точнее. Одним словом, когда? А то, вы знаете, я долго не могу.

-- Нет, что вы, днями. Да, определенно, днями.

-- А нельзя ли, -- Светлана набрала в себя побольше воздуха

и выпалила, -- нельзя ли... сразу -- в палату люкс? Ну, в ту, где отдельный туалет. Я же согласилась.

-- Пожалуй, нет,-- ответил он задумчиво.

Вышколенные молчаливые сестры появились внезапно.

Светлана и не заметила, когда он прикоснулся к "нужной" кнопке.

Еще сутки она провела в общей палате. И это были тяжелые часы. Несмотря на бесповоротно принятое решение, что-то, какое-то неопределенное чувство продолжало её беспокоить. Оно или вспыхивало ярким белым светом, ослепляя ее, или -- примитивно высверливало по середине Светланиной груди отверстие, глубокое, как вулканический кратер. Возможно, именно это чувство фигурирует во всемирной литературе под термином совесть, думала она.

Ее физическое состояние за это время резко ухудшилось, словно оно зависело... да и, действительно, зависело напрямую от того, что творилось в ее голове и на сердце.

Ее беспрерывно рвало, она почти не вставала из-за невыносимых болей в спине. И утром, через день после решающего разговора, а точнее, через тридцать шесть часов, искренне сомневалась, способна ли она выполнить то, что пообещала в обмен на легкую смерть.


И этот день -- день "Ч", как принято говорить у военных, наступил.

Ее внеурочно укололи омнопоном, что-то дополнительно ввели в вену из объемного двадцатикубового шприца, переодели в чистое "больничное" белье.

Двое санитаров, молодые, высокие, по-спортивному подтянутые, проводили ее до машины, обычной машины скорой помощи с красным крестом.

Ехали недолго. И молча. Санитары, что вывели ее из отделения и которых она раньше не встречала, по-прежнему сопровождали ее.

"Санитары? Как же!"

Вот "скорая" плавно прижалась к узкой полоске тротуара, и водитель заглушил мотор.

-- Светлана, послушайте, -- медленно и с нажимом заговорил один из находящихся с ней в салоне мужчин, стараясь пробиться в ее сознание, затуманенное наркотиком. -- Вот сумка,-- он поднял старую кожаную сумку, валявшуюся под ногами на полу салона. -- А вот -- пистолет, -- его он извлек откуда-то из-за спины, из заднего кармана или из-за пояса. -- Возьмите его за рукоятку, положите палец на курок,-- он насильно вложил оружие ей в руку, не забыв направить ствол вниз, к земле. -- Пистолет, а заодно и вашу руку опустите в эту сумку. Держите, я повторяю, руку с пистолетом там! И ни при каких обстоятельствах не доставайте оружие из сумки. Стреляйте сквозь нее. Ясно? Пошли.

Светлана, пропустив левую руку под ручки, повесила сумку себе на предплечье, чтобы не уронить. Судорожно сжимая в правой руке рукоять пистолета, при активной помощи "санитаров", она выбралась из машины на воздух.

-- Встанете у того дерева, -- продолжал инструктировать ее тот же "санитар", указывая рукой на высокий, раскидистый тополь, еще не сбросивший чуть пожелтевшую листву.

Легкий ветерок чуть слышно играл в его кроне. Он разбегался, как ребенок, врывался во внутрь, и, путаясь и цепляясь за гибкие молодые веточки, огибая толстые стволы и суки, распугивал приютившихся там по-осеннему взъерошенных птиц, а лучи утреннего солнца продирались вслед за ним и падали, раскрошившись в крапинку, под ноги.

Как оно прекрасно, подумала Светлана, посмотрев в сторону одиноко стоящего дерева, в городском пустынном переулке...

Второй "санитар" -- это был брюнет с насмешливыми глазами, тем временем, внимательно оглядел окрестности, подошел к высокому бетонному забору, возвышающемуся по левой стороне дороги. Зачем-то прошелся вдоль него. Затем обошел вокруг "скорой", обычного трехлетнего "Соболя", и, видимо, довольный проведенной инспекцией, вернулся к своему напарнику и Светлане и утвердительно кивнув, молча встал рядом с ними.

-- Будете стоять и ждать,-- продолжал говорить первый. -- Сколько -- не знаю. Столько -- сколько потребуется. Сюда подъедет машина. Черный "мерседес". Не разбираетесь в марках? Не важно. Не думайте об этом. Сюда подъезжает только один автомобиль -- тот, что нужен. Из него выйдет человек. Вам не надо его узнавать. И фотографию я вам не покажу. Он выйдет и пойдет по направлению к дому, вон к тем дверям. Видите? -- он посмотрел на нее, спрашивая взглядом, улавливает ли она смысл разговора и, по-видимому, остался доволен. -- Как только он окажется впереди вас, а вы, соответственно,

у него за спиной -- стреляйте. Нажимайте на курок, лучше -- два или три раза. А в общем, сколько захотите,-- он улыбнулся. -- В обойме восемь пуль. Как видите, все просто. Только, пожалуйста, дождитесь. Вы же понимаете, что в противном случае ваши дочери... Даже не хочу об этом говорить.

Он еще раз улыбнулся. Улыбка получилась по-мальчишески искренней и доброй.

"Боже мой, и он -- убийца?"

Она решилась: --Я поняла. Извините, можно вас спросить?

-- Разумеется. Любой вопрос. Все должно быть вам ясно.

-- Да, я все поняла. Я не о том. Как вас зовут?

Он ненадолго задумался, словно забыл, а сейчас пытался вспомнить, но после паузы, решив, видно, говорить правду, с расстановкой произнес: -- Николай. Можно -- Ник. Я так привык.

-- Ник,-- она попыталась улыбнуться, получилось плохо. -- Ник, вы убийца?

-- Да,-- он ответил сразу, не задумываясь, спокойно и серьезно, подчеркнув свои слова утвердительным наклоном головы.

Его реакция показалась Светлане неожиданной. Возможно, он уже отвечал на этот вопрос, задавая его сам, подумала она про себя.

-- Ну и как?

-- Хм, вы хотите узнать, подойдет ли вам эта профессия? -- хмыкнул Ник.

-- Я не о себе, -- возразила Светлана. -- Ответьте мне, что это значит внутри вас? -- она мучительно подбирала слова, стараясь точнее сформулировать свою мысль.-- Что вы чувствуете, когда уничтожаете чужую жизнь -- искру Божью? Что?

-- Я чувствую себя Богом. Ну, почти. Давайте, оставим... -- беззлобно сказал он.-- Надеюсь, вы все запомнили. Очень надеюсь. Мы вас оставляем.

И обращаясь к своему напарнику, уже повелительно и раздраженно, словно сердясь на него за то, что тот подслушал их разговор, бросил: -- Витек, в машину, быстро.

Они не отъезжали, пока не убедились, что Светлана, следуя полученным указаниям, заняла "свою" позицию.

Ожидание оказалось долгим, мучительным испытанием. С каждой минутой она теряла силы. Она терпела и смертельно боялась, что тело перестанет слушаться, перестанет подчиняться ее воле.

Светлана узнала этот дом. Вспомнила его хозяина -- мужа своей школьной подруги. Подруга умерла в родах несколько лет назад и с того времени она с ним не встречались. Как она слышала, он -- звали его Александр, она это вспомнила точно -- во второй раз так и не женился. Почему? Когда-то, в её прошлой жизни, это ей казалось странным. Он был приятный, моложавый для своего возраста около пятидесяти, мужчина, занимал какой-то ответственной пост, кажется, в местной городской администрации, или -- где-то еще, в подобном месте, и слыл обеспеченным человеком. В своей прошлой жизни, когда у нее были друзья и знакомые, дети, работа, муж, а после развода -- любовник, она относилась к Александру с симпатией. Но это было так давно, в другой жизни, на другой планете, где не было такого понятия -- боль, не было страшных карликов, сбежавших из мультфильма и одетых в белые халаты убийц, с добрыми глазами и грустными улыбками. Теперь же -- ни чужая жизнь, ни чужая смерть не волновали ее.


Сколько времени? Какое время года? Холодно или тепло? Она не знает.

"Где она, кто? Ах, не спрашивайте. Потом я вспомню, потом. А сейчас -- уколите. Пожалуйста, я вас прошу".

Две пары сильных рук буквально "выхватили" ее с дороги, по которой она брела, пошатываясь и спотыкаясь, ничего не видя перед собой. Они внесли ее в салон "скорой", уложили на носилки, и машина, прибавляя в скорости под голубую "мигалку", по свободному коридору понеслась прочь от места происшествия.


Светлана умирала спокойно. Никто не старался продлить ей жизнь, никто не торопил.

Она постепенно слабела, из палаты не выходила, пила по глоточку коньяк и с нетерпением ждала очередной инъекции. Омнопон, вскоре, заменили на морфий. Наркотик, всосавшись в кровь, на короткое время обострял ее чувства. Мир становился цветным. Пространство растягивалось, как на полотнах Модельяни. Звуки, запахи становились осязаемыми.

В редкие минуты, когда ее мозг отодвигал покрывало дурмана, единственная мысль не давала ей покоя: "А что будет?"

Любопытство душило ее, ей не хватало воздуха, и чтобы успокоиться, она наливала и наливала коньяк в пузатую рюмку -- подарок искусителя.

"Что будет с миром, когда она умрет? Разрушится ли он или, напротив, обновится и расцветет в новом Возрождении? Или она, как пассажир, соскочивший с экспресса на полном ходу -- а тот несется в ночь, лишь ускоряя ход... Отряд не заметил потери бойца, Гренада, Гренада... Изменится ли хоть что-то?"

Через три недели она перестала вставать.

-- Зачем? Мне хорошо, -- отвечала она на вопрос, который никто не задавал.

Она уже не возвращалась из того нарисованного мультипликационного мира, где злобные маленькие карлики курили толстые сигары, глупые, но симпатичные серенькие мышки, совсем не больно "дарили" "сладкие" уколы, а добрые, одетые во все белое великаны, носили на руках.

Перед смертью, она узнала дочерей. (Они провели последнюю ночь в палате, без сна, наблюдая за агонией). Сухими губами она прошептала одно слово: -- Простите.

Но они не расслышали.

А потом она умерла.


Глава XIX


Ростислав Станиславович Яковлев -- по жизни страдал. И причин для этого находилось множество. Во-первых, его имя, выдержанное в старославянском духе, производное от имен великих князей Древней Руси, как он думал, не соотносилось с его же фамилией, в которой каждый дурак улавливал еврейские корни. Во-вторых, он был маленького роста. Точнее -- невысокого, но ниже большинства женщин, которые ему нравились. А женщины ему нравились многие. В общем, все. А в-третьих, он был толстый. Или толстенький. Или пухленький. Или жирный. (В зависимости от того кто и как к нему относился). И при всем при том, он был умный и амбициозный. А работал он старшим следователем областной прокуратуры и, в отличие от многих своих коллег, не боялся громких дел, полагая, что именно такие неординарные случаи и есть -- двигатель карьеры. И когда известие об убийстве депутата областной Думы, а в прошлом заметного сотрудника администрации города, можно сказать, всколыхнуло учреждение, где ему выпала честь служить, он в глубине души обрадовался, потому что имел твердую уверенность -- это дело неминуемо попадет к нему в производство.. И, как ему показалось первоначально, с этим делом он угадал.


В тот же день, то есть в день преступления, отпечатки пальцев убийцы были проверены во Всероссийской дактилотеке. Там они зарегистрированы не были.

Ничего, так было бы слишком просто, подумал Яковлев, убийца, он или она, или они, что то же было не исключено, хорошо наследили...

Яковлев имел в виду хорошие отпечатки девяти пальцев и группу крови, которую удалось уточнить исследуя рвотные массы, предположительно принадлежавшие убийце. Помимо этого, в той же рвоте обнаружили присутствие морфия -- сильнодействующего наркотического средства, и других, пока точно не определенных, химических соединений, вероятно также, относящихся к наркотическим, но синтетического производства. Все эти факты существенно суживали круг поиска, ограничивая его женщинами, страдающими наркоманией. Искать такую женщину, как предполагал Яковлев, стоило в ближайшем окружении потерпевшего -- среди оборванных связей, разочарованных сердец, не востребованных, но жаждущих тел. Эта версия казалась логичной, интересной, многообещающей, и привлекала Яковлева неосознанно, в силу его собственных тайных нереализованных желаний.

Кажется, был и свидетель. За забором, прямо напротив места убийства, оперативная группа зафиксировала следы пребывания неизвестного. Отпечатки обуви сорок третьего размера и глубина следа указывали на то, что это мог быть мужчина ростом выше ста семидесяти сантиметров и весом около девяноста килограммов. Следы были свежие, сегодняшние, что косвенно подтверждали

и микроскопические крошки хлеба, обнаруженные рядом. Видимо, человек пробыл на этом месте достаточно долго, чтобы проголодаться. Кем он был -- обманутым мужем, наблюдавшим как неверная супруга искупает свою вину, соучастником, заказчиком, решившим проконтролировать качество исполнения, наконец, случайным любопытствующим или просто посторонним, не имеющим отношения к происшествию? Кем? Кто? Ростислав Станиславович оптимистично надеялся это скоро выяснить.

Но в первую очередь, предстояло отработать личные связи потерпевшего, особенно акцентируя внимание на замужних, отвергнутых и брошенных женщинах. Не удивительно, что в поле зрения расследования попали все молодые и... моложавые сотрудницы Областной Думы -- учреждения, где трудился покойный в течение последних восьми месяцев.

По распоряжению Яковлева в Думу отправился Мухин.

Начинался новый рабочий день Продемонстрировав дремавшему на входе пожилому часовому свое удостоверение, отринув косые и насмешливые взгляды последнего -- оперативник Миша Мухин, подвижный сообразительный паренек, несмотря на то, что обладал сильным тренированным мужским телом, за счет невысокого роста и узких плеч, выглядел по-мальчишески несерьезно, Миша благоговейно вступил в здание, где народная мысль витает, кружится и выпадает в виде осадка в своей наиболее сжатой и концентрированной форме, можно сказать, в виде экстракта.

-- А не подскажите, где кабинет...

-- На втором этаже. По лестнице и сразу направо, -- отставной полковник вздохнул и снова прикрыл глаза.

-- Спасибо. Понял, -- вежливо поблагодарил Мухин.

Ольга Красильникова, длинноногая, чуть-чуть располневшая блондинка тридцати лет, обладающая невероятным шармом и соизмеримым ему высокомерием до вчерашнего дня работала личным референтом убитого. Впрочем, нет. Она все еще занимала эту должность и соответственно и по праву находилась на рабочем месте.

-- Тебе чего, паренек? -- протянула Ольга, когда Миша робко постучав и не дождавшись в ответ предложения войти, все-таки переступил порог просторной приемной.

Она сидела в полупрофиль, прикрыв линию бюста правым плечом, закинув ногу за ногу. Входящий обычно видел только черный силуэт ее перекрещенных ног и раздавленный контур молочной железы под складками ткани, но тот, кто выходил из кабинета, на котором красовалась строгая табличка -- "Председатель областной Думы", сталкивался "лицом к лицу" с двумя округлыми гладкими коленями, яркими фарами вырывающимися из черного треугольного пространства, образованного краем натянутой юбки и чистыми линиями бедер, и тяжелыми белыми чашами едва прикрытой женской груди, подрагивающей в такт малейшему движению.

-- Ольга Валентиновна? Я к Вам.

Совершив полукруг синхронно движению кресла, вышеописанные формы развернулись анфас на Мухина и его рука дрогнула затворяя за своей спиною дверь.

-- Из милиции? -- удивилась Ольга. -- За каким чертом?

Миша опешил, услышав чересчур резкое выражение.

-- Поговорить. Об Александре Петровиче. Его убили! -- стараясь заинтересовать равнодушную женщину, добавил Миша.

-- Ну, слышала, -- она брезгливо посмотрела на него и с какой-то активной неприязнью в голосе переспросила. -- Кто вы? Еще раз представьтесь.

Допрос не получался. Опер Миша Мухин, не старый клыкастый волк, но и не зелененький салага, сам не замечая того, вытянулся во фрунт и громко доложил: -- Михаил Мухин, лейтенант. Вот мои документы.

И с прямой спиной и расправленными плечами почти по-военному шагнул вперед, протягивая красные корочки.

-- Давай. Разберемся.

Постороннему ситуация показалось бы смешной. Мужчина и женщина как бы поменялись местами. Именно ей, Ольге Валентиновне Красильниковой, предстоит допросить и определить -- виновен или нет -- набедокуривший по молодости опер следственного отдела областной прокуратуры М. Мухин, лейтенант.

-- Конечно, давайте, меня сюда направили, для того, чтобы я...

Ольга его не слушала и опер, сконфузившись, замолчал.

Ольга, внимательно изучив представленное ей служебное удостоверение, еще раз оглядела стоящего перед ней молодого человека, переводя взгляд, сравнила его с маленькой черно-белой фотографией, затем взяла ручку и аккуратно переписала данные из документа в пухлую записную книжку, что лежала рядом, на столе, и только после этого вернула "корочки".

-- Слушаю вас, -- по-прежнему недобро сказала Ольга.

Стряхивая гипнотическое оцепенение, не понимая, почему он так себя повел, зло ругая и себя, и сидевшую перед ним смазливую блондинку, Михаил пошел напролом: -- Расскажите о ваших личных отношениях с убитым Александром Петровичем Тереховым.

-- О каких таких личных отношениях? -- Ольга аж привстала, услышав бесцеремонный вопрос. Злость, кипевшая в ней в это утро, наконец-то, вырвалась наружу.

Резко отодвинув стул, она вскочила и, шипя сквозь сжатые губы что-то гадкое в сторону Миши, выбежала из приемной.

Но направилась она не в коридор, а широко распахнув дверь с вышеописанной табличкой, скрылась за нею.

Буквально секунд через десять, из-за плотно закрытой двери, на первый взгляд, звуконепроницаемой, недоумевающий Миша расслышал высокий женский голос. Слова разобрать было сложно, но зато он уловил интонацию -- в конце каждой фразы, голос, принадлежащий без сомнения Ольге, срывался на пронзительный визг, добавляя два-три непечатных слова (как раз эти слова слышались наиболее отчетливо). Звука голоса ее собеседника он не слышал, и о том, как развивались события за закрытыми дверями мог только догадываться, а происходило там вот что.

-- Это что, бля, за фокусы? Я тебя спрашиваю, а?

За столом восседал пожилой грузный человек. В его маленьких круглых глазах читалось неподдельное удивление: -- О чем ты, Оля?

Ольга стояла, наклонившись вперед, уперев кулаки, приблизив свое перекошенное гневом лицо к его: -- Ты -- не понимаешь? Ты -- дурачок?

Капельки влаги, слетевшие с ее губ, попали ему на левую щеку, но утереться -- он не решился.

-- Я -- шлюха? Ты мне скажи, ты ему рассказывал? Или рекомендовал? Или он рассказывал? Ах, ты импотент! -- вместе со слюной она визгливо выплевывала и матерные слова, давая здесь фору многим уличным любителям нецензурщины.

Не разобравшись, не уловив пока сути конкретного дела, Тимофей Кузьмич все-таки догадывался, чем вызвана столь бурная реакция Ольги Валентиновны, и чувствовал себя бесконечно виноватым, несчастным и униженным. Да, первопричина была в нем самом, в той болезни, коей болеют только мужчины -- в немощи. Ведь прошлой ночью у него опять ничего не получилось. Уже в третий раз кряду. О, Оля вела себя идеально. Она честно отрабатывала свою зарплату и положение. Она провела почти бессонную ночь, стараясь всеми известными ей способами растормошить безвольную поникшую плоть. Оля -- старалась, да и Тимофей Кузьмич желал ее страстно... Как никогда и никого. Но не мог. То ли нервы, то ли водка -- тому виной. А все -- проклятая работа, будь она неладна! И потому сейчас Тимофей Кузьмич был готов сделать все, что угодно, лишь бы угодить своей любовнице.

-- Оленька, дорогая, успокойся. Расскажи мне все по порядку, а то я толком

ничего не понимаю.

Он попытался взять ее за руку. Наконец, ему удалось поймать ее кисть. Он щекой прижался к ней, смешно вытянул пухлые губы в трубочку и поцеловал её бархатную кожу, хранящую пряный запах кремов и масел.

Ольга, выплеснув разом свои злость и раздражение, вызванные, скорее, усталостью бессонной ночи, чем женской неудовлетворенностью, задышала ровнее и, выругавшись в последний раз, сверкнув глазами напоследок, снова превратилась в холеную ленивую кошку. Из пачки, лежащей на столе у Тимофея Кузьмича, она вытащила длинную черную сигарету (он специально курил тот сорт, что нравился ей), раскурила и заговорила, мягко растягивая слова, как будто замурлыкала.

-- Мой дорогой. У тебя в приемной -- следователь. Он имеет сведения, что будто бы я состояла в связи с покойным. Откуда? Наверное, злые языки... Я догадываюсь, это твоя предыдущая постаралась. Стерва! В общем, начинается расследование. Думаю, в конце концов выяснится -- с кем я мучаюсь ночами, когда вы, уважаемый председатель, числитесь по командировкам да по совещаниям, сил там не жалея на благо народа. Поверь мне, котик, любопытная выйдет история. Пикантная. Многие заинтересуются, -- Ольга говорила с издевкой, но без той пугающей злобы, которая минуту назад искажала ее черты.


Ольга ошибалась. Бывшая любовница Тимофея Кузьмича и по совместительству его, опять-таки бывшая, секретарша, некая Валя, не имела отношения к тому факту, что Мухин, в первую очередь, обратился к Ольге. Валя была осторожной женщиной, давно вертевшейся в различных управленческих структурах, перебывавшая в постелях многих руководителей разного ранга и усвоившая простую истину -- для собственного благополучия полезнее не помнить. И Миша Мухин не располагал данными о том, что Красильникова Ольга Валентиновна имела "отношения" со своим непосредственным руководителем, кроме, разумеется, служебных. Он, всего-то навсего, неудачно построил фразу.

Несостоявшийся коитус, перебор коньяку, головная боль и, в результате -- недопонимание.

Однако, недоразумение имело последствия. Тимофей Кузьмич проникся моментом и позвонил куда следует.


Через две минуты Ольга вышла к ожидающему Мише -- с сигаретой во влажных губах, только что подкрашенных, после примирительного поцелуя.

-- А-аа. Вы еще здесь? -- с деланным удивлением протянула она.-- Ждите. И, не сочтите за труд, возьмите трубочку, пока меня не будет, вдруг что-то важное,-- и злорадно улыбнувшись и не дожидаясь, что он ответит, она вышла.

После эмоциональных всплесков, сопровождающихся насыщением крови адреналином, ей всегда хотелось пописать.

Миша Мухин, не успевший среагировать и в этот раз, обескуражено стоял посередине просторной приемной, тупо уставившись на телефон. Предчувствие неприятностей неожиданно пробудило в нем то же желание, что и у Ольги. Он, однако, терпел.

Раздался звонок и Миша вздрогнул.

-- Да, администрация, приемная, -- глупо пробубнил он в трубку, не зная, что еще сказать.

-- Совсем что ли ополоумел? Ты кто -- опер или секретарь? Немедленно ко мне,-- и Яковлев на том конце провода бросил трубку.

Дела, подумал опер и направился к двери. Сделав три шага вперед, он развернулся, опять подошел к столу и набрав побольше слюны смачно плюнул на стул, хранивший тепло притягательного зада Ольги Валентиновны. А потом ушел.


И в результате этих событий (было еще три-четыре конфиденциальных звонка) версия о женщине-киллере умерла.

Предполагаемый убийца превратился в подростка наркомана.

Мотив при таком раскладе напрашивался один -- ограбление.

Через месяц интерес к делу стал пропадать. Сначала у прессы, затем у областного прокурора, а как только настроение последнего прочувствовал следователь Яковлев -- и у него. Нет, дело, конечно, не закрыли. Понемногу накапливалась информация. Папка, содержащая документы по факту убийства, становилась все толще и толще. Когда она распухла до неудобных размеров, завели новую, а вскоре и третью. Идентифицировали вещество, обнаруженное в рвоте. Циклофосфамид -- так указали химики в отчете. Уточнить, что это -- у Яковлева не доходили руки.


Глава XX


14 июня, понедельник.

Над подъездом ярко светила лампа. Мощная яркая лампа, по необъяснимой причине до сих пор не разбитая хулиганствующими подростками. Она создавала иллюзию спокойствия и благополучия.

"Чисто и светло".

Павлу вспомнился рассказ Хемингуэя про старика, который в одиночестве проводил время в небольшом кафе, просто потому, что там -- чисто и светло.

"Как это гениально и точно. Человеку необходимо, чтобы вокруг было чисто и светло. Ну почему у нас, в огромной красивой стране, с умным и щедрым народом, на каждом шагу грязь, дерьмо, вонь?"

Нахлынуло раздражение. На все. На свое бессилие перед болезнью и смертью, на скудную зарплату и дурное правительство, на своих женщин, требующих слишком многого, на похоронный ритуал, свершенный сегодня по Косте Малову.

"Как-то иначе надо жить, иначе".

Павел глубоко вздохнул.

Поднявшись по ступенькам на крыльцо, прежде, чем взяться за ручку и распахнуть тяжелую металлическую дверь, он непроизвольно обернулся...

Никого. Пустой двор. Семь часов вечера. Сумерки.

Волна холодного ветра коснулась щеки...

"Брр-р".

Разом навалилась усталость.

"Вот сейчас потихоньку добреду до дивана, выпью коньяку и -- спать".

И с этой мыслью он шагнул в темный проем подъезда.

Он успел уловить крепкий запах немытого тела и дешевых сигарет, успел почувствовать, как набросили на шею удавку, как она заскользила по ней, затягивая смертельный узел. Успел услышать свой собственный хрип, вырвавшийся из горла, перетянутого тонким капроновым шнуром. В следующую секунду страшной силы удар обрушился ему на затылок и Павел потерял сознание. Он словно нырнул в спокойные воды черной реки. Провалился в бездну, где нет ни чувства, ни боли, ни страха. К счастью.

Он позволил себе не узнать, как его тело, разлетевшееся на мелкие неуправляемые части, грубо "пихнули" в грязный мешок, выволокли из дома и, раскачав, закинули в багажник подкатившей прямо к подъезду старенькой девятки.

Он не очнулся и в течение шестичасового перегона. За это время бежевая девятка с московским номерами беспрепятственно выехала из города, до границы области миновала один за другим пять или шесть постов ГАИ, на скорости 120 км. в час ворвалась на дороги Калмыкии, за пару часов проскочила "степную республику", стремительно продвигаясь к административной границе Чечни.


Часть 2. Горы


Глава XXI


Час или полтора они двигались по грунтовой дороге, что постепенно поднималась вверх, петляя по пустынному, почти что "лунному" ландшафту, и наконец, прибыли в условленное место.

Здесь, притаившись среди невысоких скал, покрытых скудным кустарником, их ждала другая машина, темно-серый УАЗ.

Из него вышли двое. Темные, заросшие густой бородой лица. На голове -- одинаковые черные вязаные шапочки, натянутые до глаз. Грязные военные куртки, тяжелые ботинки на толстой подошве. У каждого на плече болтается "калашников".

Обменявшись с прибывшими короткими фразами на чужом незнакомом языке, они, не суетясь, по-деловому, извлекли из багажника мешок с бесчувственным телом и опустили его на дорогу. Один из них присел на корточки, вытащил из-за пояса нож и "ловко" вспорол плотную коричневую ткань.

Землисто-серое, как окружающий пейзаж, Пашино лицо, с открытыми, вылезающими из орбит глазами, безмолвно уставилось в вечернее небо.

Вторым, таким же молниеносным и привычным движением, бандит пересек болтающийся на шее шнур, и приложил указательный палец к сонной артерии. Через несколько секунд он удовлетворенно кивнул.

-- Жив, -- сказал он по-русски.

Ему никто не ответил.

Проскрипев по гравию, девятка развернулась, и набирая скорость, понесла вниз.

Двое оставшихся бандитов, присев на валуны, сваленные по краям дороги, молча выкурили по сигарете, затем, одновременно поднявшись, подошли к лежащему на дороге телу. Подхватив его под плечи и колени, они бросили его в машину, в узкое пространство под задними сидениями. Еще через несколько секунд натужно взревел мотор, и вторая машина тронулась, убывая в противоположном направлении.

На горизонте, откуда-то из-под скалистых гор, словно мячик, выпрыгнула луна и рассеяла сумеречный серебряный туман.


Утро...

Полдень...

Вечер.

На неровной каменистой дороге разболтанный УАЗ военного образца, выпуска 1980 г., с давно пришедшими в негодность амортизаторами, бросало из стороны в сторону, словно утлый катерок во время шторма. В моторе что-то стучало и скрежетало. Однако, несмотря ни на что, автомобиль продолжал упорно двигаться по узкой извилистой дороге.

Павел очнулся, больно ударившись головой, в тот момент, когда автомобиль, с небольшого разгона, преодолел очередное препятствие -- груду валунов, сваленных посередине дороги.

Он лежал на полу и его голова, раскачиваясь наподобие метронома, то слабее, то сильнее постукивала о металлическую стойку водительского кресла. В ушах звенело, тело ныло, то ли от боли, то ли от неудобного и неподвижного положения.

Несколько минут у него ушло на то, чтобы собрать по кусочкам и тело и мысли.

Затем он осторожно приоткрыл глаза и, не меняя положения головы, огляделся. Через боковое стекло, забрызганное грязью и снаружи, и изнутри, он увидел кусочек свинцово-серого неба и, на его безрадостном фоне, голые верхушки таких же тоскливо-серых гор. И веки, словно наполненные свинцовой дробью, снова опустились.

Из-за недостатка пространства, амплитуда движений была небольшой и удары головой не приводила к серьезным ушибам. Ноги, полусогнутые в коленях, упирались в дверь. Они онемели и затекли, но, как оказалось, связанными не были. Он осторожно попробовал пошевелить руками. Пальцы слушались, но запястья, сведенные вместе, были несколько раз обмотаны потертой, разлохмаченной, но крепкой и толстой веревкой.

Однако, ему становилось лучше. Постепенно он приходил в себя, и вместе с пониманием своего положения в мозг медленно холодным противным червем вползал смертельный, запредельный ужас. Хотелось кричать, орать, выть. Последними усилиями воли и здравого смысла, балансируя над бездонной пропастью безумия, он сдержался от опрометчивого шага, понимая, что крики и истерики сейчас ни к чему не приведут.

"Вы помните, вы все, конечно, помните, как я стоял, приблизившись к стене... -- он вдруг поймал себя на мысли, что беззвучно шепчет стихи,-- взволнованно ходили вы по комнате и что-то резкое в лицо бросали мне".

Любимые строки Есенина заблокировали в мозгу центр страха, как наркотик у тяжелобольного блокирует болевые импульсы. Надолго ли? Отодвинув страх, он попытался вспомнить, что с ним произошло.

"Это был понедельник... Около восьми я открыл дверь своего кабинета. Переодеться не успел, как ко мне ворвалась одна из наших девочек. Люба, наша перевязочная сестра. Она плакала, просто рыдала. Бросилась мне на шею. Что случилось? Убили Костю, ответила мне она..."

Воспоминание вспыхнув, как пламя, обожгло. Стало невыносимо тяжело. Глубоко внутри, под сердцем задрожала, завибрировала невидимая перерастянутая струна. Вот-вот -- и она разорвется с пронзительным свистом, обрывая разом миллион тончайших неповторимых связей, соединяющих его внутреннее "Я" с внешним миром, создающих из бесконечного числа неощутимых импульсов и разрядов наше непознаваемое, единственное в своем роде, человеческое сознание, и тогда -- падение в пропасть безумия станет неотвратимым.

Павел стиснул зубы. Заиграли желваки.

"Нет, я выдержу, не поддамся! ...Вы говорили: нам пора расстаться, что вас измучила моя шальная жизнь..."

УАЗ подпрыгнул, и Павел сильно ударился правым виском. Там поселилась боль. Но неожиданный удар, как та самая соломинка, вытащил Павла из стремительно засасывающего водоворота жалости -- к Косте, к себе. Он легонько тряхнул головой, стараясь сосредоточиться -- сколько времени он пребывал в полубессознательном ступоре: десять секунд... минуту... пять... час? Он не знал, да это было и неважно. И вновь вернулся в тот злополучный день.

"Внезапно появился Слон. Будто ждал меня. Люба все еще в бесчувствии лежала на диване, а Слон делал вид, что и не замечает её. В ее сторону -- и не посмотрел. Подумать, так у меня каждый день на диване рыдают бабы. Но ему очень хотелось со мной поговорить. Он-то, конечно, знал, что убили Костю. Неудивительно, это случилось в пятницу. Знали все, кроме меня. Потому что меня двое суток... даже почти трое не было в городе. С четверга я жил на даче. Один. В пятницу -- провел в больнице не более часа, и утром в понедельник домой не забежал. И жену не видел. Черт, ну и где связь? Ведь Слон всего этого знать, безусловно, не мог, нет. Но он удивился моему появлению. Я помню, я почувствовал что-то необычное -- он, будто стеснялся. Да, я совершенно в этом уверен, -- неожиданное умозаключение на мгновение заслонило страх за свою собственную жизнь, Павел перевел дух, сумбурные поначалу воспоминания приобретали все более ясный и полный характер. -- Слон считал, что я в курсе событий, знаю когда и где убили Костю. Но я не знал. Не знаю и сейчас. Или -- не могу вспомнить. Твердо помню лишь одно -- в пятницу, а Дмитриева -- в среду, в четверг -- я сам едва не разбился, а понедельник -- похороны... Разумеется, Слон зашел не просто так. Начальники обычно вызывают к себе. Да, бывало, изредка он заглядывал ко мне поговорить, за бутылкой коньяку или водки проникнуться атмосферой лечебного процесса, разобраться в настроении. Вот и недавно мы с ним выпивали. И Костя тоже был, и кто-то еще. Забыл. Наверное, меня здорово ударили по голове. Да, со Слоном мы работаем вместе... сколько же? Знакомы лет двадцать, не меньше. Он зашел и... и что здесь такого? Начальники любят играть в демократов. Но не в день похорон. Он увидел, что я в шоке. И ушел. Опять -- стоп! Это не все. Как мы попрощались? Как всегда? Нет. Он меня обнял. Почему? И отправил меня в отпуск. Заставил написать заявление. Я согласился. Я сказал, что после Костиных похорон уеду. А куда я собирался поехать? Не помню. Может быть, в Верхний Дол, к родственникам? Или на юг? Болит, как болит правый висок".

Павел переживал события, происходившие в прошлом, заново. Он видел себя на экране мерцающего голубыми бликами монитора, словно участвовал в фантастической виртуальной игре. Видел ярко, разноцветно, объемно.

"Бегу домой. Это было еще утром. Взять деньги и на вокзал, за билетом. Покупаю билет. На вторник или среду? Неважно. Оттуда -- опять в больницу. В час дня -- похороны. Похороны. Много лиц. Знакомых и незнакомых. Приятели, однокашники, коллеги. Мы пьем. Я пью много, но почти не пьянею. Возбуждение велико, огромная доза адреналина нейтрализует алкоголь. И опять ко мне подходит Слон. Теперь он одет в серое, понятно, это его траурный "прикид". Он о чем-то спрашивает, а я отвечаю ему -- ничего я тебе не скажу. Все-таки, я набрался. Последняя рюмка -- пусть земля тебе, Костя, будет пухом. Домой! Наконец-то, к жене и детям! Сколько сейчас? Около семи".

Он устал вспоминать и думать. Мозг работал чересчур напряженно. Павел решил сделать короткую передышку. Но физически он уже чувствовал себя неплохо. Противная дурнота -- то ли результат удара по голове, то ли последействие какого-то наркотика -- постепенно исчезала. Поступавший в кровь адреналин нейтрализовал токсины. Пришло время оценить реальную ситуацию, решил Павел, и перво-наперво, следует хорошенько осмотреться.

Он слегка покрутил головой из стороны в сторону, стараясь размять шейные позвонки и еще раз попробовал приоткрыть глаза. Во второй раз получилось еще хуже, чем в первый. С трудом разлепив веки, он почувствовал острую резь, словно кто-то щедрой рукой сыпанул под веки пригоршню песка. Перед глазами висела серая пелена.

"Долго лежал без сознания с открытыми глазами, конъюктива высохла", -- догадался Павел.

Но, наконец, сквозь холодную боль предметы приобрели очерченные контуры, лишь слегка искаженные за счет точки отсчета. Скосив глаза вперед, через пространство между передними креслами, он убедился, в салоне автомобиля, помимо него, находятся всего двое. Всего? У бандита, сидящего рядом с водителем, между колен небрежно было зажато два автомата. Оставив для наблюдения узенькую щель под ресницами, Павел глухо застонал. Тот, который держал автоматы, немедленно обернулся. Его рот скривился в страшной гримасе, обнажив неровные желтые зубы. Взгляд таких же желтых и пустых глаз мельком скользнул по Павлу.

-- Без сознания, сука,-- скорее довольно, чем зло выдохнул бандит.

Салон машины наполнился запахом перегара, дешевого табака и смешался с едким запахом пота и чего-то еще, противно-кислого, возможно, крови. Павел почувствовал все эти ароматы внезапно, голова закружилась, к горлу подступил ком и он с трудом сдержал позывы к рвоте.


Под равномерный напряженный гул девяностосильного мотора, Павел то и дело проваливался в забытье. Однако, сейчас оно приносило облегчение и каждый раз, очнувшись, он чувствовал, как восстанавливаются силы, нормализуется кровообращение, рассеивается туман, окутывающий сознание в течение долгих часов. Появилось чувство голода и он обрадовался. Ему действительно становилось лучше.

Неожиданно, монотонное поступательное движение оборвалось. Автомобиль подпрыгнул, раздался глухой хлопок. Сидящий за рулем, перестал глупо скалиться и резко крутанул рулевое колесо вправо. Несмотря на его действия, УАЗ продолжал уходить влево, в сторону глубокого кювета. Выворачивая руль, водитель громко заругался по-русски.


Голову бросало из стороны в стороны. Павел до боли напрягал шейные мышцы, но это не спасало его от многочисленных болезненных ударов по лицу и затылку.

Несколько секунд растянулись, как резиновые. Время, как известно, категория относительная.

Так же внезапно -- все прекратилось.

Павел плотно, но без прищура прикрыл воспаленные веки, решив пока ориентироваться по слуху.

"Главное, не дать повод усомниться, что я все еще без сознания",-- волнуясь, подумал он в тот момент, когда машина замерла окончательно.

Оба бандита, громко переговариваясь, тяжело вывалились наружу.

-- Чтоб его! Разорвало левый передний баллон, -- разобрал Павел несколько слов. -- Что теперь делать?

Вот теперь появилась возможность провести, как говорят военные, полноценную рекогносцировку. Без боязни он открыл глаза. В салоне, как он и рассчитывал никого не осталось. Оба автомата лежали на сиденьях, но это ни о чем не говорило. Не исключено, что помимо автоматов они имели при себе другое оружие. Переведя взгляд на руки, Павел убедился, что с ними все

в порядке. Кисти рук выглядели вполне прилично, пальцы не отечны, нормального цвета, перетянуты в области запястий обычной бельевой веревкой. Он догадался, что руки ему поберегли целенаправленно. Глупая гордость за свою профессию на секунду вспыхнула в мозгу на фоне тупой головной боли.

"Всем нужны классные хирурги, даже бандитам и подонкам", -- подумал Павел. Сразу же стало стыдно.

Он прислушался. Глухие гортанные голоса раздавались где-то позади машины. Набрав в грудь побольше воздуха, он намертво вцепился зубами в веревку.

Распутать узел удалось легко, значительно легче, чем он предполагал. Уже через полминуты Павел оказался свободен. Он по-прежнему лежал на полу старого УАЗА, разбитый и измученный, где-то в горах, вероятно, на территории Чечни, где нет ни милиции, ни законов. Вокруг машины бродили два бандита, подготовленные и физически, и психологически к тому, чтобы убить, то есть отнять у него, у Павла Родионова, его единственную жизнь. Но все-таки, в данный миг, он вдруг почувствовал себя совершенно свободным. И уверенным. Мысль, что он свободен, что он сумеет выпутаться и постоять за себя, доминантой заполнила кору головного мозга.

Дольше ждать он не мог. Приподнявшись, Павел осторожно выглянул в заднее окно. Бандиты стояли в трех-четырех метрах позади машины, курили и поглядывали на дорогу, уходившую вниз крутым серпантином. Словно кого-то поджидали. Возможно, они должны были соединиться с другой подобной группой. Он перевел взгляд вперед и не увидел ничего. Машина застыла перед крутым поворотом и в обзор попадала лишь шероховатая поверхность горы, да короткий участок каменистой дороги.

"Наплевать, сидеть и ждать пока тебя, как барана... Эти подонки? Не дождетесь, гады".

Павел резко толкнул дверь, выпрыгнул из машины и, с каждым шагом набирая скорость, побежал вверх.

Эффект неожиданности сыграл свою роль. На какое-то время оба бандита застыли на месте, пытаясь сообразить, кто и откуда появился на этой пустынной горной дороге. В следующее мгновение Павел уже был прикрыт УАЗом, а еще через несколько секунд он скрылся за поворотом.

Он бежал тяжело, нерационально, размахивая руками и не соблюдая ритм. Он давно отвык от спортивных упражнений, но сейчас гормоны, мощными импульсами выбрасываемые надпочечниками в кровь, заставляли его сердце биться с непривычной частотой, заставляли работать мыщцы его ног, рук, спины, груди.

Пролетев пятьдесят метров и скрывшись за поворотом, Павел все еще не слышал ни грохота выстрелов, ни топота тяжелых, догоняющих шагов. Его мозг, получавший сейчас достаточно кислорода, мыслил ясно и четко. Не сбавляя скорости, он анализировал ситуацию, выстраивать логические цепи, перебирал и отбрасывал возможные варианты развития событий.

"Могу оторваться за счет скорости. Они больше, тяжелее. Я раньше рванул. Они обязательно побегут с оружием, что тоже будет усложнять и замедлять их бег. Ни я, ни они -- мы не можем бежать бесконечно. Кто-то обязательно устанет первым. Точно -- это буду не я. Хотя бы потому, что теряю больше. Конечно, они будут стрелять, но попасть в бегущего -- сложно. К тому времени, когда они потеряют терпение и начнут палить, они устанут. Руки дрожат, дыхание сбивается и от того, сложно сделать хороший выстрел. Это ясно даже не профессионалу. А уже сумерки. И это -- тоже хорошо. В темноте, в горах я смогу уйти далеко. В конце концов, у них нет даже собак. И никто не отправит на мои поиски ни вертолет, ни военный полк. Только кучка грязных ублюдков... Двое, ну, пусть трое, пятеро, -- сердце билось о грудную стенку со скоростью сто восемьдесят ударов в минуту. -- Ах, как хорошо бежать по этой пыльной каменистой дороге, ведущей вверх".

Он бежал не меньше часа, петляя, спотыкаясь и падая, и вновь вскакивая, как глупый игрушечный "ванька-встанька", и теперь -- силы его покидали. И новый приступ страха, темного, первобытного, превращающего человека в неразумное животное, охватил его. Его чувства притупились и ощущение реальности исчезло. Действие разворачивалось, как будто в замедленном кино и совместить происходящее на фантастическом экране с настоящим -- никак не удавалось. Все происходило наяву и в то же время -- словно в кошмарном сне. Павел вдруг понял, что его жизнь -- сейчас -- измеряется секундами. И это осознание фокусировалось жгучей нестерпимой болью в области правого виска. Но он, тем не менее, двигался вперед.

Его расчеты оторваться от преследователей за счет скорости и небольшой форы -- не оправдались.

Боясь оглядываться, не желая тратить силы на ненужные действия, он ощущал присутствие преследователей у себя за спиной каким-то первородным, звериным чутьем, пробуждающимся в каждом из нас, в момент наивысшего напряжения сил, в тот момент, когда решается -- жить или умереть.

Иногда до него доносился приближающийся топот и он слышал чужое тяжелое дыхание. Тогда он прибавлял. Впрочем, биение своего собственного сердца заглушало все иные звуки.

Неожиданно, по правую сторону от Павла, из легкого вечернего сумрака, выплыло несколько приземистых строений. Дорога в этом месте выдавливала из себя неширокую тропу, вниз, по пологому склону, к стоящим неподалеку покосившимся домам.

Павел бешено заработал ногами, мобилизуя для последнего рывка все резервы своих утомленных мышц.

Мелкие камешки, словно выброшенные пращей, вылетали из- под его ног, разлетались веером и потом еще долго катились по скользкому склону, подпрыгивая и перескакивая друг через друга, задевая себе подобных, прежде чем успокоиться в толстом слое вековой пыли.

Добежав до ближайшего дома, Павел ни секунды не раздумывая, тяжелым ударом всего своего тела распахнул входную дверь и скрылся внутри. Только очутившись в темноте незнакомого помещения, он замер. Его грудь вздымалась, с громким хрипом сначала вбирая, а затем, резко выплевывая отработанный воздух. Тело дрожало. Зрачки глазных яблок постепенно росли, адаптируясь к темноте.

Он неподвижно стоял в небольшой квадратной комнате, прислушиваясь к любому шороху. Кто знает, что ждало его здесь? Могло случиться и так, что те, кто остался за спиной, окажутся милее и добрее... Тишина. Никого. Бессильно опустив руки, он прислонился к стене и не удержавшись на усталых ногах, медленно сполз на пол.

"Несколько минут отдыха, иначе просто не смогу", -- мелькнула мысль.

Опять маленьким "зажигалочным" огоньком вспыхнула надежда и он подумал, что это еще не конец.

...Но шум погони нарастал. Теперь он отчетливо различал голоса, выхватывая из бессмысленного звукового набора злые русские ругательства.

Но короткий привал уже частично восстановил его силы. Он снова кинулся вперед, по пути сбивая мебель: стулья, табуреты, столики, цепляясь ногами за разбросанные по всему дому носильные вещи, с хрустом давя стекло, натыкаясь на стены и незапертые двери. Внезапно остановился и попытался сконцентрироваться. В этот момент из дверной двери с грохотом вышибли замок-задвижку, которую Павел успел набросить, вбежав в дом десятью минутами раньше и совсем рядом прогрохотала автоматная очередь. Окно. Перед ним оказалось окно, выходящее на задний двор. Кухонное окно, сокрытое густой порослью сирени и винограда. Раздумывать над тем, наблюдают ли за окном снаружи -- времени не оставалось. Отступив на шаг, он неуклюже разбежался.... Оттолкнуться, однако, удалось мощно. Разбив плечом стекло и раму, Павел вылетел во двор, сгруппировался и почти безболезненно приземлился, прокатившись пару метров, скорее для страховки, чем по инерции.

В воздухе еще летели щепки оконной рамы, когда двое бандитов, держа перед собой, чуть у бедра, свои автоматы с удлиненными стволами, ворвались в центральную комнату дома, в "гостиную". Как и Павел, не знакомые с планировкой, они двигались интуитивно. В пылу погони, они метались, рыскали, принюхивались. Тот, что шел впереди -- невысокий, плотный с густой неухоженной бородой, с выпученными от ярости глазами, остановился посредине комнаты, пытаясь сообразить, куда следует двигаться дальше. Ему думалось лучше, когда рядом звучали выстрелы, слышались стоны и удары и он, очерчивая стволом широкий полукруг, резко дернул за спусковой крючок. Звук выстрелов смешался со звоном битого стекла, треском разрываемых деревянных перекрытий и матерной руганью его напарника, прорывающуюся сквозь грохот.

Наверное, вот это замешательство и спасло Павла.

Тяжело дыша, пригибаясь и непрестанно оборачиваясь, Павел бросился в сторону, продираясь сквозь густые кусты малины, в кровь раздирая колючками лицо и руки. За полминуты новой форы ему удалось исчезнуть с поля зрения -- в ухоженных садоводческих джунглях -- и он не видел, как из разбитого окна, неловко перетаскивая короткие ноги через подоконник и постоянно что-то выкрикивая на своем гортанном языке, вылез первый из его преследователей. Павел в этот момент его не видел и оценить дистанцию, разделяющую его и смерть не мог... Но тут же он вновь услышал уже знакомый стрекот автомата и горячая струя воздуха, сопровождаемая тонким свистом, коснулась щеки.

"Как поцеловала,-- пронеслось в затуманенном страхом сознании. Снова мелькнула "надоевшая" мысль,-- неужели это конец? Как глупо".

Не осталось ни физических сил убегать, ни желания жить.

Смерть, однако, сделала свой выбор.

Один из преследователей выбрался из окна и встав посредине небольшой лужайке и, выставив вперед автомат, принялся, как и внутри дома, бесцельно поливать свинцовым дождем мирный деревенский сад, размашисто водя им из стороны в сторону.

Вдруг на его груди проступило и стало стремительно разливаться страшное ярко-красное пятно.

Кто-то, пока не видимый, ответил на огонь.

Палец, судорожно вдавливающий спусковой крючок, замер. В наступившей тишине еще раз раздался короткий сухой щелчок одиночного выстрела. На этот раз кровь брызнула из горла бандита. Автомат выпал из его дрогнувших рук. Он еще оставался на ногах. Ударная сила пули лишь отбросила его назад. Возможно, именно в это мгновенье он и ощутил ужас расплаты за содеянное им в его грязной жизни, может быть, пронеслись перед угасающим взором лики убитых, искалеченных, изнасилованных. А возможно и нет. Зверь -- он и есть зверь. До скотской своей кончины. Третий заряд угодил ему в живот и, наконец-то, свалил его с ног. Уже мертвого его отбросила назад четвертая пуля. Его голова запрокинулась и ударилась о подоконник окна, из которого минуту назад он вышел для встречи со смертью.

Его напарник, державшийся сзади, именно в этот момент появился в оконном проеме. Он среагировал мгновенно, присел на корточки и перекатился к противоположному косяку.

На минуту в завязавшемся бою возникла передышка.

Тишина во время боя. Что бывает оглушительней?

Откуда-то сбоку от Павла и шагов на пятьдесят впереди раздался спокойный голос: -- Быстро ко мне. И пригнись, пока не подстрелили.

Ничего не видя перед собой сквозь густой кустарник, Павел из последних сил рванул на спасительный голос.

Из окна буквально вылетел второй из преследователей. Разворачиваясь в воздухе, и, таким образом, увеличивая зону обстрела, он палил из своего автомата, прижав его к бедру. В отличие от своего предшественника, он действовал молча и со скоростью молодой пантеры. Но и он опоздал.

Пуля, выпущенная неизвестным снайпером, пробила ему бедро

в верхней трети, приблизительно на три сантиметра ниже паховой складки, по средней линии.

Такое случается редко, но этот выстрел, повредивший бедро, оказался смертельным. Пуля разорвала бедренную артерию, и упавший на траву бандит так и не успел оценить тяжесть своего ранения. Через минуту он потерял сознание, а через полторы -- был мертв.

Кровь, мощным артериальным фонтаном излившись на траву, через пять минут потеряла свою текучесть и превратилась в отвратительный темно-вишневый студень.

Павел бежал изо всех оставшихся сил, не разбирая дороги, рискуя сломать себе шею, ноги, руки еще до того, как его подстрелят.

Случилось то, что и должно было случиться, в конце концов-то, за этот долгий и тяжкий марафон. Пробежав метров тридцать, он зацепился ногой за груду камней, не удержался и пролетев по воздуху еще три-четыре метра, упал лицом вниз, сдирая кожу с рук, с груди и живота.

В этот раз падение оказалось гораздо травматичнее, чем только что в саду. Но и сейчас все обошлось: ни переломов, ни серьезных растяжений или ушибов он не получил.

Придя в себя после головокружительного приземления, все еще под воздействием смертельного ужаса, дико озираясь по сторонам, он вдруг поймал взгляд спокойных и насмешливых глаз.

Он лежал на животе, плотно уперев приклад винтовки в плечо и слегка приподнявшись на локтях. Его одежда сливалась с каменистым ландшафтом. Казалось, ему удобно на холодной, "сырой" земле.

Человек этот чуть приподнял голову, на мгновение оторвал глаза от прицела, посмотрел в сторону Павла и прикрыл на секунду веки, в знак приветствия.

-- Там есть еще кто-то? -- во рту у Павла пересохло, он с трудом ворочал языком.

-- Не знаю, но думаю, что -- нет. В любом случае, они не появятся. Побегут за подмогой. Если есть куда. Или исчезнут, поползут караулить новую добычу. Шакалы! -- со злостью, но не повышая голоса сказал незнакомец.

Павел немного отдышался и теперь уже с интересом рассматривал своего неожиданного спасителя. Несмотря на глубокие морщины, рассекавшие лоб и маленькими паучками приютившиеся в уголках глаз, он определенно был молод, не старше тридцати -- тридцати пяти лет. Прямой нос, очень смуглая кожа, иссини черный обильный волосяной покров на впалых щеках и речь с мягким, но характерным акцентом определенно указывали на его кавказское происхождение. А его правильный профиль -- казался удивительно знакомым.

Может быть в другой, спокойной и привычной обстановке, Павел узнал бы его сразу, но сейчас, только что пережитое возбуждение мешало ему сосредоточиться и направить мысль по нужному руслу.

"Конечно, мы встречались. Это точно! Где и когда?"

Лица, лица, лица... мелькали как в калейдоскопе. За двадцать лет работы хирургом он разговаривал, осматривал, оперировал тысячи людей. Как трудно из этой толпы, живых и мертвых, выхватить единственный, необходимый именно сейчас, образ молодого, спокойного и решительного человека. Ведь Павел чаще привык смотреть в испуганные, затравленные, недоверчивые глаза людей, ожидающих от него своего приговора...

"Важно вспомнить, назвать по имени, улыбнуться, не показать, что я до смерти напуган. Черт! Никогда в жизни я не был так напуган. Успокоиться, чтобы руки не дрожали. Южные люди не любят проявления страха. И вспомнить, вспомнить... обязательно вспомнить".

"Ба-бах",-- спазм в области правого виска, словно удар.

От неожиданного приступа болей, Павел даже затряс головой и... вспомнил. Вспомнил абсолютно точно.

Он медленно перевел взгляд на ноги лежащего сбоку и немного впереди стрелка. Затем вновь взглянул ему в лицо.

"Какой же я дурак! Мы расстались пять дней назад. Я выписал его в прошлую среду. Ну, конечно, он -- чеченец. Я -- в Чечне! Как я сразу не сообразил?" -- пронеслось у него в голове.

-- Здравствуй, Руслан. Рад тебя видеть!

-- Верю, что рад. Еще бы не рад,-- Руслан невесело усмехнулся. -- Будешь гостем, Паша, дорогим гостем. И после короткой паузы добавил: -- Я думаю, шакалы сбежали. Вставай и помоги мне.

По-прежнему опасаясь неожиданного выстрела, Павел осторожно приподнялся, замер, полусогнувшись, готовый вновь упасть на каменистый склон при малейшем шорохе, и, наконец, выпрямился. Секунды... Минута. Вторая. Тишина!

-- Они ушли. Помоги мне,-- глухо повторил Руслан.


"Я подошел и помог Руслану подняться. Откуда-то из-под себя он ловко извлек деревянный костыль -- самодельный, но хорошо пригнанный. Видно было сразу, Руслану с ним удобно, он к нему уже привык. Встав во весь рост и еще раз внимательно оглядевшись, он небрежным привычным движением набросил на правое плечо винтовку. В оружии я не разбираюсь, но сообразил, винтовка -- не наша, наверное, какая-нибудь М-16, видел подобные в американских боевиках. Только теперь мы обнялись и расцеловались. Это получилось естественно, хотя раньше такого не случалось. Впрочем, все, что со мной происходило в последние дни, относящиеся к разряду иррационального, случалось в первый раз. Порой мне кажется, я сплю. Или попал в какой-то параллельный мир. Или участвую в глупой игре, которая вот-вот должна завершиться. Нет, черт, все происходит наяву! Мой друг, Костя, убит, за мной охотятся убийцы, а моя семья... Что с ними? Почему? Кому и когда я помешал, остается для меня загадкой.

-- Пошли, Паша, здесь недалеко,-- сказал мне Руслан, перенося тяжесть тела с костыля на здоровую ногу и уверенно двигаясь вперед.

Мы пошли под гору, по направление к трем-четырем крайним домам, стоявшим обособленно. Я молчал, сосредоточившись на дороге, изобиловавшей острыми камнями и ямами.

-- Деревня почти пустая. Здесь жили русские, много русских, больше половина домов -- принадлежала им. Сейчас -- никого.

Несмотря на свое увечье, он шел удивительно легко и быстро. В каждом движении чувствовались, помимо силы и мощи, натянутые, словно струны, нервы, возбудимость, готовность среагировать на малейший шорох. Он был, как сжатая пружина, как кошка, готовая к прыжку и все эти сравнения отнюдь не казались пустыми и банальными на голом каменистом склоне, в горном кишлаке, где все еще гуляло эхо, только что смолкнувших автоматных очередей.

Мое дыхание выровнялось. Идти по склону вниз было значительно легче, чем опрометью мчаться в гору, слыша за собой тяжелое дыхание преследователей, готовых в пылу погони растерзать свою жертву, меня, как дикие звери. Впрочем, от последних они отличались только в худшую сторону...

Я по-прежнему молчал, стараясь не задать раньше времени вертевшийся у меня на языке вопрос: -- Как он здесь очутился?

Сам расскажет, когда сочтет нужным. Но пройдя еще метров сто, я все-таки спросил: -- Интересно, откуда в Чечне русская деревня и где они сейчас? Уехали?

-- Может быть, кто-то и успел убежать,-- через минутную паузу неохотно ответил Руслан. А большинство, конечно, давно в земле. Их даже не хоронили, сбросили, как собак, в ущелье. А жили русские здесь... Ну, не знаю точно с каких пор... Давно. Наверное, здесь было пограничное поселение. Мы же на границе. Вон за теми горами -- Ставропольская область,-- легким кивком головы Руслан указал на скалы, остающиеся у нас за спиной".


То, что он -- горец, Руслан понял в двухлетнем возрасте. Впитал с молоком матери -- как не избито звучит эта фраза, но в ней есть смысл, когда говорят о народе с многовековыми неписаными традициями и законами.

Вот и сейчас, когда Павел и Руслан, немного поспав, перекусив свежим овечьим сыром, сидели перед его домом, не нарушая тишину ненужными словами, Руслан, чуть прищурив глаза, всматривался вдаль, в горы, в утренней предрассветной дымке, а в его голове четко звучал глухой, резкий, без интонаций голос...

Каждое произнесенное слово, каждая сформулированная или лишь слегка обозначенная мысль того давнего разговора с дедом до сих пор отзывались в сердце -- первый и, как оказалось, в последний раз дед говорил с Русланом о чести и долге, о смерти, о гордости, о мести.

Его дед, худощавый и абсолютно седой, напоминал старого беркута. Несмотря на возраст, он был еще крепкий и сильный, а его дух -- парил над суетой обыденной жизни. Прищуренные глаза старого горца, не мигая смотрели куда-то вдаль, а ладонь все сильнее стискивала рукоять кинжала. Он смотрел поверх головы Руслана и говорил, казалось, сам с собой. Руслан, немного напуганный серьезным тоном, широко раскрытыми глазами смотрел деду в рот, а в его память и подсознание, помимо его воли и на всю жизнь врезались отрывистые, резкие фразы... Законы гор. Заповеди.

На следующий день деда не стало. В многочасовом бою, завершившим вражду родов, он застрелил двух братьев-абреков. Своих последних. кровников. Старшему исполнилось двадцать, младшему -- только что шестнадцать. Как их звали? Дед и не помнил. Почему вспыхнула вражда? Много лет назад пра-пра-пра-прадед Руслана погиб от руки их предка.

Пять лет дед терпеливо ждал, пока младший достигнет совершеннолетия. В шестнадцать -- мужчина в горах -- воин. Дед ждал этого дня, не желая крови ребенка, годами рискуя получить пулю в голову или удар кинжала в сердце. Он был горд и рад, когда родился внук, Руслан. Его единственный внук! Он благодарил Аллаха и судьбу за это и когда внуку исполнилось два года, в день его рождения, подарил ему старый кинжал, переходивший по наследству. И в глухом далеком ущелье, прильнувши к холодной каменистой земле и истекая кровью из раны, полученной в первые секунды боя, и, понимая, что с каждой каплей крови, впитавшейся в серую каменистую почву, уходит частица его жизни, дед думал о маленьком Руслане, о своем продолжении в вечном круговороте материи и духа, и не уставал благодарить Аллаха.

Нередко в горном бою выигрывает тот, кто лучше умеет ждать и терпеть. Получив пулю в бедро в обмен на пулю, посланную в голову одному из братьев, как оказалось младшему, дед в течение шестнадцати часов лежал среди серых валунов, беспорядочно разбросанных по дну узкого ущелья, бывшего в незапамятные времена руслом быстрой и свирепой реки и понемногу терял силы. Его противник, те же шестнадцать часов, пролежал бок о бок с холодеющим телом своего младшего брата.

Тусклый день, ознаменовавший свое рождение эхом одиночных выстрелов, в безмолвии и почти что незаметно растворился в ранних сумерках.

Молодые мышцы, питаемые горячей неспокойной кровью, насыщенные чистым горным озоном, не выдержали многочасовую пытку неподвижностью. Природная хитрость и врожденная осторожность, генетически заложенная в нем в результате жесткого "естественного" отбора, коему подвергались многие поколения его соплеменников, не смогли пересилить слабость живого тела. Убеждая себя, что старик потерял сознание, а, может быть, и умер уже, он, с трудом двигая затекшими мышцами, позволил себе приподняться на локтях и в пол-лица выглянуть из-за округлого камня, до этого момента надежно его защищающего.

Пуля вошла над переносицей. Он так никогда и не узнал, что проиграл, и что до славной победы ему не хватило всего-то тридцати, сорока минут.

Легкое ранение в ногу сыграло роковую роль. Дед даже не сумел подняться, чтобы преодолеть расстояние в сто метров и насладиться сладостным зрелищем -- распростертыми в пыли телами своих врагов. Мертвыми, как сама смерть.

Погрузившись в безмолвии, скалистые утесы изломанной линией уходили вдаль и на линии горизонта растворялись в темно-синем ночном небе. Три тела, широко раскинув руки, словно пытаясь кого-то обнять, смотрели мертвыми глазами в бесконечность.


Павел и Руслан шли весь день. С каждым часом Павел дышал тяжелее, а мышцы ног немели -- становились ватными и не послушными. За каждым преодоленном ими перевалом открывалась новая каменистая гряда и казалось дороги не будет конца.

Тропа, по которой они шли, терялась среди серого однотонного ландшафта и оборачиваясь назад, Павел видел лишь в беспорядке разбросанные камни, скалистые откосы да контуры далеких вершин, под снежными колпаками.

-- Привал,-- коротко бросил Руслан, когда они достигли критической точки очередного перевала.

-- Наконец-то, -- устало пробормотал Павел.

Они оказались на сравнительно ровной площадке диаметром метра четыре, укрытой от пронизывающего ветра с трех сторон отвесными неприступными стенами высотой в семь-восемь метров. Но как только Павел опустился на землю, на него налетела огромная кавказская овчарка и одним прыжком повалила на землю. Инстинктивно Павел прикрыл ладонями шею и лицо. Однако, пес не собирался его грызть. Придавив несопротивляющегося человека к земле, животное тяжело дышало ему в лицо, демонстрируя мощные клыки, но попыток впиться в практически беззащитную плоть не делало.

-- Айна, назад! А ты -- лежать! -- услышал он грубый окрик и чья-то сильная рука оттащила овчарку, хорошенько при этом встряхнув для острастки.

Павел пошевелился, приподнял голову, стараясь определить откуда раздается голос и сразу же услышал повторную команду: -- Лежать. Руки вверх, а теперь -- повернись на живот. Быстрее, сука, кому сказал.

Павел выполнил все команды, но когда замер, лежа на животе, вытянув поверх головы руки и опустившись щекой в пыль и грязь, услышал знакомый голос Руслана: -- Это я, Руслан, а человек -- со мною. Отпусти его.

Павел догадался, говорят о нем и немного успокоился.

-- Вставай, Паша, -- теперь Руслан обращался к нему и по усталому безразличному тону Павел догадался, они уже там, куда шли.

Он поднялся нарочито медленно, отряхиваясь и осматривая свою одежду.

Перед ним стояло два кавказца. Один держал на коротком поводке лохматого пса, величиной с большую овцу, а второй курил, не вынимая сигарету изо рта. В отличие от его похитителей, они были одеты в одинаковую полувоенную форму, которая казалась новой, неношеной. Поодаль, метрах в тридцати, Павел заметил еще несколько человек в такой же камуфляжной одежде.

-- Я ухожу, Павел,-- Руслан говорил негромко и как-то обречено, словно дорога сюда отвратила его от жизни.

-- Постой, Руслан, а как же я? Что будет со мною, Руслан?

-- Ты остаешься. Здесь мой отец. Он благодарен тебе за меня. Пока он жив... Он, а не я -- с тобою ничего плохого не случится. Если будет возможность -- он увезет тебя, -- он вдруг приблизил свое лицо так, что едва не коснулся губами его кожи, и Павел уловил его горячее больное дыхание, и прошептал, -- если что-то случится с ним -- беги. Никто за тебя не вступится. Кровь тех двоих, что я уложил, они,-- он повел в сторону стоявших неподалеку людей,-- ...считают, что она на тебе. Я -- калека. Я как бы не в счет. Вот так.

Руслан замолчал и посмотрел вверх, поверх перевалов, через вершины горных хребтов -- серая дымка, спускавшаяся, будто скатывавшаяся по склонам и... больше ничего.

-- Давай прощаться.

-- Подожди, -- оставаться одному среди этих суровых и опасных людей Павел не просто не хотел, он боялся.-- А кто были те люди, которых ты убил? Они -- ваши?

Руслан грустно, безрадостно усмехнулся: -- Наши, но шакалы. Когда я был здоров, глаз на меня поднять боялись, слова сказать. Шакалы! Они похитили тебя ради выкупа. Так у нас принято. Ты -- попался на глаза. В буквальном смысле. Они навещали меня в больнице. И те, кто захватил и привез тебя - тоже. А у тебя квартира в центре города, две машины, дача, работа, обеспечивающая тебя неплохо, друзья, связи в городе, известность. Они рассчитывали на двести тысяч... двести тысяч долларов. Ты бы потянул. Да, ты произвел на них впечатление, Паша. Вообще, ты пижон, скажу тебе как другу. Умный, наверное, удачливый, не знаю... но поэтому и пижон,-- он еще раз грустно улыбнулся, теперь уже по-доброму.-- Они решили это тогда, в больнице. Помнишь, ты заходил ко мне вечером? Я был против, но уже меня не слушали. Я всего лишь -- полчеловека. Но я знал -- когда и куда тебя повезут. Вот так.

-- Брось, Руслан, не отчаивайся. Неважно, одна у тебя нога или две. Ты жив, ты у себя дома. И ты спас меня, спасибо. И последний вопрос. Раз меня похитили из-за денег, значит вы... то есть они не убивали ни Дмитриева, ни Костю? Значит это не ваших, не "чеченских" рук дело? Тогда -- чье?

-- А вот это я не знаю. Будешь жив -- разберешься. Ну, прощай.

Они обнялись и Руслан, выкрикнув что-то на своем языке в сторону группы вооруженных чеченцев, внимательно наблюдавших за их разговором, но так и не подошедших к нему, резко толкнулся единственной ногой, в прыжке развернулся и не оборачиваясь зашагал в обратном направлении. Ни один из чеченцев не тронулся с места и не ответил на последние слова Руслана.

Павел понял, Руслан, спасая ему жизнь, нарушил кодекс поведения и теперь -- превратился в изгоя, стал кем-то вроде предателя своего народа, и только его физическая немощь спасала его от расправы.

Что ж, он вел себя как человек, которому нечего терять. Наверное, он это почувствовал, подумал Павел.

Предчувствие существует. В этом Павел убеждался не раз. Можно объяснять как угодно, но проще назвать это предчувствием... смерти.

-- Прощай, Руслан,-- тихо прошептал Павел и повернулся лицом к людям, которые считали его врагом, а он -- их.

Что делать дальше и как следует поступать, он не представлял.

"Отец. Руслан сказал, здесь его отец. Где же он? Среди тех, кто стоит перед ним? А вдруг -- нет. А вдруг его нет сейчас в этом лагере? Может быть, он на охоте? Или на задании? Куда еще они могут отлучаться? В бане? Ну где он, где?"

Один, нет, даже двое чеченцев постарше показались ему знакомы. Возможно он встречал их у себя в больнице? Павел в нерешительности всматривался в их суровые обветренные лица.

"Все они на одно лицо... Нет уверенности".

Но он не ошибся. Именно эти два человека отделились от общей группы и направились к Павлу.

-- Я -- Исмаил, отец Руслана,-- сказал тот, что был повыше и взял Павла за руку.-- Пойдем.


Потянулись дни, трудные, длинные в своем однообразии и их тягучую монотонность не разбавляла даже ежедневная опасность, подстерегавшая его во враждебной среде. Уже через неделю это ощущение стало привычным -- как чашка крепкого кофе по утрам, в той прошлой, совсем иной жизни. А жизнь в лагере боевиков чем-то напоминала летние приключения бойскаутов из молодежных американских фильмов, рассчитанных на тамошнюю аудиторию с предельно низким показателем интеллектуального развития. Иногда -- ему так казалось, а иногда -- его тошнило от ужаса и отвращения, мутило от собственного бессилия и ненависти.

Двое русских жили в лагере постоянно. Субботкин, пожилой, ближе к пятидесяти мужчина, заросший светло-рыжей бородой, в центре которой зиял беззубый рот. Он все время улыбался, подобострастно и прихихикивая. Так виляет хвостом собака и ползает на брюхе, когда жестокий хозяин бьет ее цепью. По причине отсутствия зубов -- зубы ему выбили в первый же день, как привезли -- речь его была не внятна.

Противно посмеиваясь и шепелявя, он рассказал Павлу, что до плена служил в охране "на зоне". К чеченам попал случайно, по-глупому -- выпил в поезде со случайным попутчиком, очнулся -- связанный, в яме. Выкупить его родственники не могут, да и не стали бы. Здесь его используют как раба, заставляют трудиться с пяти-шести утра и до темноты. Он с первого дня выполнят все приказы своих хозяев, стараясь быть точным и исполнительным. Многолетняя привычка -- сказывается. В конце концов, он всю жизнь провел "на зоне", а образ жизни по эту сторону решетки отличается от формы бытия заключенных совсем не так значительно и существенно, как может показаться на первый наивный взгляд.

Он был словоохотлив.

Нет, бежать он не пытался. Да, по-настоящему избили всего один раз. Вот -- выбили зубы. Но били не сильно. Будь его воля, он бы им показал, как надо бить. Что? Конечно, умеет. Смеетесь? Откуда? Он же надзиратель. А как зеков воспитывать, чтобы не разбежались?

По странному стечению обстоятельств, родом он был из Волгогорской области, из Уровикинского района.

-- Там зоны. А вы не знали, не слышали? -- спрашивал он Павла со странным, как бы намекающим смешком, будто владение информацией о местонахождении этой территории теперь объединяло их, как общая интимная тайна.

Разговаривать с ним не хотелось. Как и всякий другой, попавший в плен, в рабство, он заслуживал сострадания, но Павлу все равно были неприятны воспоминания о "его" лагерной жизни, которыми он навязчиво делился и, большую составляющую часть коих, являло чувство сытости и безнаказанности в те моменты, когда тяжелый сапог на его ноге врезался в пах стоявшему перед ним человеку, хоть и заключенному. А если тот делал инстинктивное движение и пытался закрыться, как прикрываются футболисты, выстраивающие стенку при пробитии штрафного, Субботкин повторял удар. Среди надзирателей эта экзекуция так и называлось -- ударить штрафной по стенке.

Что же, сейчас он стоял с другой стороны, вытянувшись во фрунт и ожидая своего "штрафного".

В общем, общение с ним вызывало в Павле отвращение и чувство брезгливости.

Вторым пленником был молодой паренек лет двадцати по фамилии Лунин. Ставропольский милиционер. Он, в противоположность своему напарнику по судьбе, почти не разговаривал. Ни в силу характера, а потому, что в результате жестокого избиения кости лица у него были поломаны. Сломаны, как определил Павел были и верхняя, и нижняя челюсти, хрупкие кости носа, была раздроблена правая скуловая кость. И к тому моменту, когда Павел увидел его впервые, у него уже развились явные признаки остеомиелита. Неравномерный отек деформировал и изменил лицо, превратив его поверхность в пористую вулканическую породу. Местами, кожа покраснела и лоснилась от напряжения. Любое движение мимических мышц, незначительное разведение сомкнутых челюстей для того, чтобы через полуприкрытые губы сделать глоток воды или односложно ответить -- да, нет -- доставляли пареньку страдания. Он был катастрофически ослаблен и подвергался ежедневным избиениям.

Как сумел выяснить Павел, он, в отличие от своего старшего напарника, неоднократно, пока были силы, пытался бежать. Но -- горы... Куда здесь убежишь? Сейчас, когда он умирал от голода и побоев, силы у него оставались только на последний побег. Самый последний.

К сожалению, помочь ему Павел не мог. Его медицинские познания были не применимы и поэтому -- абсолютно бесполезны.

Что было бы необходимо сделать, чтобы спасти ему жизнь? Выполнить рентгенологическое исследование и определить очаги костного распада, а затем, под наркозом, раскрыть их, чтобы позволить гною и неживым кусочкам костей, которые практически уже отторглись, превратившись в так называемые секвестры, всему этому содержимому, накопившемуся в тканях лица и вызывающего их напряжение и общую интоксикацию, выйти наружу. Затем провести интенсивное противовоспалительное лечение: антибиотики, сульфаниламиды. Добавить полноценное питание, витамины. Всего этого под рукою не было.

Конечно, в лагере имелся определенный запас медикаментов, в первую очередь антибиотиков и перевязочного материала, но предназначалось все это только для раненых боевиков. Судьба пленных не беспокоила чеченцев.

Впрочем, в лагере не было тяжелораненых или серьезно больных. Туда возвращались только здоровые, легкораненые или получившие незначительные повреждения, не препятствующие участию в "операциях".

Павел догадывался, что где-то поблизости имеется что-то вроде больницы с достаточным штатом медицинских работников, и, следовательно, его пребывание здесь не обусловлено медицинской необходимостью, его квалификацию используют попутно. Тем не менее, почти каждый день он перевязывал одного-двух раненых (от обезболивающих препаратов эти люди отказывались, заменяя их травой, которую жевали и сосали двадцать четыре часа в сутки), делал инъекции антибиотиков, накладывал иммобилизирующие повязки при растяжениях и ушибах, что-то еще такое еще незначительное... Словом, совсем без дела не оставался.

По территории лагеря Павел передвигался свободно, но идти здесь, в сущности, было некуда.

Восемь или десять вырытых в сухой твердой почве землянок, укрепленных внутри каменной кладкой, да две армейские палатки занимали площадь в двести пятьдесят-триста квадратных метров. В каждой землянке размещалось от четырех до шести человек, а в палатках -- человек по двадцать. Спали на полу или, проще сказать, на земле, не раздеваясь и не выпуская оружие из рук. Часовые бдительно несли ночную вахту, но не потому, что опасались нападения или охраняли пленников -- и внезапное нападение, и побег были маловероятны, а, скорее, из страха перед своим командиром, который, как понял Павел, за нерадивую службу имел право и власть застрелить.

В землянках, внутри, да и в самом лагере, на "свежем" воздухе, Павел страдал от запаха. Горный воздух? Легенда! Только не там, где живет человек.

В землянках царила устоявшаяся вонь -- вонь человеческого тела, не мытого месяцами, человеческих испражнений.

Вокруг землянок и повсеместно лежали различные по характеру и объему кучи фекалий. (Как профессионально заметил Павел, многие страдали поносом. Да это было и неудивительно при той антисанитарии, в которой жили эти люди. Странным было то, что никто не придавал этому никакого значения). Они мочились и опорожняли свой кишечник тут же, где застало их естественное желание. Никто не стеснялся и не испытывал неудобства, когда кто-то другой, стоящий рядом, вдруг спускал штаны и приседал, не отойдя и двух шагов, и, издавая утробные звуки, сопровождающие отхождение кишечных газов, принимался за дефекации, а затем, не воспользовавшись ни бумагой, ни иным гигиеническим средством, поднимался и, как ни в чем не бывало, продолжал прерванный разговор. На следующий день на этом же месте они отрабатывали приемы борьбы и, падая на землю, мешали подсохшие фекалии с горной пылью. Бумага была в дефиците, но материя и вода были в достатке и такое отсутствие норм элементарной гигиены поражало Павла и ему казалось, что он попал в стадо примитивных приматов. Они издавали непонятные для него звуки и вели себя, как дикие животные, борющиеся за свое выживание и лишь вступившие в процесс эволюции.

По отношению к самому Павлу соблюдался агрессивный нейтралитет. Его могли внезапно ударить или толкнуть на крутом скалистом склоне, но наносить ему какие-либо серьезные повреждения, видимо, не разрешалось. Приказ! Почему и с какой целью его берегли, Павел не знал. Но, как предполагал, имело значение только воля и личное желание отца Руслана, Исмаила.

Через неделю, разобравшись в своем привилегированном положение заложника, а не пленника, Павел воспользовался своей частичной неприкосновенностью. В ответ на короткий резкий удар в живот от проходящего мимо него чеченца, он, отступив на полшага назад, нанес сильный хлесткий удар в челюсть напавшего. Тот чеченец был приблизительно такого же роста, как и Павел и не шире в плечах. ...И, коротко охнув, он сел на землю. А когда через секунды ступора, настоящего нокдауна, до него дошел смысл произошедшего, неистово закричал на Павла на своем гортанном языке, в изобилии вставляя в свою речь матерные русские слова. Только их Павел и понимал. Все, впрочем, было ясно без слов. Павел усмехнулся и пошел прочь, оставляя своего противника сидящем на земле. Ударить Павла второй раз -- чеченец не решился. Приказ!

Но с того дня число вот таких мелких нападений и тычков не уменьшилось, а, скорее, наоборот -- возросло. Во-первых, то, что Павел отвечал ударом на удар, давало как бы моральное право нападать на него и бить, а во-вторых, зная, что он постарается ответить, нападавший держался настороже, и стычка превращалось в состязание, в своеобразную игру и нередко кулак Павла рассекал всего лишь воздух.

А еще через неделю, однажды утром, Павел молча присоединился к спортивным тренировкам боевиков.

Они, как раз, отрабатывали приемы рукопашного боя... Павел подошел и встал в ряд и под резкий выкрик инструктора, имитируя его движения, сделал первый выпад. Инструктор на секунду задумался и жестом остановил своих подопечных. Он что-то сказал им и указал пальцем на Павла. Все посмотрели в его сторону и зло рассмеялись, а затем... занятия возобновились. Никто не стал противиться его участию. В конце концов, поведение иноверца раздражало, а значит, добавляло агрессию... и, таким образом, приносило пользу. Так подумал инструктор, а Павел подумал, что это лучше, чем лежать целые сутки на земле и... думать. О чем? Поиск путей избавления не оставлял его мысли, но ничего, чтобы изменить свое положение в лучшую сторону, Павел изобрести не мог. Бежать? Не зная своего местоположения, не зная гор, не имея опыта выживания (кроме того, он видел участь, постигшую молодого милиционера) -- не имело смысла.

А милиционер умирал от голода и побоев. Почему его не добивали, как убили однажды четверых русских, захваченных во время очередной ночной акции -- то ли солдат, то ли обычных рабочих -- на глазах у Павла, наглумившись и изуродовав их тела, ни Павел, ни сам парень -- не знали.

Он умрет, а надзиратель, пожалуй, выживет, думал Павел об этих двоих.

И в бессильной злобе Павел бил и бил пустое пространство перед собой, падал на землю, отжимаясь наравне со своими врагами, парировал и наносил полновесные удары.

Отец Руслана более не выказывал своего к нему отношения. Возможно, иноверец был ему так же ненавистен, как и всем остальным, возможно, мешало что-то другое. Но каждое утро Павел искал его взглядом среди нескольких групп чеченцев, что-то оживленно обсуждающих в центре импровизированной площади, между двумя палатками и разглядев его крючковатый профиль и седеющую бороду, среди темных лиц под традиционными головными уборами -- успокаивался. Он верил последним словам Руслана... пока его отец живой и среди здешних поселенцев -- с ним, с Павлом, ничего плохого не случится.

Питались в лагере один раз в сутки, после трех-четырех часов тренировки, и в послеобеденное время наступали томительные часы, когда заняться было совсем нечем. Ни книг, ни газет... Не было даже бумаги, чтобы писать! Физическое утомление, боль синяков и кровоподтеков не отвлекали от тяжелых мыслей. Что будет с ним? Выживет ли он? Живы ли жена, дети? Что с Леной? Иногда мысли складывались в стихи и мучительный процесс выбора рифмы и верного точного слова, отражающего его настроения и мысли, превратился в полюбившееся развлечение. Развлечение ожидания.

"Невезуха, непруха, не в масть,

Непогода -- в окне и в душе,

Или к женскому телу припасть,

Или выстрелить в сердце себе?

Или спрятаться? В сказочный лес,

Где творит свою трель соловей,

Где вино, а не дождь, льет с небес --

Подставляй ладони и пей,

Но березы в лесу том -- фатальны,

А дубы, как всегда, не правы,

Вяз и ясень -- коряво-исправны,

Но неровный колер у травы.

Мне не нравится лес и уют,

Мне, как волку, хочется выть.

Я -- живой! ...Пока не убьют.

Я бегу, я дерусь, чтобы жить,

Но когда я умру, в одночасье,

Не ломай в горе тонкие руки.

Я, как гонщик, пронесся по трассе,

Без сомнения, страха и скуки".


Глава XX


Заканчивался август. Ночами -- заметно похолодало.

По приблизительным подсчетам, плюс-минус два дня, он провел в этом лагере два месяца.

И вот однажды утром к нему подошел Исмаил. Твердыми, как деревяшки пальцами, он схватил Павла за середину плеча и сказал только одно слово: --Поехали.

И повел его в сторону. Шли они недолго, спустились по тропе, ведущей от лагеря вниз по склону и свернули влево, в сторону небольшого каменного навеса, где и стояла темно-зеленая, запыленная "нива".

Заведя мотор, он опять односложно произнес: -- К Руслану.

Они тронулись. За время дороги Исмаил уже больше ничего не сказал. Молчал и Павел.


С первого взгляда Павел понял, что Руслан умирает и жить ему осталось -- совсем ничего.

За два прошедших месяца в его организме произошли разительные изменения. Над ключицами, с обеих сторон, набухли лимфатические узлы. Три-четыре узла слились вместе, превратившись в единый конгломерат размером с абрикос или небольшой персик и заполнили естественную физиологическую впадину -- надключичное пространство. Щеки пылали лихорадочным пятнистым огнем. Да и кашель, прорвавшийся наружу как только Руслан произнес... нет, не произнес, а выдохнул: -- Паша, -- не оставлял надежды.

Метастазы в легкие, метастазы в надключичные и шейные лимфатические узлы, констатировал Павел. Можно было бы пощупать печень и убедиться, что и она поражена, но -- к чему? Жаль!

Руслана было жаль. Помочь ему он уже не может. А привезли его, наверное, именно за этим. Пожалуй, лучше сказать сразу.

-- Привет, Руслан, рад тебя видеть, -- вполголоса сказал Павел, пожимая высушенною, покрытую шелушащейся желтой кожей кисть.

Когда-то эта рука была тверда и в своей спасительной твердости, дважды нажав на курок, сохранила Павлу жизнь. А он сам, выходит, обманул его тогда -- несколько месяцев назад, в той, другой жизни.

Павел глубоко вздохнув повернулся к отцу...

-- Он просто хотел тебя видеть,-- услышал он за своей спиной тихий голос пожилого горца. -- Просто -- видеть.

Павел замер.

-- Я понял,-- так же тихо ответил он. --Посидим, Руслан. Поговорим.

Павел ободряюще улыбнулся и опустился на край низкого топчана, забросанного старыми одеялами и вытертыми овечьими шкурами, на котором лежал Руслан.

Он просидел час. Пока Исмаил не положил ему на плечо руку и сказал, что пора. Да и Руслан заметно устал. Он говорил все тише и тише, его речь стала замедленной, иногда он сбивался на свой родной язык и Павел не понимал того, что хотел сказать ему Руслан, умирая. Его веки опускались и удержать эту малюсенькую складочку кожи -- у Руслана не хватало сил.

-- Пора, Павел. Пойдем.

Они вышли из дома.

-- Садись, -- приказал Исмаил не громко.

Павел обошел Ниву и открыл дверь к месту рядом с водителем.

-- Нет,-- чеченец мотнул головой. -- За руль, поедешь один. Домой.

Что-то екнуло в груди у Павла, а через миг -- ударило изнутри с силой молота в руках молотобойца-кузнеца. Он посмотрел на горца -- не шутит, нет? А если -- ловушка, и за ближайшем поворотом его ждут, чтобы снова увезти, запихнув в мешок из-под влажного парного мяса? А что есть его измученное тело, как не двигающийся кусок сырого мяса?

Но глаза горца были усталы и печальны.

-- Уезжай. Ты свободен. Все время вниз. Дорога одна. Не останавливайся. Топлива -- хватит. Кстати, машина -- твоя. Не узнал? Угнали еще два месяца назад. Попользовались. Вот, возвращаем. Документы найдешь... Они где-то там, внутри. Так что с ГАИ неприятностей у тебя не будет. Езжай!

-- Спасибо, -- во рту пересохло, -- спасибо, -- все еще не до конца веря, дважды поблагодарил Павел.

Только теперь он узнал свою машину. И неудивительно, за два месяца безжалостной эксплуатации по горным дорогам на ней прибавилось изрядное количество ссадин и вмятин.

Но двигатель работал ровно и весело!

Горная дорога привела в русское село. А еще через шесть часов, успев заправиться в каком-то поселке, Павел, сам не зная как, сворачивая и выбирая дорогу ту, что казалось ему шире, очутился в городе Сальске.

Вот теперь он знал, где находится.

В бардачке, помимо его документов на машину, оказалась тысяча рублей. Специально ли отец Руслана оставил эти деньги или просто забыл о них? Наверное, все же, специально. Этих денег хватило и на еду и на то, чтобы остановиться в гостинице. Его водительские права признали полноценным документом и выдали ему ключ от одноместного номера.

Как долго он не оставался один (не считая последних восьми часов за рулем)!

Душ! И он бессильно опустился на обычную скрипучую, разболтанную и продавленную, гостиничную полутораспальную кровать. Какое блаженство! Ее успокаивающие волны подхватили его тело и, едва коснувшись его кожи тончайшим нежнейшим полотном, подбросили в невесомость -- уже через несколько секунд он провалился в сон без сновидений, ровный, спокойный. Последняя мысль, которая мелькнула в затуманенном сознание была: -- "Я жив".

Наутро он продолжил свой путь по России. Он направился в Верхний Дол. Там жили многочисленные родственники семьи Родионовых, двоюродные братья и сестры, дяди, тети, племянники.

Верхний Дол -- большой город, побольше Волгогорска, и затеряться на время, отдохнуть и выяснить, что происходит в самом Волгогорске, не заботясь при этом о еде и ночлеге, показалось ему правильным и разумным.


Глава XXIII


На следующий день Руслану приснился красивый сон.

Он шел на вершину. Во сне у него всегда было две ноги, сильные, здоровые. Он никогда не видел себя убогим инвалидом, жалким калекой. Он шел легко и мягко, как горная кошка, как барс, по знакомой с детства тропе. Все время вверх. Поднявшись до очередного перевала, он на миг останавливался, чтобы посмотреть назад, и в следующую секунду перед ним вновь вздымалась скала, и он снова и снова шел вверх, помогая себе цепкими, сильными, привычными к прикосновению камня, руками. Только к вершине.

Он не чувствовал усталости, полной грудью вдыхал чистый, насыщенный озоном, утренний воздух, ощущая его вкус. Легкие свободно растягивались и сжимались, сдавливаемые мощными мышцами грудной клетки и диафрагмы.

Послышался шум горной реки.

Теперь Руслан двигался на звук. По мере движения -- шум приближался.

Вот он совсем рядом -- где-то там, за нагромождением камней бьется неуправляемый неистовый поток.

Брызги, разбивающихся об отвесы и выступы струй, намочили лицо и грудь...

"Как холодно", -- подумал Руслан и умер.


Часть 3. Анастасия


Глава XXIV


Июнь.

Бригада, командированная в Верхний Дол, преодолела тысячу километров за восемнадцать часов.

Меняя друг друга за рулем каждые два часа, трое бандитов, похожих, как родные братья -- коротко стриженные, одинаково широкоплечие, одетые в короткие свободные кожаные куртки -- за время пути выходили из машины только лишь для того, чтобы "отлить" (прямо под колеса своего "БМВ") и потянуться.

На последних километрах они сбросили скорость до приемлемых ста.

Двое парней, свободных от ведения машины, равнодушно смотрели в окна через равномерный слой многокилометровой дорожной грязи, непроизвольно сравнивая полупустынный пейзаж своей родной области с пышным сосново-березовым лесом, через который тянулась дорога.

-- Ну, вот, приехали,-- пробормотал Лоб и протяжно зевнул,-- а-аааа-ой.

Он, соблюдая очередность, вел автомобиль. Кончив зевать, он сказал погромче, обращаясь к обоим своим напарникам: -- А теперь нужна карта.

-- Она у меня,-- отозвался сидящий сзади и, запустив руку во внутренний карман своей куртки, вытащил оттуда многократно свернутую, до размеров стандартного конверта, карту города.

Парня звали Витек и такое уменьшительное воспроизведение его истинного имени на слух воспринималось, как положенная каждому кличка.

-- Давай,-- третий член "бригады", он сидел справа от водителя, то есть на законном месте штурмана, забрал карту из рук Витька и с серьезным видом попытался эту роль выполнить.

Его теперешняя кличка была Кавказ. Раньше его звали просто Черный, за смуглую кожу, черные глаза и волосы. А еще раньше -- Пень, сокращая фамилию Пеньков.

-- Выпить бы и отоспаться,-- пробормотал Витек себе под нос с заднего сиденья.

Кавказ сосредоточенно водил пальцем по плотной непослушной бумаге. Его толстые губы беззвучно шевелились, шепча незнакомые названия улиц, проспектов, переулков.

-- Так, тормозни-ка, что-то не соображу,-- наконец, мрачно сказал он.

Лоб, коротко, с удивлением взглянул в его сторону и уверенно ответил: --Да, все нормально, дорога-то пока одна. Въедем поглубже, там разберемся.

Машина миновала железнодорожную платформу, оставляя ее слева. Перрон, как успел заметить Витек, продолжавший глазеть по сторонам, был пуст. Лишь у киоска, торгующего спиртным, переминались с ноги на ногу два темных мужских силуэта.

Витек в этой группе считался старшем. Во-первых, он один из всей троицы прошел "зону", где "кантовался" пару лет -- помня об этом факте своей биографии сам, он постоянно напоминал и другим, испытывая некое моральное превосходство над своими подельщиками, а во-вторых, он по-прежнему оставался лучшим в рукопашном бою, несмотря на невысокий рост и частенько больную с похмелья голову. Это признавали все.

-- Да, щ-щас бы водочки и отоспаться, -- снова протянул Витек и, как минутой ранее Лоб, смачно зевнул.

И Лоб, и Кавказ недолюбливали Витька. Они презирали его за пристрастие к выпивке и одновременно боялись... Не сговариваясь, они решили не отвечать на его реплику и только пожали плечами. Этот жест получился у них одинаковым, синхронным, что и развеселило Витька, наблюдавшего за их реакцией с искреннем любопытством босса.

-- Ха, -- рассмеялся он. -- Пацаны...

Лоб, Кавказ и Витек еще совсем недавно "ходили" под Сидором. Но за последний год Сидор из отчаянного и дерзкого вора, владевшего всеми видами оружия и немыслимыми приемами каратэ и айкидо, превратился в сгорбленного старика с дрожащими руками и обвисшей кожей, затуманенным взглядом, который и дня не мог прожить без "лошадиной" дозы кокаина.

Его место занял Контролер.

Витек хорошо помнит, как Сидор, в ту пору в расцвете своей власти, он, Витек, и еще трое ребят искали, а затем "брали" Контролера.

Он помнит, но старается забыть. И знает, что не забывает Контролер -- того, как Витек, небрежным ударом ноги, отбросил его к стене, едва не поломав ребра. Не забывает, да и нередко напоминает об этом Витьку. И чувствует Витек печенкой, как говорится, или иным каким органом, что не сдобровать ему -- отыграется, в конце концов, на нем Контролер. Кровью отыграется. А что ему остается? Перебраться в другую бригаду? Так не делается. Он сразу же превратится в парию: и для своих, и для чужих. Завязать -- то же самое. И что еще... кроме, как глушить страх водкой? Проверенное средство. Никогда никого не подводило. И ждать. Ведь и Контролер -- не вечный. И работа у него, в сущности, "вредная", и над ним власть есть... Да мало ли что, всякое случается.

Добравшись, как они посчитали, до центра города и припарковавшись на стоянке, прилегающей к просторной площади, по середине которой громоздился памятник, да ни кому-нибудь, а самому Якову Свердлову, (выстоявший всем демократам назло и в годы перестройки, и в годы реформ), все трое выбрались из автомобиля и принялись активно разминать затекшие руки и ноги.

-- Хорошо.

-- Да, и хорошо бы теперь похавать.

-- А что? Идея!

Рассудив, что до назначенной встречи с местной "братвой" у них еще есть в запасе почти два часа, все трое направились в ресторан -- один из нескольких, расположенных по периметру площади.

Делая обильный и дорогой заказ, не надеясь на свои "таланты" разобраться в карте города, они расспросили о "дороге" официантку, (попутно отпуская в ее адрес скабрезные шутки, на которые та, между прочим, реагировала благожелательно) -- словом, совместили полезное с приятным.

Выяснилось, что интересующие их улица и дом -- недалеко.

Последующий час они посвятили плотному обеду.

Витек, почти не опьянев, "махнул" под плотную закуску бутылку водки.

-- Я машину не поведу,-- отвечал он на вопросительные взгляды Лба и Кавказа.


Верхний Дол -- город не маленький, двухмиллионный город. Легко затеряться в его перепутанных улицах, переулочках, не привлекая внимание ни авторитетов, разделивших город на свои районы, не всегда совпадавшие с административными, ни правоохранительные органы, у которых, как и во всех российских городах, дел по горло. И для того, чтобы планируемая операция имела успех, требовалось привлечь к её исполнению довольно значительное количество людей. Поэтому, за хорошие деньги, загодя переведенные на нужные счета, с одним из городских авторитетов, носившим выразительную кличку Пес, был подписан "контракт" о сотрудничестве. Согласно этому "договору", Пес предоставлял необходимое количество "филеров" для проведения слежения и его техническое обеспечение: транспорт, аппаратуру дальнего видения, звукозаписывающую, что, во-первых, не наносило ущерба местным коммерческим интересам, а, во-вторых, позволяло занять "людей", мающихся от безделья. Да и сумма, переведенная из Волгогорска, вызывала уважение. Она, кстати, существенно превышала ту минимальную, на которую согласился бы каждый из четверых "отцов" города, если бы переговоры велись "правильно", с учетом реальной конъюнктуры.

Поэтому и прием, оказанный "командировочным", был выше всяких похвал и даже как бы не соответствовал невысокому "рангу" Лба, Кавказа и Витька.


Пес, восседавший во главе стола, дружелюбно привстал и пожал каждому руку, когда "гости", окруженные четверкой таких же, как они, крепких, коротко стриженных ребят, и предварительно тщательно обысканные, вошли в комнату, точнее, в зал.

Широким гостеприимным жестом Пес указал на кресла, стоявшие от него по правую руку.

И Лоб, и Кавказ, и Витек, несмотря на то, что были по своему характеру наглыми и жестокими бандитами, немного стушевались. Неловко подталкивая друг друга, переминаясь с ноги на ногу и потупя "взор", они кое-как расселись за богато, но со вкусом, сервированный стол.

-- Зовите меня Сергей Сергеевич, -- широко улыбаясь произнес хозяин дома, Пес.

Повинуясь незаметному для посторонних жесту, два "официанта", стоявшие поодаль, у стены, одетые в строгие черные костюмы, под которыми перекатывались бугры тренированных мышц, тут же приблизились и наполнили объемные хрустальные стопки "Абсолютом".

Глянцевая поверхность красной икры, обильно представленной на столе, легко встречала нескромный блеск "музейной" хрустальной люстры, водопадом "падающей" с потолка, отражала его, переадресовывая стопкам, наполненным "Абсолютом", что и придавало водке розовый цвет, словно в ней растворили капельку крови.

-- Лоб... Кавказ... Витек, -- по очереди представились гости.

-- Лоб, Кавказ, Витек, -- повторил за каждым Сергей Сергеевич, искренне радуясь, словно ранее никогда в жизни он не встречал более приятных людей. И с такими благозвучными именами.

-- Ну, что, наверное, подустали? По-русскому обычаю, с дороги,-- он приподнял свою рюмку наполненную хорошей шведской водкой и с удовольствием опрокинул в себя. Все повторили за ним этот жест.

Витек, несмотря на легкий туман в голове после недавно принятой пол-литры, сразу же, с первого взгляда, почувствовал, как опасен этот человек, скрывающийся под маской добродушного хозяина, рубахи-парня, для которого желание гостя -- закон. Витек дураком не был и не покупался на улыбки и жратву. Впрочем, знал он немного, а Пса, как верно рассуждал Витек, могла интересовать только информация. Поэтому, после секундного замешательства, прикинув, что ему ничего не грозит, он расслабился и проглотил кристально-чистую жидкость с истинным наслаждением ценителя.


Кличка Пес прикипела к Сергею Сергеевичу за его врожденную способность идти по следу, добывая "нужную", имеющую денежный эквивалент, информацию. Это у него получалось здорово.

Именно поэтому к нему и обратился Контролер.

Пес владел четвертью всего криминального бизнеса Верхнего, да не города, а области. Со своими основными конкурентами поддерживал "банно-водочный" нейтралитет. А таких, то есть его размаха и масштаба, в области было еще трое.

Нейтралитет другого рода, насыщенный запахом зеленых купюр, существовал между ним, вором в законе, и официальной властью.

И те, и другие, считали, и это было верно, Пса -- честным вором.


-- А вы закусывайте, закусывайте, -- Пес говорил много, подмигивая и посмеиваясь, и собственноручно подкладывал, сидевшему с ним рядом, Лбу. --Грибочков солененьких, сам собирал, салатик, помидорчиков с участка, экологически чистые, а икорку? Кушайте, не стесняйтесь.

-- Нас интересует вот этот человек,-- к месту, как ему показалось, сказал Витек и протянул Псу цветную фотографию десять на пятнадцать, на которой был запечатлен Павел со своей женой.

Пес, промокнув жирные руки салфеткой, осторожно, двумя пальцами, с демонстративным интересом, взял карточку и, прищурив глаза, принялся ее изучать.

-- Ах, вот он, -- протянул Пес через минуту.-- И все, больше ничего? Ребята, вы смеетесь. Наш город -- ни Урюпинск. Здесь -- полтора миллиона. Надеюсь, вы не рассчитываете найти этого человека только по фотографии? -- он широко и наивно улыбнулся и, используя паузу, теперь уже сам, наполнил рюмки. -- Здравы будем.

Все одновременно выпили.

На самом деле, имея оплаченный "заказ", Сергей Сергеевич, или попросту -- Пес, получил и достаточный объем необходимой для его выполнения информации, касающейся людей, требующих "разработки". В частности, среди документов, переданных по факсу, имелась и черно-белая копия фотографии, только что еще раз продемонстрированной ему Витьком. А также биографическая справка на Родионова Павла Андреивича, занимающая всего-то полстраницы. И, что самое интересное, краткое досье на кое кого из жителей "его" города.

Сергей Сергеевич практически ничего не знал о заказчике. Пока. Почти ничего -- о разыскиваемом человеке, но он лично знал двоюродную сестру главного "фигуранта", и это -- ему активно не нравилось. И в целом, ситуация ему не нравилось. Он не знал Почему. Интуиция. Впрочем, это не относилось к сумме, переведенной на его счет в один из респектабельных банков Федеративной Республики Германии.

-- В общем... -- начал Витек, но не закончил, поперхнулся.

Он поспешно, не дожидаясь остальных, опрокинул в себя рюмку, шмыгнул носом и вобрав побольше воздуха, попытался продолжить.

-- В общем, нам известно достаточно. Он -- врач. Зовут его Павел Родионов. Здесь, в Верхнем Доле, у него две сестры, двоюродные, и три брата, тоже двоюродные, -- после короткой паузы, глупо хмыкнув, он добавил,-- по линии бабушки.

-- Другие родственники, родные?

-- Никого. Других родственников в России нет. Друзья... Знакомые... Нам неизвестно. Но родственников -- нет, это точно. Из Волгогорска он исчез приблизительно неделю назад. Семья в городе, жена -- ничего не знает, проверено. Связи на месте -- под контролем. Выплывет здесь или нет, кто знает. Наша задача -- ждать. Вроде, податься ему больше некуда. По нашим сведениям. Посмотрим.

-- Вот именно, что по вашим, -- загадочно улыбнулся Пес и, как бы невзначай, в виде реплике, бросил, -- а что натворил-то, этот ваш доктор?

-- Сергей Сергеевич, вы же понимаете, наше дело маленькое, -- медленно, не поднимая взгляда от тарелок, пробормотал Витек.

-- Понимаю, ребята, понимаю. Да, вы кушайте, кушайте. А то -- обидите.

И все трое, только что плотно отобедавшие в ресторане, подавив отвращение к еде, принялись активно поглощать приготовленные угощения.

Наконец, когда, по крайней мере, половина продуктов была уничтожена... пережевана, проглочена и подверглась действию желудочного сока в четырех здоровых, привычных переваривать все, желудках, Сергей Сергеевич вновь заговорил: -- Нет проблем, ребята. Все будет окей, мы вам поможем. Работа, в сущности, простая. И мальчишка справится. Но договор -- с вашей стороны никаких активных действий, только наблюдение. Жить будете в гостинице. В моей. Платить не надо. Оплачено. Но девочки, развлечение, питание -- за ваш счет. Я все-таки не Рокфеллер,-- добавил он усмехнувшись. -- Оружие -- оставьте у себя. Сейчас его вам вернут. Но использовать -- только для самообороны. Вдруг перейдете кому-то дорогу. И у нас отморозков хватает. Или ментам. Но это ваши проблемы. Тачку дам, даже две. Знаю, у вас -- есть, но нечего чужие номера светить. Это тоже оплачено, я, как вы сами понимаете, не альтруист. А в общем, найдем. Не сомневайтесь. Ну, что, вкусно?

И он снова превратился в добродушного пенсионера, гордящегося накрытым для дорогих гостей столом.

"Гости", шестым чувством догадавшись, что аудиенция окончена, уже выбирались из-за стола.


Начались "рабочие" будни.

Родственников у Павла Родионова, как выяснилось буквально через два --три дня наблюдения, оказалось значительно больше, чем "планировалось". У двоюродных братьев и сестер имелись непредсказуемо-многочисленные и уже взрослые дети, а также бывшие жены и мужья, и в среднем, не считая теперешних, по три на человека. И все поддерживали между собой, как ни странно, прекрасные отношения. У бывших жен и мужей -- были новые, соответственно, мужья и жены, и взрослые дети. У всех, пока еще, были живы родители. Каждая семья имела квартиру, дачу, машину. А некоторые, например, младшая сестра -- имела две квартиры, три машины и две дачи. Только доскональная проверка жилых помещений, то есть квартир и дач, заняла две с половиной недели, а к концу этого срока -- было впору начинать все заново.

Лоб и Кавказ, имея в своем распоряжении "восьмерку" и два десятка ребят, из которых половина и, вправду, была постоянно обкуренные "отморозки", способные разве что на сумасшедшую драку, с утра до вечера курсировали по городу -- проверяли "посты", ставили засады, в которые никто не попадал, словом -- боролись со скукой.

Витек, посуетившись для вида первую неделю и пользуясь командирскими полномочиями, объявил, что для успешного выполнения задания требуется координатор, и теперь безвылазно сидел в гостинице, наливаясь в течение дня коньяком или водкой.

По прошествии шести недель и Пес в Верхнем, и Контролер в Волгогорске, потеряли интерес к миссии Витька, Лба и Кавказа. Слежка продолжалась по инерции, а еще через две недели Пес отозвал своих людей. Время аренды закончилось.

В тот же день, Контролер по сотовому связался с Витьком.

-- Возвращайтесь!

Здесь он совершил ошибку. Простую, человеческую. Витек ему не нравился и, произнеся одно-единственное слово -- возвращайтесь, он оборвал связь.

Ошибка имела последствия.


С того момента, как Павел Родионов, необъяснимым образом исчез из поля зрения Контролера, минуло более двух месяцев. Точнее, два месяца и три дня. И до настоящего времени, Контролер не находил объяснения случившемуся.

Павла "вели" весь день: с восьми утра, с того времени, когда он вошел в свой рабочий кабинет. Каждое движение и каждое слово, произнесенное Павлом невзначай, фиксировалось, по меньшей мере, двумя "наблюдателями".

Вечером, около семи, он поставил машину в гараж и дошел до подъезда.

В этот момент, в квартире Павла, находящейся на пятом этаже, его поджидал сам Контролер, а с ним еще двое. (Жена Павла Валентина и дочь Людмила, с заклеенными скотчем ртами, стояли в ванной, запертой на легкую задвижку).

И он не появился. Он исчез в течение двух -- трех минут, когда последний из "ведущих" его филеров, приподняв воротник, прячась от легонького вечернего ветерка, несущего с реки прохладу, раскуривал сигарету, а затем докладывал в портативную трубку "мобильного", что объект прибыл. -- Прибыл... Да, подошел к подъезду.

И в течение двух месяцев -- никаких известий. Создавалось впечатление, что и не будет никогда.

Так думал Контролер.

Однако, шеф, сверля его холодными глазами, требовал, в качестве последнего аргумента, тело. И это было правильно, резонно.

Тем не менее, держать людей за тысячу километров, тратить средства на их содержание и охрану, казалось расточительным.


Приказ "бригада" получила в пятницу. День отъезда назначили на понедельник.

В субботу Лоб, Витек и Кавказ выставили "отходняк".

Гуляли в гостинице. Гуляли шумно, с шампанским, водкой и женщинами, "наперебой" вскакивающими на стол, чтобы исполнить "будоражащий" стриптиз. Но без эксцессов. Пес запретил. Строго-настрого. За порядком следила его же охрана, сердито-трезвая, завидующая свободным от дежурства. (Не дай бог, если Пес узнает, что прикладывался...)

-- Братаны! Мы друзья навек. Нас ждут великие дела, -- икая и расплескивая водку, провозглашал тост Лоб.

-- Братаны. Мы к вам прикипели, -- пускал слезу кто-то из местных.

Витек, сидевший с краю широкого и длинного стола, заставленного бутылками и закуской, мрачно прихлебывал водку и с тоской думал о том моменте, когда именно ему, как старшему в группе, придется явиться с отчетом к Контролеру. Погрузившись в неприятные мысли, он от огорчения вдруг тяжело ударил кулаком по столу и, конечно же, опрокинул на себя рюмку, наполненную дорогим "Абсолютом". (В бригаде Пса, следуя пристрастиям своего шефа, признавали только этот, не худший, сорт водки).

Он полез за носовым платком. Вместе с ним из заднего кармана "вечных" джинсов извлек плотный кусочек картона. Это оказалась фотография Павла с женой. Фото было то же, но изрядно поблекшее и помятое. Витек с ненавистью всмотрелся в улыбающиеся лица, затем смял карточку в своей широкой ладони и отбросил в сторону. Не дожидаясь очередного тоста, он снова наполнил свою рюмку и залпом выпил, не распробовав на этот раз вкуса. Закусил маринованными грибами и еще раз врезал по столу, посильнее.


Утро встретило всех троих, Лба, Кавказа и Витька, суровым похмельем.

Витьку, как наиболее адаптированному к подобному состоянию, пришлось спуститься за пивом. Через полчаса после того, как каждый опустошил по паре бутылок "Балтики", завязался разговор.

-- Значит, сваливаем? -- Лоб все еще облизывал губы, после последнего глотка.

-- Сваливаем. Приказ, -- мрачно откликнулся на его реплику Витек.

В последние дни ему не удавалось скрыть своего плохого настроения. Он и не старался. Впрочем, Кавказ и Лоб не обращали на это внимания, притерпелись. Да и наплевать, подумаешь, Витек, думали оба.

-- Братаны,-- как бы официально обратился к присутствующим Кавказ.-- Я, вот, на досуге подумал...

Ну и напрасно, мысленно произнесли Лоб и Витек, но промолчали.

--Так вот... Я подумал... -- повторил Кавказ.

-- Ну, подумал! Достижение! -- не выдержал Лоб.-- Рожай, рожай скорей.

-- Я подумал, -- в третий раз угрюмо повторил Кавказ,-- а не "поломать" ли нам "Фигнер"?

Старшая сестра Павла, Анастасия, жила на улице имени Фигнер.


Глава XXV

(не имеющая отношение к сюжету, повествующая, однако, о роли случая в истории).


Кто такой был или была Фигнер, знали немногие.

В Верхнем Доле по этому поводу существовало две версии.

Согласно первой -- он был герой Первой Отечественной войны, той, с французами, офицер, дворянин, знавший французский, как тогда было принято, лучше русского.

Как-то раз, то ли заблудившись спьяну, то ли задержавшись у дамы -- ее имя история деликатно потеряла -- и пропустив сигнал, оповещающий об отступлении, капитан Фигнер оказался в тылу французской армии.

В какой армии служить? Что за вопрос? Да и что значит служить вообще?

Представившись офицером армии Наполеона, случайно отставшим от своих, от доблестного авангарда, по объективной для каждого француза причине -- задержался у женщины, и рассказав все, что он знал о дислокации русских частей, естественно, на безукоризненным французском, и заслужив тем самым поощрение, наш Фигнер на время влился в ряды французов... Документы? Паспорт, военный билет? Какие документы, что вы! Стоит только убедительно соврать... Но ему у них не понравилось! А что там могло понравиться? Дисциплина наступающей армии, субординация, служебная конкуренция и скудный рацион? Не стоит и сравнивать все это со свободой, анархией и гусарщиной партизанских отрядов, состоявших из безрассудно-смелых, но не управляемых русских дворян. И он вернулся в Российскую армию. Воспользовался благоприятным моментом. Прямо во время атаки. Атака! Лошади и всадники раздувают ноздри, чувствуя запах крови, и две волны, состоящие из живой плоти и отточенной стали, несутся навстречу друг другу -- сталкиваются, разбиваются и сливаются в смертельном водовороте, а через минуту -- откатываются назад, словно прибой. Вот как раз в такое мгновение, на поле раздалась ломаная русская речь. Она прозвучала как фанфары (нет другого эпитета), перекрыв звон металла, скользящего по металлу, топот сотен пар лошадиных копыт, хрипы, ругань, стоны. А через минуту и французы, и русские могли наблюдать, как одетый в мундир наполеоновской армии молодой человек, отряхиваясь, отплевываясь и чуть прихрамывая, пошел в сторону русских позиций, продолжая громко выкрикивать, понятные для обеих сторон идиоматические русские выражения.

И никто не стрелял.

Докладывая о результатах проведенной в тылу врага разведки (уровень вдохновения среди своих превышал "французский" на сто, нет, на двести, пунктов) он порассказал такое, о! Что -- конкретно? Как сказать. Но что-то -- о-го-го!

И его признали героем! Его имя вписали в учебники, позже, его стали присваивать -- пароходам, фабрикам, улицам. Не совсем обычная для русского офицера фамилия -- Фигнер.

Существовала и вторая история.

Еврейка (с характерной для евреек прошлого века фамилией, удивительным образом совпадающей с фамилией русского офицера, героя первой отечественной войны) записалась в революционерки -- мода тех лет среди незамужних экзальтированных молодых женщин со средним образованием.

Но случилось непредвиденное. Вместо приятных вечеринок на свежем воздухе, в цветущем весеннем саду "тетушкиного дома", со сладким вином и робкими молодыми людьми с остроконечными бородками, восторженно пересказывающими своими словами "Капитал", Вера угодила в "ячейку" вечно-голодных, озлобленных нищетой и плохими оценками, студентов-разночинцев. (Разночинец, по-нашему, человек, занятый в сфере обслуживания. Врач, например).

Не буду пересказывать все перипетии ее романа со студентом-химиком. Закончилось все, к сожалению, бомбой, слепленной как раз вот этим самым любовником-химиком, которую Вера Фигнер изо всех своих девичьих сил, запустила... Она и сама не знала в кого.

И ее признали героиней. Но правда позже. После Великой Октябрьской. И ее именем стали называть те же пароходы, фабрики, улицы и детские сады.


Глава XXVI


-- А не поломать ли нам Фигнер?

Где-то в подсознании у всех троих зрела одна и та же мысль.

-- А что, -- первым откликнулся Лоб. -- Идея!

-- Идея хорошая,-- сразу же согласился Витек.-- Но надо все хорошенько обмозговать.

-- Конечно, конечно, -- почувствовав, что их формальный руководитель не против, закивали и Лоб, и Кавказ.

Слово снова взял Кавказ: -- Самое главное, знаем график. Утром она уходит на работу в половине восьмого. И до десяти -- за два месяца, пока мы здесь за нею наблюдаем... -- Кавказ чуть замялся, хотел употребить более выразительный термин, но затем передумал, -- так вот, за два месяца никто раньше десяти к ней на квартиру не приходил. Ни разу! Ё-мое.

Последние слова он все-таки подчеркнул длинным замысловатым ругательством.

-- Все верно. И баба она состоятельная, -- Лоб вопросительно посмотрел на Витька.

Все еще страдая от легкой головной боли, несмотря на пиво и привычку, Витек размышлял: -- "Вроде все чисто. Пустая квартира. Живет одна. Работает пластическим хирургом. Денежная работа. Профессия эта -- оплачивается во всем мире. Что взять -- действительно найдется. Даже если хранит она свои сбережения, ну, например, в банке. А побрякушки, колечки, сережки разные? Шуба обязательно. Техника, картины. Все должно быть в доме. Как положено. И сразу же в отрыв. Уезжаем официально. С Псом проблем не будет. Это главное. Конвенцию не нарушали. Никаких самостоятельных действий... о которых он знает. Вроде все чисто!"

-- Будем брать, -- резюмировал Витек.

-- Клево, -- довольный, что его идея нашла отклик у партнеров, сказал Кавказ.

-- В кайф, братаны, -- поддержал обоих Лоб. -- Зашибись.

Действительно, что могло им помешать? Только непредвиденные обстоятельства. Вероятность этого существовала. Безусловно. Но даже без скрупулезного математического расчета -- представлялась незначительной. ...Анастасия что-то забыла дома и вернулась минут через тридцать. Они в квартире. Ну и что? ...Анастасия заболела. Неожиданно. Гипертонический криз. Осталась дома, дожидаясь сантехника. Возможно, но... невероятно. Витек не был чересчур мнительным и его небогатое воображение не позволяло воссоздать ситуацию, в результате которой их план бы сорвался.

-- Давайте, прикинем.


Не каждое преступление подвергается предварительной проработке. Большинство из них -- кражи, нападения, убийства -- совершаются под воздействием сиюминутного позыва, когда сложившиеся условия, во-первых, провоцируют, а, во-вторых, совмещаются в пространстве и во времени с патологической, иногда, неосознанной, готовностью данного конкретного индивидуума преступить закон.

Но Витек, Кавказ и Лоб все-таки относились к категории профессионалов.

Обсуждение предполагаемых на завтра действий заняло у них минут сорок-пятьдесят и "потребовало" новой порции пива, из расчета -- по два литра на "брата".

Схема, в сущности, была простой. На "служебной" восьмерке, которая до сих пор оставалась в их распоряжении, чтобы, как правильно заметил в свое время Пес, не "светить" свои номера, подкатить к дому на Фигнер. Зафиксировать выход Анастасии. Минут двадцать подождать. На тот маловероятный случай, если вдруг она вернется с полдороги. По крайней мере, застраховаться от одной из возможных в их деле накладок. Затем -- разделиться. Лоб отгонит восьмерку, "сдаст" ее местным в обмен на "родной" "бы-эм-вышник". На это уйдет сорок-сорок пять минут. В то же время Кавказ и Витек войдут в квартиру... Здесь проблем никто не предвидел, замки -- детские, сигнализации -- нет! Не торопясь, спокойно, в их распоряжении будет не менее сорока минут, "отработают" жилплощадь. Выйдут, когда увидят свою тачку под окном. Не вернется Лоб в течение часа -- они уходят без вещей, раздельно. Крайний срок окончания "операции" -- 8.45.

Никто за два месяца наблюдения до 10.00. в квартиру Анастасии и не стучал. Позже -- заглядывали. Племянники, забегала дочь. Пару раз заезжала мать. У всех были свои ключи, что в общем-то нехорошо... Но всегда, всегда, согласно ежедневным отчетам команды "следящих", позже десяти часов утра. Почему завтра должно случиться иначе?

Далее. Задача выбраться из города и вернуться в свой родной Волгогорск. Из точки А -- в пункт Б. Дорога дальняя, но знакомая. Даже Верхний -- они теперь знают. Благо, время изучить его было.

Конечно, и в дороге всякое может случиться. Каждый водитель знает -- разные недоразумения подстерегают спешащего. Пробьет баллон, а через километр -- запаску. От ДТП никто не застрахован -- мало ли дураков гоняет по трассе и днем и ночью. Но все это -- из разряда казуистики. Шансы "взять" и чисто "уйти" -- сто к одному. Нет, тысяча к одному!

Вторую половину дня они отдыхали. Готовились к отъезду, собирались. Спиртного в рот уже не брали. Встреч с местной братвой не искали, но с гостиничной охраной распрощались дружелюбно. Когда нечего делить и отсутствует конкуренция, улыбка денег не стоит.


Глава XXVII


"Неисповедимы пути..."

Анастасия стояла под душем. А в это же время Сергей Сергеевич Коржиков, уголовник, рецидивист, добившейся два года назад титула "вора в законе", сопровождаемый, как всегда, охраной, состоящей из трех проверенных и лучших "торпед" его "бригады", по всем меркам, настоящих профессионалов, с нетерпением топтался у подъезда обычной девятиэтажки, стоявшей среди других, таких же одинаковых, в середине восьмого микрорайона, в заканальной части Верхнего Дола, что, в общем-то, было для него очень нехарактерно. Само обозначение -- микрорайон, как место проживания, как адрес -- вместо названия улицы, свидетельствовало о повторяемости, обыденности и скуке захолустья, задворках, где нет места фантазии и ярким краскам.

Но именно здесь жила Анастасия и, до сегодняшнего дня, эту отдельную двухкомнатную квартиру, доставшуюся ей после развода, пусть и не в центре города, расценивала как свою жизненную удачу. Что еще нужно ей с дочерью? Работа. Она кандидат медицинских наук, хирург, специалист в области лечения ожогов, если и не обеспечивала материально на должном уровне, то, по крайней мере, гарантировала высокий социально-общественный статус. Дочь -- пристроена. В этом году поступила в университет, на отделение экономики. С бывшим мужем, наконец-то, прервала всякие отношения. Время жалких алиментов закончилось и его полу-армянский, полу-еврейский крючковатый профиль постепенно исчезал из ее памяти. Они не виделись и не разговаривали уже два года.

Сейчас, когда Машка, дочка, названная так в честь бабушки, родовитой дворянки, по идейным соображениям оставшейся в России после семнадцатого, суетилась в передней, убегая в университет, Анастасия, просыпающаяся по утрам чуть позже -- наслаждалась "водными процедурами".

Кроме обычного утреннего душа -- здесь же, в ванной, она "имела" ежедневную порцию секса. Самоудовлетворяющего. За два года после развода Анастасия, слишком занятая, чтобы обременять себя ничего не обещающими романами, успела привыкнуть к мастурбации.

Тугие, колкие струйки прохладной воды, вырывающиеся из специальной, "многорежимной" головки душевого смесителя (новинка, приобретенная задорого не так давно -- такие она видела в американских гостиницах, когда была там несколько лет назад по приглашению одной из клиник г. Кливленда, ш. Огайо) -- массировали нежную розовую слизистую, обрамленную завитками длинных, по-восточному черных волос (обильные волосы на лобке, в промежности, на ногах она не брила принципиально. Ей самой нравилось, запуская указательный и безымянный палец под трусы, наматывать на них свою густую растительность, легонько подергивая и щекоча. Мнения мужчин по этому поводу в данный период времени ее просто не интересовали). Левой рукой она равномерными круговыми движениями поглаживала свой живот, ровный, плоский, практически не деформированный давней однократной беременностью, без характерных стрий и морщинок,

Завершив первую "процедуру", она присела, одновременно разводя бедра, создавая, тем самым, пространство, куда и направила под нужным углом поток воды. Пальчики левой руки с коротким врачебным маникюром "опустились" между губ... Ее сухие ягодицы легли на пятки, и, иногда, в момент особенно острых ощущений, мелко подрагивали.

В течение нескольких минут она ласково, то убыстряя, то замедляя ритм, гладила свою плоть, а потом, с тихим стоном откинулась назад -- осторожно легла головой на белую эмаль, расслабила плечи и свободно раскинула руки и полусогнутые в коленях ноги.

Придя в себя, она растерлась нежным миндальным маслом, не пропустив ни единой складочки, морщинки, и, накинув халат на голое влажное тело, вышла из ванной.

8.00. Пора на службу.

Чашка ароматного кофе и последующие сборы заняли от силы пятнадцать минут.

Уверенный мужской голос с повелительными интонациями заставил ее вздрогнуть, когда произнес ее имя: -- Анастасия Сергеевна, здравствуйте.

Она только что выскочила из подъезда, планируя успеть на служебный автобус проезжавший по соседней, через квартал, улице, буквально через десять минут, ровно в 8.28.

-- А кто вы?

Невысокий, грузный мужчина в длинном, ниже колен, сером пальто из плотного и, видимо, дорогого драпа, стоял прямо перед ней, широко расставив ноги.

-- Я знаете ли, спешу. Если вы по поводу кого-то из моих пациентов, давайте встретимся в моем кабинете.

-- А давайте в моем,-- он улыбнулся, но продолжал стоять не шелохнувшись и в упор разглядывать Анастасию.

-- Нет. В моем, -- повторила Анастасия не так уверенно.

-- Да что мы, право, как дети. Мы Вас подвезем, -- и обращаясь к кому-то невидимому, себе за спину, лишь слегка, ну, может быть на четверть оборота, повернув голову, сказал, -- Коля, подавай.

-- Кто это -- мы? -- поинтересовалась Анастасия.

-- Ну я. Я Вас подвезу. Зовут меня Сергей Сергеевич. Да Вы не бойтесь. У меня к вам просьба.

К ним уже подкатил серебристый "мерседес" с черными, не проницаемыми для любопытных взглядов, стеклами.

-- Прошу Вас, Анастасия Сергеевна.

Задняя дверца широко распахнулась, демонстрируя обитый натуральной кожей просторный салон дорогой машины.

-- Очень Вас прошу, это важно... для меня, -- императивные нотки исчезли из его голоса, осталась просьба.

Ничего не ответив на последнюю фразу, Анастасия сделала шаг вперед и, бережно подхваченная под руки Сергеем Сергеевичем, опустилась на мягкое удобное кресло, смоделированное старательными эргономиками, как ей показалось, именно под ее, немного сухощавую, фигуру.

Сергей Сергеевич обошел машину сзади, открыл противоположную дверь и сел с нею рядом, на сидение за водителем.

Прежде, чем машина плавно тронулась, он прикоснулся к одной из множества различных кнопочек, расположенных в подлокотнике кресла, и в салоне выросла, разделяя его на две части, переднюю и заднюю, непроницаемая для звука (и пули) стена из прозрачного пластика.

-- Какого черта! Вы что, похищаете меня?

-- Нет, не беспокойтесь. Конечно, нет. Я хочу с Вами поговорить и... чтобы нам никто не мешал. И не хочу, чтобы Вы торопились. С Вашего разрешения, я позвоню Анатолию Николаевичу... Предупредить, что Вы сегодня задержитесь.

Анатолий Николаевич Чижевский, директор НИИ "Ожоговой травмы", где и работала Анастасия, член-корреспондент Академии медицинских наук и, когда-то, лауреат Государственной премии СССР, считался строгим и жестким руководителем, ратующим за неукоснительное соблюдение трудовой дисциплины.

"Становится интересно", -- подумала Анастасия.

Тревога, появившаяся при первом обращении незнакомца, исчезла.

-- Звоните, -- она легко кивнула.

-- Ну вот, одна проблема решена,-- улыбнулся Сергей Сергеевич, после того, как спрятал трубку мобильной связи.-- Вы свободны на весь день, если, разумеется, нет ничего срочного.

"День -- неоперационный. Тяжелых больных у меня нет. Черт с ними, обойдутся сегодня без меня".

Вслух она сказала: -- Да, пожалуй, я свободна.

В ее голосе отчетливо прозвучало удивление.

-- Вот и ладненько, ладненько.

Словно не зная с чего теперь начать разговор, Сергей Сергеевич, легонько постукивая пальцами левой руки себя по колену, замолчал.

Автомобиль ровно скользил по знакомым с детства улицам и переулкам центра города. Мимо проносились витрины магазинов, изменившихся за последние годы, превратившиеся в блестящие, освещенные голубоватым неоновым светом даже в эти утренние часы, окна рекламы, броско демонстрирующие "западный" комфорт и изобилие.

Спешащие люди перебегали дорогу прямо перед носом сверкающего болида, уносящего Анастасию в другую жизнь... где теплые волны соленого моря омывают ступни, где пальмы и вино, где мужчины -- уверенны и богаты.

А прошлое, в виде тесной тридцатиметровой квартиры и спрятанного между ног душевого смесителя, неуклонно отставало, как старый "убитый" запорожец, в крайнем правом ряду.

-- Не хочется говорить... вот так... на ходу. Подъезжаем, -- через пару минут прервал затянувшуюся паузу Сергей Сергеевич.


Глава XXVIII


-- Да пошел ты! Знаешь куда? Чернозадый!

Скандал в студенческом общежитие разгорался.

-- Это -- мой дэвушка, мой, -- повторял молодой грузин с копной черных вьющихся волос, "треугольником" надвинутых на покатый лоб, крупным мясистым носом. Впрочем, все черты его лица -- были крупные. Толстые губы, как у африканца, массивный подбородок, широкие скулы. Только глаза -- были маленькие. И смотрели они из-под хорошо выраженных надбровных дуг очень зло.

Он был явно крупнее и сильнее своего оппонента -- невысокого светловолосого паренька, на вид девятнадцати -- двадцати лет, которого этот очевидный факт нисколько не смущал.

-- Убирайся, чернозадый, -- стиснув кулаки, подрагивая, или, как говорят спортсмены, "мандражируя" в предвкушении неминуемой драки, кричал светловолосый, срываясь на высокий юношеский фальцет.

-- Алексей, спокойно, -- шептала ему в ухо, стоявшая у него за спиной девушка, с распахнутыми до непредсказуемого размера испуганными серо-зелеными глазами.

Грузин, однако, несмотря на внушительные размеры и внешние преимущества -- ввязываться в рукопашную не спешил. Создавалось впечатление, что он выжидал, продолжая тупо бубнить одно и то же: -- Мой дэвушка. Дэвушка мой.

В тот момент, когда напряжение, казалось, вот-вот достигнет пика, дверь с шумом растворилась и в комнату, тяжело дыша и возбужденно переговариваясь на грузинском, ввалилось еще трое мужчин.

Быть студентами они явно не могли. Один из них обладал обширной лысиной и седыми, тоскливо обвисшими усами, а двое других не проходили в студенты по выражению лиц, широких и расплющенных, как у бывших боксеров.

Алексей, увидев подкрепление у своего противника, несмотря на возбуждение и гнев, очевидно, переполнявшие его, оказался способен оценить изменившуюся обстановку. Он примирительно улыбнулся, расслабил плечи, разжал кулаки.

-- Геноцвале, вышло недоразумение, -- весело произнес Алексей, разведя в стороны руки, доброжелательным жестом приветствуя вошедших. -- Твоя девушка, твоя. А я тогда пошел.

-- Идэ, дорогой, идэ.

Прежде чем уйти, Алексей вполоборота повернулся к девушке, мягко коснулся губами ее щеки и широко улыбаясь, двинулся к входной двери...

-- Таня, не бойся, -- услышала она шепот вовремя мимолетного поцелуя.

Проходя мимо грузина-студента, стоящего впереди своей "группировки", вновь прибывшие почтительно держались за ним, обходя его по левую руку, пристально смотря в малюсенькие глаза-пуговицы и, тем самым, отвлекая его внимание, Алексей неуловимым движением правой кисти извлек из-под брючного ремня длинное гибкое лезвие (ручкой которого являлась часть пряжки) и точно, и резко, и без колебания вогнал его молодому грузину в грудь, под четвертое ребро слева.

Он успел отскочить назад и тонкая струйка крови, вырвавшаяся под напором из раны, его не достала.

Те трое, которые стояли сзади, все еще ничего не поняли. За массивным корпусом своего вожака, им не были видны молниеносные манипуляции, выполненные Алексеем.

На долю секунды, в комнате наступила абсолютная тишина -- все присутствующие затаили дыхание, потом раздался необычный булькающий звук, напоминающий тот, что возникает, когда под водой сжимают камеру, отыскивая прокол, а затем, еще через мгновение, раздался грохот рухнувшего тела.

...Он лежал на животе, подобрав под себя руки. Голова лбом упиралась в пол, и его массивное тело вдруг заполнило пространство. Казалось, оно занимает не только квадратные метры старого вытертого ковра, но уменьшает и объем комнаты, как бы придавливая все предметы сверху.

-- Вах. Что ты наделал, -- тихо произнес лысый, почти не шевеля губами.

Все трое оцепенело стояли на том же месте, загипнотизированные видом мертвого тела. Только лица их -- побелели, да зрачки обезумевших от ужаса глаз, расширились максимально.

-- Вах, что теперь... -- опять повторил он, постаревший сразу еще на десяток лет.

Фразу он не закончил. Вопросы, на которые надо сейчас отвечать -- были ясны без слов. Что будет с ними, со всеми участниками происшедшего? Что делать? Страх за свою судьбу переполнял всех троих. А как поступить с Алексеем -- решат без них. Никто и не попытался, здесь на месте, отомстить обидчику.

Обычная бытовая ссора двух студентов, которым нравилась одна и та же девушка, только что, минуту назад, разожгла огонь войны. И сколько человеческого мяса обуглится в этом пожаре -- кто знает? А им -- держать ответ. Что произошло? Как? Почему не уберегли сына великого Автандила, главы "Кутаиси", "семьи" известной не только на территории России и Грузии, но и в Колумбии, и в Соединенных Штатах -- единственного сына человека, который движением своего пальца начинает войны или... прекращает их.

Пожилой и лысый, с седыми усами, приходился убитому двоюродным дядей и, в свое время, возглавлял охрану и самого Автандила. Звали его Виссарион. Возможно, ему сохранят жизнь. Остаться в живых у двух других телохранителей -- шансов практически не было.

Наконец, шок первых минут прошел.

-- Я -- "уберу", а затем -- "разберемся". Я никуда не денусь, вы же знаете.

-- Нет,-- решительно возразил Виссарион. Как видно, только он имел право голоса.-- Нет, тело -- наша забота. Мы увезем его сегодня же.

Последние слова были обращены не к Алексею, а предназначались его спутникам.

-- Сегодня же! -- утвердительно повторил он, как будто кто-то ему возразил. --А к тебе -- придут. К отцу, я думаю. Разбирайтесь... А ее -- лучше убей. Лучше для всех, -- он кивнул в сторону Татьяны, которая, не издав ни звука, все это время стояла прижавшись к стене, словно надеялась в нее провалиться и исчезнуть из этой комнаты, наполненной страхом и смертью.

-- Нет.

-- Смотри. А сейчас -- уходите. У нас дела.

Несмотря на недосказанное, Алексей и грузины хорошо понимали друг друга.


Глава XXIX


-- Присаживайтесь, Анастасия Сергеевна.

Комната, куда Анастасия со своим спутником и двумя или тремя его телохранителями поднялась в скоростном лифте, напоминала музей.

Картины, в неброских и поэтому, наверное, дорогих рамах  -- были, разумеется, подлинники, всемирно-известные шедевры. Мебель -- вызывала восхищение, словно это было произведение искусства, при этом, отметила Анастасия, имело место соответствие объема, формы, цвета, что определенно подразумевало работу профессионального дизайнера. Пушистый персидский ковер поглощал не только звук шагов по нему, но и всякий посторонний шум. Мягкое освещение, не полумрак -- намек на интим, а просто не яркий, приглушенный свет и музыка Шопена, льющаяся откуда-то сверху, словно теплый дождь посредине лета, дополняли впечатление, ограневая и шлифуя его.

Все в интерьере произвело на нее впечатление своим вкусом, богатством, роскошью.

"Кто он? -- подумала Анастасия, оценив обстановку и внимание к своей персоне. -- Бывший член политбюро, номенклатура? Современный промышленник или гангстер, что в общем-то одно и то же? Известный писатель или музыкант? Кто?"

Она молчала, отвечая ему лишь кивками головы или опущенными веками.

-- Проходите, садитесь.

Она присела на краешек кресла, рядом с изящным столиком, инкрустированным малахитом. Напряженная, с прямой, как стела, спиной, она пока не позволяла себе свободно откинуться на спинку, чтобы утонуть в его мягких подушках и в чужом великолепии, и в чужой жизни.


Глава XXX


Они расстались они вчера. Сегодня Сергей Сергеевич узнал его с трудом.

Алексей с трудом выбрался из автомобиля. Кисти рук, скованные за спиной наручниками, лезвиями впивающиеся в кожу, уже потеряли чувствительность. Его лицо со свежими кровоподтеками, переломленным носом и разбитыми губами, распухшими деснами и черными проемами выбитых зубов, казалось, постарело лет на десять, а постоянно полуоткрытый рот -- дышать через нос он не мог -- придавал ему придурковатое выражение.

Алексея сопровождала бригада убийц, киллеров, состоящая из четырех кавказцев. Вероятно, грузин, учитывая происхождение Автандила, подумал Пес, хотя полной уверенности у него в этом не было, они могли быть и абхазцы, и чечены. Не все ли равно. Он не различал эти народности. Для него, как и для Алексея, они были, есть и будут -- чернозадые.

Помимо четверых убийц, присутствовал фотограф, в задачу которого входило, как можно подробнее запечатлеть процедуру казни, и двое нейтральных наблюдателей. Один из них принадлежал к казанской "семье", а второй -- представлял влиятельную московскую группировку. Как известно, Москва контролировалась несколькими, приблизительно равными по своим возможностям, соединениями, часть из которых была сформирована по национальному признаку. Человек "из Москвы" считался азербайджанцем. Таким образом, в комиссии наблюдателей поддерживался паритет наций.


С момента убийства прошел месяц.

Все это время Пес, несмотря на полную бесперспективность, пытался, используя связи и деньги, добиться смягчения приговора, который вынесли его сыну на съезде "авторитетов", созванном по инициативе Автандила. И хотя на этом съезде северокавказская группировка оказалась в меньшинстве, ослабленная в результате военных действий в Чечне и не прекращающейся междоусобицы в Грузии и Абхазии, но приговор, вынесенный по "понятиям", был единодушным -- смерть!

Смерть -- за смерть, око -- за око.

Впрочем, не во всем Автандилу пошли на уступки. Требование отрубить Алексею голову и представить ее в качестве вещественного доказательства, вызвало негодование среди русских делегатов. То же самое касалось и места приведения приговора в исполнение -- только в родном городе! А иные изощренные восточные методы казни даже не обсуждались -- расстрел!

Удивительно легко, Пес согласился на то, чтобы передать Алексея в руки исполнителям за двадцать четыре часа до назначенного времени. И хотя этот пункт и предусматривал отсутствие следов членовредительства на теле Алексея, а для контроля за всей процедурой и выделялись наблюдатели, все знали, что ожидает молодого человека в течение этих суток.

Остальные детали протокола представлялись несущественными... Как-то -- обязательное присутствие отца, то есть Пса, конкретное количество минут, отпущенных на прощание, обязательное фото -- до, в момент и после... Не на память, а с целью неопровержимо подтвердить "торжество справедливости".


Сентябрьский лес, наполненный ароматом хвои и черемухи, разнокалиберным птичьем голосом и свистом, хрустом сухих веток и листьев, свернутых в рожки и сорванных легким ветерком и брошенных под ноги и звериные лапы -- все настраивало на сентиментальный лад.

Алексей вдыхал чистый лесной воздух и ни о чем не сожалел. Страха он не испытывал. Боли не чувствовал. Его болевой порог и так был чрезвычайно высок, а перед тем, как отдать его "грузинам", ему ввели "лошадиную" дозу наркотика -- такую, что хватило бы и на троих.

С него сняли наручники и подвели к сосне.

Столетний ствол дерева, обильно облитый густой тягучей светло-желтой смолой, напоминающей янтарь, почувствовал, как человеческие руки обняли его, как горячая щека и губы прильнули к нему с прощальным поцелуем, а потом четыре пули, немного потеряв в инерции, пролетая через черепную коробку, вошли в него, неся на себе микроскопические кусочки костей, мозгового вещества и крови... и затерялись в сердцевине.

Эхо выстрелов растворилось в чистом утреннем звоне начинающегося дня.

Четыре машины, одна за одной, с небольшим интервалом, негромко прошуршали шинами по мягкому ковру осеннего леса. Шум двигателей замолк вдали.

Осталась сосна. На уровне человеческого роста на толстом стволе виднелось свежее повреждение -- небольшое дупло с неровными расщепленными краями. Светло-зеленная внутренняя древесина и светло-коричневые чешуйки коры местами были покрыты бурыми пятнами.

Эта сосна -- случайно выбранный немой свидетель -- стояла чуть поодаль от остальных деревьев. Одинокая, несгибаемая, изнасилованная.

Странно и удивительно, но Алексей, действительно, желал умереть. Страстно и искренне.


В то же день, к вечеру, Сергей Сергеевич приехал к Анастасии.

Она ждала его, не находя себе места. Рассматривая свое отражение в огромном, в полстены, зеркале, она постоянно ловила себя на мысли, что только что, полминуты назад, она уже смотрелась в него. Все в порядке... Одетая в длинное узкое вечернее платье темно-бордового цвета, с голой, до поясницы, спиной, с горящими от волнения глазами -- она была великолепна. Пожалуй, впервые в жизни она одела на себя подобное произведение "от кутюр" и сейчас ее спину покрывали предательские мурашки. Тонкие длинные пальцы нервно потрагивали поблескивающие бриллиантами серьги и поправляли короткие волосы, уложенные парикмахером-модельером в сложную прическу, имитирующую небрежную утреннюю взлохмаченость.

Она открыла входную дверь еще до того, как умолк переливчатый звук звонка и отступила на два шага назад.

Сергей молча стоял перед ней. Немолодой мужчина, грузный и отяжелевший, с усталым неподвижным лицом, пересекаемым жесткими складками и глубокими морщинами. Он выглядел старше своих лет. И только его глаза, неизлечимо больные и веселые одновременно, умные и влюбленные, глубокие, как океанская впадина, таинственные, как пещера, опасные, как горы -- сейчас говорили, кричали, пели о любви.

Он сделал те же два шага вперед, подойдя к ней вплотную...

И она "упала" к нему на грудь. И заплакала и прижалась сильнее...

-- Все хорошо, все кончилось, успокойся, девочка.

Он шептал что-то еще, но вот его жадные губы не поймали ее полураскрытый рот...

Предвосхищая тот момент, когда ее платье соскользнуло с плеч, Анастасия намочила свои трусики неудержимым потоком своего желания.

Ночь они провели вместе. Впервые.


Глава XXXI


Три месяца назад, незадолго до того, как в городе появилась "бригада" из Волгогорска и началась слежка, Анастасия вернулась из Австрии. Она отдыхала там не первый раз. Жалко, что Сергей не сумел вместе с нею "выбраться". Дела, как объяснил он ей, не позволили ему отлучиться из города. Но Алекс, его сын, живущий в Австрии вот уже скоро пять лет, как всегда был на "высоте". Развлекал Анастасию, как мог, и как ему позволяли средства. Приличные, достойные средства. Анастасия даже не ожидала такой насыщенной и веселой программы.


Благословенная Австрия!

Вена -- столица великих композиторов Европы!

Гайдн, Моцарт, Бетховен, Шуберт, Штраус, Брамс... а еще -- Шенберг, Берг, Веберн, Малер, Брукнер!

Дорогие замечательные меломаны, добро пожаловать в Австрию!

(Любителям тишины -- посоветуем Эльсинор. Местечко в Дании -- там искусственно мрачно и тень отца Гамлета, говорят, до сих пор кашляет по утрам.)

И Моцарта, и Бетховена, и Штрауса -- в Вене боготворят! Ими по-настоящему гордятся, им поклоняются. Легенды о бедности и нищете, преследовавших гениев при жизни, об общих могилах, заполненных -- для острастки -- известью, придумывались, как выяснилось, в СССР.

Австрияки, милые, добрые, вежливые, напротив, искренне верят в веселый нрав своих любимцев и кумиров.

Беззаботный Моцарт, даривший бриллиантовые серьги направо -- налево, каждой понравившейся женщине...

Бетховен, вечно полупьяный, потреблявший немереное количество вина и оглохший именно вследствие этого -- некачественное вино содержало консерванты на основе ртутных соединений, обладавшие ототоксическим эффектом -- он покупал дома и новые квартиры по четыре раза в год.

Гайдн, Шуберт, Штраус -- красавцы и острословы, путавшие имена любовниц, не справляясь с проблемой больших чисел.

Анастасия, в сопровождении Алекса, посетила в этот приезд Государственную Венскую оперу. И не один раз -- дважды! "Дон Жуан" Моцарта и "Федора" Джордано с самим Доминго в главной роли! Она сохранила билеты. А мюзикл "Бал Вампиров" в постановке Романа Полански в Raimund Theater? Непредсказуемо! Весело! Действо, которое запоминается на всю жизнь! Имя режиссера говорит само за себя. Как? Искрометно! Фантосмогорично! Восхитительно. Конечно, аншлаг! Билеты -- по сто долларов. Неважно, стоило того. Анастасия жалела об одном - в этом году она пропустила знаменитые Венские балы. Они продолжаются всю зиму и самый чудесный -- второго марта в Венской опере. Мужчины -- во фраках, дамы -- в бальных платьях. При входе каждая дама получает дорогой подарок. Сюрприз!

Но ей не с кем поделиться впечатлением, кроме Сережи, конечно. Ах, когда-нибудь, через год или два -- они побывает там вместе, обязательно с Сережей. Они закружатся под вечную музыку в головокружительном вальсе. Она уверена! А сегодня -- "Спасибо, Алекс". Она отдохнула чудесно. Кто бы знал, как не хотелось ей возвращаться домой, снова начинать работать. Ох, как она устала смотреть на обожженные лица и сгоревшие конечности, а самое главное -- дышать... тем специфическим ароматом ожогового отделения, вобравшим в себя, помимо запаха горелого мяса и распадающихся тканей, тошнотворный дух гноя, коим, в отделении, где лечат больных с ожогами различного происхождения -- термическими, химическими, электрическими, где нет "чистых" больных, а все -- инфицированные, пропитано все: каждый предмет, каждый кубический сантиметр воздуха. Да и работа в своей клинике, которую она сумела создать три года назад, сама, практически без Сережиной поддержки, уже не приносит того, первоначального, морального удовлетворения. Хотя и обеспечивает пока материально, впрочем so -- so. Ей до безумия надоели "фартучные" животы, вываливаемые под липосакцию, и обвисшие груди, что требуется подтянуть до форм девочек из "Плейбоя", и отекшие веки -- будто полные слез веки.

Но все это временно! Скоро Сережа, как обещает, уйдет из дела. Они смогут уехать, например, к Алексу, его старшему сыну от прошлого брака. После смерти первой Сережиной супруги, она успела к нему привязаться. И он ей обязан. Он помнит об этом и благодарен искренне. А можно обосноваться в Штатах. Ее дочь, смешная неряха Машка, выскочила замуж за американца пару лет назад, родила там и теперь в Россию ни ногой. Звонит раз год, по обещанию. А-а, где угодно, куда -- угодно. Денег у Сережи достаточно.

Анастасия еще раз посмотрела на себя в огромное, в полстены, зеркало. Указательным пальчиком, смоченным дорогими французскими духами, легонько коснулась за ушками и, видимо, удовлетворенная тем, что увидела, отворила входную дверь.

На пороге стоял, занеся руку, чтобы надавить на кнопку звонка, высокий, худощавый, загорелый мужчина и застенчиво улыбался. Во всем его облике было что-то знакомое, но давнее, забытое. Образы, медленно выплывающие из закоулков памяти, относились к далекому детству и юности.

-- Павел!

-- Стася!

Они обнялись, неловко расцеловались.

-- Едва тебя узнал,-- не зная с чего начать, помогая себе движениями рук и пальцев, первым заговорил Павел.

-- Постарела?

-- Что ты, что ты. Совсем не изменилась, -- заволновался Павел.

-- Да брось ты! Сколько лет не виделись! Лет двадцать?

-- Да, что-то в этом роде. Постой-ка... С семьдесят пятого. Точно! Я тогда последний раз приезжал в Верхний. Потом -- не виделись.

-- Давно.

-- Пожалуй.

Анастасия, первой отбросив ностальгическую интонацию в беседе, заулыбалась и оживленно произнесла: -- Послушай, дорогой, я одета и выхожу. Но на службу, конечно, теперь не пойду. К черту! Давай я смотаюсь в магазин. Потому что у меня даже сыра нет. И спиртного, кажется, тоже нет, а потом, когда вернусь -- я быстро -- ты мне все, все расскажешь! Посидим, поговорим. Я на машине. Минут двадцать -- двадцать пять, потерпишь?

-- Конечно! Но я с тобой.

-- Хорошо. Пошли.

8.18. Витек отметил, что Анастасия вышла на три минуты позже, чем обычно -- она, как сложилось у них мнение, отличалась пунктуальностью, но значения этому не придал.

Она уверенно подошла к своей "фелиции" темно-вишневого цвета.

Сегодня в ее походке и задранном кверху подбородке, чувствовалась некая необычность, веселость что ли, беззаботность.

Обратив внимание и на это, и посчитав неважным, Витек ошибся во второй раз.

В тот момент, когда Анастасия, находясь в паре шагов от своего автомобиля, уже прикоснулась к чувствительному пульту дистанционного управления и центральный замок щелкнул, одновременно отпирая все четыре двери, из подъезда вышел высокий, сухопарый мужчина, одетый в серую брезентовую куртку и широкие, свободного кроя штаны цвета хаки. Он чуть замешкался, словно не зная куда идти, а затем направился к той же машине. Проходя мимо Анастасии, он во весь рот улыбнулся, что-то сказал и тут же сам громко рассмеялся, откинув голову назад.

Только сейчас трое "наблюдателей", сидевших в своей "восьмерке" метрах в ста от объекта "слежки", напротив следующего по нумерации дома, обратили на него внимание. Секунда, две, три... Он скрылся в глубине салона, заняв место впереди, рядом с Анастасией.

-- А это кто? -- в унисон произнесли одну и ту же фразу Лоб и Кавказ.

Витек задумался. Что-то знакомое почудилось ему в "откиде" головы: -- Не знаю.

-- Он из подъезда вышел? -- задал вполне разумный вопрос Кавказ.

-- А хрен его знает,-- Лоб пожал плечами.

-- Я тоже не видел,-- подтвердил Витек.

-- Может быть -- сосед? Случайно столкнулись, когда вышли из квартир, или из подъезда. Попросил подвези. А что? А, может быть -- любовник? Мужиков она должна к себе водить или нет?

-- Баба? Должна.

-- Факт,-- пришли все к единому мнению. -- Вот она и водит.

Прошло пять минут с того момента, как "фелиция", управляемая умелой женской рукой, выехала со двора. Бандиты ждали.

-- Кто он, кто? Не все ли равно? Я думаю, продолжаем действовать, как договорились, -- вертясь из стороны в сторону, сказал Лоб.

-- Еще пять минут, -- напомнил Витек.

-- Пять минут, пять минут, ой, как быстро пробегут, -- кривляясь пропел Лоб.

Согласно разработанному плану, ему отводилась роль водилы. Вот ему и не терпелось. Хотелось пораньше "отвалить", раньше вернуться. Ведь он, в отличие от Витька с Кавказом, узнает о ценности добычи на сорок минут позже. Именно эта мысль заставляла его беспокойно подпрыгивать и ерзать.

-- О'кей. Пошли, Кавказ. Ну, Лоб, до встречи.

Витек вышел из машины, как бы невзначай, но в то же время "цепко" осмотрелся, и, не спеша, направился к подъезду, откуда пятнадцать минут назад вышли брат с сестрой, Павел и Анастасия.


Пес "слушал" их до этих слов. И в гостинице, сутки назад, он тоже "слушал". Там прослушивалась не только комната, где проживали в течение двух месяцев гости, но и все остальные помещения, включая туалеты и ванные комнаты. А в автомобиль, который до последнего дня оставался в распоряжении бандитов из Волгогорска, сегодня, дополнительно к микрофону, установили радиомаячок. Так, на всякий случай.

И Пса, как и готовящуюся к ограблению троицу, заинтересовал незнакомец, подсевший к Стаси в машину.

"Ну, это потом. Сама расскажет".

Он нисколько не сомневался, что остается единственным мужчиной в ее жизни и не ревновал.

Глупость простых "быков", "торпед", какими были Витек, Кавказ и Лоб, не удивила его. Болтать, как они, не беспокоясь о времени и месте, могли только последние лохи. Но неосмотрительность того, кого он заочно знал под кличкой Контролер, разочаровала. Доверить дело не тем людям, не научить, не проинструктировать... Какая накладка! Значит, он не так и умен и осторожен, как о нем говорят.

За два прошедших месяца, Пес навел кое-какие справки. Понюхал, прошелся по горячим следам и, в целом, составил, как из разноцветных перемешанных пазлов, верную картинку.

Контролер возглавлял небольшую организацию, для которой подходил бы термин, конкретизирующий род ее деятельности -- "синдикат убийц". (Почему подобные преступные банды называют синдикатами, а, например, не трестами, артелями или корпорациями -- сказать сложно. Повелось). Еще более вероятно, что Контролер был в иерархической лестнице, все-таки, вторым, так сказать, исполнительным директором, но не генеральным. Кто реально стоит во главе, Пес не знал. Пока. Но очевидно, что тот человек не имел прямого отношения к "честным ворам" и, как раз поэтому, был опасен и непредсказуем.

В данный момент, однако, ситуация не казалась Псу угрожающей. Все происходило под его контролем, согласуясь с его волей и желанием.

"Ребят, конечно, придется убрать. Жаль. С другой стороны, такого быдла -- в пору конкурсы устраивать, экзамены принимать, отбоя нет. "Миссию" свою они завершили. Об этом они доложили, получили приказ возвращаться. А там... Где они затерялись? Дорога-то -- в пол-России. Ищите их сами, волгогорские коллеги. Мы свою работу выполнили аккуратно. Да и кто их будет искать? Пропали, ну, и черт с ними".

Такой исход Пес предвидел и просчитывал сразу, с самого начала.

Когда к нему, два месяца назад, через заслуженных и доверенных посредников, обратился за помощью Контролер, они легко достигли соглашения, обоюдовыгодного, как им показалось на первый взгляд. Но просматривая "оперативную" информацию, а Пес не был бы самим собой, если бы хоть что-то упустил или передоверил, он неожиданно наткнулся на фамилию Волошиной Анастасии Сергеевны, проживающей по улице Фигнер, дом N..., квартира N... . Она оказалась двоюродной сестрой Павла Андреевича Родионова, главного фигуранта. В детстве, как следовало из дальнейших документов, они были довольно близки и несколько лет, когда им было по десять-двенадцать, воспитывались практически в одной семье. ...Случай, демонстрирующий переплетение судеб в нашей короткой земной жизни, на нашем небольшом голубом шарике.


Глава XXXII


Сергей Сергеевич любил Анастасию.

Впервые они встретились пять лет назад.

-- Я налью Вам? Коньяк, водка, шампанское? Анастасия Сергеевна, расслабьтесь, пожалуйста. Вы не в кабинете у своего директора. Даже нет... Так сидели только перед генеральным секретарем.

Анастасия улыбнулась и, наконец-то, откинулась назад, на мягкую, слегка пружинистую спинку. Она приняла ее, словно обхватила теплыми невесомыми ладонями, и у Анастасии появилось чувство, будто она сбросила с плеч тяжелый угловатый рюкзак.

-- Коньяку, немного, -- как и большинство российских хирургов, она предпочитала коньяк. Привыкла.

Бутылка коньяку. До того как в стране стали "гулять" деньги... приличные деньги, на которые можно купить машину, дом, уехать отдыхать к морю, в Ниццу, например. Так вот, до этого благословенного "нового" времени основной формой гонорара за успешно проведенное лечение являлась бутылка коньяку, иногда, дополняемая килограммами мяса или масла, и высушенной до "ржавчины" рыбой. Почему среди населения считалось, что хирурги

и их семьи употребляют именно эти продукты -- хирурги предпочитали не задумываться.

Впрочем, к коньяку быстро привыкали. Если молодой начинающий хирург каждую вторую бутылку ухитрялся приносить домой, тем самым "обеспечивая" праздники, то, проработав лет десять и несмотря даже на "удвоение" "гонорара", сэкономить что-то про запас -- ему уже никак не удавалось. Бутылку вскрывали прямо в ординаторской через пять-пятнадцать минут после "передачи" и через две-три, соответственно, после того, как очередной выздоровевший, а чаще -- его родственник, закрывал за собой дверь, удовлетворенный прощальной беседой, и, в зависимости от количества свободных хирургов, в данное время, в данном месте, разливали на двоих, троих... пятерых. Качество коньяка определяло уровень благодарности. От трехзвездочного азербайджанского, названного в честь полуострова Апшерон -- "низкий сорт", до пятизвездочного армянского -- того, старого, с голубой этикеткой.. Те, кто дарили "такой" коньяк, были вправе рассчитывать на то, что доктор их запомнит. Им, то есть бывшим больным, "давали" номера своих телефонов, а иногда -- брали у них и записывали в дешевые растрепанные блокноты, но вскоре теряли их, не сожалея. И чем выше был рейтинг у хирурга, тем меньше телефонов хранилось в его записной книжке, а не наоборот. Почему? Потому что у хирургов большое самомнение. Очень.

Анестезиологи и врачи-лаборанты, включая, конечно, и уважаемых всеми патологоанатомов, предпочитали водку. То есть они пили, в принципе, все, но предпочитали -- водку. И опять -- в силу привычки. Ведь им никто ничего не дарил!

"Да за что? За вскрытие?" -- несправедливо рассуждало население.

Но так повелось и что тут поделать. Но имелась другая статья. Спирт! Чистый, медицинский. Он поступал в каждую лабораторию, начиная от самой убогой, маленькой, хуторской -- до уровня центральных институтов. И из того же расчета. На один анализ -- икс граммов, на другой -- столько-то. На вскрытие (трупа, кого же еще) -- двести пятьдесят граммов, и не меньше. Чистого, медицинского. То есть приблизительно -- бутылка водки! Вскрытие -- бутылка, еще одно -- бутылка. Но, правда, на двоих, потому что в этой процедуре обычно участвует и санитар. Но зато -- не поровну. Санитар он и есть санитар -- не доктор. Далее, антишоковый тридцатитрехпроцентный спиртовой раствор для внутривенного введения! Его регулярно выписывали и получали! все! реанимационные отделения Советского Союза! Все! Этот раствор вообще никогда не вводили пациентам! А куда он исчезал? А экзотические препараты тех времен! Когда они ничего не стоили! Леспенефрил -- как название духов. Есть что-то французское и загадочное... И точно -- препарат французский. Леспенефрил -- прозванный "анисовой водкой", семидесятиградусный спиртовой раствор по вкусу напоминающий нашатырно-анисовые капли, знакомые каждому с детства. Препарат, улучшающий функцию почек, и это помимо "основного" эффекта! А настойка боярышника! А настойка пиона! Эх! Но все-таки среди врачей этих специальностей основной объем употребляемого алкоголя приходился на спирт -- "казенку". Поэтому -- они и предпочитали водку.

Особую группу составляли избалованные гинекологи. Они  пили шампанское! Коллективы в основном женские и больные, естественно, женщины. И пить шампанское -- сам бог велел. А впрочем, все пили всё...

Анастасия любила коньяк.

-- Коньяку? "Хенесси"? Xорошо? А себе я накапаю водочки, -- пока он разливал -- коньяк в высокий пузатый фужер, размером, как говорят в медицине, с голову ребенка, а водку из красивой бутылки матового стекла -- в небольшую хрустальную стопку, Анастасия постаралась еще раз осмотреться.

Ее первое впечатление о богатстве и роскоши не изменилось. Но сейчас, среди непривычного интерьера, она вдруг почувствовала себя уютно и естественно. Это показалось удивительным. То ли богоугодная музыка Шопена, то ли фермоны Сергея Сергеевича и его умные глаза, грустные, как у усталого льва, были тому виной. Ей не захотелось в этом разбираться.

Они пригубили напитки. Он нервно облизал губы под вопросительным взглядом Анастасии и перешел к делу.

-- Дорогая Анастасия Сергеевна, мне нужна Ваша помощь.

Она кивнула, поощряя продолжить.

-- Да. Я бы просил Вас... Очень! ...Выполнить пластическую операцию. Близкому мне человеку. Срочно.

-- Что значит "пластическую" операцию? Какую?

-- Какую? Ах, да, я понял. Для Вас существуют различные виды операций. Но я имею в виду операцию по изменению внешности, лица. Вы понимаете? Сделать другое лицо. Неузнаваемое! Срочно!

Он задумался, а затем, как человек, которого только что осенило, медленно, словно не зная, чем закончит фразу, сказал: -- Нет. Надо выполнить такую операцию двоим. И третий раз повторил: -- Срочно.

-- Сергей Сергеевич, Вы обратились не по адресу. Я не занимаюсь пластической хирургией.

Она сделала маленький глоточек, подержала коньяк на языке, почувствовав его аромат, густой насыщенный вкус, и только потом проглотила. Затем продолжила: -- Я хороший хирург. Я думаю, что очень хороший, но в своей, довольно узкой, области. Не бывает хирургов, которые оперируют все. Это ошибочное представление. Опытный оператор, при некоторой теоретической подготовке... другими словами, если в хорошей книжке прочтет описание... может попытаться выполнить операцию, которую он ранее не делал и не видел -- сразу, по бумаге, с листа, но и это возможно, только если уровень технической сложности операции не превышает определенный предел. И вы сами понимаете, это не то, что Вам нужно. К сожалению.

-- Милая Анастасия. Можно я не буду называть Вас по отчеству? Прежде чем обратиться к Вам, я навел справки. Простите меня за это. Я знаю, что вы не просто хирург, а замечательный хирург, что ваш профиль... или специализация, не знаю, как правильно, носят такой характер, который соприкасается с реконструктивно-восстановительной хирургией. Я верно употребил термин? -- он улыбнулся краешком губ.

-- Да. Последствия ожогов лица в некоторых случаях требуют выполнения оперативных вмешательств с использованием элементов пластической хирургии. Сложно выразилась? Одним словом, вы отчасти правы, но только отчасти. Но почему я? Обратитесь к любому специалисту, но именно в этой области. Заплатите деньги и вам с радостью помогут.

-- Не могу! Я не могу обратиться в клинику, занимающуюся пластической хирургией, и, даже минуя официальную процедуру, к кому-то из пластических хирургов. Это слишком просто проверяется. Сейчас я Вам все расскажу.

Он допил водку, не закусил, а только выдохнул, и несколько секунд сидел неподвижно.

За это короткое время, в полминуты, не больше, Анастасия вдруг рассмотрела в его глазах и печаль, и смятение.

Она чуть привстала, подавшись вперед, через стол дотянулась до него рукой и своими длинными тонкими пальцами коснулась его предплечья: -- Расскажите.

-- Моего сына должны убить. Он приговорен. Нет, конечно, не органами... Вы знаете, я -- влиятельный человек и многое могу в этом городе, в этой стране, поверьте мне на слово, но, безусловно, не всесилен. И в сложившейся ситуации ничего, н-и-ч-е-г-о не могу изменить. Но смириться с этим -- тоже не могу!

Анастасия слушала молча, не перебивая, и лишь изредка бросала на него короткие быстрые взгляды.

Ровный уверенный голос подчеркивал его внутреннюю силу. С каждой минутой разговора он все больше и больше привлекал ее к себе, вызывая живой неподдельный интерес и... желание остаться рядом.

-- Наверное, мой сын не прав. Он убил человека! В существенной степени, тот виноват в этом сам. И, вероятно, так думает Алексей, сын, да и убитый был подонок и сволочь. Но в любом случае, сын не прав. А значит -- и я! Но поступить по-другому не смогу. Я спасу сына и прошу Вас мне помочь.

-- Продолжайте.

-- Необходимо изменить его лицо. Только что, несколько минут назад, мне пришла в голову мысль, которая обезопасит нас. Да, да, теперь уже и Вас. И возможно благодаря этой идее -- нам удастся осуществить задуманное.

-- Я пока не сказала -- да. Но интересно, что за новый план?

-- Это пришло мне в голову в Вашем присутствии. Вы хорошо на меня действуете,-- он грустно улыбнулся.-- Создание двойника...

-- Но, -- растерянно начала Анастасия, постепенно осознавая смысл предложения,-- это означает, что убьют другого человека, невиновного. Я правильно поняла? И кому Вы уготовили эту роль?

-- Да, -- утвердительно кивнул Сергей Сергеевич.-- Правильно. И такой человек -- у меня есть. Он -- больной. Он сам стремится умереть. Возможно, помочь ему -- благое дело. Эвтаназия, так, кажется, это называется?

-- Нет, не так! Эвтаназия -- это создание легкой смерти для умирающего, безмерно страдающего человека. И, между прочим, большая часть населения планеты считает такой метод умерщвления -- убийством!

-- Кстати, и этот человек, о котором мы говорим, убивал... И поэтому, по вашим представлениям, он заслуживает смерти.

-- Как у Вас просто: заслуживает смерти! Вы что -- Господь бог? Или прокурор? И он -- чей-то сын! Вы об этом подумали?

-- Он -- убийца!

-- Ну, знаете ли, Сергей Сергеевич, не много ли убийц окружают Вас?

-- Много, -- он пожал плечами.

Она решилась спросить: -- Если это не прозвучит нескромно... Кто Вы?

-- Вы угадали. Я -- из другого мира, не знакомого вам, надеюсь. Не буду скрывать. Мог бы, не слишком кривя душой, представиться бизнесменом. Это почти правда. Но не хочу обманывать Вас и себя. К чему? Хочу быть честным перед вами. Я из мира, где насилие, убийства, да, да, убийства людей -- обыденные вещи. Это просто метод управления, способ ведения дел, если хотите, форма менеджмента. Это жестокий мир, взыскивающий высокую плату за допущенные ошибки. Как сейчас с меня.

-- А если я все-таки откажусь? Вы будете мне угрожать?

-- Нет, Вам не буду. Я отвезу Вас на работу, -- он мельком посмотрел на часы. -- И буду думать. У меня большая проблема.

Она поверила ему. Поверила, что он спасет сына, что те, кто погиб или погибнут, хуже, чем он и она. Она поверила своему чувству, зыбкому и мимолетному, как радуга, исчезающая по мере изменения угла зрения и не оставляющая после себя -- ничего. Новое качество самопознания заполняло ее всю, обновляя каждую клеточку её тела.

-- Я согласна. Я помогу Вам.

-- Благодарю.

Он знал, что не ошибся в этой женщине. Знал абсолютно точно

с того момента, когда впервые увидел ее пару дней назад через стеклянный купол операционной. Он наблюдал за нею, находясь на высоте второго этажа, напряженно щурясь и играя желваками, все три долгих часа, до тех пор, пока Анастасия громко не объявила: -- Наложен последний шов. Конец операции. Всем спасибо.

Но сейчас он не испытывал ни гордости за свою прозорливость, ни радости. Слишком большому риску он подвергал Стасю. Про себя он называл ее так.

Он снова наполнил бокалы.

Они одновременно вернулись в реальность, спрятав поглубже свои тайные мысли.

-- Я помогу,-- повторила Анастасия,-- но вы знаете... могут быть... могут быть...-- она задумалась, стараясь поточнее сформулировать свою мысль,-- различные непредвиденные моменты: осложнения, технические сложности, например... Я хочу вас сразу об этом предупредить. Она говорила отрывисто, часто повторяясь, осторожно подбирая слова, уточняя детали. --Я думаю, что изменить лицо Вашего сына -- будет несложно. Неузнаваемо, как Вы сказали. Нам не нужно подгонять его под образец, я правильно поняла? Изменить внешность человека произвольно или даже учитывая определенные общие пожелания: нос короче или длиннее, губы -- чуть вывернутые, что-то еще, в том же роде -- не сложно, просто! Перекрасить волосы, укрупнить черты, поменять разрез глаз -- и перед вами другой человек. Новорожденный. Плюс цветные контактные линзы. Все просто! А вот изменить внешность человека под образ, добиться портретного сходства -- напротив, очень сложно! Чрезвычайно! Обычно, я имею в виду создание двойника, нужен похожий человек, хотя бы в общих чертах. Точнее, два похожих друг на друга человека. И чаще всего, требуется несколько оперативных вмешательств. Процедура... процесс, лучше сказать, растянут, таким образом, во времени. Вы меня понимаете?

Он кивнул.

-- Я, кстати, не спросила... А сколько у нас времени?

-- Месяц. Вы не спросили и еще об одной вещи -- о Вашем гонораре.

-- Да, не спросила. Это в сущности неважно, -- ответила она скромно.

-- Он будет достойным.


Через день, в пятницу, в вечерние часы суточного дежурства Анастасия ждала Сергея Сергеевича с сыном.

В это время больничная жизнь как бы замирает. Дневные процедуры окончены, назначения выполнены, персонал расходится. Кто-то спешит к семье, у кого-то начинается уик-энд с грядущим понедельничным похмельем. В отделении становится пустынно. Дежурный врач, сестра, санитарка и -- сорок коек. И на каждой -- своя тревога.

Происшествия темного времени еще не набрали разгон. Еще не опьянели собутыльники, ссоры усталых супругов, надоевших друг другу, родителей и их взрослых детей, не оправдавших надежд, только-только разгораются. Никто пока не схватил кухонный нож, чтобы, не помня себя, ударить близкого в живот. Никто не плеснул кипяток в искаженное злостью лицо. Выстрел -- не прогремел. Капроновый чулок, соскользнувший с девичьей ноги, еще не накинут на ее тонкую шею, и не связался пока в тугой затейливый узел. Все еще может закончиться хорошо.

В этот час Сергей Сергеевич привез Алексея к Анастасии. Они приехали вдвоем, без охраны. Час петляли по городу, подолгу задерживаясь в переулках и улочках с односторонним движением. Они почти уверены, никто за ними не следил.


Анастасия и Алексей прошли в перевязочную.

Их не было два часа.

Все время, пока Сергей Сергеевич ждал в ординаторской, он простоял у окна, широко расставив ноги, опустив руки в карманы просторного плаща, вглядываясь в вечерний город. Ранние сумерки своим голубоватым цветом, "замазали" однотонную грязно-серую городскую гамму. Строения приобрели контуры, вычерченные черным на синем. Тусклые желтые пятна фонарей не освещали, но меняли вечернюю палитру, искажая границу света и тьмы. Редкие силуэты неуверенно проплывали в этом зыбком пространстве и исчезали, не оглянувшись.

Он стоял спиной к входной двери и не обернулся, когда она со скрипом отворилась. Не исключено, что сейчас ему в спину смотрят не печальные Стасины глаза, не нахальные Алешкины, а холодные зрачки автоматов.

Он повернулся на голос: -- Папа, это я.

Перед ним стоял незнакомый молодой человек, черноглазый, черноволосый. (Волосы, правда, Алексей перекрасил еще вчера. Подстриг и уложил в "модельную" стрижку в небольшой парикмахерской, на окраине города, принадлежавшей Сергею Сергеевичу. Маленькое заведение не приносило настоящего дохода, но служило чем-то вроде перевалочного пункта, для людей, товара... или конспиративной квартирой для коротких деловых встреч. Но цветные контактные линзы, превратившие голубоглазого славянина в уроженца жаркого средиземноморья, Анастасия вставила только что).

Все действительно оказалось несложно.

Чтобы изменить форму носа, она обошлась биосовместимым гелем, который ввела и равномерно распределила под кожей, нежно массируя своими чуткими пальцами. Нос стал больше и шире в переносице и на кончике, сохранив тонкую линию посередине, что придавало ему некую аристократичность. Чуть заметная курносость исчезла, усилился рисунок ноздрей. Их завитки теперь напоминали носы греческих античных статуй.

С помощью того же геля, она увеличила губы, не доведя их, разумеется, до африканского размера, но заставляя взгляд акцентировать внимание на их объемном правильном рисунке. Проделывая все эти процедуры, Анастасия обошлась без обезболивания. Алексей мужественно терпел, когда вводимый препарат распирал его ткани, медленно проникая в них, смешивая свои синтетические молекулы с его, живыми.

Затем, используя специальный шприц, Анастасия убрала немного жировой ткани из подбородочной области, предварительно введя в обрабатываемую зону несколько кубиков полупроцентного новокаина. Здесь без этого уже было не обойтись. И, несмотря на то, что кожа после этой манипуляции выглядела синюшной и отечной, стало заметно, что подбородок, ранее тяжелый, боксерский, повторяющий размеры и форму отцовского, теперь заострился и приобрел правильную коническую форму. Он отлично сочетался с прямым массивным носом и жадными губами. И если нос напоминал классический греческий, то губы и подбородок стали римскими.

Следующий штрих -- глаза. Используя тот же раствор новокаина для обезболивания, она рассекла наружные уголки глаз на два миллиметра и немного убрала кожу с верхних век, наложив тоненький, незаметный, как складочка, шов и эти, незначительные, казалось бы, изменения распахнули их, оживили дерзким выражением, весельем, притаившимся за влажными стеклами линз. Маслянисто-черные, оливкообразные, слегка, самую малость раскосые глаза, чудесно дополняли южно-европейский образ.

Анастасии удалось изменить не только внешность, но и национальность.

Безусловно, Алексей сейчас выглядел колоритнее. С таким лицом уже нельзя затеряться в обезличенной толпе. Каждая вторая женщина и каждый четвертый мужчина, случайно столкнувшись с ним, будут мучительно вспоминать, где они видели его? На киноэкране? На глянцевой обложке модного журнала?

-- Превосходно! У Вас золотые руки, Анастасия, -- Сергей Сергеевич явно не ожидал такого результата. Перед ним стоял незнакомец, одолживший, на время, голос его Алешки.

-- Превосходно, -- почти прошептал Сергей Сергеевич во второй раз.

-- Говорить и улыбаться -- больно,-- весело сказал Алексей, радуясь, что процедура, все-таки болезненная, осталась в прошлом, а результат превзошел ожидания, в которых некий процент занимал и страх.

-- А ты не улыбайся. Рано, -- уже буднично проговорил его отец. -- А сейчас тебе пора. Уходи. Все помнишь?

-- Конечно! -- Алексею так и не удалось убрать из голоса разухабистую, бесшабашную интонацию. -- Я пошел. Спасибо Вам, Анастасия Сергеевна, спасибо.

Он галантно наклонился и поцеловал ей руку и, подхватив плащ, час назад небрежно брошенный на кресло и легко накинув его на плечи, не застегиваясь, с болтающимися по бокам концами пояса, молодой пружинистой походкой вышел из ординаторской.

-- Красивый получился мальчик.

-- Да, спасибо. Я посижу у Вас минут пятнадцать, мне должны позвонить.

-- Хотите кофе или коньяку? У меня есть.

-- А водка у Вас есть?

-- И водка есть. В больницах всегда есть, что выпить. Мы так снимаем стресс. Сами перед собой оправдываемся. Вы не представляете, сколько тут выпивается.

-- Хорошо. Наливайте.

Ровно через пятнадцать минут раздался телефонный звонок.

Прослушав двухминутное сообщение и не сказав ни слова, Сергей Сергеевич щелчком прикрыл крышечку сотового и с облегчением вздохнул. И посмотрел на Анастасию. Наконец-то в его глазах мелькнули искры радости, первые за несколько последних дней, рассеяв тень печали и озабоченности.

Его информировали, что Алексей благополучно прибыл на место.

Адрес той квартиры был известен двоим -- ему самому и ее хозяину, Николаю Петровичу Куницыну, ныне -- скромному пожилому пенсионеру, обращающему на себя внимание, разве что, абсолютно лысой и правильно-круглой, как мяч, головой.

Алексею предстояло провести там безвылазно две-три недели, поддерживая связь с внешним миром через телевизор.

Телохранитель, доставивший его по назначению, уже лежал с простреленной головой в мусорном баке, затерянном посередине массивного жилого квартала.

Сергей Сергеевич подумал, что теперь он не увидятся с сыном в течение длинного беспокойного года. Но появилась Анастасия!


Они посидели молча, наслаждаясь приятным чувством легкого опьянения.

Неожиданно, Анастасия встрепенулась, будто вспомнила что-то и сказала: -- А теперь -- кого я должна убить?

Сергей Сергеевич отреагировал на эту фразу странно. Он улыбнулся, непонятно чему. Сейчас, когда груз, довлеющий над ним в течение последних дней и часов, наконец, был сброшен, ему не хотелось говорить. Он смотрел на строгий изгиб ее шеи, на ложбинку между грудей, скорее намек, чем доказательство ее женской сути, на тонкие пальцы, нервно перебирающие складки халата и мечтал о море, ласковом солнце, дурманящем запахе нескромных южных цветов и объятиях женщины, сидящей рядом. Он предчувствовал любовь.

Анастасия, по-прежнему чувствуя неловкость затянувшейся паузы и не угадавшая за непроницаемым волевым лицом его мыслей и настроения, вновь постаралась обратить на себя внимание. Она привстала, дотянулась до бутылки и наполнила рюмки, себе и ему.

Сергей Сергеевич "вернулся". И сразу же превратился в галантного, но, в то же время, жесткого, внимательного и опасного кавалера. Вот эту ауру Анастасия почувствовала, окунулась в нее с головой и не противилась ее проникновению в свое заждавшееся тело.

-- За Вас, за ваши замечательные руки, -- он приподнял рюмку в ознаменование тоста, а затем выпил.

Анастасия заворожено повторила этот жест.


Глава XXXIII


Лоб -- двадцать минут назад самоуверенный, мордатый КМС по боксу, полутяж -- сейчас был просто больным бесчувственным телом. Он лежал, подобрав под себя колени, в позе эмбриона, прикрывая ладонями разбитые гениталии. Из разбитого рта, изуродованного рваными ранами, непроизвольно стекала слюна, интенсивно окрашенная кровью. Густой широкой струей она медленно ползла по подбородку, набухала, приобретала грушевидную форму, а потом срывалась вниз и смачным плевком опускалась на кафель.

В центре просторного помещения, в котором не только пол, но и стены, и даже потолок были облицованы белой кафельной плиткой, имелся типичный для промывочных помещений широкий воронкообразный слив, куда и стекала понемногу кровь. Вдоль одной из стен располагались писсуары, а вдоль противоположной -- три душевые установки с автономными нагревателями воды.

Пес, широко расставив короткие ноги и скрестив за спиной кисти рук, стоял поодаль, шагах в трех. Его взгляд безразлично скользил по валяющемуся на полу в луже собственной крови и мочи телу, казалось, не замечая его, словно его мысли блуждали где-то далеко, не здесь.

Наконец, он очнулся, повел плечами, как будто сбрасывая с них что-то и посмотрел в сторону своих людей.

-- Ну, орлы, поехали.

Трое парней, окружившее тело, молча, стараясь не беспокоить шефа, не дай Бог рассердится, и сосредоточенно курили, изредка стряхивая пепел в писсуары.

-- Сергей Сергеевич, а с этим что? -- спросил самый высокий и, сделав два шага вперед, с размаха "достал" носком ботинка лежащего в живот. Тот протяжно застонал.

Пес с удивлением посмотрел на спросившего.

-- Понял, все понял, Сергей Сергеевич.

Бандит достал из кармана сотовый и, прикрывая трубку широкой ладонью, приглушенно заговорил, передавая приказ.

В целом, экзекуция носила показательный характер. Лоб не сообщил ничего нового.

"Взяли" Лба, когда тот, ничего не подозревая, подъехал поменять машину.

-- Привет, братва! -- весело поздоровался Лоб.

Он лихо припарковал "восьмерку" в глубине просторного гаража на восемь-десять машин, шустро выпрыгнул из нее, молодцевато хлопнул дверкой.

Причины для приподнятого настроения были. Последствия позавчерашнего банкета прошли и не портили самочувствие, впереди -- легкая добыча и дорога домой.

Но хорошее настроение испарилось, когда сильнейший удар, отработанный в течение многих часов тренировок, утяжеленный вдвое стальным кастетом с неровной шишковатой поверхностью, обрушился ему в лицо. С перебитым носом, раздробленными левой скуловой костью и верхней челюстью, он упал на бетонный пол и потерял сознание. Его волоком оттащили в "ванную" --специальное помещение, пристроенное к задней стене гаража, приспособленное для допросов и "обработки".


Поднявшись пешком на третий этаж и никого в подъезде не встретив, Витек с помощью отмычки, что всегда болталась у него на брелоке, легко открыл оба замка.

Они успели пройтись по квартире, осмотреться...

Анастасия и Павел вернулись минут через десять.

В то время, когда из прихожей раздался негромкий звук растворяемой двери, Витек и Кавказ с вожделением рассматривали украшения, обнаруженные во вместительной деревянной шкатулке на одной из полочек в "стенке". Несколько пар серег с бриллиантами различного размера, брошь в виде цветка ландыша, усыпанная бриллиантами, кольца, подвески и кулоны, колье, включающее в себя по меньшей мере десять бриллиантов, а то и больше, золото, платина... (Сергей Сергеевич, покупая драгоценности в подарок, всегда боялся сделать неверный выбор, а бриллиант, думал он, как бы страховал от ошибки. Не обладая цветом, а только -- непередаваемой чистотой и изумительным блеском ограненной поверхности, он подходил к любому туалету и глазам. И Анастасия, как и каждая женщина, не оставалась равнодушной к переливчатой игре света в прозрачных кристаллах, помещенных, повинуясь полету фантазии безымянных ювелиров и прецизионным движениям их умелых рук, в затейливые кружева согретого солнцем золота и холодной, как космос, платины).

Мгновенно среагировав на звук, не сказав друг другу ни слова, оба бандита бесшумно метнулись на кухню и застыли по обе стороны дверного проема, занавешенного шелковой занавеской.


-- Проходи, Паша. Как же я рада! -- говорила Анастасия, запирая входную дверь и переобувая обувь.

Павел, скинув разношенные полуботинки, озирался по сторонам, рассматривая незнакомую обстановку.

-- Открой коньяк! -- не произнесла, воскликнула Анастасия, все еще переживая радость.

-- Хорошо. Только вымою руки.

Он прошел вперед, оставив Анастасию у зеркала. Обойдя комнату по кругу, попал в короткий коридорчик, который, раздваиваясь, вел на кухню и во вторую комнату.

Сначала Павел заглянул на кухню.

Перехватив "макаров" за ствол и отведя правую руку за плечо, Витек напряженно ожидал...

Павел, продолжая что-то рассказывать Анастасии, отвел полупрозрачную материю...

Его силуэт, возникший из приглушенного полумрака неосвещенного электрическим светом помещения, появился в поле зрения...

Витек рукояткой пистолета ударил его в лицо. Вспышка боли! Второй удар, догоняющий первый, в живот. На мгновение он ослеп, затем согнулся вдвое и рухнул на пол.

Анастасия, увидев упавшего брата, от неожиданности остановилась. В тот же миг широкая ладонь легла ей на лицо, почти полностью закрыв его и превратив ее отчаянный крик в сдавленный, беззвучный стон.

Она попыталась вырваться.

-- Молчать, -- продолжая сдавливать ей лицо и перекрывая дыхание, Кавказ сверкнул перед ее глазами ножом, а затем медленно приблизил его широкое лезвие к ее правому глазу... Кончиком ножа он подцепил нижнее веко. Из-под него тут же показалась рубиновая капелька.

Ее тело обмякло. В следующую секунду он швырнул ее вперед. Она упала на колени и замерла, парализованная страхом. Кавказ, играя ножом, зажатым в правой ладони, ухмыляясь и свирепо вращая глазами, сделал шаг по направлению к ней и сильно, по футбольному, ударил ногой под ребра, опрокидывая Анастасию навзничь. Теперь она закричала. Обрывая её, он грубо поставил ногу, обутую в модный темно-коричневый штиблет, ей на грудь.

-- Молчать, -- повторил он.

Глухо застонал Павел, приходя в себя. Возвышающийся над ним Витек сразу же ударил его ногой. Удар пришелся в висок. Павел потерял сознание. Тишина и мрак, и смертельный холод, как саван, как смирительная рубашка запеленали его мозг и тело, прервав на время восприятие внешнего, превратив тем самым его жизнь -- в существование.

Витек, удовлетворенно хмыкнув, отошел от мужского тела, распростертого на полу, переключив свое внимание на Анастасию.

-- Не мочи. Она нас не видела. Завяжи ей глаза, заткни рот. Только побыстрее, пока она не очухалась.

-- Хорошо, -- согласился Кавказ, про себя сомневаясь, стоит ли прислушиваться к Витьку. В конце концов, она могла запомнить его одного? Нет, не могла, решил Кавказ.

Не снимая ногу с ее тела, он нагнулся, одной рукой ухватился за ворот её платья и ножом, зажатым в другой, полоснул по нему сверху вниз. Ткань распалась, обнажив смуглое ухоженное женское тело. Кавказ рывком вырвал из-под неё обрывки материи и набросил Анастасии на лицо. По коже, начиная от горла, далее -- между грудей, огибая отпечаток мужского ботинка, по плоскому, как у пловчих, животу и до нижней черты загара протянулась токая прерывистая красная линия -- след острия. Нет, лезвие проникло не глубоко, оно лишь поцарапало кожу. Оно не рассекло плотную перемычку бюстгальтера и эластичную ткань трусиков, но, подцепив за их край, приспустило...

-- Скотч есть?

-- Конечно.

-- Ну, так что... Действуй.

В течение нескольких минут Витек и Кавказ, используя липкую ленту, что предусмотрительно прихватили на "дело", заклеили своим жертвам рты и, заведя руки за спину, этой же лентой, перемотали обоим запястья.

-- Куда их теперь? -- поинтересовался Кавказ.

-- К стене, -- посоветовал Витек.

Они "откатили" тела к стене, перевернув их "на живот".

Потом бандиты устроили перекур, отдыхая от "трудоемкой" работы. Кавказ, возбужденный насилием, быстро и часто затягивался и, беспрерывно посмеиваясь, и много говорил. Витек, наоборот, курил молча, задумавшись, и через две минуты, когда сигарета истлела до фильтра, проговорил: -- А ведь это он, Кавказ. Он!

Будто услышав, что говорят о нем, Павел пошевелился.

-- Кто? -- по роду своей деятельности Кавказ был не склонен к логическому мышлению, но через секунд тридцать и до него дошел смысл умозаключения, высказанного Витьком.

-- Родионов?

-- Он!

-- Где фотография?

-- Нету. Я ее выбросил позавчера, на пьянке. Но это -- он! Точно! Я тебе говорю! Я тогда посмотрел и запомнил. Похудел он только.

-- Что будем делать?

Ограбление отошло на второй план.

-- Что делать? -- повторил за Кавказом Витек. -- Надо сообщить Контролеру. А что еще? И, наверное, ждать. Мы взяли его. Ты понимаешь, взяли! Значит, не зря мы здесь груши околачивали. А то, что сами взяли... Так получилось. Думаю, нам простится. Мы -- взяли! Мы! -- весело закончил Витек.

-- А ведь точно. Мы его сделали! -- и до Кавказа дошел смысл того, о чем говорил его напарник.

Это означало, что они отличились.

Любая "квартира" -- была мелочью по сравнению с вознаграждением за "доктора". Их ждали почет и уважение. И возможность подняться вверх, на разряд или даже на два. Занять подобающее каждому место -- перестать выполнять простые поручения, требующие твердых кулаков и каменных подбородков, и самим начать раздавать приказы, посылая на разборки "мясо"! Да, им крупно повезло.

Кавказ подошел к Павлу, все также лежащему у стены, схватил его за волосы и рывком приподнял голову, стараясь заглянуть в лицо. Кожа на лбу натянулась, веки разошлись, сквозь них показалась белая полоска глазного яблока.

-- Ну, вот, а я не могу понять, что мне почудилось.

-- А что?

Витек, обратив внимание острый подбородок, торчащий вверх, выпирающий кадык, даже подскочил на месте, ударяя себя ладонью по лбу.-- Я же видел, как он голову задрал -- в точь, как она. Все! Сомнений нет! Он!

Голова со стуком опустилась на паркет.

-- Я иду звонить в Волгогорск. Отсюда -- не хочу. Мало ли что, засветимся на телефонной станции. А сотовый остался у Лба. Сколько у нас времени? Минут двадцать-двадцать пять. Пока Лоб не вернется. Я успею. Обернусь. А потом, думаю, нам здесь придется и остаться. Жратва интересно, у нее есть? Ну, я пошел, жди.

Вроде все шло хорошо, но зыбкое, несформированное чувство подталкивало Витька уйти побыстрее. Что за этим скрывалось, какого рода неприятность? Черт его знает. Витек не мог понять, сформулировать даже для себя самого, но что-то определенно беспокоило его, почти мучило. Тряхнув головой, отгоняя, словно комаров, ассоциативные символы, копошившиеся где-то в подсознании, он решительно вышел из квартиры, неосторожно громко хлопнул дверью, спустился по лестнице, решительным широким шагом пересек двор, вышел на перпендикулярную улицу, носящую имя Заломова (конечно, героя революции) и через две-три минуты, с четвертой попытки, остановил такси.

-- На почтамт. Быстрее.

Водитель, молодой лохматый парень, сразу же оценив клиента, как "крутого", бодро ответил: -- Сделаем!

И "ГАЗ-24", в меру забрызганный ранней осенней грязью, органически влился в городской поток.


В момент лаконичного диалога между Витьком и водителем, дверь подъезда, где жила Анастасия, опять открылась и Сергей Сергеевич, пропустив вперед одного из своих "сопровождающих", вошел во внутрь.

Четвертый из "быков" остался у подъезда.

А впереди шел самый "заслуженный" из псовой бригады -- пятикратный чемпион мира по греко-римской борьбе в тяжелом весе Петр Буратаев. Его соревновательный вес составлял когда-то около ста килограммов, но сейчас -- превышал сто тридцать. За его широкой спиной немаленькая фигура Сергея Сергеевича была не видна вовсе.

Они подошли к двери с цифрой N ..., помещенной в ромб. Здесь жила Анастасия.

Прежде, чем достать ключ, а у Сергея был, естественно, свой, он вытащил из кармана брюк пистолет и снял его с предохранителя. Показав глазами, чтобы все оставались у него за спиной, он вставил ключ в замок и плавным движением, в четверть круга, повернул его вправо... Новенький английский замок беззвучно вобрал в себя язычок. Аналогично "вышло" со вторым замком. Дверь плавно отошла от косяка...

Сергей Сергеевич, чуть помедлив, прислушавшись, толкнул ее вперед и, подняв правую руку, державшую оружие, до уровня плеча, не обращая более внимания на предостерегающие жесты телохранителей, решительно вошел в знакомую квартиру. Из "большой" комнаты, что служила залом, слышались "непонятные" звуки: пыхтение, вздохи... Будто кто-то там занимался физкультурой.


Дверь с шумом закрылась за Витькиной спиной, а Кавказ никак не мог успокоиться. Он прошелся по квартире, бесцельно трогая предметы, выдвигая ящики, растворяя многочисленные дверцы "стенки" и стоящего во второй комнате шифоньера. На кухне заглянул в холодильник. Пусто!

-- Вот, курва, мужика привела, а пожрать нечего,-- про себя выругался Кавказ.

Однако, в прихожей он к своей радости наткнулся на два объемистых пакета, наполненных продуктами. В них были полукилограммовый кусок сервелата, две баночки красной икры, консервированные испанские оливки, батон мягкого белого хлеб, фрукты -- апельсины, связка бананов, три лимона, а также две бутылки дагестанского коньяку и две бутылки шампанского.

-- Нет, все-таки ты не дура,-- вновь обращаясь к Анастасии, подумал Кавказ.

Он сразу же свинтил пробку у одной из бутылок и с наслаждением припал к горлышку, как будто это был не крепкий сорокаградусный напиток, а жиденькое пиво или обычная минеральная вода. Одним глотком он ополовинил бутылку и когда, наконец, оторвался от нее, хмель сумасшедшими огоньками уже заплясал в его цыганских глазах.

Он снова вернулся в комнату.

Два человека без движения лежали рядом. Возможно, кто-то из них, или оба, уже пришли в себя, но по-прежнему были парализованы страхом, связаны и ощущали мучительные последствия побоев.

Его пьяный взгляд приклеился к полуобнаженному женскому телу. Розовые трусики сползли наполовину, открыв поджарые мускулистые ягодицы, а тонкая стрела бюстгальтера, пересекавшая узкую спину, вызывала острое желание сорвать его, поднести к лицу и вдохнуть пряный запах женского тела, настоянный на желании, страхе и ненависти.

По-прежнему держа в правой руке бутылку, он подошел к Анастасии, нагнулся, левой рукой ухватил ее за волосы и заглянул в лицо. Он встретил взгляд красивых глаз из которых уже исчез туман оглушенности. Тем лучше. Он криво и недобро усмехнулся.

Крепко держа ее за волосы, Кавказ заставил ее подняться и подвел к креслу, стоящему перед изящным трельяжем. Не говоря ни слова, а только страшно похохатывая, Кавказ с силой потянул Анастасию вниз, пытаясь согнуть ее пополам и перебросить через спинку не высокого, но глубокого кресла. Только в этот момент Анастасия догадалась, что ее ждет. Напрягая мышцы спины, плеч и рук, сведенных за спиной, она попыталась вырваться. Под широкой полосой липкой ленты задвигались мимические мышцы лица в немом протестующем крике...

Кавказа, стоящий напротив зеркала и наблюдающий за своим и её отражениями, возбуждался все сильнее.

Анастасия сопротивлялась, двигаясь всем телом. Обе его руки были заняты и ему пришлось поставить бутылку на стол для того, чтобы справиться с непокорной женщиной.

Он навалился на нее сзади всей своей тушей, резко рванул за волосы и опрокинул на спинку кресла.

Она сопротивлялась в последней надежде ускользнуть от него. Она то уползала вниз, то пыталась подпрыгнуть, резко сокращая мышцы бедер и ягодиц.

Наконец, ему это надоело. Прижав ее к креслу, он трижды, правым коротким апперкотом, свирепо ударил Анастасию под ребра. Она застонала низким утробным звуком и ее тело обмякло, превратившись в тряпичную куклу с нарисованными безжизненными глазами. Кавказ удовлетворенно крякнул, дотянулся до бутылки и двумя глотками прикончил ее. После этого, на всякий случай придерживая Анастасию за затылок левой рукой, правой -- он расстегнул брючный ремень, молнию на ширинке и спустил штаны. Ее трусики давно сползли и валялись на полу, но лифчик так и держался на сведенных лопатках. Кавказ потряс своим членом, глядя на свое отражение в зеркале, остался доволен увиденным и пьяно расхохотался и, опустив похабный взгляд на её ягодицы и держа эректированный пенис в правой руке, на минуту задумался, через какое отверстие удовлетворить похоть? Решив все же воспользоваться естественным путем, он, чуть подсев, вошел в Анастасию. Сухие слизистые соприкоснулись, причинив боль обоим, но алкогольная анестезия уже наступила, и вторым толчком он полностью погрузил свой член в ее влагалище.

На секунду замерев, поудобней приноравливаясь, он задвигал своим тазом и бедрами во все ускоряющемся темпе. Ее голые ягодицы яростно содрогались в такт его движениям, а опустошенные обезумевшие глаза -- ничего не видели.

В тот момент, когда в комнату вошел Пес, держа пистолет на вытянутой руке, Кавказ поднял голову и повернулся. На роговице его замутненных глаз отразилась изменившаяся картина, но мозг -- не успел переработать новую информации... За мгновение до смерти у Кавказа произошла эякуляция. Капли белесоватой мутной влаги оросили её бедра, намочили промежность и осели на сгустке спутанных черных волос между ног.

Пуля попала в открытый рот, а затем -- в зеркало, расколов его на тысячи сверкающих осколков. Они разлетелись новогодними бенгальскими огоньками, по пути сметая множество баночек и флаконов разной конфигурации и пропорций, что стояли перед трельяжем на малахитовой поверхности "косметического" столика, и попали на спину Анастасии, все еще распластанной под умершим телом, но не причинили ей вреда. Собрав остатки своих сил, она отчаянно задвигала всем телом, извиваясь словно змея и самостоятельно выбралась из-под трупа.

Она выпрямилась. Ее глаза приобрели осмысленное выражение. Она перевела взгляд на мертвое тело. Бандит лежал, бессильно подогнув под себя ноги, а его половой член, все еще переполненный кровью, смешно торчал вверх, поблескивая остатками собственной спермы и женской крови.

Пес, после выстрела, не сделавший ни шагу, переполненный болью за любимую женщину, наконец сбросив оцепенение и проследив за взглядом Анастасии, подошел к убитому человеку. Понимая, что тот мертв наверняка, но не преодолев искушение, он еще раз навел пистолет и отстрелил Кавказу его половой орган.

Анастасия, безмолвная, со связанными за спиной руками, почти обнаженная, на ней оставался только лифчик, сделала шаг и ткнулась ему в плечо. Из ее глаз покатились первые слезы.

А Пес -- растерялся. Безжалостный к врагам, не считавшийся ни с законом, ни с общепринятой моралью, он вдруг засуетился, подрагивающими пальцами отодрал ленту, заклеивающую рот и стягивающую запястья, закашлялся, борясь с подступившим к горлу горьким комом и, не справляясь с предательски дрожащим голосом, зашептал: -- Что ты, родная, успокойся, все позади, родная моя.

Его телохранители толпились у двери, не зная как поступить, что делать... Не решаясь выйти, не решая спросить.

Пес нежно обнял ее, а она прильнула к нему своим измученным телом.

Через минуту ровным негромким голосом Анастасия произнесла: -- Пойду приму душ. Помогите Павлу, -- и расправив затекшие плечи, нисколько не стесняясь троих молодых незнакомых мужчин, переминающихся с ноги на ногу и "неизвестно куда" прячущих глаза, направилась в ванную.

Внимание переключилось на Павла.

"Бойцы", сопровождающие Пса, проворно кинулись к нему, развязали и обработали, как сумели, рану. Не дожидаясь Анастасию, которая в это время приводила себя в порядок, они заставили его (впрочем, он легко дал себя уговорить) принять двести граммов коньяку -- универсального лекарства для всех и при любых обстоятельствах.


Глава XXXIV


Начался дождь. Не ливень, неслышный легкий дождь посередине бабьего лета. Он унял утренний ветерок и сразу же стало тише. Одинокие прохожие неглавных улиц равнодушно двигались по тротуару, равномерно распределяя свой поток в оба направления, не обращая серьезного внимания на небесное излияние. Мало кто захватил с собою зонт.

Витек застыл, скрываясь в тени арки дома, стоящего в метрах трехстах от Фигнер N... и уже минут десять наблюдал за двором и за подъездом. Арка была проходной, что и привлекло его при выборе пункта наблюдения.

Надо что-то делать. Но - что? Нельзя просто так стоять здесь, мокнуть, теряя драгоценные минуты. То, что произошло что-то выходящее за рамки их плана... не просто за рамки, но кардинально переворачивающее его, а, возможно, меняющее смысл и исход всей их миссии, не вызывало сомнений. Контрольное время для возвращения Лба -- давно истекло. Кавказ, который по сценарию должен был уйти в такой ситуации один -- так и не вышел, а перед подъездом с пугающей периодичностью в три-четыре минуты мелькали знакомые силуэты Псовых быков, среди которых выделялась фигура Буратаева, уж ее-то -- не спутаешь ни с кем.

Витек вспомнил вчерашнее утро, когда ощущение беззаботности лишь слегка омрачалось надвигающейся тенью рандеву с Контролером. Но и тогда -- чувство правоты, закрепленное осознанием того, что порученная ему работа -- выполнена добросовестно и отсутствие желаемого результата -- не его личная вина, а только отражение сложившихся обстоятельств, позволяло ему с гордостью произносить фразу, давно ставшую исторической: -- Я сделал все, что мог!

На данный момент -- ситуация изменилась.

"Может быть, последовать своему внутреннему голосу -- бросить все, как есть и бежать. Куда? Все равно. Куда глаза глядят, куда добежит -- пока не засветится в поле зрения милиции или бывших своих, "братков", которые -- не простят. И -- один конец! Нет, не пойдет! Надо успокоиться и найти выход -- наметить линию поведения, ведущую к наименьшим потерям. Действительно, что грозит ему в Волгогорске? Пустяки, в сущности. Штраф, "понижение" по службе, изменение статуса в "семье". Он и сейчас -- не велика птица, бригадир. Пошлют охранять ларьки? Тем лучше! Дармовая выпивка и бабы -- ларечные продавщицы, готовые "дать" одному ради "защиты" от многих... за скидку с "налога"... за "просто так", лишь бы спугнуть ночную тоску одинокого сердца. У нас -- не якудза, в конце концов, палец не отрубят. Изобьют..."

Сорок минут назад Витек разговаривал с Контролером. Он подробно пересказал то, что произошло в квартире Анастасии сегодня утром, скрыв, однако, истинную причину, по которой они ее посетили, мотивируя этот факт тем, что проверка незнакомого мужчины, при дефиците времени, обусловленным скорым отъездом, потребовала активных действий. Он твердо подтвердил личность Павла Родионова, беря на себя всю ответственность за идентификацию. Он назвал адрес и детально, повторяясь и уточняя, вспоминая опознавательные знаки и бытовые мелочи, описал маршрут -- Анастасия жила в центре и это было несложно, и.самое главное, они условились о месте и времени встречи: в 07.00 завтрашнего дня.

Налетел порыв ветра и занес под бетонный козырек холодные капельки дождя. Витек поежился. Место, где он стоял, казалось ему далеко не безопасным. Пожалуй, имеет смысл перебраться поближе к штаб-квартире Пса и там -- продолжать наблюдение. Тем более, что транспорта у него в настоящее время нет и организовать слежку за передвигающимся объектом -- он не в состоянии.

Он попятился, глубже прячась в тени. У противоположного выхода остановился и выглянул. По-прежнему, лениво капал дождик. Серо, прохладно. И -- никого. Редкие прохожие и те, как нарочно, будто испарились.

Витек крадучись, держась вдоль стены и часто оглядываясь как-то из-под плеча, заспешил в сторону центра, оставляя улицу Фигнер ее законопослушным обитателям. Он шел, высматривая такси, а мысли не в такт со скорым решительным шагом кружились в сумасшедшем хороводе, перескакивая с места на место, иногда -- собираясь кучкой, но только для того, чтобы в следующее мгновение рассыпаться веером, убегая наперегонки, расталкивая друг друга, ушибаясь и разбиваясь -- вызывая у Витька головную боль и не позволяя ему ухватить "их за хвост", рассмотреть и воссоздать.

Голова болела все сильнее и сильнее. Рядом остановилась машина: -- Куда?

Секунда -- на решение... Бежать? Решение, как приговор... Нет!

-- Вези, шеф, -- Витек назвал адрес "штаб-квартиры".


Глава XXXV


-- Это мой брат, Сережа. Паша.

Анастасия только что вышла из ванной, где провела не менее получаса. Она долго и тщательно спринцевалась, словно старалась выжечь каждую клетку чужого отвратительного тела -- после насилия во влагалище саднило и зудело.

Мужчины пожали друг другу руки.

Порез под глазом и небольшой синяк вокруг она искусно скрыла тональной пудрой. Ныл правый бок, куда пришелся удар ногой и три удара в момент изнасилования, но в целом Анастасия уже пришла в себя. Она одела ни халат, висевший в ванне, а длинное темно-бордовое платье. Помада на губах. Тени на веках, прическа -- она опять была изысканной благополучной женщиной и только чуточку осунувшееся лицо, стрелки в уголках прищуренных глаз и опущенные уголки губ напоминали о пережитом страдании.

Сделав глоток коньяку, она вновь опустила голову на плечо Сергея Сергеевича, по-прежнему ища защиты.

-- Я знала. Я ждала, чуть приподняв голову, прошептала она ему в ухо.

Повреждения у Павла, за исключением болезненной раны на правой щеке от рукояти пистолета, были не слишком серьезными. Эйфория, приятное возбуждение человека, только что избежавшего смертельной опасности, гармонично сочеталась с животворящем воздействием коньяка -- и Павел ожил.

Тело застреленного Кавказа, аккуратно упакованное в плотный пластиковый мешок и дополнительно обмотанное веревкой, лежало на полу, на кухне. Позже, вероятно, ночью -- от него избавятся.


Контролер размышлял. Дело есть дело. Непредвиденное, незапланированное на сегодня, а значит -- некстати, но... проблема Павла Родионова, по-прежнему, оставалась наиважнейшей из нерешенных. Остальные дела придется отложить. И все-таки Витек испортил ему настроение. Он взглянул на часы. 8.20. Ну, что же! Он доберется до Верхнего Дола за восемнадцать-девятнадцать часов. Остается три часа на сон. Он мог бы приказать убрать Родионова находящейся там бригаде. Они, вероятно, справились бы. Но любопытство и специфическое "чувство ответственности", принуждающее его лично контролировать и проверять каждую деталь любой подконтрольной ему "операции", а также неистребимое желание самому, в который раз, разорвать нить жизни живого существа и пережить в этот момент сопричастность, как он думал, божественному началу, способному не только создавать, но и безжалостно разрушать, уничтожать -- все это и заставило Контролера умчаться в бессонную ночь, наматывая новые километры на циферблат своего спидометра.

Полпятого утра. Он добрался до Верхнего Дола.

Посветлело. Он легко нашел автостоянку в квартале от нужного адреса, поставил там автомобиль, оплатив сутки, и, приоткрыв наполовину передние окна, под нервную музыку Гершвина, настороженно, реагируя на каждый шаг и шорох, задремал.

Контролер ждал Витька.


И Витек провел бессонную ночь.

Он не видел, как из подъезда по улице Фигнер, около восьми часов вечера, в то время, когда уже стемнело, но улицы были еще многолюдны и дороги заполнены транспортом, двое молодых крепких парней вынесли темный пластиковый мешок, трижды перемотанный толстой веревкой. По форме, объему и весу -- нельзя было исключить, что в нем спрятано человеческое тело. Мешок погрузили в багажник старенькой неприметной "шестерки", где уже лежало два таких же мешка, наполненных отборным картофелем, причем один из них был предусмотрительно надорван и несколько крупных, с кулак, клубней светло-коричневого цвета, чистых, без прилипшего влажного чернозема, свободно перекатывались внутри, создавая иллюзию основного присутствия.

"Шестерка" тронулась и выехала со двора, вызывающе соблюдая правила. За ней двинулся "джип" еще с четырьмя пассажирами. Это была группа поддержки.

Витек засек другое...

С девяти утра и до двенадцати, не отрывая глаз, он наблюдал за широкими двухметровыми воротами, ограждающими резиденцию вора по кличке Пес от вопросительных взглядов честных обывателей. Стараясь постоянно находиться в движении, Витек то праздно дефилировал по тротуару, приостанавливаясь, чтобы раскурить сигарету, то -- сгорбившись, как инвалид детства, припадая по очереди на правую и на левую ноги, забывая в которой он придумал себе перелом, ковылял по периметру забора, смешно раскачивая могучими плечами, то, вспомнив военную тактику, короткими перебежками, сливаясь своим силуэтом с пешеходами и движущимися автомашинами, мчался от подъезда к подъезду, пулей взлетал на второй-третий этаж и оттуда минут по тридцать, боясь примелькаться, следил за теми же воротами.

В час дня он догадался, что достаточно контролировать пути подъезда. Это упростило и обезопасило слежку, отдалив его самого от места дислокации противника и существенно расширило регион перемещения. Наконец, около трех часов, когда голод, головная боль и усталость -- объединили усилия, его усердие вознаградилось. Витек разглядел приближающейся кортеж, состоящий из серебристого "мерседеса", черного "БМВ" и шустрой "восьмерки".

Он стоял на площадке пятого этажа девятиэтажки, расположенной на параллельной улице. До дома Сергея Сергеевича, если мерить по воображаемой прямой, было метров сто пятьдесят или около того. Спуститься и пересечь две неширокие улочки, обогнув еще одну типовую девятиэтажку -- добавляло расстояние метров в сто, и чтобы снова максимально приблизиться к объекту, его интересовавшему, Витек должен был потратить минуту и сорок секунд. Не больше.

"Мерсу" -- в нем сидели Анастасия и Сергей Сергеевич, и Павел --потребовалось четыре минуты, чтобы доехать до конца параллельной улицы, повернуть направо в короткий, в один дом, переулок, и выехать на улицу, к которой прилегала территория, принадлежащая Сергей Сергеевичу -- целый жилой квартал, включающий в себя личный дом, гаражи и сопутствующие помещения, два домика поменьше, предназначенные для постоянной охраны, сад и бассейн.

Вот и получилось, то время, когда дверца "мерседеса" услужливо приоткрылась рукою одного из охранников, Витек уже стоял за полуприкрытой дверью подъезда напротив и внимательно наблюдал, стараясь никого и ничего не пропустить. Ведь второй ошибки ему никто не простит.

Из машины вышли, как он и предвидел, Пес, Анастасия и Павел. (Остальные -- не в счет. Обслуга). Витек сообразил, что увидел нечто важное. Голод и усталость отступили на второй план. Он вновь испытал подъем, как и сутки назад, когда вместе со своими партнерами обсуждал детали ограбления и предвкушал скорое возвращение домой.

Мимо, разбрызгивая грязь из появившихся луж, проехала "волга", ГАЗ-2124, и смачно окатила Витька. Он выругался ей вслед, еще несколько секунд постоял на месте, переваривая информацию и предположив, что в ближайшие пару часов ничего не изменится -- время обеденное -- развернулся на сто восемьдесят от надоевших ворот и устало побрел искать ближайшую закусочную.


Глава XXXVI


-- Как ужасно,-- подавленно сказала Анастасия.

Она произнесла эту фразу не в первый раз.

Анастасия полулежала на невысокой, но широкой софе, обтянутой бордовым бархатом. Склонив голову на подушку и обхватив колени руками, она изредка, из-под опущенных век, поглядывала на двоих мужчин, сидящих рядом с ней в мягких глубоких креслах.

Сергей Сергеевич, исполняющий роль хозяина, сидел чуть подобравшись и внимательно следил за тем, чтобы ни у кого не пустовала рюмка.

На столике, втиснувшемся между креслами и софой, стояли бутылки с водкой и коньяком. В полупрозрачной вазе тонкого китайского фарфора лежали фрукты. Пепельница. Две пачки сигарет разных сортов. Копеечная одноразовая зажигалка и ароматическая свеча, сгоревшая наполовину.

Павел рассказывал. Он без тостов прихлебывал коньяк и понемногу пьянел все сильнее, однако события, произошедшие в его жизни и сотни раз повторно пережитые им в воспоминаниях, не исчезали, не растворялись в алкогольном тумане, а по-прежнему оставались яркими, осязаемыми, насыщенными множеством конкретных деталей, не выдуманных и поэтому неповторимых мелочей, нюансов.

Сергей Сергеевич и Анастасия внимательно слушали. Иногда Сергей Сергеевич задавал вопросы и несколько раз ухмыльнулся, оценивая врачебный юмор Павла.

Наконец, Анастасия устало потянулась: -- Я -- пьяная. Пойду прилягу. Не возражаете?

Она улыбнулась им обоим, устало поднялась и, не дожидаясь ответа на свой риторический вопрос, вышла из комнаты.

Оба мужчины проводили взглядом ее стройную фигуру, а потом почти одновременно приподняли свои рюмки.

-- Значит, ты, Паша, не знаешь почему тебя преследуют? -- задумчиво спросил Сергей Сергеевич.

-- Нет. То есть кроме десяти тысяч долларов, что я получил неизвестно от кого, ничего на ум не приходит. Но я бы их вернул. Сумма чрезмерная за мои услуги. И потом, мне моя жизнь -- дороже!

-- Так не бывает! Я думаю, ты знаешь что-то, что не можешь оценить. Но только -- пока. Они уверены, я имею в виду тех или того, кто пытается тебя достать, что ты поймешь, догадаешься. Он тебя знает. Знает хорошо! Знает, что ты умный и, в конце концов, когда-нибудь, сообразишь и станешь опасен... Очень! Поверь мне на слово, я достаточно опытный человек.

Павел понимающе кивнул.

-- Давай сначала. У тебя просто не было времени разобраться, что к чему. Поэтому, я думаю, нас интересует период -- м-м-м, неделя, десять дней, от силы две... до начала, так сказать, событий. Вспоминай! Все. Кого оперировал, с кем спал, с кем встречался, о чем говорили, что ты сказал, что ты подумал, но не произнес. Как посмотрел, как посмотрели на тебя. Кто посмотрел. Кого обидел. Чужие разговоры -- не для твоих ушей. Случайные встречи, необычные обстоятельства, люди, связи. Ведь что-то было! Вспоминай и рассказывай все подряд, не задумываясь. Времени у нас полно.

-- Понял, -- Павел уже дважды рассказал о том, что случилось

с ним за последние два месяца.

-- Рассказывай. Подробно. Сначала.

-- О боже! -- шутя изобразил испуг Павел.-- Неужели сначала?

-- Нет, еще раньше, чем сначала. Перескажи мне все. Любой случайный разговор или забытая встреча, с коллегой ли, с больным ли, да с кем угодно могли оказаться тем катализатором, что взорвал твою жизнь, -- он сделал акцент, когда произносил "твою", как бы подчеркивая, что у него-то -- все благополучно. И Павел оценил ту деликатность, с коей Пес не обвинил Павла в том, что приключилось с Анастасией.

-- Расскажу для начала анекдот.

-- Правильно! -- Пес с любопытством посмотрел на Павла.  -- Рассказывай.

-- Разговаривают два хирурга,-- с улыбкой начал Павел.-- И первый говорит: -- "Представляешь, старина, вчера пошли на аппендэктомию, а оказалась -- прободная, промудохались всю ночь..." "Ну и что,-- отвечает второй,-- мы месяц мужика от желтухи лечили, оказался китайцем!"

-- Смешно,-- одобрительно сказал Пес.

-- Я к тому, что у нас действительно так бывает. Я три недели лечил человека от рака, а у него оказалась банальная доброкачественная опухоль, что-то наподобие липомы, а потом -- его убили. Прямо в больнице, в палате.

-- Ну-ка, ну-ка, подробнее, -- оживился Пес.

-- Чем он болел, наверное, значение не имеет.

-- Имеет,-- резко оборвал его Пес.-- Все имеет свое значение. И ты, как врач, должен это знать. Разве для тебя не важна любая мелочь, самое незначительное ощущение, испытываемое твоим пациентом? Для того, чтобы верно поставить диагноз, чтобы назначить правильное лечение, разве нет? И если ты мне скажешь нет -- я в тебе разочаруюсь, Паша.

-- Я не скажу нет. Вы правы.

-- А сейчас -- я твой врач, потому что я могу тебя спасти, если поставлю правильный диагноз, и что существенно, а что нет, что важно или не важно, разреши решить мне самому. Я в этом разбираюсь.

Павел задумался. Впервые за много долгих дней, он не ощущал притаившуюся где-то поблизости опасность и сполна наслаждался этим забытым чувством.

Пес терпеливо ждал. Он высказался и теперь не торопил.


Анастасии не спалось. Она лежала с открытыми глазами на огромной кровати, затерявшись среди подушек и простыней. Эту кровать, напоминающую своими размерами и своей почти круглой формой бассейн, Сергей купил специально для нее уже после того, как умерла его первая жена. Анастасия любила на ней спать.

Во-первых, ей нравилось спать на мягком, на очень мягком. Видимо, таким образом она защищала свой скелет, компенсируя некоторую природную недостаточность жировых отложений там, где большинство женщин хотели бы от них избавиться. А во-вторых, ей импонировал простор. После близости с Сергеем она любила откатиться от него в сторону и, лежа на боку, подтянув одно колено к животу, выпрямив вторую ногу поверх шелковой простыни

и уперевшись щекой в кулачок, лениво затягиваться сигаретой и болтать "ни о чем" с уставшим любовником, а потом уснуть, не сближаясь и не мешая друг другу.

Она лежала абсолютно неподвижно. Боль прошла. Лишь чуточку пощипывало во влагалище, но и это почти не беспокоило ее. Она не думала о своем насильнике. Он был мертв и заслужил забвение. Другие воспоминания, нахлынувшие в те минуты, когда она слушала рассказ своего брата, перенасыщенный смертями и жестокостью, не давали уставшему мозгу окунуться в сон. Сон -- сладкое забвение посередине жизненного шторма, зона покоя в эпицентре смерча.

Впрочем, рассказ Павла поразил другим... В конце концов, она врач, хирург. Она сотни раз видела, как умирают люди. Иногда, она сама принимала активное участие в этом процессе, замедляя или ускоряя его. Она принимала неизбежность смерти и не содрогалась, думая о себе. Она знала, как в этой стране, где ей, к сожалению, довелось родиться, относятся к человеческой жизни. И привыкла к этому. Да и рассказывал Павел неинтересно: сухо, скучно. Она думала о человеке, в убийстве которого признавала себя виновной.


-- Как тебя зовут?

-- Алексей,-- голос звучал тихо и монотонно.

-- Ты знаешь? -- она волновалась, не зная с чего начать.

"Что он должен знать? Что мы убьем его. Да, мы! Я -- в том числе. Именно я буду готовить его на заклание. Буду мерить ему температуру, перевязывать и спрашивать о самочувствии: болит -- не болит? Сегодня получше, чем вчера? Хорошо. Да я хуже той кухарки, что выкармливает кролика для того, чтобы однажды рубануть топором ему по шее, а затем бросить в кастрюлю, подбирая слюни... Я -- хуже. Я -- хуже всех! Что делать?"

-- Ты понимаешь, что мы собираемся сделать, то есть...-- она опять сбилась,-- для чего ты здесь?

-- Я понимаю.

Он говорил равнодушно, не поднимая глаз. В его голосе нельзя было уловить интонацию, он говорил, как робот, которому недоступны человеческие эмоции.

-- Анастасия Сергеевна, он все знает. Не надо. Не надо предисловий, метаний. Делайте свою работу, пожалуйста, -- пожилой мужчина с неправдоподобно округлым лысым черепом, за который его прозвали Глобус, говорил убедительно. Его прищуренные глаза под тяжелыми морщинистыми веками смотрели устало и укоризненно.

-- Хорошо. У меня все готово. Сейчас мы поработаем с художником, затем, часа через два, наверное, начнется операция.

-- Вот и ладненько. Если не возражаете, я буду присутствовать. Ну, пока вы здесь с художником... -- он не договорил, но Анастасия и без того догадалась, что все ее возражения по этому поводу не будут стоить ничего, и кивнула.

-- Конечно, вы нам не помешаете.

Мужчина растянул губы в неком подобии улыбки, но глаза его смотрели настороженно, холодно. В них явственно читалось отвращение к правилам и этикету.

В серьезных клиниках, ориентированных на пластическую хирургию, в штате обязательно присутствует художник. Нередко именно он "подсказывает", а порою и "творит" будущее лицо. Его работа сродни работе скульптора, созидающего из куска глины или камня, образ. Не каждый, умеющий рисовать, способен к этой работе. Здесь необходимы глубинные представления об анатомии, физиологии и о том, чего может и чего не может сделать рука хирурга. Встречаются и врачи, счастливо сочетающие в себе способность оперировать и рисовать. Сам бог велел им работать в области пластической хирургии. Но Анастасия рисовать не умела.

-- Что скажешь, Миша? -- обратилась она к молодому пареньку, державшему в руках несколько фотокарточек.

Миша Зотов, двадцати двух лет от роду, считался среди художественной богемы города добротным середнячком, без "полета". Его живопись отличал педантизм и излишнее пристрастие к мелким деталям, но именно эти качества делали его незаменимым в клиниках пластической хирургии. И среди докторов, как впрочем и среди клиентов, он, несмотря на юный возраст, слыл авторитетом. В результате, он зарабатывал приличные деньги и все меньше времени тратил на творчество, что, в общем-то было верной позицией, но... Однако было и но... Подобная востребованность породила в Мише иллюзию своей гениальности, переносимую им на все виды деятельности, вплоть до забивания гвоздей. За сравнительно короткое время он научился лениво и с легкой презрительной усмешкой разговаривать, смотреть из-под опущенных ресниц, стильно курить черные сигареты и пить дорогой коньяк. И лишь внешности не коснулась приобретенная "респектабельность". Как и положено художнику, он носил грязный свободный свитер, неряшливую бороду и взлохмаченную непромытую шевелюру "только что со сна".

Вот уже около получаса Миша рассматривал четыре черно-белые фотографии десять на пятнадцать, на которых в анфас и профиль был запечатлен Алексей Коржиков. Он вертел их в пальцах, перекладывая из одной руки в другую, тасуя как карты. Отрывая взгляд от фото, он внимательно всматривался в сидящего перед ним человека и многозначительно хмыкал.

-- Значит это ваш брат? -- недоверчиво спросил Миша у потенциального клиента.

Этот вопрос он задавал уже дважды.

-- Да, это его брат, а я -- отец. Брат погиб, а у мальчика... -- ответил Глобус, опережая того, к кому был собственно и обращен вопрос, к человеку, который до настоящего момента пока не произнес ни слова. Глобус кивнул в сторону сидящего, которому на вид было около сорока: -- У мальчика -- комплекс! Не может простить себе, что оказался невольным виновником гибели брата -- я же вам уже рассказывал.

Когда Глобус в первый раз понес, как говорят, "пургу", у Анастасии, да и у Миши поотваливались челюсти. Выдуманная им история казалась смешной, глупой, неправдоподобной. Впрочем, Глобуса это нимало не смущало.

-- Говорили, говорили...-- отмахнулся Миша.-- Я помню. Внутренний мир, переживания.

-- Совершенно точно,-- спокойно подтвердил Глобус. -- Внутренний мир, переживания, комплекс раздвоения личности. Одним словом, мальчику нужно изменить лицо. Чтобы было, как на фотографии, -- он устало показал подбородком в сторону карточек, мелькавших в быстрых, нервных пальцах художника.

-- Ну, что, Миша? -- снова спросила Анастасия.

Ей надоели оба. И Зотов, мнящий себя Рафаэлем, и таинственный старичок, испускавший волны опасности, как скунс запах.

-- Ну, что, Миша, говори.

Ни Миша, ни Анастасия не догадывались о чем думал в эти минуты Глобус. А размышлял он о том, целесообразно ли будет "убрать" Михаила Зотова.

Несмотря на то, что пребывание пациента в больнице и, конечно, непосредственно сама операция на этот раз оформлялись вполне легально, с официальным заполнением истории болезни и прочих документов, и все было в порядке, человек, видевший фотографии Алексея Коржикова становился потенциальным опасным свидетелем. Но на Мишино счастье он производил впечатление заносчивого и не очень умного пижона, чье внимание было акцентировано только на своей собственной персоне. Казался? Да таким и был!

"Всегда успеется! А если "давить", так обоих сразу: и сосунка, и бабу следом", -- решил свои сомнения Глобус и озорно подмигнул Михаилу.

Миша смешался. Он вдруг вспомнил об обещанном ему гонораре, который сразу же снимал все сомнения, касающиеся возможности выполнения данного заказа. Гонорар был таким, что отказаться от него было просто нельзя. Только потребность продемонстрировать свою значимость, неосознанная, а значит невинная, заставляли его устраивать этот маленький спектакль, растрачивая и свое, и чужое время. Но теперь и до Миши "дошло", что пожилой мужчина смешной наружности, как раз и есть тот самый клиент, который платит. Представление потеряло смысл и утратило элемент удовольствия.

Художник перевел взгляд на Анастасию: -- Попробуем.

Анастасия облегченно вздохнула. В течение последних десяти минут она искренне волновалась. Она знала, что редко, но все-таки случаются в их практике отказы, когда художник говорит: -- Нет, эти два образа не совместить!

И все. И Точка. Учитывая ее небольшой опыт в области пластической хирургии, она при таком раскладе оперировать не рискнула бы.

Еще два часа они сосредоточенно работали. Миша выполнил несколько черновых эскизов, накладывая контуры вычерченных лиц друг на друга, строго соблюдая пропорции и масштаб. Потом не менее получаса они с Анастасией детально обсуждали технические возможности самого оперативного вмешательства, дотошно уточняя объем тканей, что предстояло переместить -- убрать или добавить. Затем он снова рисовал, еще и еще, добиваясь и максимального сходства, и совпадения мнений, своего и Анастасии. Наконец, он принялся за изготовление гипсовой маски с лица своего пациента. Аккуратно склеев веки тонкой полоской пластыря, он на каждый сантиметр его кожи нанес толстый слой расплавленного вазелина, только затем -- гипс. Когда гипс подсох, Миша наложил на него слой сырой глины и за несколько минут преобразил черты лица пациента в скульптурный портрет Алексея. Узнаваемый, выразительный, симпатичный.

-- Принимай работу, коллега, -- Миша вытащил из зеленой пачки черную сигарету и отработанным жестом, подсмотренным у Бельмондо, щелкнул позолоченной зажигалкой.

Анастасия удовлетворенно вздохнула и поправила прядь коротких волос, сбившуюся ей на лоб. Теперь она довольно четко представляла себе, что потребуется от нее во время вмешательства.

Глобус, который в течение двух часов неподвижно просидел на жестком стуле в дальнем углу комнаты, потянулся и одобрительно покачал головой.

И только главный участник предстоящего события не шелохнулся. Его взгляд, опущенный книзу, замер на точке где-то на полу. Наверное, он рассматривал шляпку гвоздя и это было важнее и интереснее всего на свете.

Смотрит, как змея, подумала Анастасия и испугалась.


Очень медленно, стараясь контролировать каждый миллиметр, Анастасия провела скальпелем по коже. Рана разошлась на пять миллиметров. Ассистент подцепил край кожи "мягким" пинцетом с широкими браншами и осторожно потянул вверх. Теперь линия разреза шла от виска, опускалась ниже -- вдоль ушной раковины и строго по ее козелку и, огибая ухо, вновь уходила на волосистую часть головы.

Анастасия, неспешно, короткими выверенными движениями ножниц, напоминающих обычные маникюрные, принялась отделять кожу лица от подлежащего слоя жировой клетчатки. Ее движения были плавными, почти нежными и она потихоньку продвигалась от уха к носу. Особенно осторожно приходилось работать в зоне глазниц. В этой области ветви лицевого нерва расположены наиболее поверхностно, практически сразу же под кожей. Проникновение хирургического инструмента чуть глубже, чем необходимо, хотя бы на миллиметр, могло вызвать повреждение этого нерва и, как следствие, паралич мимических мышц лба, бровей и век на всю жизнь.

В принципе, в той манипуляции, что выполняла Анастасия, и состоял смысл операции (известной каждой женщине, как подтяжка лица или, наиболее эрудированным -- как полный фэйслифтинг).

Но в данном конкретном случае вмешательство преследовало две цели. Конечно же, необходимо было омолодить пациента. Разница в возрасте между ним, двойником, и его "оригиналом" составляла лет пятнадцать. А во-вторых, для того, чтобы создать портретное сходство, требовалось сузить лицо, а для этого -- обработать область скул, уменьшить их. Безусловно, того же эффекта можно добиться проще. Разбить скуловые кости (например, молотком!) Затем, под гипсовой повязкой, моделирующий необходимую форму, дождаться их срастания и получить новый контур лица. Но этот метод не годился по двум причинам: во-первых, не было времени ждать пока срастутся кости, на это потребовалось бы минимум от трех до шести недель, а во-вторых, по этическим соображениям -- ей, хирургу-профессионалу, ломать и разбивать не подобало!

Анастасия поступила по-иному.

Закончив с обеих сторон сепаровку кожи, она осторожно раздвинула тонкий слой мягких тканей и выделила переднюю поверхность скуловой кости.

Теперь с помощью специального долота и обычного металлического молотка (о последнем уже упоминали) предстояло избавиться от лишнего.

Она долго приноравливалась, но вот -- установила инструменты в удобной позиции, и ударила. Твердая металлическая поверхность, обновлено-заточенная именно к этому дню, легко вошла в кость и срезала с ее поверхности полуторомиллиметровый слой.

"Как замерзшее масло. Но - мало", -- подумала Анастасия, и долото вновь погрузилось в костную ткань.

И так, миллиметр за миллиметром. Удар, удар... Салфетка, чтобы просушить рану и удалить мелкие костные фрагменты. Удар, удар...

"Достаточно. Перехожу на другую сторону".

Она работала почти бескровно. Она была профессионалом.


-- Как тебя зовут? Твое настоящее имя? -- спросила Анастасия на третий день.

Она только что начала первый раз после операции перевязывать его.

-- Алексей.

-- Понимаю. Алексей значит Алексей,-- она со злостью посмотрела на Глобуса, решив, что ее невольный пациент просто боится его.

Так уж повелось, что Глобус всегда находился рядом. На каждое сказанное Анастасией слово он реагировал презрительным хмыканьем, но сейчас вдруг спокойно и немного устало сказал: -- Говорите, мне все равно. Его, кстати, действительно зовут Алексей. Как нашего Алешку. Просто совпадение, --когда он говорил о сыне Сергея Сергеевича, в его голосе слышалась теплота. -- Я здесь ради вашей безопасности. А приказ запрещать вам разговаривать, я не получал. Беседуйте, если интересно.

Анастасии было интересно.

-- У тебя есть родные? -- задала Анастасия следующий вопрос.

Она сняла с лица тугую повязку. Значение повязки заключалось в том, чтобы придавить отслоенную кожу к нижележащим тканям, обеспечить покой и дать тканям возможность начать сложный процесс срастания.

На данный момент лицо Алексея представляло собой синюю маску с узкими щелочками для глаз, через которые на мир смотрели водянистые, ничего не выражающие глаза.

Хорошо. Все нормально. Анастасия убедилась, что травмированные ткани в том состоянии, в котором и должны быть после подобной операции и с облегчением вздохнула, но перевязку не закончила. Она не спешила. Не дождавшись ответа на свой первый вопрос, понизив голос до шепота, она быстро проговорила: -- Ты знаешь, зачем тебе сделали операцию?

Из-за спины опять раздался привычный звук, напоминающий смешок, но на этот раз Анастасия не обернулась.

-- Родных у меня нет. Я знаю, -- без выражения, словно робот ответил Алексей.

-- Что знаешь? Ах, да, -- поняла Анастасия. Алексей отвечал на заданные вопросы по порядку. И максимально кратко. И не будь он столь болезненно безразличным, можно было бы сказать, что он выражает свои мысли лаконично и по существу.

-- И зачем ты согласился, если знаешь? -- продолжала свой допрос Анастасия.

-- Я хочу,-- произнесла синяя маска.

-- Чего ты хочешь? Умереть?

-- Я хочу умереть.

Ну что же, Сергей Сергеевич, видимо, сказал правду. По крайней мере, Алексей произнес то, что ей пообещали. Он сказал это сам. Так ей кажется. Без принуждения, не под дулом у виска или с ножом у горла, без подчинения злой воли своих будущих убийц.

"Успокойся, что сделано, то сделано",-- сама себе сказала Анастасия.

Только сейчас она заметила, что ее бьет мелкая дрожь. Она встала со стула и обернулась к Глобусу.

-- У вас есть сигареты?

-- Конечно, мадам,-- с нотами сарказма в голосе ответил Глобус.

-- Тогда дайте и не кривляйтесь, пожалуйста, прошу вас.

Он молча протянул ей пачку и зажег спичку. Глубоко затянувшись, Анастасия вновь повернулась к человеку, желавшему умереть.

Он явно был болен, но не смертельной болезнью, терзающей его тело, а душой.

"Душевнобольной, -- сформулировала свое мысленное ассоциативное восприятие Анастасия. -- Это -- бесчеловечно. Я -- убийца! Я врач и я убиваю больного человека. Конечно, не я нажму на курок, не я затяну петлю или... что там ему еще уготовано? Но я -- убийца! Как с этим жить?"

-- Алексей, а ты лежал в больнице, лечился?

Она разрывалась между овладевшим ею желанием все разом бросить, встать и уйти, громко хлопнув дверью, и каким-то патологическим любопытством, притаившимся в потаенных уголках сознания, которое и заставляло сейчас её сидеть перед Алексеем, говорить, спрашивать -- спрашивать, чтобы узнать о его чувствах, о его судьбе, о его смерти. Она понимала, что в ее противоречивых мыслях есть что-то непременно извращенное, но удержаться не могла. Она не встала и не ушла.

-- Лежал, -- как и раньше он отвечал односложно, без намека

на эмоции.

-- Долго?

-- Десять лет.

-- Десять лет? -- удивленно переспросила Анастасия. Она снова закурила. --Я врач. Расскажи мне, Алексей.

-- Я знаю, что вы врач. Не беспокойтесь.

В это мгновение Анастасия впервые уловила в его голосе и в смысловом значении фразы что-то личное. Его внутреннее отношение.

-- О чем мне не надо беспокоиться, Алексей?

-- Обо мне.

Ей удастся его разговорить, решила она, он раскроется. Главное -- продолжать, задавать вопросы, звать его по имени, не дать скрыться в скорлупе, спрашивать, улыбаться, спрашивать...

Следующий вопрос: -- Почему я не должна беспокоиться?

-- Потому что. Из-за того, что я умру.

Следующий: -- А почему тебе хочется сделать это? Умереть? Разве не лучше -- жить? А может быть -- ничего не изменится? И даже после смерти твоя душа останется больной. А вдруг ей вообще не найдется места там, в другом мире. Вдруг она и там не найдет покоя, а? Кто знает?

-- Все равно! Я так хочу! Я хочу умереть! Скорее бы, -- во второй раз он озвучил свое желание и теперь Анастасия не сомневалась в его искренности. Она опять подумала, что Сергей Сергеевич ее не обманул и от этой мысли ей стало легче.

-- Я поняла, ты стремишься умереть. Но почему? Зачем? Разве это правильно? Это же противоестественно нашей человеческой природе? -- Анастасия не сводила с него глаз. -- Черт возьми, ты болен!

А вдруг еще не поздно? Может быть удастся уговорить Сергея Сергеевича? Его сын, наверняка, уже скрылся и сейчас где-то далеко, в надежном укрытии. Я помогла им... Я откажусь от своего гонорара, но пусть оставят этого несчастного в покое. Нет, что им ее гонорар и, конечно, никто ее не послушает -- не обратят внимания ни на её чувства, ни на её слова. Единственное, чего она реально достигнет -- она сама исчезнет вслед за Алексеем. И ее дочь. Он уже выполнила свою работу, она -- не нужна!

Анастасия в отчаянии опустила руки, и зажатая между пальцами сигарета, истлев до фильтра, сбросила столбик пепла ей под ноги.

Анастасия тряхнула головой и стиснула зубы. Нет, она не будет слабой. В ее силах, по крайней мере, помочь этому человеку достойно прожить оставшуюся часть отмеренной ему жизни. Наверное, именно в это время наиболее остро ощущаешь ее вкус. Интересно, это действительно так? Или холод неизбежного сковывает ум и сердце, испепеляя желания и стирая волю?

-- Говори, Алеша, станет легче.

Губы на синем отекшем лице задвигались и зажили своею собственной жизнью.


Родителей он не помнил и, практически, ничего о них не знал. Период с трех лет до пятнадцати Алексей прожил в детском доме, а до трех, он воспитывался у бабушки. К ней его "спихнула" незамужняя мать, ведшая, по слухам, бурную жизнь. От отца он сохранил отчество. Да, отчество он имел истинное, а фамилию выдуманную, то есть не совсем, а по имени матери -- Нинов. Нина -- так звали его мать. Почему ему не оставили его настоящую фамилию и какая она, он не знал. Да и не задумывался. Сначала по малолетству. Потом -- все потеряло значение.

Все, что он о себе знал, ему сообщил директор детского дома в тот день, когда Алексей оттуда уходил. Навсегда.

Директор говорил быстро, проглатывая окончания слов, будто куда-то спешил, одновременно перебирая бумаги, в беспорядке разбросанные у него на столе, и за время короткой торопливой беседы так ни разу и не посмотрел на худенького мальчика, стоявшего перед ним. Наверное, эти бумаги, шуршащие в его коротких толстых пальцах, как дорогие купюры, были самыми важными... Он не отрывал от них глаз. Но Алексей этого и не ждал. Он испуганно слушал, как ему неискренне желали успехов в его дальнейшей счастливой жизни, и мысль, что в его жизни что-то происходит и меняется, только-только начинала формироваться в детском неразвитом уме.

Директор замолчал. Наступила пауза. Алексей робко повернулся и вышел из кабинета.

Из детского дома его переселили в общежитие ПТУ.

В училище его зачисли автоматически, как бывшего детдомовца.

Стали учить профессии токаря. Хорошая, нужная профессия. Не успели. Не выучили.


В детском доме Алексей сполна изведал "все прелести": голод, побои, насилие. Он и не помнил, когда был изнасилован впервые. Это сделал Анвар, пузатый узбек лет двадцати пяти с пышными черными усами и маслянистыми глазками.

Анвар служил в охране. Экзекуция происходила ночью, после отбоя, в одном из пустых классов, среди парт, перед черной школьной доской до серости затертой мелом, под выцветшими портретами классиков, загаженных мухами, что висели на стенах, обильно покрытых пылью. Молодой узбек любил прерывать свое занятие и подкрепляться порцией плова, который ел, по обычаю своего народа, руками. Затем, вытерев жирные пальцы о тело ребенка, он продолжал удовлетворять свою плоть и похоть, пыхтя и утробно похрюкивая. Иногда, в той же комнате, забившись в угол и дрожа, дожидалась своей очереди одна из девочек, заранее проплакавшаяся. В такие ночи дети считали, что им повезло -- "процедура" делилась на двоих и каждому доставалось вдвое меньше.

Осознавать происходящее Алексей научился лет с восьми.

В девять он подвергся нападению более старших подростков.

Их было трое. Наверное, им исполнилось по двенадцать-тринадцать лет, но выглядели они не старше десяти. Все они имели тот же печальный опыт, что и Алексей. Именно он -- обусловил их выбор. Половое влечение, извращенное на самых ранних этапах развития психики, подтолкнуло их напасть на... мальчика, а не на девочку.

Алексей не сопротивлялся. К тому времени то, что происходило с ним еженедельно, стало привычным. Служащие детдома -- охранники, воспитатели, повара, шофер... и не только, но и их приятели, знакомые, родственники, знакомые родственников... все безжалостно использовали детдомовских детей.

Алексей не чувствовал ни страха, ни боли, ни унижения.

А уж трое худосочных мальчишек, почти сверстников, со своими детскими, тоненькими и коротенькими, пенисами, вообще, не доставили ему неприятных ощущений. И если бы его не избили, он не обратил бы на этот эпизод внимания.

Но один из подростков, насиловавший Алексея последним, то ли из-за своей врожденной злобы, то ли от нервного перевозбуждения или чувства неудовлетворенности в скоротечности процесса, в тот момент, когда Алексей еще не поднялся с колен, вдруг дважды ударил его ногой. Сначала по лицу, а затем в оголенный незащищенный пах. Удары были слабенькими, но болезненными и обидными.

"За что?" -- вспыхнула обида.

Алексей заплакал. Он знал, что этого делать нельзя, но не удержался. Сдержи он слезы, и трое молодых извергов отошли бы. Но проявление очевидной слабости спровоцировало взрыв в их деформированных душах -- взрыв необузданной ярости. Все трое стали наносить удары...

Били долго. В основном, в живот и в пах. Сложив маленькие ладошки раковиной, Алексей пытался защитить свой чувствительный орган, состоящий из маленького двухсантиметрового хоботка, пениса, и двух шариков, размерами с орешек-фундук, покрытых гладкой безволосой кожей. Но тонкие пальцы были не способны защитить от боли в те мгновения, когда тупой носок ботинка с размаху соприкасался с телом. Они били, били и били. Пока их тщедушные тела не устали, пока темно-синюшное пятно внизу живота не расползлось, как нефть по реке, а мошонка не превратилась в мешок, переполненный и пропитанный кровью.

По непредсказуемому стечению обстоятельств Алексея нашел все тот же Анвар, в туалете. (Он болел простатитом и частенько бегал отлить небольшую порцию мочи).

Алексей был в сознании, но в состоянии шока, в его торпидной стадии -- в той стадии торможения, когда человек почти не чувствует боли, а его мозг заполнен волной полнейшего равнодушия ко всему происходящему, и к самому себе.

В недоразвитом детском мозгу шок привел к полной блокаде основных нервных центров, таких, например, как центр речи. Алексей не говорил и, казалось, не слышал. И только глаза, как неодушевленная камера, фиксировали происходящие действия. Он запомнил, как Анвар, молодой и здоровый, несмотря на живот и неумеренное употребление пива, нес его на руках по пустынным коридорам детдома, а потом, завернув в одеяло и не дождавшись скорой помощи, бежал с его невесомым телом по городу, два или три квартала, до районной больницы, как его осматривал врач -- он, своими короткими толстыми пальцами, одетыми в резиновые перчатки, длительно и задумчиво мял его мошонку, а потом, раздвинув Алексею его костлявые ягодицы, рассматривал анус, выискивая только ему понятные знаки и узоры, и напоследок, зачем-то залез указательным пальцем в его прямую кишку и крутил им там, будто старался найти другой выход.

Потом Алексею сделали укол и он не слышал, как этот пожилой хирург в круглых очках на таком же круглом лице, багровея и брызжа слюной, едва справляясь с нарастающей одышкой, во весь голос орал в испуганное лицо Анвара непривычные для него самого матерные слова. А потом, схватив узбека за ворот рубашки, второй рукой неумело, одними пальцами, хлестал того по пышным лоснящимся щекам, наверное, совсем не больно, пока капли крупного едкого пота не покатились по его лицу, попадая в глаза и за ворот старенькой операционной куртки, выцветшего зеленого цвета. Алексей в это время спал.


Три недели Алексей провел в больнице. Дважды ему прокалывали кожу мошонки и через толстую короткую иглу выпускали густую черную жидкость. Онемевшие ткани не чувствовали.

Когда он вернулся в детский дом, Анвара там уже не было и больше он его никогда не видел.

Но трое его мучителей по-прежнему учились в старших классах и сидели во время обеда за соседними столами. Эта история обошла их стороной и в их недоразвитых мозгах, искореженных патологической моралью, не вызрело сострадание, не выродилось раскаяние.

Но и на Алексея внимание больше не обращали -- не трогали, хотя...

По существу, с увольнением Анвара в нравах этого закрытого заведения, коем без сомнения являлся детский дом, ничего не изменилось. Воспитатели, сторожа, учителя продолжали насиловать голодных замученных детей, каждый в силу своей злобы, вкуса, безжалостности, потенции. Любого возраста и пола. Добиваясь молчания страхом, голодом, дешевой игрушкой, и, наконец, обоюдным желанием, привитым ими же -- повзрослевшим детям. Старшие вовлекали младших, пугая издевательствами и болью. Со своими сверстниками, обладавшими такой же извращенной психикой, они совокуплялись по привычке, по охоте. Со взрослыми -- по принуждению или за деньги.

Их воспитывали, как больных. С детских лет они привыкали удовлетворять свою страсть к насилию и разрушению, становясь позднее потенциальными растлителями, гомосексуалистами, насильниками, импотентами. И восприятие любви, как грубой физиологии, всегда связанной с насилием, лишало их возможности полюбить.

Полюбить? Об этом чувстве Алексей не имел понятия и, как и все, полюбить не мог, но, в отличие от большинства воспитанников детского дома, он стал не способен и на любовь физическую...

В течение двух-трех лет он жил как бы изолированный от внешней среды. Его не трогали, он ни с кем не дружил. Разговаривал мало, не громко, но и не тихо. Спокойно. И только по необходимости. Книг не читал. Двигался, он не ходил, не бегал или прыгал, а именно двигался всегда с равномерной скоростью, не поднимая глаз -- никогда не спешил, но и не опаздывал. Он был бы незаметным, если бы не пугал окружающих своею неживой механистической природой.

В тринадцать, когда ночные поллюции и эротические сновидения обуревают подростковое сознание и эмоции выплескиваются водопадом, он обратил внимание на себя...

Летом, в ранние утренние часы, что согреты и озарены легкими солнечными лучами, детдомовские мальчишки, скинув с себя казенные простыни и спустив черные семейные трусы с белыми штампами на ягодицах, возвещающими о том, что все, находящееся под выляневшей материей, принадлежит детскому дому N..., а значит и государству, имели привычку онанировать. Кто дольше? Или -- чья капля белой вязкой жидкости, вырвавшись из напряженной розовой головки полового члена, улетит дальше.

Алексей, наблюдая за развитием чужой эрекции, обратил внимание, что подобные забавы ему не доступны. Его член всегда оставался мягким, расслабленным, одного и того же размера. Он трогал его, щипал и даже колол иглой. Он чувствовал и прикосновение и боль, но... и не более. В срок, однако, в области лобка выросли волосы и в душе, куда мальчиков водили раз в неделю, он не стеснялся -- раздеваясь догола, он не отличался от остальных.

Давала ли знать о себе физическая травма, или врожденная генетическая патология, или психические изменения оказались столь глубинны? Никто на продолжении всей его дальнейшей жизни -- этого не выяснял.

В пятнадцать лет, окончив восемь классов школы, существовавшей при детдоме, Алексей все такой же безразличный, физически слабенький, не слишком сообразительный, но вежливый и спокойный, был оттуда "выписан" и без сожаления покинул стены, не ставшие родными.

Через шесть месяцев Алексей Евгеньевич Нинов, первокурсник профессионально технического училища, шестнадцати лет от роду, а значит --совершеннолетний, совершил убийство.


Девять часов вечера. Парень и девушка на полупустой железнодорожной станции дожидаются электрички. Они не знакомы, но оба, словно повинуясь одному сигналу, подошли к краю бетонной платформы. Здесь останавливается первый вагон. За спиной пустырь, заросший сорняком. Ветер кружит осенние запахи и они мечутся, словно дикие звери в клетке, а сухие стебли камыша потрескивают от его легкого прикосновения. Сумерки еще не наступили, но их предвестник, легкая голубоватая тень легла на предметы. Усталые лица кажутся заспанными.

Ожидающих на платформе немного, но еще не поздно. Девушка не боится. Да и чего бояться, в самом деле, в людном общественном месте? Просто скучно. Щуплый паренек с равнодушным безликим лицом явно младше ее, ниже и ей неинтересен. Ее взгляд скользит по нему, как по неодушевленному предмету, не выделяя. Рельсы, сцепленные шпалами, приземистое здание вокзала, окрашенное в ядовито-желтое, столбы с этикеткой, на которой традиционно изображен череп, столбы... фигура мальчика, подростка. Она войдет в первый вагон, проедет две остановки и когда выпрыгнет из электрички, дорога до дома сократится на пятьдесят метров.

Алексей стоит рядом, близко, переминаясь с ноги на ногу. Силуэт женщины он видит в профиль.

На ней легкий светлый жакет и короткая кожаная юбка с низко опущенным поясом. Обнаженные бедра и икры полноваты, но не портят общего впечатления. Ноги голые, без чулок или колготок. Тепло.

Алексей нагнулся и подобрал с земли осколок бетонной плиты, размером и по весу -- с кирпич, подошел к девушке со спины, занес камень над головой и изо всей силы ударил ее по затылку.

Короткий стон: -- Ох-х-х.

Алексей подхватил ее подмышки и, осторожно пятясь задом, потащил обмякшее тело в заросли сухого пыльного кустарника.

Сумерки. Для человека, не страдающего гемералопией -- куриной слепотой, все различимо. Контуры предметов пока еще не размыты вечерним туманом и не теряются в полумраке, за гранью искусственного света.

Алексей положил ее тело на землю и присел на корточки рядом. На несколько секунд он замер, а потом, видимо, решившись, задернул ей юбку.

Юбка легла на грудь, обнажив живот с глубоким втянутым пупком и узенькую полоску кружевной черной ткани.

Такого белья Алексей раньше никогда не видел. Он подцепил трусики указательными пальцами и медленно, боясь порвать, потянул вниз.

Волосы на лобке аккуратно подстрижены, а по краям -- подбриты, равносторонний треугольник превращен в узкую остроконечную полоску...

Алексей положил правую руку ей на лоно и сразу же отдернул, словно испачкался. Но, нет, ладонь осталась чистой. Девушка лежала неподвижно и он вновь поднес руку к ее телу... Ведя указательным пальцем по выбритой складке, Алексей почувствовал колкую жесткость грубой щетины и удивился.

Он продолжал свое исследование. Подхватив девушку под бедра, он развел ей ноги... Указательный палец правой кисти заскользил вниз... Сантиметр за сантиметром, очень медленно, он полз по ее лонным буграм, как червь, и вот -- достиг преддверия, и устремился глубже, и проник... Влага внезапно испугала его. Он вытащил руку и отпрянул, выпрямился и посмотрел на женщину сверху. Оголенное до половины тело в сгущающихся сумерках отливало мертвецкой синевой. Верхняя половина тела укрытая черной кожаной юбкой, сливалась с землей и казалось, что оно -- разрублено надвое.

Он снова присел. Его лицо оставалось непроницаемым и абсолютно, по механическому, неподвижным. Двигались только глаза. Они скользили вверх и вниз по изгибам и выпуклостям и вновь возвращались к черному пятну соединения раздвинутых бедер.

Неожиданно девушка дернулась и захрипела. Мышцы шеи замерли в переразгибе. Мелко затряслись руки. Она быстро засучила ногами. Сильные, развитые мышцы бедер и икр, обратил внимание Алексей. Следующая судорога исказила её черты лица и Алексей услышал звук журчащей жидкости и увидел, как из половой расщелины полилась моча, орошая правое бедро и сухую землю под ягодицами. Он почувствовал неприятный запах и непроизвольно поморщился. Снова раздался протяжный стон или... предсмертный вздох. Согнутые в коленях ноги разогнулись и Алексей догадался, что девушка умерла.

Он посмотрел ей в лицо, в глаза. Зрачок расплывался, оттесняя радужную оболочку к периферии. Теперь его черная пустота занимала почти всю белизну конъюнктивы. Это был мертвый глаз, принадлежавший мертвому человеку.

Он встал. Последний раз посмотрел на тело. Поднес указательный палец, которым дотрагивался до него, к носу и принюхался. Опять поморщился и, поведя плечами будто что-то стряхивая с них, развернулся и зашагал в сторону железнодорожного полотна.

Электричку он пропустил и ему пришлось ждать следующую.

А ветер дул, словно кто-то дышал. И вдруг, на секунду, задержал свое дыхание. А потом быстро и неровно попытался его восстановить. А затем, после относительного благополучия, когда он дышал ровно, опять начал кашлять, хрипеть... И порывы, несущие не только поток воздуха, но и влагу, испортили тихий сентябрьский вечер. Начался дождь.


Арестовали его через день. В то же время, на том же месте. Так он попал... не в тюрьму, в больницу.

Что такое психиатрическая больница -- Анастасия представляла. К счастью, по своей основной специальности ей не приходилось напрямую сталкиваться ни с душевнобольными, ни с работой психиатрического стационара в целом, но в общих чертах, после одного давнего случая, она знала, как там...

Лет пятнадцать назад один из ее бывших сокурсников, Витя Евдокимцев, возил ее на экскурсию в большую психиатрическую больницу, где сам работал заместителем главного врача. В ту пору он был неудачно женат и истинная цель мероприятия -- подкатить к Анастасии -- ни для кого не была тайной. Анастасия согласилась на эту поездку, так сказать, на пленэр, подразумевая именно согласие. (Женщиной она была без предрассудков и уже устала от мужа, которого не любила).

Больница располагалась далеко за городом, в довольно живописном местечке, на берегу не широкой, но чистой речушки, и представляла собой целый поселок (способный благополучно существовать автономно, пользуясь, разве что, только благами "электрификации всей страны").

Больные, содержавшиеся там, считались бесперспективными и, чаще всего, попадали туда пожизненно, особенно если об их возвращении не беспокоились ни родственники, ни друзья.

Однако, случалась и "спонтанная" выписка, но не раньше, чем по истечении восьми, десяти лет и делалось это сугубо для того, чтобы освободить место вновь поступающим. Количество коек все же было ограничено и "перенаселение" создавало ряд проблем.

Процесс излечения в таких условиях представлял собой скорее образ жизни, напоминающий коммунистическую коммуну. Понятно, что идея в этом случае была доведена до абсурда. (Но такова судьба многих благих начинаний).

Пациенты жили в больших помещениях без окон. В каждой такой палате, что, скорее, напоминала, спортивный зал, стояли в три ряда триста коек! И каждый их день был похож на предыдущий, и был насыщен монотонным трудом, что не оставлял им времени на сумасшедшие мысли, безумные поступки и обычную человеческую речь. Больные работали на кухне, мыли помещение, ухаживали за огородом и садом, содержали птицу, кроликов, свиней и другую животину по выбору и вкусу главного врача. В летнее и осеннее время их рабочие руки арендовали близлежащие колхозы, употребляя их на сборе урожая. По особому распоряжению -- они ловили рыбу и раков к столу начальства, готовили уху, танцевали и пели.

Да, на протяжении многих лет Анастасия хранила жуткое впечатление от посещения этого лечебного учреждения. Она хорошо помнила, как после вкусного обеда на свежем воздухе, когда шашлык и красное вино подготовили ее сознание и ее тело к тому, чтобы не раздумывая упасть в объятия своего приятеля, здоровенного, кстати, парня, самым существенным недостатком которого, как раз и был тот факт, что он -- психиатр, когда угрызения совести по поводу предстоящей измены мужу были запрятаны далеко-далеко, (если не сказать прямо, что она просто забыла о его существовании, ощущая себя свободной и эмансипированной), когда будущему партнеру надо было бы сделать последний жест и бросить ее, не сопротивляющуюся, на заранее приготовленную постель и довести сюжет до логического завершения, Виктор, смеха ради, а может быть для создания у предвкушаемой им любви некого патологического привкуса, решил устроить для Анастасии экскурсию по одному из отделений своего хозяйства.


Хлопнула дверь и автоматический замок, открываемый с обеих сторон только с помощью ключа, щелкнул -- и они вошли в зал, и триста пар безумных женских глаз уставились на нее.

Воздух был спертым, насыщенный испарениями немытых тел и испражнений. Женщины были острижены наголо и двухнедельная щетина безобразила сильнее, чем гладко выбритые головы у тех, кто подстригся совсем недавно. Разного возраста, роста, разной конституции, с различными формами и стадиями безумия, но лишенные такой выразительной женской черты, как прическа, пациентки показались Анастасии на одно лицо. Анастасия не смогла, как не старалась, выделить, вырвать из толпы хотя бы одно лицо, один взгляд...

Ей вдруг стало плохо. Она испугалась, что упадет и толпа сумасшедших людей, пусть -- женщин, сомкнется над нею серой волной и растопчет, не заметив, как лепешку коровьего навоза... На одну секунду она закрыла глаза в попытке отстраниться от внешнего, прийти в себя. Но когда Анастасия снова посмотрела вперед, она не увидела перед собой широкой спины своего друга. Толпа. Стена. Серая безликая масса. Ни лиц, ни глаз. Как только что в видении.

"О, ужас".

-- Виктор, Виктор, -- почти в истерике позвала она.

Но, слава богу, над частоколом оголенных черепов раздался его голос...

Она подняла глаза и посмотрела поверх голов. В трех-четырех шагах впереди торчал его могучий затылок на такой же могучей шее.

-- Ну, что, бабоньки, как дела? -- услышала Анастасия знакомый бас.-- Жалобы есть?

Анастасия стояла на месте, не в силах пошевелить одеревеневшими конечностями.

-- Зашибись! -- вдруг весело выкрикнула молодая женщина, уловив суть вопроса. Она стояла прямо перед Анастасией и в упор рассматривала ее. Только в этот момент Анастасия впервые поймала взгляд глаз и разглядела, как в черных, сжатых до капельки, зрачках прыгают и пляшут огни настоящего истинного безумия.

-- Зашибись,-- повторила женщина и протянула к Анастасии руку.

-- Зашибись,-- словно эхо повторил вслед за ней хор из трех десятков голос и слово разнеслось по всему залу, достигнув каждого уголка.

И Анастасия не выдержала. Усилием воли преодолев мышечный ступор, она бросилась к двери. Не глядя по сторонам, вслепую расталкивая толпу ненормальных, больных, несчастных, одиноких женщин.

И гнался за ней звук безумного смеха: -- Зашибись, ха-ха-ха, все

у нас зашибись, ха.

Опомнился и Виктор.

-- Стася, постой, ты куда? Подожди!

Но она уже стояла у двери, повернувшись спиной к бушующему хороводу и закрыв лицо ладонями, плакала.

-- Сейчас. Разреши, -- суетился Виктор, распахивая дверь.-- Стася, успокойся, ты же врач.

Что сказать еще, он не знал.

Выйдя в пустой коридор и отгородившись от увиденного прочной металлической дверью, она несколько минут стояла на одном месте, глубоко дыша. И молчала. Молчал и Виктор. Оба понимали, что о "любви" сегодня не может быть и речи. Анастасия старалась проанализировать свою реакцию и после раздумий пришла к выводу, что испугалась скорее воображаемого, а не реального. Но вот чувство гадливости было настоящим.

А Виктор корил себя за глупость и думал, что второй возможности переспать со Стасей у него, возможно, не будет. (В своем горьком предвиденье он оказался прав).

Только через лет десять образы той ночи исказились в ее сознании до гротеска и потеряли существенную долю своего ужаса. Теперь они напоминали образы из фильмов Феллини, населенные безобразными толстяками и карликами, смешными, но не страшными. Они уже не вызывали отвращения. (Ведь кинопленка не пахнет ни потом, ни мочой. Ни капельки).


Десять лет, проведенные Алексеем за прочными больничными стенами, пролетели, не оставив воспоминаний. Даже боль, раздирающая и ломающая тело, когда обездвиженный после специальных инъекций, он лежал на холодном полу, не в состоянии взобраться на кровать, казалась ему чем-то безобидным и незначительным. Его выписали.

И начался последний и самый страшный отрезок Лешкиной жизни.

Он убивал. Мучаясь, страдая и не желая.

Так продолжалось двенадцать лет.

Он убил шесть молодых женщин -- шесть дочерей, сестер, невест.

Эта цифра была бы, вероятно, больше, если бы не работа. Работа отвлекала. Она поглощала часть неведомой энергии, генерируемой клетками его больного мозга.

Алексей работал санитаром морга. Каждый день, кроме воскресных и праздничных, он смотрел на мертвых людей... Дотрагивался, мыл их тела: молодые и старые, мужские и женские, умершие в покое, высушенные болезнями, искореженные в последнем столкновении с металлом, с камнем, с огнем. И только раз в два года, во второй половине сентября, вдруг что-то накатывало на него. Необъяснимое, смутное беспокойство мертвой схваткой сжимало его за горло.

Он знал, что делать. Он не хотел, но это чувство было сильнее желания и воли. Казалось, невидимый дирижер управляет каждым его движением. Точно так же, как он сам перемещал умерших на прозекторском столе, заставляя их в последний раз складывать руки в объятиях, разбрасывать бедра в ожидании и приоткрывать холодные губы в последнем поцелуе.

Он брал в руки молоток и уходил поздним вечером на городскую окраину.

Убивал он просто. Он бил молотком по затылку, а потом просто сидел рядом с неподвижным телом двадцать, тридцать минут, ощущая, как истекает из его тела поток незримых частиц, миллионы, миллионы корпускулов, фотонов, кварков. На мгновение, они складывались в призрачные образы, а потом навсегда растворялись в густом осеннем воздухе, подрагивающем в мерцающем свете звезд.

Ни разу, после своего первого убийства двадцать лет назад, Алексей не коснулся своей жертвы рукой. Он просто был рядом, а потом уходил. Он шел пешком через весь город, иногда три-четыре часа. И ему становилось легче. И он продолжал жить.

Последняя жертва оказалась проститутка.

Два сутенера, бдительно контролирующие работу своих девушек, схватили Алексея на месте преступления. Он не сопротивлялся.

-- Убейте меня,-- тихим голосом попросил Алексей и протянул испачканный в крови молоток.

-- Так и сделаем,-- угрожающе прорычал мускулистый невысокий брюнет с цветными татуировками на плечах.

-- Остынь, -- ответил ему второй, забирая молоток из рук Алексея. Он был повыше и моложе своего напарника, но, судя по уверенной интонации, именно он решал, как поступить. -- Заберем его с собой. А теперь -- уходим. Вальку оставляем, чтобы и ментам было, чем заняться.

Из разговора Алексей понял, его сегодня не убьют, но это знание показалось ему ненужным. Он хотел умереть. А еще он узнал, что девушку звали Валя и то, что у мертвых остаются имена, его поразило.


Пес, выслушав сначала Алексея, а затем опросив обоих сутенеров, насмешливо спросил, обратившись все к тому же, к молодому: -- Зачем нам этот псих? Если ты хотел меня позабавить, Саша, тебе это не удалось. Плохая история. Подобные чикатилы вызывают у меня омерзение. Думаю, ему следует исчезнуть.

Саша нравился Сергею Сергеевичу. Он был честолюбив и сообразителен, и готов на многое. Пес ценил ум и считал возможным приближать к себе людей преданных и способных принимать решения. И сейчас ему было интересно, какая идея родилась в голове молодого человека. А то, что такая идея есть, Пес был уверен.

-- Его можно использовать так... -- рассудительно заговорил Саша.

Алексей прожил в заключении у Пса восемь месяц и, наконец, настало время выполнить ту миссию, которую в неожиданном озарении смог предсказать ему бывший сутенер Саша Попов.


Анастасия сидела ошеломленная. Чувства в ней просто умерли. Конечно, она не психиатр, но то, что Алексей несомненно болен, Анастасия понимала. Но простить этих убийств не могла. Понимала, как врач, но все равно не могла. Что происходило у него в мозгу? Какие центры, блокирующие патологическое стремление к смерти, были разрушены, не сформированы, выключены и почему?

"Мортидо? Энергия смерти! Энергия, противоположная энергии либидо, -- Анастасия имела об этих понятиях очень смутное представление. -- Что-то из Фрейда или Юнга? Или Берна? Генетические нарушения? Возможно. Кто его отец, Алексей не знает. Мать умерла, когда ему исполнилось три года, вероятно, была убита. Нет, тут и без генетики достаточно причин. Если все валить на врожденную предрасположенность... получается, что таких детей надо отстреливать в детстве? Нет, не так! Не правильно! Мортидо -- вот разгадка тайны".

У Алексея его проявление выразилось в наиболее чистом девственном виде. Две формы внутренней энергии -- влечение к любви -- либидо и мортидо -- наше стремление умереть не наслоились, не смешались, преобразуя друг друга в тот внутренний огонь, который заставляет человека творить, продолжать род, стремиться к вершинам, жить, наконец! Они текли в его сознании, как две параллельные речки. Их русла сближались, огибая одни и те же горы и холмы, но никогда не сливались в единый живой поток, широкий и сильный, несущий свои полноводные струи в океан. Эволюция его рассудка задержалось где-то на уровне развития средневекового человека. Тогда представления о добре и зле, о ценности человеческой жизни, о смерти -- были иными: вера в дальнейшую жизнь, за порогом -- не подвергалась сомнению, а смерть была -- лишь новая форма бытия.

Анастасия была уверена в одном: чем больше человеческий мозг напичкан различными знаниями, тем он защищенней от срывов и стрессов, низвергающих его в темное первобытное прошлое. И это -- не правило с исключениями. Это тенденция, доказываемая развитием цивилизации. Страны, где преступность, направленная против личности, снижается, наглядно демонстрируют нам это. И наследственность -- не имеет значения. Австралия, обласканная солнцем! Материк кенгуру и утконосов. Большинство жителей -- потомки каторжан, которым не нашлось места на земле добропорядочной Англии. Они были самыми гнусными ее представителями тому назад два века, три поколения. А детские сказки средневековой Европы? Те самые, братьев Гримм, Шарля Пьеро. Их оригиналы переполнены трупами, смертями, убийствами, членовредительством и даже пытками как чем-то обыденным, само собой разумеющимся, развлекательным. Наверняка, их читали перед сном. Современные карикатурные фильмы ужасов не могут сравниться с ними. Книги написаны всерьез. Неправдоподобные для современного обывателя, они кажутся нам гротеском, шуткой, сказкой... Злые джины, безобразные лепреконы, коварные ведьмы, эльфы, гоблины и нет им числа. Демоны, срывающие человеческую маску. Разве их придумал Фрейд? А Гойя? А святая инквизиция? А Авраам, ведущий своего сына на заклание? К счастью, в человеческом сознании произошли перемены. Несмотря на холокост, ГУЛАГ, Вьетнам, Мэнсона, Красные бригады, Бен-Ладена -- переоценка ценностей произошла. И каждый, творящий зло сегодня, делает это осознанно, преследуя при этом свои определенные цели -- власть, корысть, удовольствие. Древние, как океан. И всеобщее понимание, что зло есть зло, оставляет нам Надежду...

Исключения? Конечно! Алексей убивал, и не знал почему, зачем. Его сознание напоминало дом, с плотно прикрытыми ставнями, на которые забыли навесить надежный замок. Проходящим мимо кажется, что они заперты, но налетает порыв ветра и дверки на секунду приоткрываются, чтобы через миг опять захлопнуться. Но в это краткое мгновение черное ядовитое облако вырывается наружу и накрывает густым туманом и уютный домик, и ухоженный сад, и стриженый газон, и играющую в мяч девочку с аккуратно заплетенными косами, и ее родителей, разливающих парное молоко. И гибнет идиллия, задушенная смертельным порывом.


Анастасии не хотелось абсолютно ничего. Встать, чтобы покинуть негостеприимную комнату, заполненную призраками, заваленную трупами, залитую кровью... и очутиться дома, в спасительном одиночестве, и курить, и напиться, и заняться любовью, и дышать -- не хотелось. Ничего не хотелось.

Она посмотрела на Алексея. На лицо умело наложена и аккуратно закреплена с помощью полос пластыря стерильная повязка. Раны закрыты. Когда она успела? Она и не помнила.

Она встала и, не говоря более ни слова, направилась к выходу. За дверью ее терпеливо ждал еще один человек от Сергея Сергеевича -- телохранитель, водитель, гид.

По пути домой они остановилась у гастронома и он, по ее просьбе, купил бутылку коньяку и банку красной икры.

Войдя домой, она сбросила туфли, прошла в комнату, сняла платье и лифчик. Потом она откупорила бутылку и для начала изрядно отхлебнула прямо из горлышка. Отдышавшись, она направилась в ванную, не забыв прихватить бутылку и стакан. Сняв с себя трусы, Анастасия включила воду и стала ждать. Она вспомнила, что забыла про икру. Банка осталась или в прихожей, или на кухне. Наплевать, возвращаться и открывать... сил на это не осталось. Она проверила воду, удовлетворенно цокнула языком и до края наполнила стакан густым, темно-коричневым напитком. На минуту замерла, принюхиваясь к приятному аромату жидкости и набирая в грудь побольше воздуха, и на одном дыхании выпила стакан до дна. "У-хх-х". Она шумно выдохнула и вошла в ванну, заполненную наполовину горячей водой, уже образовавшей над поверхностью слой пара.

Душевой регулятор исправно работал. Она повернула его до упора влево и жесткий, максимально сфокусированный поток с бешеным напором вырвался наружу и ударил по телу.

Ей было больно. Слишком больно и слишком горячо, чтобы это могло доставить удовольствие, но она, прикусив губу, терпела и уверенной твердой рукой продолжала направлять водяную струю между ног.


Анастасия заснула.

Анастасия проснулась и прислушалась.

Откуда-то издалека доносились возбужденные мужские голоса. Она встала, накинула на обнаженное тело короткий, до середины бедер, шелковый халатик и сходила в туалет. Пописав, она мельком взглянула в зеркало. Под нижними веками едва наметившиеся припухлости, мешки. Терпимо. Можно показаться.

Она вышла из своей спальни и заглянула к Сергею. Его спальная комната располагалась по соседству. Сергей спал в ней в те дни, когда они не оставались вместе, в одной постели. Так случалось.

Никого. Кровать не разобрана. Анастасия посмотрела на часы, стоявшие у изголовья кровати на небольшом столике для книг. Около четырех, точнее без пятнадцати.

"Неужели мужики еще не ложились? -- подумала Анастасия.--Наверное, напились и заснули в зале? Ах, нет, кто-то разговаривает. Значит, все-таки не ложились. Вот глупые".

Она шла по коридору -- миновала еще три-четыре двери, ведущие в различные помещения: комната телохранителей, кабинет Сергея (там стоял диван, на котором он тоже изредка проводил ночь), кухня, бар, еще одна дверь, что за ней -- она и не знала, или забыла, ах, неважно...

Они сидели там же, где она оставила их несколько часов назад. Бутылка коньяка была пустой.

"Павел постарался, Сергей пьет только водку. А водка -- отпита наполовину. Или начали вторую? Во-о дают!"

Впрочем, впечатление абсолютно пьяных они не производили. Видимо, внутреннее напряжение, владевшее Павлом, частично нейтрализовало действие алкоголя, а Сергей мог выпить и литр и полтора. Они разговаривали. Громко. О чем? Анастасия прислушалась, остановившись в дверях. О женщинах? Интересно! Она прислонилась к косяку и молча наблюдала за ними. Словно ниоткуда у нее за спиной появился один из охранников. Она не услышала, но каким-то дополнительным чувством ощутила его присутствие и обернулась. Она улыбнулась и сделала успокаивающий жест -- все в порядке. Парень понимающе кивнул и так же бесшумно, как и возник, исчез.

-- Ты ее любишь? -- услышала она продолжение разговора.

Сергей говорил с напором и в его голосе все-таки слышались пьяные нотки.

Вторая бутылка, усмехнулась Анастасия. Значит и для него сегодняшний день не прошел бесследно. Вспомнив о случившемся утром, она опять почувствовала боль в своем теле, а в душе вновь возникло ощущение, будто её испачкали в меконии, липком, не смываемом.

Сергей говорил, не запинаясь, не путаясь, не забывая слова, но громче, чем обычно.

-- Люблю,-- Павел подтвердил свои слова категорическим кивком.

-- А она?

-- Конечно. И она, -- вновь энергичный кивок.

-- А откуда ты знаешь? -- теперь в его голосе прорезались заговорческие и одновременно насмешливые интонации и ей показалось, что он сбросил половину лет, половину рассудительности, мудрости, груза разочарований и на несколько секунд превратился в хитроватого, удачливого, но легкомысленного и наивного деревенского паренька, которому в качестве доказательства необходимо было что-то обязательно пощупать, и только так! Таким она его не знала. Таким он был сорок лет назад.

Павел растерялся. Что-то в заторможенном коньяком сознании мешало ему ответить быстро, не задумываясь, что?

-- Она сама говорила.

-- Дурак! -- Сергей опять вернулся в свой возраст и снова стал Сергеем Сергеевичем, свирепым и умным Псом, знающим цену всему, любви, дружбе, предательству, смерти.

-- Дурак,-- протянул он,-- не важно, что говорит женщина, важно как. Если не смотрит на тебя, подбирает слова, переспрашивает, раздумывает... Если жалеет... Нет, она тебя не любит!

Анастасия догадалась, что Сергей говорит о чем-то очень личном и не предназначенным для ее ушей. Ей стало стыдно за то, что она невольно подслушала. Знать не досказанное между ними, так ли уж это хорошо?

-- Тебе виднее, я -- не эксперт и не советчик, -- оборвал сам себя Сергей, но не удержавшись, заговорил снова, приглушенно и невнятно, как будто его собеседник вдруг научился угадывать непроизнесенное и соединять оборванное.

-- Можно только чувствовать, знать нельзя. Любовь, она не уловима и призрачна и, я думаю, случается раз в жизни, что бы ни казалось всем козлам и психам. Любовь -- странное чувство, заставляющее ждать и подчиняться. Когда тебе хочется смотреть и молчать, и прикоснуться к руке... Прикосновение, Паша, прикосновение, мимолетное, и биение твоего сердца ускоряется -- это любовь. Когда не страшно умереть, но боишься потерять больше всего на свете, боишься, что все вдруг окажется миражом и ты опять один... нет, не здесь, в доме, в квартире, один у себя в душе. Твоему сердцу вдруг не отвечает другое, потерян резонанс, вот что страшно. Я думаю, это тоже любовь.

Но Павел не отвечал. Он спал. Накопленная усталость и бутылка коньяку сломили его. Откинувшись в кресле и чуть приоткрыв рот, он ровно и спокойно дышал, насыщая воздух комнаты густыми парами алкоголя.

-- Эх, Паша, что ты знаешь про любовь!

Сергей осторожно перегнулся через стол и вынул из его пальцев прогоревшую сигарету.

-- Не хватало еще нам пожара, -- проворчал он и только сейчас заметил Анастасию. Он устало улыбнулся: -- А твой брат мне понравился.

-- И мне. Я рада. Пойдем отдыхать, мой друг.

-- Хорошо, любимая, -- он устало разогнулся, с трудом разминая затекшую спину и плечи и, чуть пошатываясь, направился к двери. Она сделала два шага навстречу, подхватила его, обняла за талию.

Стараясь не шуметь, они вышли.

Впрочем, разбудить Павла было невозможно, да и длинный ворс ковра, оберегая ночную тишину, надежно гасил любой звук.


Глава XXXVII


Витек перекусил в дешевой шашлычной поблизости, но затеряться, хотя бы на время, среди таких же широкоплечих и коротко стриженных парней, которых там было человек десять-двенадцать, ему не удалось. К концу трапезы, он все чаще и чаще ловил на себе их быстрые угрюмые взгляды и затылком чувствовал враждебный холод. В нем признали чужака. В этом районе города -- это факт сам по себе грозил серьезными неприятностями. В спешке пережевывая плохо прожаренное мясо и торопливо запивая его пивом, он уже жалел, что завернул в первое попавшееся заведение. Но усталость и нервное перевозбуждение вызвали такой острый, до боли, приступ голода, что сдерживаться далее он просто не мог. И вот -- результат! Войти -- вошел, а выйти...

Допивая пиво, Витек оглядел присутствующих, рассматривая каждого: -- "Знакомых морд нет. Никого из команды Пса. Местные алкаши и приблатненные. Не "братва" даже. Шелупень! Прорвусь! А если чего -- волына-то со мною".

Витек нагло и презрительно, как умел, улыбнулся. Получилось неплохо, натурально. Затем поднялся, далеко за спину отодвинул стул, чтобы не мешал, если что... Опустил правую руку в карман, крепко сжал рукоять пистолета и через плотную джинсовую ткань вызывающе продемонстрировал его контур.

Никто с места не двинулся. Сидевшие поблизости с деланным равнодушием отвернулись. Впрочем, напряженные плечи и спины свидетельствовали об обратном, но с места так никто и не встал.

-- Так-то лучше, --про себя, почти не слышно, пробормотал Витек и вышел.

Пневматическая дверь бесшумно закрылась за его спиной и разделила застоявшийся прокуренный воздух, насыщенный запахом подгоревшего мяса и кислого пива, общепитовского заведения и омытую дождиком посвежевшую атмосферу улицы.

"Что же дальше? Надо возвращаться и наблюдать, -- Витек сразу же выкинул из своего сознания все переживания о минутах реальной опасности, которую удалось счастливо избежать только что. -- Решено! Возвращаюсь и продолжаю наблюдать".

Он не дошел и до угла здания. Правую руку он по-прежнему держал в кармане, поглаживая согретую теплом его тела сталь оружия, а когда он полез второй рукой в другой карман за сигаретами, обломок водопроводной трубы опустился ему на голову. Неровные края этого примитивного орудия разорвали кожу и кровь обильным потоком полилась на лицо, мешая видеть и дышать. Закружилась голова, перед глазами поплыли разноцветные круги и он опустился на колени.

На его счастье, кусок металла заскользил по непросохшим волосам. Это спасло Витька от смертельного пролома черепа. Основная сила удара пришлась на правую ключицу, раздробив ее на несколько фрагментов. С парализованной рукой, в состоянии болевого шока, Витек стал не опасен. К нему подошли четверо. Окружили. И беспорядочной канонадой в грудь, в живот, в голову -- избили, истоптали его тело до бесчувствия.

14.45. Редкие прохожие поспешно переходили на противоположную сторону улицы.


Ночь. Осеннее небо скрывало и луну, и звезды под одеялом облаков. Снова пошел дождь и прохладная влага, оросившая его тело, пробудила сознание.

Витек очнулся. Он с трудом разлепил веки, склеенные свернувшейся кровью. Для этого ему пришлось протереть их пальцами, ногтями сдирая липкую корку. Но когда ему, наконец, удалось проморгаться, глаза никак не хотели привыкать к темноте. Темнота окутала, запеленала его тело, еще недавно сильное и ловкое, превратила в неподвижный кокон.

Болела голова, но Витек сохранил способность мыслить. Он достаточно хорошо помнил все, что произошло с ним, до тех пор, пока удары четырех пар ног не обрушились в беспорядочном шквале на его грудь, живот, голову.

"Значит -- с мозгами все в порядке", -- само по себе, этот логическое умозаключение, выведенное Витьком, подтверждало этот факт. -- "Ну, что же, уже повезло. Я жив, я соображаю, а если бы тот -- первый -- удар пришелся на два сантиметра левее -- хоронили бы Витю. Где я?"

Он лежал в узком пространстве между двумя металлическими гаражами. Расстояние между ними было значительно уже его плеч и поэтому он лежал на боку, придавив и, таким образом, как бы зафиксировав травмированную руку. Такое положение остановило внутреннее кровотечение, а длительный покой, а он был без сознания по меньшей мере двенадцать часов, успокоил травмированную зону, притупил боль. Конечно, не нападавшие на него позаботились об этом. Так получилось случайно, когда они, помогая себе ногами, с усилием проталкивали его не маленькое тело в чересчур узкий лаз. Затем они небрежно забросали его валявшимся поблизости мусором -- сухими ветками, пустыми бутылками, обрывками пластиковых пакетов и бумажных мешков. И вернулись в ту же закусочную, чтобы под веселый гогот тамошних посетителей рассказать, как они избавились от чужака.

Он по-прежнему ничего не видел и решил действовать на ощупь и начал выбираться. Извиваясь всем телом, включив каждую избитую мышцу, он предпринял первую попытку. Ему удалось продвинуться вперед приблизительно на метр. Но через три минуты, ему стало казаться, что он вклинивается между двумя металлическими поверхностями все плотнее и плотнее. А в следующую секунду -- его голова уперлась в бетонную стену. Что впереди -- непреодолимое препятствие из песка и цемента, он догадался, когда ощутил шероховатую поверхность кожей, несмотря на плотную шапку волос, покрытых запекшейся кровью и рваную рану, создающую доминантный болевой сигнал в центрах головного мозга, отвечающих за тактильную чувствительность.

Оказывается, он достиг стены, что являлась задней для гаражей с выездом на противоположную сторону. (Приблизительно половина гаражей -- тоже были металлические, а другая, более ранней постройки -- кирпичные или сложенные из бетонных плит. Они тянулись в ряд и сквозного прохода между ними не было. Весь этот гаражный комплекс можно было только обойти...) Не понимая, где он, мучаясь от возобновившейся боли в переломанной ключице, передающейся по нервам, как по проводам вдоль всей руки, от головной боли -- по вискам стучал паровой молот, размеренно и очень сильно, он вдруг почувствовал страх, доселе не изведанный им. Страх смерти. Конечно, и раньше он испытывал страх, испуг. Его работа, как и вся жизнь, сколько он помнил себя, наверное, лет с пяти -- это драки во дворе со сверстниками, жестокие бессмысленные бои -- стенка на стенку -- между подростками соседних улиц, рискованные разборки с конкурентами на "стрелках", стычки с несговорчивыми ментами, а потом -- допросы и опера, безнаказанно бьющие в болевые точки, с профессиональной привычкой, вызывающей уважение у таких как он -- все вызывало страх. Но тот страх отличался от этого. Тот, сопровождающей его по жизни, был похож на спортивный "мандраж", он повышал уровень адреналина в крови, ожесточал, заставлял ругаться и ненавидеть. А сейчас он первый раз в жизни ощутил поистине настоящий ужас -- ужас, который в медицине обозначают термином "витальный", что обычно не приводит к выбросу гормонов, а, наоборот, действует, как препарат, вызывающий паралич дыхательной мускулатуры, когда понимаешь, что дышать -- надо, необходимо, но не можешь, как ни стараешься раздувать ноздри и раскрывать рот.

Его вырвало. Содержимого в желудке было немного и струйка, стекающая по подбородку на шею, а потом -- в мусор и грязь -- почти не замарала его на общем неприглядном фоне, но сам физиологический акт, сопровождаемый спазмами и судорогами, причинил боль. Отплевываясь, Витек как бы переключил свое внимание с внешнего -- на свое внутреннее состояние и вновь сумел сосредоточиться и возобновил, чуть было не утраченную, способность думать.

Пока ничего не изменилось. Он оставался в кромешной темноте, мог работать только левой рукой и не представлял, где он и какие возможности выбраться из создавшейся ситуации есть у него. Ясно было одно -- необходимо двигаться! Оставаясь на месте -- вероятно, останешься здесь навсегда.

Он занес левую руку над головой и оттолкнулся от стены, и, стараясь сохранить хотя бы незначительную часть полученной инерции, извивающими движениями всего корпуса, с незначительной амплитудой, сантиметр за сантиметром, пополз в обратном направлении, теперь -- ногами вперед. Двигаться в таком стиле -- оказалось сложнее. Но, тем не менее, минут через пять-семь, он почувствовал, что его ноги перестали скользить и биться о ровную металлическую поверхность, а болтаются в свободном пространстве. Последовало еще несколько почти судорожных движений... Свободен!

Выбравшись наружу, он перекатился на спину. Только сейчас его зрачки, уловив далекий отблеск уличных фонарей, светофоров и движущегося света фар, и одиноких окон, освященных чужой бессонницей, вновь научились видеть.

Постанывая, он медленно, с трудом встал. Огляделся. Минуту-другую, все еще пошатываясь, словно сильно пьяный, постоял на месте, пробуя привыкнуть к вертикальному положению. К своей радости Витек узнал место, где очутился посредине осенней ночи не по собственной воле и желанию. Это был двор, расположенный прямо напротив территории, принадлежавшей Псу.

Кафе, где Витек так неудачно пообедал, находилось на углу почти квадратного периметра и смотрело во двор своим задним фасадом, кухней. А его "парадный" вход и зал выходили на "тихую" улочку, где его вчера избили, впрочем, несильно нарушив ленивую деловитость буднего дня. Эта улочка проходила параллельно той, на которой располагалась резиденция Пса. И дом, из подъезда которого, он увидел, как подъехал кортеж с интересующими его людьми, тоже стоял в этом дворе, только диаметрально напротив кафе, наискосок, прямо по биссектрисе.

"А ведь отсюда и до стоянки недалеко! -- сквозь туман головной боли подумал Витек. -- Там меня ждут наши: Контролер, а с ним пацаны. Они -- не бросят".

И, подбадривая себя, он произнес вслух: -- Вперед, Витек, прорвемся.

Напавшие и избившие его, действительно, оказались местной шпаной мелкого пошиба, совершающие преступление не по плану и образу жизни, а по глупости, подчиняясь минутному порыву, после того, как выпитая с утра бутылка водки сотрет записанные с раннего детства в сознании правила и законы -- не укради, не убей.

Им некогда было возиться с телом. Побыстрее вернуться к недопитому стакану и с пьяным упоением косноязычно рассказать, что чувствуешь, когда тупой носок твоего ботинка, погружается в мягкие ткани живота. То, что они все-таки попытались спрятать бессознательное тело, а не бросили на тротуаре, там, где свалили и отфутболили, свидетельствовало о некотором испуге, посетившем их, когда помимо денег они нашли у Витька в кармане пистолет.

И они спасли ему этим жизнь, потому что с того момента, как Пес вернулся к себе, за Витьком началась настоящая охота. Люди Пса были задействованы практически в полном составе. Более пятидесяти головорезов, среди которых попадались и бывшие сотрудники милиции, обученные сыску и погоне, рыскали по его следам по всему городу. Они рьяно выполняли полученный ими приказ, подкрепленный обещанием приличных премиальных. В первую очередь, конечно же, обшарили все закоулки, прилегающие к улице Фигнер, и -- не безрезультатно. Один из бывших сыскарей, проявив завидное умение мыслить логически и оперативности, вышел на таксиста, подвозившего Витька до почтамта.

Другая группа зафиксировала и приблизительно определила время пребывания Витька в опасной близости от их штаб-квартиры. А вот затем следы терялись.

Побывали "бойцы" и в ничем непримечательной шашлычной, хозяин которой находился под покровительством Пса, регулярно выплачивая за это законные двадцать процентов от чистой прибыли. Поэтому, когда все завсегдатаи заведения в один голос заявили, что человека, подходящего под описания Витька, они сегодня не видели, им поверили. И здесь недосказанность повлияла на результат. Если бы в пивной знали, что разыскивается -- "враг", каждый указал бы на те привычные для каждого городского двора строения, что явились временным, но как выяснилось, надежным убежищем для ничего не подозревающего Витька. Но полупьяные создания, населявшие ту пивную, подумали, что бойцы из известной в районе солидной криминальной группы, разыскивают своего. Они перепугались и набрали в рот воды. Точнее пива.

Создавалось впечатление, что Витек сбежал, сообразив, что Павел, в данное время, находится под защитой Пса. Или, не зная ни о чем, но оценив ситуацию, как крайне опасную, опять-таки -- сбежал... Куда? Кто знает? В любом случае -- Витек исчез. Куда бы он ни спрятался, убежище себе он выбрал надежное. И Пес, ближе к наступающей ночи, отменил поиски.


Витек отправился в путь. Грязный, со следами крови и рвоты на лице и на одежде и синяками, равномерно покрывающими его тело, прижав больную руку к груди, словно младенца, он брел с упорством сумасшедшего, автоматически выбирая правильное направление. Он переходил улицы, сворачивал в переулки, пересекал проходные дворы, шарахаясь от встречных, едва не падая. К шести часам он вышел к автостоянке.

Контролер, дремавший с полуоткрытыми глазами под тихую музыку Гершвина, какой-то частью своего мозга бодрствовал и наблюдал за окружавшей обстановкой. Он издалека увидел полусогнутую человеческую фигуру, неровно шагающую по направлению к его машине. Первое, что пришло ему на ум, этот человек или сильно пьян, или болен, или, возможно, ранен.

Контролер всмотрелся внимательнее в искаженное от боли и усталости лицо и узнал Витька.

Витек приблизился. Между ними оставалось метров пять. Контролер уже почувствовал запах помойки, перемешанный с характерным запахом крови и блевотины.

-- Стой! Остановись, -- скомандовал Контролер.

Витек замер, как шел, склонившись вперед и вправо, щадя покалеченное плечо. Он никак не мог сфокусировать взгляд. Его голова непроизвольно подрагивала в такт бегающим зрачкам. Но он узнал и машину, и голос, заговорившего с ним. Приподняв голову, он, наконец, поймал свое отражение в тонированном стекле машины. Он вгляделся в эту перекошенную фигуру в рванной запачканной одежде, в лицо -- распухшее и посиневшее, замазанное высохшей кровью и омерзительным желудочным содержимым, прилипшими к подбородку, и удивился -- он не узнавал этого человека.

"Не может быть! Не правильно. Что со мной случилось?"

Эйфория от осознания того факта, что он все-таки жив, исчезла. Усталость и боль, накопленные в пути по предрассветным городским улицам, накрыли его черным туманом безысходности. Витек на какие-то доли секунды позабыл -- кто он, где, что собирается делать. Он почувствовал себя совершенно больным, разбитым, старым.

-- Рассказывай.

Голос донесся издалека. Оторвавшись от своего отражения, Витек обнаружил, что стоит посредине автостоянки, вокруг -- бездушные агрегаты, скрывающие свою мощь под разноцветным слоем тонкого металла. И на Земле -- только двое. Он и тот, кто допрашивает его сейчас. Человек с равнодушным и презрительным взглядом и неподвижным, словно изваянным из камня, лицом.

Но постепенно Витек приходил в себя. Дыхание выровнялось. Он зажмурил глаза, мысленно увидел себя со стороны, снова открыл их и встретился глазами с Контролером.

-- Рассказывай! -- в третий раз прозвучал приказ.

-- Мы нашли его, -- начал Витек.

Он говорил минут двадцать, морщась от головной боли, сбиваясь и повторясь, забывая, о чем только что сказал, умолкая для того, чтобы, не тревожа поврежденное плечо, осторожно вздохнуть.

-- Повтори адрес.

Он повторил. Адрес, казалось, врезался в его память на всю оставшуюся жизнь. Он назвал его точно, но Контролер заставил повторить его трижды, каждый раз проверяя, совпадают ли название улицы, номер дома и даже название района города.

-- Хорошо. Достаточно, -- наконец, произнес Контролер.

Он оглядел все еще пустынную стоянку. Посмотрел в зеркала заднего вида в салоне и в прикрепленные по бокам, к обеим передним дверям. Никого. Но минут через двадцать-тридцать уже появятся первые владельцы автомашин, начинающих свой трудовой день с прогревания мотора. Снова перевел взгляд на искалеченного, опустошенного Витька. Он никогда не относился к нему хорошо, даже напротив, припоминая полученный на заре своей карьеры, три года назад, удар ногой, при всяком удобном случае старался досадить ему, унизить, одним словом, испортить жизнь. Но сейчас он видел перед собой всего лишь ненужный, отработанный материал, не годный ни на что.

Контролер завел двигатель, надавил на сцепление и включил первую скорость.

-- Ты мне больше не нужен, Витек, -- проговорил он негромко.

Из-за шума двигателя Витек его не расслышал, но попытался ответить...

Контролера не интересовало что. Чуть опустив глаза вниз, он взял с соседнего сидения пистолет, поднял руку, прицелился Витьку в грудь и выстрелил.

На мгновение Витек замер и за это время Контролер успел разглядеть влажное, быстро расползающееся по рубашке, темное пятно. Он убедился, пуля, посланная им с расстояния не более пяти метров, ударила точно в цель -- в левую половину груди

Из-под пальцев правой руки, которую Витек до последний минуты прижимал к груди, кровь закапала на землю и Витек упал.

Контролер вдавил ногу в педаль газа и сбросил сцепление. Машина дернулась, мелкий гравий полетел из-под колес, обдав, как брызгами, лежавшее тело.

Выехав со стоянки на шоссе, Контролер прибавил скорость.

В ранние часы обе полосы были свободны. Мягко шуршали колеса, безукоризненно, почти не слышно, работал двигатель и только свист ветра через полуоткрытые стекла наслаивался на музыку, льющуюся в салон из шести колонок.

Потратив на дорогу двенадцать минут, вскоре он был на месте. (Витек то же расстояние брел около двух часов). Он поставил машину прямо напротив ворот, которые узнал, ориентируясь по описанию, и принялся ждать.

Новый день уже начался. Улицы постепенно заполнялись людьми и машинами и выделить его из сотен других горожан в этой ежедневной суматохе не представлялось реальным. В лицо его никто не знал и он не опасался, что привлечет чрезмерное внимание. Он умел ждать. Он даже любил ожидание. Ему совсем не было скучно, напротив... Именно в такие минуты он ощущал небывалый приток энергии и каких-то космических сил. Так случалось не всегда, но подобное время "озарения" он соотносил со своим особенным предназначением в земной жизни -- убивать подобных себе. Подобных, но только телом, не духом.

В восемь открылись двери небольшого супермаркета, расположенного недалеко. Из подъездов домов, один за одним, стали выходить, выбегать, выползать люди: жильцы, мужчины и женщины средних лет, торопящиеся на службу, дети отправляющиеся в школу с привычной неохотой, пенсионеры обоих полов, кто -- по хозяйству, кто -- прогуляться.

Он -- ждал. Ворота оставались закрыты и полной уверенности, что Павел все еще находится под "крылом" Пса -- не было. Не исключено, что он скрылся вчера. В любом случае, всякий, появившийся со стороны "враждебной территории", его не минует.


-- Сергей Сергеевич, снять этого пижона?

Щека молодого человека, произнесшего эту фразу, мягко лежала на спусковом крючке, не моргая, и смотрела в окуляр мощного оптического прибора, установленного над длинным стволом винтовки. Чтобы случайный луч света не отразился невзначай и невпопад, все металлические части винтовки обладали матовой поверхностью. Правую половину лица стрелка, включая другой глаз, скрывала черная шторка -- она, таким образом, снимала напряжение мимических мышц. Точка пересечения тонких линий, разделяющих поле обзора на четыре равные части, совпадала с маленькой родинкой под правым ухом Контролера.

--Успеется,-- усмехнулся Пес, стоявший за спиной своего снайпера.-- Пусть работает. Поглядим на что этот тип способен и на сколько его хватит. Наблюдай пока! Он еще раз не по-доброму улыбнулся и, задумчиво потирая виски, отошел от окна.

Поначалу Пес и его люди действительно не обратили внимание на неброскую "бээмвэшку", затерявшуюся среди множества себе подобных. Автомобили парковались обычно на весь день и для этой цели использовался каждый свободный метр улицы. Во многих оставались водители, готовые в любой момент, исполняя волю своего хозяина, сорваться с места.

Но в середине дня человек, сидящей в "БМВ", совершил нечто, что не оставило сомнений в том, кто он и зачем он здесь!


В те же минуты, когда Контролер только-только заглушил двигатель, Витек, лежащий на утрамбованном гравии автостоянки, очнулся.

Пуля, вылетевшая из ствола с навинченным на него глушителем, действительно попала ему в грудь. Но за какую-то долю секунды до момента соприкосновения тела из плоти и крови и бездушной стальной болванки, несущей разрушение и смерть всему живому, Витька качнуло в сторону. То ли от слабости, то ли в результате нарушенной координации после полученного сотрясения. И пуля вошла в его тело под углом. Она разорвала большую грудную мышцу, скользнула по ребру и, пройдя под кожей, вылетела наружу, чуть повредив при этом край широчайшей мышцы спины. Когда кровотечение остановилось, артериальное давление немного поднялось, он, во второй раз за эти сутки, пришел в себя. Он поднялся на ноги и стоял, оглушенный, не осознающий происходящее, окровавленный и страшный. А затем -- пошел...

Через час судьба вывела его к железнодорожному вокзалу. По пути туда он счастливо избежал столкновения и с милицией, и с уличными беспризорными подростками, для которых было бы развлечением добить его, и с сердобольным самаритянином-пенсионером, поспешившим бы оказать ему медицинскую помощь. Встречные шарахались от него, как от заразного, и, поглощенные своими заботами и собственными тревогами, забывали о мерзком видении, повстречавшимся им на пути безветренным осеннем утром через секунду.

Только стоя посредине широкой привокзальной площади, он вновь начал осознавать -- кто он, где, зачем. Увидев вход где-то с торца здания, выстроенного в стиле ампир ранних пятидесятых, напоминавшее своею башней с часами гостиницу "Украина" или Московский университет, он двинулся к нему, и с момента, когда за ним со скрипом и грохотом захлопнулась тяжелая дверь, Витек надолго затерялся в закоулках вокзальных переходов.


Глава XXXVIII


В час дня Контролер, не переставая внимательно наблюдать за происходящем на улице, выпил немного минеральной воды. Он пил прямо из горлышка полуторалитровой пластиковой бутыли, не отрываясь, делая большие глотки, сокращая на этом время до минимума. Закончив пить, он отложил бутылку с водой, а из-под сидения достал пустую. Он зажал ее между колен и, действуя только левой рукой, открутил пробку. Потом расстегнул брюки и вытащил наружу свой пенис, ни разу при этом не опустив взгляд книзу. Продолжая действовать только одной рукой, он сопоставил отверстие в пластмассовой емкости и свою плоть и помочился туда. И повторил свои действия в обратном порядке. Несколько капель упали во внутрь брюк, намочив трусы. Он не заметил.

Именно этот акт случайно зафиксированный видеокамерой, расположенной высоко над воротами и круглосуточно, и беспристрастно снимающей все происходящее на подступах к резиденции, указал на Контролера.

Около восьми он помочился еще раз. Мочи было немного, она была интенсивно желтая, концентрированная, с резким запахом, как и бывает при недостатке жидкости.

А через полчаса, когда позднее солнце бабьего лета только-только скрылось за горизонтом, и вечерний полумрак, созданный его последними лучами, отраженными от облаков, и блеклым светом взошедшей луны, упал на город, ворота, запертые в течение всего дня, наконец-то, раскрылись. Ожидание Контролера было вознаграждено.

Из них выехали три машины. Черный громоздкий джип, чистый и ухоженный, "нива" цвета "мурена", ровно и в меру забрызганная грязью и ни чем не примечательная "восьмерка".

Расстояние между выезжающими и следившим за ними Контролером, было небольшим, но разглядеть через четырехполосную улицу сколько пассажиров находится в салоне каждого автомобиля Контролеру не удалось. Не позволили затемненные стекла и наступившие сумерки. Однако, в "ниве", как показалось Контролеру, впереди находился лишь один человек. Эта машина держалась в середине и если Павел был среди отъезжавших, вероятно, он и был за рулем ВАЗ -- 21213, подумал Контролер. Он вспомнил, что в Волгогорске Павел имел ту же модель.

Постояв еще пару минут, Контролер последовал за ними и догнал кортеж, когда тот влился в интенсивный поток центральных улиц.

И никому бы не удалось указать на него, на Контролера, как на неутомимого преследователя, гончую.


Все пятеро расхохотались. Рядом с водителем джипа сидел Буратаев. Его огромное тело просто не помещалось на заднем сидении, даже в этой просторной машине. Его плечи и живот сотрясались в такт раскатистому хохоту и этот процесс немножко напоминал землетрясение. Остальные бойцы на фоне Буратаева смотрелись подростками.

Всю вторую половину дня они только и говорили, что о размерах полового члена Контролера, без прикрас запечатленного на пленке. Однообразные шутки, повторяемые с одной и той же скабрезной интонацией, каждый раз, однако, вызывали у них неудержимые приступы смеха, переходящего порой в судорожный гогот.

-- Он появился, -- давясь от смеха сказал водитель, заметив "БМВ" в зеркале заднего вида.

-- Пись-пись-пись, маленький, -- тонким фальцетом прописклявил один из сидевших всади и машина вильнула, отреагировав на новый взрыв хохота в замкнутом пространстве салона.


Шоссе уходило на юг. Они двигались по нему часа полтора и Контролер догадался, Павел возвращается домой.

Трасса по российским стандартам считалась неплохой, а через сотню километров, когда она сольется с южной московской, будет еще лучше.

Качество трассы имело значение для Контролера. Он задумал простой маневр, используя свое преимущество в скорости в сравнении и с тяжелым перегруженным джипом, и уж с совсем неуклюжей "нивой". Но на московской трассе движение оживленное, даже в ночные часы. А на этом отрезке пути они двигались почти в одиночестве. Редкие машины, попадавшиеся навстречу, как впрочем и те, что они обгоняли, спешили по домам. Они сворачивали вправо и влево и исчезали в пыли грунтовых дорог, ведущих в деревни и поселки, расположенные вдоль дороги, по обе стороны.

Контролер поглядел в зеркало, -- "Не стоит откладывать!"

Пустое шоссе сливалось с ночной тьмой. Казалось, что его черное полотно обрывается сразу же, как только широкие шины автомобиля проскользят по нему, выписав протектором повторяющийся узор. А дальше -- ничего, граница мира.

Пора! Легким движением руля он сместился на встречную полосу и вдавил педаль акселератора до упора. Машина, без видимых усилий двигателя, понесла его вперед, оставляя последовательно позади себя, будто застывших, "восмерку", "ниву" и черный громоздкий джип.

-- Он уходит, -- первым, естественно, его маневр заметил водитель "восьмерки", замыкающий движение. Он по рации связался с основной бригадой, находящейся в джипе: -- Повторяю, он уходит.

-- Видим,-- проворчал в ответ Буратаев.

За несколько секунд БМВ успело преодолеть расстояние, равное длине растянувшегося по дороге кортежа, и сейчас маячило своими задними огнями впереди, постоянно увеличивая дистанцию.

Рефлекторно водитель джипа тоже надавил на газ, но через несколько секунд, опомнившись, прекратил попытки догнать рванувшую вперед "бээмвэшку". Наоборот, он сбросил скорость и вопросительно посмотрел на Буратаева.

Борец возглавлял бригаду, выделенную Псом для охраны Павла. Помимо благополучного прибытия Павла в Волгогорск, бандиты должны были помочь ему в решении всех его "местных' Волгогорских проблем. И самым радикальным образом. Но не привлекая, однако, внимания к себе местных авторитетов и, конечно же, правоохранительных органов. Несомненно, работа в чужом и поэтому враждебном регионе, была рискованна и опасна. Авторитет Буратаева среди спортсменов, составляющих существенную часть волонтеров преступных группировок, и среди рядовых сотрудников милиции, знавших только о его прошлых спортивных заслугах, мог сыграть определенную роль. Кроме того, любой другой вожак, имея Буратаева в группе, все равно "оглядывался" бы на него, лишая себя части авторитета и самостоятельности.

-- Езжай дальше, -- пожимая могучими плечами, кивнул вперед Буратаев. --Он один. Вот и ушел. Встретимся с ним в Волгогорске,-- резюмировал он свои мысли по поводу поведения Контролера.

И успокоив в первую очередь себя самого, Буратаев прикрыл глаза и расслабленно откинул голову назад, на подголовник, обтянутый коричневой замшей и покрытый стерильной одноразовой салфеткой.

Шоссе делало плавный поворот влево. В свете фар, переключенных на дальний свет, замелькали березы, перечерченные черными штрихами, как километровые столбы.

Первая пуля разбила ветровое стекло и угодила в лоб водителю, а вторая, посланная вдогонку продолжавшей свое движение машине, продырявила левый задний баллон. За крошечный интервал времени между выстрелами тяжелый джип, потерявший управления, пронесся мимо Контролера и его "БМВ", приютившихся на обочине, сразу же за поворотом.

Контролер стоял со стороны водительской двери, как бы укрываясь за своей машиной, оперевшись обеими руками на ее крышу, и стрелял.

Джип, управляемый мертвецом, не вписался в поворот и просто вылетел с шоссе. Тяжелая машина, как трактор пропахала влажную почву обочины. Она двигалась по инерции метров десять-двенадцать, ломая прямые стволы берез, словно прутики веника, пока не замерла среди деревьев придорожной лесополосы. Четверо из пяти пассажиров машины практически не пострадали, а водитель, получивший кусок металла в голову, был неоспоримо мертв.

Следовавшая за джипом "нива", которую вел Павел, по инерции продолжала движение по трассе. Павел пока еще не сообразил, что же произошло и как следует поступить.

Расстояние между ним и местом начавшегося боя -- увеличивалось.

Водитель "восьмерки" показал себя настоящим профессионалом. Он ударил по тормозам, крутанул руль вправо и машина, развернувшись на сто восемьдесят градусов замерла на встречной полосе, прямо напротив "БМВ". Сам он, прикрытый корпусами двух автомобилей, вывалился на асфальт и не прекращая движения скатился в кювет, одновременно извлекая из-за пояса револьвер.

В чем-то Контролер просчитался. Во-первых, он надеялся, что авария выведет из строя, по крайне мере, половину противников, сидевших в джипе, а во-вторых, что ему представится возможность нейтрализовать и тех, кто находился в тот момент в "восьмерке". С другой стороны, ему немного повезло. В "восьмерке" оказался один человек. Но в любом случае, ситуация складывалась так, что сейчас он один противостоял пятерым. Его это не пугало.

Из джипа, тем временем, раздавалась громкая брань и возня.

Не надеясь на удачу, Контролер послал еще две пули в заднее ветровое стекло машины.

Стекло разлетелось на мельчайшие кусочки и это спровоцировало новый взрыв ругани.

Контролер пригнувшись, сместился к задним колесам своего автомобиля.

Безусловно, сейчас у него имелась возможность просто покинуть место происшествия. Вскочить в машину и, не включая огней, через несколько секунд скрыться в полночной темноте. Или, еще проще, уйти вглубь лесопосадки и никто, даже самый безрассудный и упорный враг, не отважился бы преследовать его, рискуя получить пулю первым -- в живот или голову.

Но об отступлении Контролер и не помышлял.

-- Послушай, братан, уезжай по-хорошему, -- услышал он голос с другой стороны дороги.-- Ты нас не знаешь, мы -- тебя.

Контролер улыбнулся. Он прекрасно понимал, что никто не отпустит его за просто так. И его единственный шанс прорваться самому или... уничтожить всех. И переговоры, которые с ним пытались сейчас завязать, должны лишь отвлечь внимание.

-- Не так просто, как вам кажется, -- сквозь зубы пробормотал Контролер и выглянул из-за колеса. Его зрение в силу каких-то генетических особенностей его физиологии, адаптированное к темноте, не хуже, чем у кошки, давало ему существенное преимущество. Но и ребята, работавшие на Пса, не были ни глупцами, ни трусами, по крайне мере, некоторые из них.

-- Он не продержится долго, -- спокойно, вполголоса сказал своим подручным Буратаев.

Пока не произошло ничего страшного и непоправимого. Обидно, они потеряли своего человека, но вероятность гибели каждого из них присутствовала в их бизнесе и до тех пор, пока потери были оправданы и пропорциональны, смерть не пугала, а скорее подстегивала, дополняя скучную работу азартом и куражом.

-- Леня, подтягивайся к Степе, -- обратился Буратаев к одному из бойцов, невысокому парню с поломанными ушами, что неопровержимо свидетельствовало о его борцовском или боксерском прошлом, и указал пальцем в сторону водителя "восьмерки", лежавшего у самой дороги метрах в тридцати от них, практически напротив своей машины и машины Контролера. -- И оставайтесь там.

Он задумался, мысленно прокручивая в голове план действий. Его богатый спортивный опыт, безусловно, включал в себя компонент подготовки к бою. Он умел анализировать различные модели предполагаемого поединка и, нередко, правильно выбранная тактика, при равновесии сил, склоняла победную чашу в его сторону. Плохо было то, что стратегия спортивной борьбы абсолютно не применима в смертельном бою. Пожалуй, даже вредна. А годы, проведенные Буратаевым среди бандитов и грабителей, почти не изменили, укоренившиеся в нем рефлексы бескомпромиссного бойца и победителя, выработанные долгими годами тренировок и многочисленных побед.

Психология и Буратаева, и Контролера предопределяла смертельный исход поединка.

-- Попробуйте достать его прицельно, не получится -- прикрывайте нас. Как только вы со Степой начнете, мы махнем через дорогу. И осторожно, стреляет этот фраер метко, мы в этом убедились. Давай, Леня, пошел. Вам ясно? -- обратился он к оставшимся с ним двоим бандитам.

Все трое стояли по одну сторону громоздкой машины и рассчитывали, что ночное небо, затянутое низко висевшими осенними облаками и металлический корпус внедорожника служат им надежным щитом.

-- Если ясно, приготовились. Леня уже там. Сейчас они начнут палить.

Со стороны дороги, от того места, где сквозь плотную темноту просматривался нечеткий силуэт лежащего на обочине человека, раздался звук одинокого выстрела. Приглушенного, словно выстрелили через подушку.

-- Кто это? -- обращаясь сам к себе спросил Буратаев.

Никто не ответил. Все трое напряженно всматривались в сторону, куда минуту назад отправился их напарник.

А тремя минутами раньше, вслед за выстрелом, разбившим заднее стекло, Контролер, как черная пантера или, скорее, как бестелесная тень метнулся через дорогу. Он упал на лежавшего на обочине бойца в тот краткий миг, когда парень, повинуясь врожденному рефлексу, повернул голову на звук, прозвеневший в ночной тишине. Следуя принципу, культивируемому в айкидо, Контролер молниеносным приемом добавил легкому повороту шеи дополнительное ускорение и инерцию. Шейные позвонки не выдержали. Легкий хруст не достиг ушей его бывших товарищей, растаял в полуметре. Два силуэта, лежавших на земле людей, мертвого и живого, слились в один.

-- Степан, как ты? Соскучился? -- ухмыльнулся Леня, опускаясь рядом с ним на мягкий жирный чернозем.

В этой жизни Леня так и не догадался, что его последним собеседником оказался мертвец. Пуля выпущенная в упор, снизу вверх, разорвала Лене желудок, диафрагму, сердце, легкое. Потом она вылетела наружу из левой надключичной ямки и устремилась в ночное небо. Почти вертикально, словно малюсенькая космическая ракета. Тяжелое тело поглотило часть звука. Удар сначала чуть-чуть подбросил его, а затем оно снова аккуратно опустилось на землю.

Два бойца, оставшихся сейчас с Буратаевым, начинали свою карьеру со службы рядовыми в Афганистане, потом остались на сверхсрочную. Вернувшись через пять лет к мирной жизни, без раздумий вступили на тернистый путь, изобиловавший насилием и преступлениями. Они умели делать только одно и им это нравилось. Но их умение, ценимое узким кругом людей, высасывало и иссушало их мозг посильнее наркотиков. Они оба, сохраняя некую видимость социальной адаптации, давно превратились в болезненных неврастеников, "гуляющих" на грани декомпенсации. Только добрая от природы душа Буратаева позволяла ему не замечать некоторых странностей, водившимися за этими двоими. И вот сейчас, в минуту опасности, их нервы, изрядно потрепанные "работой", не выдержали.

Последней "каплей" оказался одинокий крик потревоженной вороны, разрезавший тишину, наступившую на краткий миг, когда глухой звук выстрела затерялся в глубине березовой рощи.

-- Выходи, сука. Имел я тебя,-- взревел один из бандитов, выпрыгивая вперед из-за черного силуэта громадины-автомобиля. Он судорожно нажимал на курок в отчаянии направляя ствол пистолета из стороны в сторону. Но добавить что-то еще к уже сказанному, он не успел. Сухой щелчок одиночного выстрела совпал то ли с третьим, то ли с четвертым выстрелом серии и бандит упал лицом вперед, нажав на курок еще один раз, последний.

Только сейчас, когда он потерял две трети от состава своей бригады, Буратаев ощутил реальность грозящей опасности. Он посмотрел в сторону своего последнего напарника и сразу же понял, что рассчитывать на него не придется.

Тот лежал у задних колес машины, подобрав колени к груди

и прикрыв голову руками. Плечи и виднеющийся из-под локтей подбородок сотрясала крупная дрожь. Буратаев поднял правую руку в его направлении с зажатым в ней "ТТ", но затем передумал. Буратаев по своей натуре преступником, а тем более убийцей, не был. Так сложились обстоятельства. Когда спортивная карьера очевидно преодолела свой пик и ее продолжение не только потеряло всякий смысл, но и унижало прославленного спортсмена, проблема, как заработать деньги на жизнь, приобрела неожиданную остроту. Многочисленные друзья, приятели и спонсоры, вся околоспортивная тусовка, любившая фотографироваться на его фоне, как-то постепенно, но довольно быстро, исчезла из круга его общения. Все эти люди по-прежнему весело приветствовали его при встрече, двумя руками с азартом трясли его великанскую ладонь, намекающе подмигивали и договаривались как-нибудь хорошенько посидеть. Обещали звонить. И все! Он по привычке посещал спортивный зал, где провел большую часть своей сознательной жизни. Проходя по раздевалке, он слышал восхищенный шепот подростков, а еще ловил удивленные взгляды тренеров и двух-трех молодых ребят уже застолбивших его место.

В это тревожное для Петра Буратаева время только Сергей Сергеевич, давний поклонник его спортивного таланта, предложил ему работу, позволяющую содержать семью на достойном уровне, как он привык.

Нет, в то время он отнюдь не стоял на грани... Не был доведен до той последней черты, когда человек чувствует себя загнанным в угол и готов на все. Он оставался известным и уважаемым, но дивидендов за это уже не получал!

Разузнав побольше о характере работы, Буратаев задумался. По серьезному. Ведя не простой диалог со своей душой, он десяток раз соглашался, затем --отказывался. Он колебался, инстинктивно противился, но не находил альтернативу. Его не беспокоил риск. Буратаев не боялся ничего, точнее -- никого. Конечно, он боялся заболеть, боялся попасть в аварию, землетрясений и пожаров, с каждым годом все сильнее боялся летать самолетами. Он чувствовал ответственность, граничащую с патологическим ужасом, за судьбу своих близких -- стареньких родителей, жены и двоих девочек-погодок. Но среди людей он не боялся никого. Его беспокоил моральный аспект будущей работы. Но в конце концов, откровенно обсуждая свои сомнения с Сергеем Сергеевичем, со своим работодателем, он позволил себя убедить в том, что его будущая деятельность ничем не будет отличаться от обязанностей охранника, квалифицированного и очень дорогого. Он согласился.

Сейчас он об этом жалел. Он вспомнил, как боролся с отвращением и гадливостью, столкнувшись с насилием и проявлением неприкрытой жестокости. Жестокости ради жестокости. Это было давно. Как давно? Он и сам позабыл. Но сейчас, он знал... знал точно, он не тот! Не тот веселый здоровяк Петька Буратаев, кто играючи ломал лучших борцов мира, добывая для своей страны одну золотую награду за другой. Прошлое сгинуло, будущее не наступит, осталось настоящее. И сегодня он сначала исполнит приказ, убьет, а только потом спросит за что? Или промолчит, заев стакан водки ложкой красной икры.

Ему вдруг захотелось, чтобы развязка наступила быстрее. Первый раз в своей жизни он почувствовал, как вспотели ладони. Он понял, что проиграет. Но сдаваться без боя -- не в его правилах!

Оттолкнувшись от дверей машины, он выскочил на открытое пространство и широченными прыжками побежал к дороге. Добежав до асфальта, он прибавил в скорости и почти успел достичь лесопосадки по другую сторону шоссе. Но когда до заветной границы оставалось метра два-два с половиной, пуля достала его могучее тело. Со своей обычной свирепой силой она ударила его

в левое плечо и застряла в многослойных мышечных пластах.

Можно сказать, что этого ранения Буратаев не заметил. Он почувствовал удар и боль, но даже не покачнулся, не застонал. Он сделал последний прыжок, оказался в спасительной тени и сразу же присел, скрывшись в густом подлеске. Теперь он поменялся местом со своим невидимым противником. Их вновь разделяла трасса, черная застывшая река. Хорошо ли это? Выиграл он что-то в тактике или нет? Он пока не знал.

Он огляделся. "БМВ" цвета топленого молока скромно стояла на обочине. От него -- метров в десяти. Для начала, он решил лишить своего противника возможности отступить, так сказать, покинуть поле брани. Тщательно прицелившись, он нажал на курок и тремя выстрелами продырявил оба задних колеса. "БМВ", словно зверь с перебитой лапой, сначала припало на одну сторону, но, через секунду, когда кусочек металла прожег резину второго колеса, сердито шипя, будто сердясь, выровняло свой зад, успокоилось. Буратаев злорадно улыбнулся. Но он опять совершил ошибку. К сожалению, он не знал, кем был Контролер, его сегодняшний противник. Буратаев не знал, что единственное, что он мог бы противопоставить своему врагу, это прицельный выстрел на поражение, на стопроцентное поражение. Любой промах или иной маневр, играли Контролеру на руку. Буратаев отвлекся, "разбираясь" с бездушным механизмом, а живой убийца, используя предоставленную ему десятисекундную фору, уже стоял у него за спиной. Только огромная мышечная масса спасла жизнь чемпиона, когда вторая пуля ударила под правую лопатку. Но ранение было по-настоящему тяжелым. Скривясь от боли, Буратаев обернулся и увидел впереди себя вспышку, будто кто-то щелкнул зажигалкой. Удивительно, но в этот раз, несмотря на расстояние в четыре-пять метров, Контролер промахнулся.

И это был его первый выстрел, который не достиг своей цели. И последний.

Теперь они стояли друг против друга. Два силуэта, две тени без лиц. Давид и Голиаф.

Мизансцена напоминала дуэль. "Бах, бах, бах", -- за каждым выстрелом следовал звук полета пули -- "Псс, псс, псс". Вслед за орудийными залпами ожил и зеленый массив, разбуженный. Из гнезд, расположенных по верхушкам деревьев, еще не сбросивших пожелтевшую листву, выпорхнули разномастные и удивительно громкоголосые птицы. Громче всех кричали вороны.

Захрустели надломленные подсохшие ветви, когда огромная медведеподобная фигура Буратаева рухнула на землю.

А десятка два растревоженных птиц еще долго выписывали неровные восьмерки над березовой рощей, над темной прохладной землей, впитавшей порцию человеческой крови, как свою законную влагу.

Контролер поменял колеса и устремился в погоню.


Глава XXXIX


Вдоль безлюдного ночного шоссе проносились с бешеной скоростью одинокие, словно покинутые, березы. Иногда, в этот березовый марафон вклинивались вечнозеленые, но все равно грустные, елки. Они держались скученно и неприступно, но через километр-другой, вновь уступали лидерство белокожим подругам, стыдливо скрывающим свои шелестящие кроны в черном пространстве неба, спустившегося в этот час на землю.

Ник сидел за рулем чуть сгорбившись, наклонившись вперед и внимательно следил за дорогой, стараясь рассмотреть что-то неведомое, находящееся за границами светового потока трехсотваттных фар.

Его непроницаемое лицо ничего не выражало, однако, холодная душа, не скованная телесной формой, ликовала. В стремительной круговерти погони, она, казалось, слилась с окружающими неодушевленными предметами и превратила живое человеческое тело в нечто большее, в летящий черный контур, не подвластный ни времени, ни земному притяжению. Он чувствовал в себе необыкновенную волшебную легкость. Он наслаждался.


Ник отставал от Павла на полтора-два часа и с каждой минутой наверстывал.

Шоссе шло под уклон. Длинный прямолинейный участок пути вот-вот должен был смениться плавным широким поворотом.

Ник вошел в него не сбрасывая скорость, все также вдавливая в пол чересчур податливую педаль газа.

В дневное время, даже на этой скорости, он, безусловно, успел бы среагировать. И даже сейчас, в темноте, за секунды до столкновения, он почувствовал что-то неладное. Огромная тень "КамАЗа" внезапно выросла и застыла, словно крепость, занимая три из четырех полос, заворачивающего вправо, шоссе. Эта огромная конструкция, монолитом загородившая путь, как будто обрубила вьющуюся ленту дороги.

Внешне Ник, если бы кто-то увидел его в это мгновение, остался спокоен. И, как и всегда, в своей насыщенной действием жизни, боролся до конца.

Напрягая все свои мышцы, Ник судорожно вцепился в руль в последнем противоборстве. Инстинктивно он пытался вывернуть руль вправо. Даже выброшенный в кювет автомобиль -- оставлял больше шансов своему водителю, чем в случае лобового столкновения, когда половина отполированного металлического корпуса, неминуемо, превращается в покореженную сплющенную гармошку, внутри которой лежит хорошая отбивная из человеческой плоти и крови.

Овладеть машиной ему не удалось. Едва отреагировав на движение руля, машина заскользила боком, подставляя под разрушительный удар водительское место.

Все полученные им травмы носили типичный характер. Рулевое колесо буквально "вломилось" во внутрь грудной клетки и сразу пять или шесть ребер не выдержали нагрузки "на излом" и, словно ножи своими заостренными обломками легко разорвали легочную ткань, выпустили из легких воздух, как из старого воздушного шара, и в дополнение к этому -- вызвали обильное внутриплевральное кровотечение. Двигатель отбросило вглубь салона. Обе голени, имеющие в своем составе, как известно, по две вполне надежных берцовых кости, не справились с его весом, помноженным на скорость, и преломились как спички, разорвав мышцы, сосуды, нервы. Как спички.

В следующую секунду тело с деформированной грудной клеткой, почти оторванными ногами, бросило вперед. Голова ударилась в ветровое стекло и сотни мелких и блестящих, окрашенных в алое, осколков, словно искорки праздничного фейерверка, рассыпались по асфальту. И тут же погасли.

Только после этого удара Ник потерял сознание. Навсегда. Безжизненное тело замерло, вдавленное и утрамбованное в безобразном металлическом склепе. Холодные серые глаза вдруг утратили свой блеск, подернулись пеленой, словно запотели.

В течение последних секунд жизни, до момента потери сознания, в его голове, словно выключили звук, как будто часть его мозга, не выдержав перегрузки, перегорела. Он не слышал грохота и скрежета прогибающегося и рвущегося металла, своих стонов и булькающих хрипов, вырывающихся из отверстия в груди. Не слышал. Он умер в тишине.

Водитель грузовика вывалился из кабины и остолбенело стоял

у открытой дверцы. Секунду назад, находясь в таком же ступоре, он наблюдал в боковое зеркало, как стремительно сокращалось расстояние, разделявшее его машину, и огни, вырвавшиеся из-за поворота. В момент столкновения, перекрикивая шум удара, обращаясь куда-то в ночь, он заорал: -- Стой, куда!

И сейчас его губы шевелились, теперь уже беззвучно, повторяя те же слова, словно молитву. Затем он замолчал и его вырвало.

Через двадцать минут о дорожно-транспортном происшествии передал по рации первый из подъехавших патрульных. Были оповещены все стационарные посты ГАИ и все оснащенные связью машины, находящиеся в тот момент на трассе в радиусе приблизительно двухсот километров. Это была обычная процедура. Еще одно ДТП, которое войдет в утренние сводки.

Найденный в кабине мертвого водителя парабеллум никого бы не удивил, если бы не лежащий в бардачке странный предмет -- полый металлический цилиндр с резьбой и несколькими отверстиями по бокам. Глушитель. Он подходил к пистолету, как ручка к колпачку, как говорится.

На следующий день сотрудники УВД области произвели баллистическую экспертизу, во-первых, а, во-вторых, уточнили личность водителя белого "БМВ". Впрочем, последнее было несложно, так как подлинность водительских прав и документов на машину сомнений не вызывала.

Погибшим оказался Котов Николай Анатольевич, двадцати шести лет от роду, уроженец Волгогорска, нигде не работающий, но проживающий, однако, в недавно приобретенной двухкомнатной квартире в центре города и владеющий, а точнее, владевший, новым "БМВ" 200 модели.

Результаты баллистической экспертизы совпали с таковыми по четырем убийствам, происшедшим за последний год. Двое из которых, а именно -- убийства врачей, произошли два месяца назад. Таким образом, сразу же были закрыты четыре "глухаря".

Мотивы убийств? О них никто и не вспомнил.

О том, что Ник разбился, Павел узнал тогда, когда был остановлен сотрудником ГАИ за превышение скорости.

Его "нива", послушная повелительному жесту полосатой палки в руке гаишника, появившегося из таинственной пустоты ночи, плавно подкатила к обочине. Двигатель "чихнул" в последний раз и умолк. Павел убрал ногу с педали газа и понял, что сил гнать дальше, по "неверной" темной дороге, нет. И в самом деле, несколько раз ему самому только чудом удалось избежать аварий,

а возможно и травмы, или даже смерти.

Он судорожно сглотнул подступивший к горлу сухой комок нарастающего страха. Сердце застучало, бешено ускоряясь, и он бессильно опустил голову на рулевое колесо.

Неожиданно раздавшийся сигнал заставил вздрогнуть и Павла и молодого гаишника, весело козырявшего в его сторону.

Павел приподнял голову и вобрав ее в плечи, выглянул в приоткрытое окно. Он встретился глазами с беззаботным взглядом, в глубине которого, притаилась легкая смешинка или ирония, вообще, характерная для неподкупных сотрудников ГАИ.

Несмотря на усталость и смертельную опасность, как ему казалось, стремительно приближающуюся из-за спины, Павел попытался взять себя в руки.

"Сотрудник милиции -- это шанс. Хотя, конечно, мальчишка и, наверное, уже испорчен службой в привилегированном подразделении... ГАИ... Но все-таки -- шанс".

-- Превышаете, нарушаете.

До Павла дошел смысл слов, произносимых милиционером.

"Как обо всем рассказать, как преподнести", -- пока Павел раздумывал, он машинально достал из заднего кармана, где всегда хранил свой бумажник, документы и права.

-- Только что произошла авария со смертельным исходом, между прочим. Вы, кстати, внимание не обратили? Или вы проскочили раньше?

-- Где? -- вдруг свело желудок, усилилась тахикардия.

-- Где? -- хватая ртом воздух, словно ему огромными тисками только что сдавили грудь, повторил Павел.

-- Да километров шестьдесят отсюда. Как проедете пост ГАИ

у Кондратьевской -- километров пять, отсюда, следовательно, шестьдесят, точно, шестьдесят, ни больше, ни меньше,-- повторил гаишник.-- Белый "БМВ" -- в лепешку. Водитель мертв. Вот, что бывает. А вы несетесь, -- нравоучительным тоном, рассуждая как бы сам с собой, говорил патрульный, продолжая рассматривать документы, которые ему передал Павел, словно стараясь прочесть в маленькой заламинированной корочке, зашифрованную между строк информацию.

-- А номер машины? -- бесцветным голосом спросил Павел.

-- А077 ХА. А что, знакомый? -- вопрос прозвучал настороженно.

-- Нет, что Вы. Просто так спросил, вырвалось. Я врач, хирург,-- стараясь развеять недоверие, стал объяснять Павел. -- Вот моя визитка. Работаю в онкологической больнице в Волгогорске. Не дай Бог, конечно, но в, случае чего, обращайтесь.

Смешно. Старая привычка заискивать перед каждым сотрудником ГАИ, надеясь на маленькие послабления при малюсеньких нарушениях -- когда он, благополучный врач, разъезжал по своему родному городу, (как давно это было) -- опять проявила себя.


Глава XL


Возвращение прошло обыденно. Он позвонил и стоял ждал, пока ему откроют. Ключ, конечно, давно затерялся. Остался в кармане у одного из боевиков, погибших на склонах своих гор. Да и замок, как он заметил, Валентина поменяла.

"Догадалась. Молодец".

Он стоял, покачиваясь от усталости, и ждал. Этой ночью он вздремнул лишь в течение часа, сидя за рулем. Под присмотром молодого гаишника, оказавшегося неплохим парнем. Его сопровождение: два автомобиля, восьмерка и джип, с шестью или семью "торпедами", выехавшее с ним из Верхнего Дола, так и не появилось. Почему? Что произошло на пустой трассе той ночью? Он мог только догадываться. А предыдущую ночь он пил с воровским авторитетом, Сергеем Сергеевичем, тоже оказавшимся отличным мужиком, влюбленным в его двоюродную сестру. И они говорили о любви. Удивительно, Павел совсем не такими представлял себе бандитов и воров. Верно, часть из них -- порядочные люди. И только обстоятельства заставили их встать на тот путь, с которого потом очень трудно свернуть. А еще одной ночью ранее он гнал на своей "ниве" от Чечни. Он в последний раз встретился с человеком по имени Руслан, который спас ему жизнь. А Павел ему не спас. Возможно, Руслан уже умер. А в день своего приезда в Верхний Дол, где он надеялся отдохнуть и осмотреться, он был избит и наверняка получил легкое сотрясение мозга. Да, он чертовски устал. Так и выглядел уставшим, осунувшимся, похудевшим и... нет, не загоревшим, а каким-то почерневшим, потемневшим, словно находясь среди смуглых горцев, чтобы выжить, он изменился сам. Как хамелеон.

Валентина отворила дверь и стояла молча, боясь шевельнуться. Словно малейшее движение могло нарушить зыбкое внутреннее равновесие, и она разрыдается, расплачется, распадется на кусочки. И не собрать потом разбитую, словно хрупкий фарфор, душу.

-- Привет. Как дела?

Что сказать? Ничего не приходило в голову.

-- Я вернулся. Можно войти?

Она бросилась ему на шею.

-- Живой, живой, -- сквозь слезы повторяла Валентина.

-- Конечно, живой, -- немного отстраняясь, чтобы посмотреть ей в лицо, тихо отвечал Павел.-- А как же иначе, как... по-другому. Ну, как дела? Как жили?

-- Плохо.

Скучая по Валентине, детям, Елене, Павел, в сущности, ни разу не задумался, а как они живут. Ни разу не пришла ему в голову мысль, что, возможно, они считают его мертвым и...-- и привыкают жить без него. Как? Как без него?

Впрочем, сейчас он был слишком усталым, чтобы о чем-то думать.

Из своих комнат выбежали дети, Сергей и Люда. Сын по-мужски пожал ему руку, а дочка, сияя улыбкой, подпрыгивала, дожидалась своей очереди броситься ему на шею. Ее длинные распущенные волосы разметались по спине, одаривая своим золотом все вокруг, каждый предмет, внезапно, в этот миг встречи, потерявший свою обыденность. .

-- Они думают, что ты был в командировке,-- прошептала на ухо Павлу Валентина и, утерев слезы -- они все-таки капали из глаз -- так, чтобы не заметили дети, отошла от Павла.

И на него наскочила Людмила, дождавшись своей очереди.

-- А подарок?-- требовательно спросила она, стискивая Павлу шею в своем необузданном объятии и прижимаясь своею нежной кожей к его небритой колючей щеке.

-- Завтра. Оставил в камере хранения на вокзале, -- нашелся Павел. -- Подождешь?

-- Подожду,-- чуть погрустнев ответила дочка.


Павел -- устал. Рассказывать, переживать все снова... Нет. Не сейчас. Потом. Казалось, не хватит сил даже поесть.

Он принял душ, выпил рюмку коньяку и, скинув халат, лег в кровать. Он чувствовал легкое головокружение и слабость, но сонливость исчезла.

Валентина задернула шторы, чтобы дневной свет не мешал мужу, и присела на край постели. И положила ладонь ему на грудь... И Павел почувствовал желание. Это ощущение нарастало, как лавина. Да и подумать! Почти два с половиной месяца у него не было женщины. Хорошо еще, что в этот период ему приходилось выполнять тяжелую физическую работу, да и нервное напряжение, когда мысли о том, что живешь на грани жизни и смерти, преследуют -- подавляло инстинкт. А так бы -- взбесился.

Левой рукой он обнял ее за шею и властно привлек к себе.

И Валентина испытывала те же чувства. Она учащенно задышала и в последнем осмысленном движении, прежде чем отдаться урагану сексуального безумия, бросила взгляд на дверь. Закрыта. Дети... Хорошо. Ах.

Жгучее, неутоленное желание, голод, усталость -- были так велики, что едва войдя в нее, он не смог сдержаться и обильная струя спермы, накопившейся в мужском теле, непривычном к воздержанию, вырвалась наружу. Как гейзер. Как подземный поток, что сдвинув каменную плиту, взлетает вверх на десятки метров, а только затем превращается в спокойный ручеек. Но и Валентина, подготовленная к этому мгновению любви, всеми одинокими ночами, уже через несколько секунд достигла оргазма, и закусив ладонь, чтобы невольный стон или вскрик не потревожил детей, забилась, затрепыхалась, как пойманная птица. Под Павлом.

Во второй раз они любили друг друга медленно, в спокойном размеренном ритме, а когда следующая порция мужского семени излилась, он уснул. Моментально. Так и оставшись частью своего тела внутри жены.

На следующий день он встретился с Еленой. А до этого, прямо с утра, съездил на дачу. Пакет, в нем хоронилось почти десять тысяч без одной стодолларовой купюры, которую он разменял тогда, когда провел у Елены ночь, лежал на том же месте, под дверью в туалете. Там была узкая щель, замазанная, затертая землей и грязью. Куваевские деньги? Он знал, что ошибается.


Часть 4. Сиропов


Глава XLI


Евгений Моисеевич Сиропов, облаченный в красный шелковый халат, полулежал в глубоком низком кресле перед широко распахнутым окном. Он впитывал в себя теплый, густой запах фруктового сада, словно пил крепкое вино. Он -- отдыхал.

Слабый солнечный луч пробился сквозь пышную листву, и Евгений Моисеевич прикрыл веки, избегая яркого света.

Сегодня он проснулся рано и неожиданно обрадовался. Понаблюдать за рождением нового дня, забыв на короткое время о мирских неотложных делах -- как давно ему это не удавалось. Решив не звать на помощь прислугу, а в его домашнем штате числился и шофер, и кухарка, и горничная, он сам, с некоторым напряжением, пододвинул тяжелое кресло к окну и, предвкушая спокойные минуты чистого созерцания, осторожно опустился в него.

За окном, почти не слышно, шелестел сад. Яблони, мощно раскинув свои ветви, теснили более скромных в своих амбициях, сливу и черешню, встречая, однако, стойкое сопротивление со стороны старой, густой и корявой вишни. По периметру сада четыре дерева грецкого ореха создавали своеобразную буферную зону. В радиусе трех метров вокруг каждого из них не росло ничего. Даже сорняки не могли выдержать их особый, терпкий и ядовитый аромат. Кусты сирени и жасмина, рассаженные неизвестным садовником, росли вперемешку, без системы.

Сад загораживал вид на реку, близкое присутствие которой -- все равно ощущалось, но вырубать что-то из многолетних, не им выращенных, растений, Евгению Моисеевичу не хотелось. Черт с ним, с видом.

Откуда-то снизу реки слышались голоса рыбаков. По воде звук разносится далеко. Евгений Моисеевич разбирал отдельные слова, а иногда и целые фразы. Впрочем, это ему не мешало. А еще -- гомон чаек, круживших над серединой реки, плеск рыбы и свист забрасываемых снастей. Строго говоря, утренняя тишина нарушалась и другими "обычными" звуками. Гул, слагаемый из стрекота цикад и сверчков, щебетания птиц, шелеста листьев и травы.

Река. В памяти всплыли лица, где-то глубоко, в потаенных областях мозга -- зазвучали голоса. Время потекло вспять.


Конец пятидесятых.

Он проснулся, почувствовав на коже прохладный утренней ветерок. Потянул на себя одеяло и обнаружил, что лежит на чужой, узкой, поскрипывающей тахте, а рядом, прижав его к стене и, наполняя собой пространство тесной и совсем незнакомой комнаты, лежит большое белое обнаженное женское тело. В первый момент ему показалось, что он все еще спит. Он закрыл глаза

и снова открыл и сквозь туман головной боли стал вспоминаться вчерашний вечер...

Сразу же заныло в паху. Он оторвал взгляд от опухшего, помятого лица посапывающей рядом женщины, и медленно перевел взгляд вниз, на свой член. И не на шутку испугался. Крайняя плоть отекла и сдавила головку. Из бледно-розовой она превратилась в синюю и напоминала по цвету баклажан. Член казался карикатурно-огромным, инородным и "неживым". На внутренней стороне обоих бедер были видна следы укусов. В добавление ко всему, появилась пульсирующая боль в анусе.

Женя с трудом повернулся на спину и попытался встать. Женщина глухо и угрожающе заворчала.

Женя подробно вспомнил, как этой ночью, она долго и бесстыдно насиловала его и ему захотелось умереть.


В компании своих сверстников, таких же пацанов и девчонок послевоенных улиц, каким был он сам, тринадцатилетний Женя Сиропов часто приходил к реке.

Летними теплыми вечерами участок речного берега, не занятый дебаркадерами и причалами, превращался в своеобразный клуб. Здесь звучал смех, девочки первый раз целовались с мальчиками, а запретные "плоды" -- дым сигареты и глоток спиртного -- возбуждали. Одним словом, атмосфера искрилась, наэлектризованная бурлящей силой молодости.

...А река лениво несла свои воды куда-то дальше. Она умиротворяла своим спокойствием и размахом. Пожалуй, здесь, у реки, не сознавая того, современность соприкасалась с вечностью.

Иногда там же появлялись парни и постарше. Они пили по-настоящему, матерились и смотрели друг на друга исподлобья. Зачастую их сопровождали женщины. Точнее, определенный сорт женщин. У них были визгливые громкие голоса и обесцвеченные волосы, уложенные на затылках в тяжелые тугие пучки. Они, как и их спутники, также охотно ругались и выпивали наравне. Они легко позволяли обнимать себя и целовать в засос. Обычно, "взрослые" не обращали внимание на подростков, мельтешащих вокруг и стремящихся поймать жадным взглядом тот момент, когда кто-то из подвыпивших парней бесцеремонно лез своей подруге под юбку. А позже, при чистом свете луны, притаившись за ближайшим кустом и задержав неровное дыхание, можно было наблюдать, как одна или несколько девушек сразу, поудобней устроившись прямо на песке, склоняли головы к расстегнутым ширинкам и, придерживая одной рукой возбужденный, торчащий как карандаш, мужской член, постанывая и причмокивая, сосали его, плотно обхватив влажными губами.


Пьяная женщина, пошатываясь, брела вдоль берега. Иногда, она заступала в воду и тогда белые туфли на широком низком каблуке начинали смешно чавкать и похлюпывать. Кто привел ее на берег, а затем оставил одну -- она не помнила, но мысль, что ее обманули, крепко засела в затуманенном алкоголем мозгу.

Зябко поеживаясь и потряхивая головой, он только что выбрался из воды. Весь его облик, может быть, из-за взгляда серых глаз, или мокрых кудряшек, соломенного цвета, напоминал собачонку.

-- Эй, ты! Ты! Стой! -- крикнула она подростку. -- Стой,-- еще громче повторила она, и в пьяном голосе послышалась угроза.

Женя замер там, где его застал резкий выкрик.

Женщина была высокая, широкая в плечах и бедрах, но не рыхлая. В ней чувствовалась сила, связанная с постоянным физическим трудом. Ее крепкие бицепсы и широкие ладони, сжатые в кулак, производили впечатление на любого.

Мальчишеское сердце заколотилось -- быстро, быстро. Мышцы от страха будто замерзли, не позволяя ему сдвинуться с места, даже если бы он захотел.

Чуть пошатываясь, женщина сама подошла к нему вплотную.

-- Тебе сколько лет? Отвечай сейчас же, -- смотря на него сверху вниз, а она была выше его на целую голову, и дыша в лицо мальчика перегаром, продолжала настаивать пьяная.

-- Мне? Тринадцать.

-- Тринадцать. Это хорошо,-- словно о чем-то задумавшись, протянула женщина.

-- А здесь у тебя что-нибудь есть? -- сказала она и резким, быстрым движением, схватила его за мошонку, сдавливая половой орган своей широкой мужской ладонью.

-- Ой, больно, тетенька, больно. Отпустите, пожалуйста, -- жалобно запричитал Женя.

От острой боли он приподнялся на цыпочки, плечи мелко затряслись, а из глаз градом полились слезы.

Женщина, растягивая свои полные губы в плотоядной улыбке, продолжала все сильнее и сильнее сжимать его яички, перебирая пальцами, стараясь через мокрую тонкую ткань трусов, ухватить половой член.

Также внезапно, как только что начала, она прекратила пытку, удовлетворенно вздохнула и старательно выговаривая слова, чтобы голос зазвучал трезво и мягко, сказала: -- Что ты маленький, я не хотела тебя обидеть. Наоборот, хочу сделать тебе приятное. Пойдем со мной, не пожалеешь.

-- Куда? -- все еще стуча зубами от страха, спросил Женя.

-- Да здесь недалеко,-- она положила руку ему на шею и, несмотря на легкое сопротивление, притянула к себе.

Он ткнулся носом в ее плотную тяжелую грудь и сразу же в голову ударил крепкий запах разгоряченного женского тела. Пот мешался с ароматом дешевых духов, а на эту смесь накладывалось что-то еще. Острый, почти едкий -- другое определение не приходило мальчику в голову -- абсолютно новый запах, ни на что не похожий, который тут же сводил с ума.

Женя, сам того не замечая, перестал дышать. Он, словно погрузился в состояние анабиоза, когда органы и чувства разрывают контакт с окружающем миром.

Через минуту, сработал защитный рефлекс и он быстро и тяжело задышал, вбирая в себя новые порции воздуха, насыщенного горячими испарениями.

-- В путь!

-- В путь, -- повторил он за ней, как сомнамбула и, подхватив одежду, лежавшую рядом, на песке, медленно двинулся вслед за новой "подругой".

Ночь, наполненная светом звезд и луны, ароматом сирени

и полыни, посильнее надернула свой полог, и скрыла их дуэт от посторонних взглядов.

Они пошли вдоль воды вместе, удаляясь от центра города, затем свернули и по широкой тропинке поднялись вверх, по крутому склону правого берега реки. И к трехэтажному старому дому, из красного кирпича, подошли никем не замеченные.

Время перевалило заполночь и квартал спал, заперев на засовы двери.

В небольшой комнате, куда его привела женщина, бросалась в глаза высокая, но узкая тахта, плотно придвинутая к стене, да простой деревянный стол, с остатками недавней трапезы, сегодняшнего ужина. На столе стояло две бутылки портвейна номер тридцать три, одна из них была початая и опустошенная наполовину. Глубокая алюминиевая тарелка, наполненная квашеной капустой, да рядом -- полбуханки черного хлеба.

Оценивающе и с хитринкой, поглядывая в сторону мальчика, женщина опрокинула бутылку портвейна в стакан и, наполнив его до "краев", протянула Женьке: -- Пей!

-- Я... я не пью, -- хотел отказаться Женя, но она резко и повелительно оборвала его.

-- Пей, я сказала.

Женя послушно выпил.

-- Теперь, раздевайся.

Сама она уже стаскивала через голову узкое цветастое платье. Затем наступила очередь широкого лифчика, застегнутого впереди на три большие белые пуговицы, который, до этой секунды, надежно сдерживал "разрушительный взрыв" белой колыхающейся плоти. Последними на пол упали трусы. И большое, по-поросячьи розовое, тело, с равносторонним черным треугольником между ног, надвинулось на Женю, заслонив от него голубоватый свет ночного неба, пробивающийся в комнату, словно последний вздох, сквозь незатейливые кружева застиранных занавесок.


-- А сейчас -- уходи. У меня сегодня дел по горло. Но в следующую субботу -- приходи. Запомни, где я живу. И смотри у меня... Не придешь, разыщу -- будет хуже,-- говорила его ночная мучительница, сопровождая слова болезненным щипком за ягодицу. -- Я еще посплю. Ну, что понравилось, сопля? Звать-то тебя как?

И не расслышав ответ, она повернулась на бок, лицом к стене, выставив из-под смятой простыни свой широкий мясистый зад, округлый, словно глобус, разделенный надвое темной складкой, из глубины которой выбивались короткие жесткие волосы.

Их связь продолжалась три года. Нина, так звали женщину, которую Евгений Сиропов однажды ночью встретил на берегу, работала продавщицей в овощном магазине. Крепкая, сильная, любвеобильная -- она старалась привлечь внимание мужской половины человечества неподражаемо-яркой губной помадой, разухабистым поведением и рвущимся из-под одежды телом. Большинство мужчин, которых она встретила за свои неполные двадцать два года, уже в первый вечер оказывались на ее старой разболтанной как раз от подобных упражнений тахте.

Затем, наступала пора счастливых Нинкиных дней. В течение двух-трех месяцев, все, казалось, шло хорошо. Очередной "муж" регулярно навещал ее, с аппетитом поглощал наваристые пельмени, запивая любимым Нинкиным портвейном, с удовольствием ублажал зовущее тело, а затем, по истечении указанного срока, плюс -- минус две недели, также бесследно, как и все предыдущие, исчезал.

С Женей у Нины все получилось иначе.

Первые годы их опасной, не равной, нервной связи она, сильная, как мужчина, успевшая испытать на себе различные формы физической любви, вела себя как деспот, вымещая на подростке, каким еще оставался Женя, всю свою накопившуюся горькую злость.

Она полюбила причинять ему боль. Унижать и мучить. Связав ему за спиной руки, а ремешком от часов перетянув у основания член, она до изнеможения удовлетворяла себя, а затем, присев враскоряку ему на грудь, мочилась Женьке в лицо, стараясь широкой журчащей струей попасть ему в глаза, ноздри, открытый рот.

Через два года, Нинка, сама не осознавая того, сумела превратить обычного тринадцатилетнего мальчика в сексуального монстра, получавшему удовлетворение только в извращенной форме садомазохизма.

К тому времени, когда она, наконец, поняла, во что вылились ее необузданные фантазии и испугалась, Женя стал сильнее. Ему исполнилось шестнадцать. Его мышцы окрепли, а деформированная психика позволяла отбросить все условности человеческого общежития. Ситуация изменилась на прямо противоположную. Наступила ее очередь терпеть унижения и боль. Все чаще он заканчивал встречи со своей любовницей жестоким избиением. Умный и предусмотрительный, он не бил ее по лицу, не оставлял, бросающиеся в глаза, знаки побоев. Теперь он, заткнув ей рот, импровизированным кляпом из ее же трусов, вколачивал ей в задней проход -- сначала -- свой напряженный, разбухший член, а затем толстую деревянную скалку... он входил в нее все глубже и глубже, подгоняя сам себя глухим рыком, пока, наконец, не чувствовал запах крови и кала... затем испражнялся на нее, и надев свои разношенные ботинки, на грубой толстой подошве, топтал ей живот и грудь.

Почему они оба терпели друг друга, оставалось загадкой. Но ни ему, ни ей -- не приходило в голову обратиться за помощью. И действительно, в чем они могли друг друга обвинить?

Впрочем, с момента, когда игра превратилась в образ жизни, ее трагический финал стал предрешен.


Улыбаясь, Евгений смотрел в ее обезумевшие от боли и страха глаза, и все сильнее и сильнее сдавливал обеими руками шею. Ее конвульсивные попытки выплюнуть кляп и сделать вздох, казались ему смешными.

А несколько минут назад, пошире разведя ноги распростертой на полу женщине, он неожиданно нанес ей страшный удар в промежность. Тупой нос его ботинка глубоко вошел в нее, разорвав нежные чувствительные ткани. Из раны ручьем полилась густая темная кровь, затекая под широкие ягодицы.

На короткий миг она потеряла сознание, а когда снова пришла в себя, в глазах стоящего над ней Евгения прочла свой приговор. Он медленно сел ей на грудь, ударив при этом, не целясь, кулаком вниз живота, а затем, растягивая тонкие губы в сладострастной улыбке, положил свои ладони ей на шею...


Убийство двадцатипятилетней женщины, выполненное с особой жестокостью, наделало в районе, да и в городе, много шума. Но так и осталось нераскрытым.

Мотивы не вызывали сомнения. Незадолго до смерти, женщина, по однозначному мнению экспертов, была несколько раз изнасилована в извращенной форме. Другими словами, убийца проник в нее через анальное отверстие. Следы мужской спермы были обнаружены и в ротовой полости. Да и сам характер повреждений -- разрыв промежности, прямой кишки и влагалища, свидетельствовал о сексуальном характере преступления.

Так как убийца не был найден по горячим следам, город затаился в ожидании новой жертвы.

Но ничего не произошло.

Страшное преступление стало понемногу забываться. Мелкие детали и подробности, придающие событию достоверность и реалистичность, постепенно тускнели и, без озаряющего света неопровержимых доказательств вины конкретного человека, скоро превратили кровавую драму в кинематографический триллер с вымышленным злодеем и невинной жертвой.


Шестидесятые.

Закончив школу, Евгений поступил в медицинское училище. Специальность фельдшера -- не грезилась вершиной пирамиды его амбиций, но, считал он, была ступенькой социальной лестницы, по которой он надеялся взойти.

Все свое время, не растрачивая его по пустякам, он посвящал учебе. Только однажды, учась на втором курсе, он попытался "пристать" к девушке. О ее доступности и опытности он слышал от своих однокашников. Девица, звали ее Наташа, была маленького роста, полненькая до степени "совсем без талии", но с пышной грудью, правильным лицом и широким тяжелым задом. Она говорила с легкой хрипотцой и в ее голосе звучали откровенные и обещающие интонации. Она громко хохотала над каждым словом и в этот момент ее большие груди, обтянутые тонким трикотажем, покачивались вверх-вниз, вверх-вниз, словно волны в бухте.

Не имея ни опыта, ни интуиции, Женя, на первом же свидании, захотел ею овладеть. Он навалился на нее в темном и грязном подъезде и придавил к стене. Исступленно всасывая ее нижнюю губу себе в рот, он сдавил одной рукой её грудь, а другой -- задрал юбку и попытался проникнуть ей под трусы.

Наташа чуть подсела, а потом -- почти подпрыгнула, резко согнув правую ногу в колене. Изо всей силы.

Удар получился точным.

Женя сначала согнулся, затем схватился обеими руками за травмированное место, и только потом медленно, без стона... без единого звука завалился на бок.

Наташа постояла немного рядом, оценивая эффективность примененного приема, и через несколько секунд ушла.

Боль прошла, а он все лежал на заплеванном цементе, не желая ни двигаться, ни жить. В его сознании проносились картины из прошлого... Вот Нинка сует ему в рот, словно младенцу, свою большую белесую грудь... Он и Нинка с наслаждением вылизывают друг друга -- она сжимает его напряженный член,

а он, разведя двумя пальцами ее губы, нежно щекочет языком влажную розовую слизистую... Нинка, на седьмом или восьмом месяце беременности, пыхтя от натуги, садится на его член и огромный живот, с выдавленным наружу пупком, валится на него... Он видит перед собой только белую перерастянутую кожу с голубыми жилками и эта, ритмично колышущаяся, материя олицетворяет собой весь мир.

Надо встать. Встать и уйти. Все -- к лучшему. В глубине души, он знал, что и с Наташей у него не получится. Почему? Потому что... С того дня, когда он вышел из дома, где впервые познал женщину, оставив внутри ее растерзанное тело, он ни разу не почувствовал волнующего напряжения у себя в трусах. Влечение? Да, влечение, сформированное стереотипом мужского мышления и поведения... Впрочем, он также знал, что ему необходимо. И боялся. И сегодня -- он не хотел убивать Наташу, но боялся, что убьет. Хорошо, что она этого не допустила. Все -- к лучшему. Он поднялся, вытер носовым платком запачканные ладони и вышел.


Семидесятые.

-- Быстрее, как там тебя. Быстрее! Держи руку! Крепче! Ах, чтоб тебя! -- пожилая сестра прекрасно помнит, что зовут его Евгений Моисеевич и знает, что именно так ей положено к нему обращаться. Но сейчас -- не до выяснения отношений.

Их привезли всех вместе. Семью -- отца, молодого парня, лет тридцати, немного постарше самого Евгения, жену, крашеную пухленькую блондиночку, и мальчишку лет семи, черноволосого, смуглого, наверное, в мать... до того, как та с помощью перекиси водорода решила превратить себя в Мерилин Монро, и его -- одуревшего от водки, потерявшего человеческий облик, разум, память, страшного в безумном непонимании ужаса, содеянного им.

...Он сидел за рулем, а точнее, держался за него, и давил, давил до упора, навалясь всей своей стокилограммовой массой на одну из трех педалей.

В то же время, по роковой случайности, в силу совпадений миллионов ничего не значащих обстоятельств, старенькая "шестерка" со скоростью тридцать километров в час двигалась по пустой дороге небольшого райцентра.

Столкновение произошло, что называется, лоб в лоб. Огромный "линкор" под названием "КамАЗ", ведомый безумцем, смял и отбросил в сторону утлую лодчонку-жигуленок -- гордый и нестареющий символ сумеречных российских дорог.

Задняя дверь в момент удара распахнулась и мальчика выбросило из машины. Он пролетел метров шесть и плашмя и со всего маху головой и грудью ударился об угол ближайшего дома и, как фарфоровая статуэтка, подвернувшаяся под руку во время супружеской ссоры, раскололся...

Молодая пара осталась лежать внутри перекореженной металлической коробки, опрокинутой на бок, не в силах самостоятельно выбраться наружу. У обоих были множественные переломы ребер, ног, ушибы головы и головного мозга.

Через десять минут к месту происшествия подкатил милицейский "УАЗ". К этому времени оба были без сознания -- сначала мужчина, а вслед за ним, секунд через тридцать, и женщина, провалились в черное забытье.


Худенький мальчик лежал на кушетке, покрытой черным запачканным дерматином. С него срезали одежду и его обнаженное детское тельце, покрытое тонкой кожей с просвечивающими через нее сосудами, казалось малюсеньким и хрупким, и невыразимо -- беззащитным. Он был жив. Но в коме. И дышал неровно. Длинные булькающие всхлипы чередовались с периодами, когда за одну секунду он успевал сделать несколько судорожных поверхностных дыхательных движений. Он был жив, но умирал. И было чертовски обидно и больно.

-- Держи руку, Женя, надави вот здесь! Вену, вену пережми, чтобы я вошла, -- сестра, не желая мириться с неизбежным все еще пыталась уколоть мальчика в вену, чтобы через тонкий проводник ввести в его тело "живую" воду --целебные растворы, лекарства...

-- Надя, оставь! Давай заниматься остальными, -- устало произнес пожилой хирург, дотрагиваясь до ее плеча.

Он стоял за спинами сестры и Евгения, склонившихся над мальчиком. Женя повернулся и посмотрел на говорившего. В глазах немолодого врача, всю жизнь проработавшего в этой небольшой поселковой больницы, Евгений рассмотрел и невообразимую тоску и, достигшую последнего края, обреченность.

Надя, тяжело разогнувшись в пояснице, поднялась и отошла от тела. По ее щекам катились крупные слезы, размерами с виноградину, и она не сдерживала их.

-- Успокойся, Надя, у нас еще очень много работы.

-- Я понимаю, Сан Саныч, но не могу, -- шмыгая распухшим носом и вытирая рукавом халата мокрые щеки, тихо ответила ему Надежда.

-- Паренек, ты-то хоть не стой, -- эти слова относились к Евгению.

Он проработал в больнице уже целый месяц. Приехал по распределению после успешного окончания медицинского института. А прежде, чем он поступил в институт, он целый год проработал фельдшером на "скорой". Самостоятельно обслуживал вызовы, ставил диагнозы и принимал решения. Он считал, что обладает неплохим опытом и знаниями, усердно накапливаемыми им в течение почти десяти лет. Но в этой заштатной больничке к нему, по непонятной для него причине, относились, как к несмышленому студенту-первокурснику, называя -- мальчиком, пареньком или эй-кто-нибудь-там. В лучшем случае -- Женя, по имени.

"Мотать отсюда! Убегать, линять", -- эта мысль, сформулированная в вариациях, не оставляла его на протяжении последних двух недель, и в эту ночь, пока они втроем -- Александр Александрович, ответственный хирург, он, Женя Сиропов, второй хирург, имевший за "плечами" аж шесть самостоятельно выполненных аппендэктомий и помогавшая им медицинская сестра с двадцатилетнем стажем Надежда Павловна -- боролись за жизнь молодых людей, мужа и жены, несколько часов назад потерявших своего единственного сына -- не оставляла тоже. -- "И как можно скорее".

К пяти часам утра состояние больных не стабилизировалось.

Обоих пришлось оперировать. У мужчины оказалось повреждено правое легкое, разорванное, как осколками снаряда, фрагментами переломанных ребер.

Паренхима легкого, покрытая тончайшей пленкой -- плеврой, пронизана сотнями кровеносных сосудов различного диаметра, артериальными и венозными. Среди них есть очень крупные -- легочная артерия и легочная вены, которые войдя в легкое, делятся соответственно ветвлению бронхов, сначала на долевые, затем на сегментарные и, в конце концов, образуют сеть дыхательных капилляров. Кроме сосудов -- ткань легкого пронизана системой туннелей, составляющих единое бронхиальное дерево, по которому движется струя воздуха при вдохе и выдохе. Главный бронх, левый или правый, проникает в легкое по соседству с основными сосудами, аналогично им расщепляется до степени крошечного слепого мешочка, альвеолярного пузырька, густо оплетенного уже упомянутыми капиллярами. Именно через эти тонюсенькие сосуды с невидимым просветом, происходит газообмен. Кровь выделяет в альвеолы свою углекислоту, получая взамен кислород. Углекислота уносится с выдыхаемым воздухом, а молекулы кислорода, фиксированные на клетках, называемых эритроцитами, разносятся по органам и тканям. Весь этот сложный процесс имеет осмотический характер, то есть основан на разнице существующего давления между внешней средой и внутренней. При разрыве плевры, что и имело место у пострадавшего, произошло выравнивание атмосферного и внутриплеврального давления и акт дыхания стал невозможен. Легкое спалось, превратившись в комочек ткани размером с кулак. При высоких резервных возможностях, то есть при достаточном газообмене в одном здоровом легком, человек в подобной ситуации -- может жить. Он испытает дыхательную недостаточность, в определенной степени... но живет, жизненно важные органы функционируют -- бьется сердце, работают почки, печень, головной мозг. Есть возможность отсрочить операцию на несколько часов, например, для того, чтобы возместить кровопотерю. Существует и иной выход -- попытаться через прокол в грудной стенке удалить свободный воздух из плевральной полости, рассчитывая, что дефект в плевре закроется самостоятельно, "слипнется"... и тогда легкое вновь расправится под давлением воздуха, что поступает в него естественным путем во время вдоха. Иногда, действительно удается избежать травматичной и рискованной операции.

Александр Александрович после непродолжительного раздумья решился на операцию. В том состоянии, в котором находился пострадавший в момент осмотра, с учетом сопутствующих травм -- перелома обеих голеней, ушиба головного мозга и умеренной кровопотери, он бы без срочного вмешательства не вытянул, а так -- появлялся шанс...

Женщину взяли на стол второй. У нее, как и мужа, были обнаружены переломы всех четырех берцовых костей и, вдобавок к этому, перелом правого предплечья. Но после того, как рентгенологические снимки были проявлены, просушены и изучены, выяснилось, что смещение костных обломков -- незначительное и не требует дополнительной репозиции, то есть специального сопоставления для придания им правильного положения, соответствующего физиологической норме. В то время, пока хирурги оперировали мужа, рентгенолаборант, крепкий мужчина лет сорока, перешедший на эту должность из фельдшеров, чтобы пораньше выработать стаж, сам приготовил гипс и наложил ей лонгеты на обе ноги и на руку. На ногах лонгеты получились высокие, под ягодицы, и ему пришлось потрудиться, осторожно приподнимая и слегка поворачивая ее с боку на бок. Он зафиксировал по три сустава: голеностопный, коленный, тазобедренный -- на ногах, лучезапястный, локтевой и плечевой -- на руке, как и положено в таких случаях.

-- Молодец! --похвалил его Александр Александрович перед тем, как отдал команду перевезти женщину в операционный блок. У нее явно нарастали симптомы "острого" живота. С момента травмы прошло уже четыре-пять часов и дальнейшее промедление могло привести к развитию тяжелейшего осложнения -- перитонита.

Когда брюшная полость была вскрыта, хирурги воочию убедились, что они правы. Операцию нельзя было откладывать до утра -- они диагностировали разрыв печени. Кровотечение из печеночной паренхимы, правда, прекратилось самостоятельно -- и сейчас в зоне разрыва висел тяжелый кровяной сгусток, тромб, практически прикрывающий всю рану. Опасаясь риска возобновления кровотечения, грозящего серьезными последствиями, они оставили все, как есть -- не стали ни трогать тромб, ни зашивать надрыв. В данной ситуации такое решение было абсолютно оправданно. Надежно ушить печень -- проблематично, а сама попытка -- могла существенно затянуть операцию.

"Раздражение" брюшины, проявляющееся в виде сильных болей и непроизвольного напряжения мышц живота, защитного, которое и определило показания к срочной операции, вызывала "свободная" кровь, излившаяся в брюшную полость. В дальнейшем, пройдя определенные стадии физиологического процесса, сначала -- свертывания, а затем -- лизиса, то есть растворения кровяного сгустка, эта жидкость, постепенно вбирающая в себя, помимо "чистой" крови и реактивный экссудат, обязательно нагноилась бы.

Прежде чем закончить операцию, они тщательно промыли брюшную полость антисептическим раствором, просушили ее салфетками, эвакуировав всю жидкость и установили дренажи -- толстые резиновых трубки, подведя их в зоны наиболее вероятного скопления жидкости. Один -- под печень. Выделение крови по этому дренажу сигнализировало бы о возобновлении кровотечения. Два дренажа, справа и слева, они подвели в боковые пространства, так называемые, латеральными карманами, и последний -- четвертый -- ввели в малый таз, между мочевым пузырем и маткой. Все дренажи они подшили к коже самой крепкой шелковой нитью.

Ну, что же, в обоих случаях показания к операциям были определены верно. Оба вмешательства для больницы, где штатное расписание предусматривало всего две хирургические ставки, были отнюдь не рядовыми и их успешное выполнение принесли обоим хирургам моральное удовлетворение. И хоть они и устали, но и Женя, и Александр Александрович чувствовали в этот час душевный подъем!

Пять часов утра. Удивительное время! Бессонная ночь, проведенная в порыве экстремального нервного перенапряжения, утомила их, но подействовала, как наркотик, породив новое восприятие окружающего мира. Хотелось обниматься, целовать друг друга в небритые щеки и шептать: милые, добрые, родные... Сан Саныч, и Надежда Павловна, и тот молчаливый мужик, что заведовал "рентгеном" -- я вас люблю! Мы все вместе -- совершили подвиг, понимаете! Как хорошо и изумительно! Желание Евгения сбежать из этого "богом забытого угла" вдруг позабылось. Хотелось творить добро, помогать, спасать, хотелось осчастливить человечество!

Александр Александрович и Женя, побросав мокрые от пота и забрызганные кровью операционные халаты в специальную корзину, прошли в ординаторскую. Здесь на столе их ждала бутылка водки и две тарелки, заполненные различными соленьями, традиционным продуктом русского села: огурчики, помидорчики, капуста и арбуз, и, как некая экзотика, соленый перец и морковь. Позаботилась об этом ночная сестра, пошукавшая среди больных. В райцентре Александра Александровича знали и уважали.

Они записали обе "операции" в истории болезней, подробно обосновав в каждом случае показания к ним. Потом Евгений, под диктовку Александра Александровича, переписал тот же текст в операционный журнал. Затратив на это около получаса, они успели выпить по две полновесные стопки и, судя по остатку в бутылке, на каждого пришлось граммов по сто семьдесят.

-- А ты, Женька, ничего. Справился! Будешь хирургом! -- сказал более опытный коллега молодому помощнику, хрустя пупырчатым огурцом.

Усталость и доза алкоголя, наконец, сморили Женю. Веки слипались и сил бороться с этим процессом почти не осталось. Но Александр Александрович, словно вспомнив о чем-то, вдруг дернул Евгения за рукав и громко, зло сказал: -- Это не все, парень. Пошли со мною.

Они вернулись в приемный покой. В углу, на том же месте, лежало тело несчастного мальчика, накрытое с головой серой простыней. На простыне бросался в глаза черный больничный штамп и давнее замытое пятно -- то ли кровь, то ли моча.

Под складками ткани контур его тела выглядел совсем невесомым.

А напротив, у противоположной стены, на высокой металлической каталке, лежал еще один человек и -- спал. Волосатый живот, вываленный над брючным ремнем, равномерно вздымался в такт дыхания, словно ожившая гора. Процесс сна сопровождал раскатистый храп, похожий на хрюканье. Он свидетельствовал о том, что человек здоров, не болен. В контрасте с бестелесным мальчуганом, он казался просто огромным.

Подойдя поближе, Женя рассмотрел на опухшем лице, висках и шее многочисленные мелкие порезы, покрытые корочками подсохшей крови. И все. По крайней мере -- на первый взгляд. Женя почувствовал удушающий запах грязи, мочи и прокисшего перегара. Он подумал, что этот человек находился здесь и семь часов назад, когда невинная душа, убиенного им ребенка, отлетела, подхваченная ангелами. Но в тот момент, в суматохе действия, под выкрики и плач Надежды Павловны, он не обратил на него внимания. Странно.

Александр Александрович, обойдя Женю, подошел к каталке вплотную. Обеими руками он взял голову спящего человека и, сантиметр за сантиметром, ощупал ее. А затем, набрав в грудь побольше воздуха, напрягся, собрался... Женя заметил, как исказились в этот миг черты его флегматичного лица, как он сдавил голову, словно арбуз, пробуя на спелость, и неожиданно с силой ударил затылком о гладкую металлическую поверхность.

Утреннюю тишину больницы нарушил страшный грохот. Каталка, состоящая как бы из двух частей -- носилок и каркаса на колесах, подпрыгнула, завибрировала, низко зазвенела и откатилась метра на полтора вперед.

Человек дернулся, открыл глаза и попробовал привстать.

-- Лежать, сука, лежать,-- сквозь зубы процедил хирург и повторил удар, вложив в него на этот раз еще большую мощь.

Жене показалось, что Александр Александрович даже подпрыгнул, добавив к удару инерцию веса.

Человек опять застонал, но встать больше не пытался.

Александр Александрович вытер пот, выступивший на висках, и тяжело дыша, проговорил в сторону лежащего: -- Подожди, я сейчас. Чуть передохну. Ты меня дождешься. Куда ты денешься! -- в каждом его слове сквозила лютая ненависть.

В помещение неслышно вошли сестры, Надежда и вторая, дежурившая ночью в отделении. Они встали у двери и догадавшись, что сейчас здесь происходит, обе молча кивнули.

Александр Александрович опять плотно сжал губы и глубоко задышал, будто готовясь войти в холодную воду -- он готовился действовать дальше...

-- Александр Александрович, я сам.

Неожиданно для всех Женя выступил вперед, уверенно подвинув в сторону пожилого хирурга. Он положил руки на лицо беспомощного человека, распростертого перед ним...

Все присутствующие посчитали того убийцей. И это -- была правда! И ему вынесли приговор. Значит, суждено!

Несколько секунд Женя приноравливался, переминаясь с ноги на ногу. Он ухватил голову за уши и сжал пальцы, чтобы не скользили... До белой полосы под ногтями. А затем... Он стучал головой о металл, как заведенный. Наверное, секунд за пятнадцать он успел нанести вдвое большее количество ударов. В какой-то момент, кости черепа треснули и дальше -- он бил кровавой мякотью. И слушать это зловещее чмоканье и чавканье, сменившие дикую дробь стука, было еще нестерпимее.

Жене показалось, что прошло двадцать-тридцать минут. На самом деле, всю свою ярость и желание убить, он израсходовал за секунды.

Пот заливал глаза, он тяжело и часто дышал открытым ртом, а когда пришел в себя, то услышал, как Александр Александрович, вцепившийся обеими руками в его плечо, орет ему прямо в ухо: -- Хватит, остановись, хватит!

-- Хватит? Да, конечно. Я думаю, он мертв, -- отозвался Женя и после паузы, спокойно добавил. -- Травмы, полученные пациентом в момент аварии, оказались не совместимы с жизнью.

Только сейчас он обратил внимание на то, как на него смотрят и сестры, и хирург. Они силились понять, что же произошло у них на глазах и -- не верили.

-- Да, ты прав, пошли отдохнем,-- Александр Александрович устало прервал неловкую тишину. В его голосе опять появились тоскливые нотки.


Женя ворочался с боку на бок, устраиваясь поудобнее на продавленном больничном диване, стоявшем за ширмой в углу ординаторской. Вдруг он обратил внимание на то, что у него -- намокшие трусы. Он запустил кисть под резинку и ощутил на пальцах вязкую липкую жидкость. Извлек руку наружу, поднес к носу, понюхал, лизнул. Сомнения развеялись. Это была сперма. Значит, в кульминационный момент он испытал оргазм, сопровождаемый, как и положено, эякуляцией. Такого с ним не случалось с шестнадцати... долгих одиннадцать лет. Его душа возликовала и на пике своего восторга он, наконец, уснул.

День, длиною в двадцать два часа, завершился.

Так Женя Сиропов убил второго человека.


Восьмидесятые.

В тридцать шесть Женя женился на девушке по имени Наташа, медсестре. А через девять месяцев, как и положено, у него родилась дочь.

В тот день, когда его будущая супруга забеременела, умер человек. И Женя имел к его смерти непосредственное отношение.

В то время Евгений Моисеевич Сиропов уже работал ассистентом на кафедре онкологии при медицинском институте. Писал кандидатскую диссертацию. И несмотря на то, что до ее окончания было довольно далеко, а возраст -- на уровне критического -- защищать кандидатскую после сорока считалось неудобным, статус ассистента и первого заместителя заведующего кафедрой выделял его из общей врачебной массы.

Ему было дозволено иметь и собственное мнение, и высказывать его, и даже противопоставлять другим по ходу длинных запутанных дискуссий, не приводивших обычно к решению проблемы и не рождавших к всеобщему сожалению новую мысль -- ведь главное условие, чтобы его суждения не противоречили тем, что имели профессор и главный врач больницы, неукоснительно им соблюдалось. И его авторитет рос сам собой.

Однако, оперировал Евгений Моисеевич нечасто и нехорошо. Что-то было не так с его немногочисленными пациентами. На это, в первую очередь, обращали внимание анестезиологи и их категоричное мнение, что "руки у Сиропа вставлены не той стороной", постепенно утвердилось среди оперирующих докторов. (Но и что же? Так случается среди хирургов. Искусство оператора потому и искусство!)

Анестезиологи, да и все остальные, не ошибались по существу, но разгадать первопричину, конечно же, не могли. Такая -- просто не приходила им в голову!

Действительно, процент осложнений среди больных, прооперированных Сироповым, превышал средний уровень (хотя никто и никогда не подсчитывал этот самый пресловутый процент точно). Но создавалось такое впечатление! Да, оно было верным, но не подтвержденным документально. Другим незамеченным аспектом было то, что эти осложнения носили один и тот же характер и были, по существу, смертельными! Другими словами, пациенты Сиропова умирали чаще. Но даже не это бросалось в глаза, а то, что умирали молодые, без сопутствующих заболеваний, непрогнозируемо, необъяснимо, так сказать, "на ровном месте". То есть, в каждом конкретном случае причину, обусловившую печальный исход, находили, но выглядело это как-то неубедительно, с натяжкой. Довольно часто они погибали от острого инфаркта миокарда... или от эмболии легочной артерии... или в следствие бурно-проявившего себя послеоперационного панкреатита. Впрочем, "все бывает" в медицинской практике. Да и на общебольничные показатели летальности результат его личной оперативной деятельности не влиял -- оперировал он немного. Те же, кто выздоравливали, свой послеоперационный период проводили гладко и легко, и ничуть не хуже, чем в руках других докторов.

Все было просто. Женя научился убивать незаметно. Во время операции.

Для этого требовался пустячок. Когда его рука погружалась в живот через только что рассеченную брюшную стенку, чтобы бегло осмотреть и ощупать органы, выполнить их ревизию, надо было просто надавить на нежную, восприимчивую к механическим воздействиям, ткань поджелудочной железы... Смять ее в кулаке, как подвздутый воздушный шарик, а потом отпустить, позволяя расправиться... Только и всего.

Такая травма даст о себе знать через сутки.

Острый послеоперационный панкреатит -- типичное осложнение. О нем помнят, думают, предвидят. Борются!

"Справимся ли? Нет, не знаем, не уверены. Очень грозное осложнение, архигрозное, звоните, да, пока в реанимации, там будет видно", -- объясняют по телефону родственникам хирурги.

Через несколько дней, три, пять... становится очевидно, что острый панкреатит вступил в следующую стадию, фазу панкреонекроза. Вот теперь -- практически все ясно. В таких случаях выживают единицы. Больного можно переводить в профильное отделение. В реанимации -- ему делать нечего. Нет смысла отвлекать на безнадежного, бесперспективного пациента дорогое время врачей и сестер, тратить дефицитные медикаменты. Нет, бессмысленно.

(-- Ну как? -- задают хирурги друг другу риторический вопрос, зная ответ.

-- Не справились. Не повезло.)

Человек еще проживет сутки, двое, трое. Вероятно, его поместят в изолированную палату, если такая имеется на этаже. И правильно. Зачем его невольным соседям по отделению видеть, как он умирает. Ни к чему! Зрелище довольно неприятное, печальное, угнетающее и какое-то унижающее. А в целом -- гнусное.

А вот лечащему врачу и оперирующему хирургу (все тому же Евгению Сиропову) сам бог велел навещать своего многострадального больного почаще. Да хоть по десять раз в день! И он навещал. И не устранялся, и не избегал этой, казалось бы, обременительной обязанности. Много времени проводил Сиропов в палате у постели больного. Он приходил утром, а потом еще, еще, а потом перед обедом, и после, и перед уходом, и задерживался, скажем, до восьми вечера, и позже. В отделение уже никого! Медперсонал разошелся по домам, кроме, конечно, дежурного. Покинули отделение посетители. В палатах гаснет свет. Больные устраиваются на своих продавленных койках, а Сиропов -- у постели больного, и возможно, он самоотверженно останется на ночь. Плотно закрыта дверь. В палате тишина. Нет, пока не гробовая. Шумно, неровно дышит человек, опрокинутый судьбою на спину. Бессильно висят кисти рук с отросшими грязными ногтями... Сиропов наблюдает, как этот человек медленно умирает. Его убил он, Евгений Сиропов. Блаженство! Он даже перестал вести им счет. К чему? Это, в сущности, элемент его работы. И отделить его истинные жертвы от тех, кто умер, потому что просто не справился с болезнью, или из-за недостатка медикаментов, или в результате непреднамеренной или незамеченной ошибки, или в результате искреннего заблуждения и, как следствие, неправильно выбранной тактики, методики оперативного вмешательства -- не представляется возможным. Допустим, пациент погибает от тромбоэмболии легочной артерии. Практически, его невозможно вылечить, спасти. Действительно так -- это правда! И такое развитие болезни трудно предусмотреть... Но такое осложнение можно создать! Для этого требуется травмировать крупный, лучше артериальный, сосуд. Сдавить указательным и большим пальцами и мять, тереть, мять, словно туго набитую сигарету... Ему не всегда удавалось добиться желаемого результата. Тем сильнее захватывал процесс ожидания. Сиропов наблюдал, как его потенциальные жертвы выздоравливали, как радовались, чувствуя себя лучше с каждым новым днем и -- ждал. А еще ему безумно хотелось стать свидетелем того волнующего момента, когда лицо человека внезапно посинеет, ритм дыхания нарушится, и бездыханное тело упадет к его, сироповским, ногам. Подобная ситуация длится минуту, от силы две, и до сих пор ему не удавалось застать... Не везло. А вдруг? Евгений - он терпеливый. Он представлял, как формируется кровяной тромб в том месте, где по стенке сосуда прошлись, словно катком, его твердые пальцы. Этот сгусток растет с каждой минутой и с каждой минутой увеличивается сила давления тока крови в сужающемся просвете артерии или вены. И вот силы сцепления между рыхлым комком эритроцитов и сосудистой стенкой оказывается недостаточно и он срывается с места и несется, увлекаемый стремительным течением этой реки, пока вдруг не достигнет узкого, непроходимого для него места в дельте ее русла... В легком, в сердце, в головном мозгу. И от того, где это произойдет, зависит, как пострадает человеческое тело. Тромбоэмболия легочной артерии. Перекрыт основной ствол легочной артерии и рушится весь процесс циркуляции крови в организме. Человек умирает в течение нескольких мучительных десятков секунд. Инфаркт -- отмирает часть сердечной мышцы. Многое определит объем пораженной ткани и резервные возможности сердца, и всего организма в целом. По несчастливой случайности небольшой эмбол добрался до сосудов головного мозга. Результат -- ишемический инсульт. Если пациент не умрет, возможно, он останется инвалидом. Последствия нарушения мозгового кровообращения всегда печальны.

Сиропов спешит в палату. Каждую минуту своего рабочего времени он думает о том, что сейчас происходит в организме его предполагаемой жертвы. Он приходит раньше всех и уходит -- позже. Для него не существует личной жизни, он живет ради больных.

-- Дружок, дружочек, -- Евгений Моисеевич ласково гладит высохшую женскую руку.


Сиропов вошел в палату.

Человек, перенесший десять дней назад резекцию желудка, умирал от панкреонекроза. Показатели, характеризующие степень распада поджелудочной железы, выросли до чудовищных значений и превысили все мыслимые потолки. (-- С такой диастазой -- не живут, -- говорили доктора и сокрушенно покачивали головой). А он все тянул и тянул. Он был молод, ему было тридцать. Но, наконец, и его сильное молодое тело стало сдавать. И он впал в кому. Исход приближался.

Сиропов стоял перед ним и чувствовал, как наступает эрекция.

За его спиной стояла медсестра. Наташа. (Наташа была поразительно красивой женщиной и одновременно, что само по себе сочетается нечасто, умной. Нет, скорее, рассудительной. Или -- расчетливой. Немногочисленные подруги и оставленные любовники говорили о ней так... "чересчур продуманная"). Казалось и ее заворожил процесс умирания. Широко распахнув свои красивые темно-карие глаза, Наташа, не моргая, смотрела на молодого мужчину, неподвижно лежащего поверх смятых несвежих простыней. Обмякшие мышцы, вздутый живот, разделенный надвое длинной послеоперационной раной, с которой еще не удалили швы, сморщенный член, с торчавшей из него пластиковой трубкой. Она понимала, что это тело еще совсем недавно было красивым и сильным, но не сейчас... Теперь оно вызывало отвращение. В голову пришла мысль, что смерть -- отвратительна и живое -- всегда прекраснее. Ей пронзительно остро захотела жить вечно. Толстый, дышавший с одышкой, Сиропов вдруг показался ей милым и приятным.

А Евгений, словно угадал ее мысли. Он резко повернулся к ней и молча, смотря на нее застывшим остекленевшим взглядом, схватил за руку. И потянул на себя. Вторая рука грубо ворвалась под халат в попытке схватить и сдернуть трусы. Она металась там, царапая кожу и причиняя боль, словно жила своею особой жизнью вне зависимости от неподвижного лица, не двигающихся пересохших губ.

-- Подожди, не так, -- отстраняясь, спокойно сказала Наташа.

Она развернулась к нему своим круглым задом и нагнулась вперед, оперевшись грудью о грядушку кровати, на которой лежал умирающий. Потом, заведя руку за спину, она сначала приспустила свои трусики, а затем поймала член Сиропова и притянула к себе. Второй рукой она подобрала полы своего халата и, немного подсев, позволила ему войти в нее.

Они так и стояли -- лицом к пациенту, всматриваясь в его предсмертную маску, порывисто двигая бедрами, облокотясь на кровать и раскачивая ее в такт своих движений.

В тот момент, когда в нее полилось семя, Наташа подумала о Сиропове так: а Сиропов, наверное, перспективный.

Через три недели они поженились, а на следующее утро, после первой брачной ночи, во время которой ни Женя, ни Наташа так и не достигли оргазма, она сказала ему, что беременна. Он обрадовался.

Девочка родилась в срок.

Первый раз в своей жизни Сиропов держал на руках новорожденного. Он думал: -- "Теперь у меня все, как у всех, полноценная семья. Хорошо". И вдруг странная неожиданная мысль всплыла из глубины узкого и темного колодца его памяти: -- "А ведь и Нина -- тоже была беременна". Белая кожа, исполосованная розовыми стриями, широкоформатным экраном возникла перед глазами. -- "И -- родила".

Покажется странным, но за двадцать лет эта мысль впервые пришла ему в голову.

Он не думал о ребенке тогда, когда убивал ее. И когда вспоминал ее через годы, уже сознавая, что его сексуальное бессилие, а точнее, неспособность к нормальной половой жизни, напрямую связана с теми жестокими оргиями, что довелось ему пережить подростком. (Он понял это, учась в медицинском институте. По намекам, по цитатам из Фрейда, строго выдержанным в критическом тоне и разбросанным по разным книгам, учебникам по психиатрии и философии, он узнал о теории личности, о существовании двух форм энергии, бушующей внутри каждого из рожденных). Он не спрашивал Нинку, что она сделала с их ребенком, тогда, в те далекие дни, когда жил, словно сомнамбула, словно под гипнозом. Его сознание, блокированное единственной доминантой -- всепоглощающим чувственным влечением, не позволяло ему мыслить полноценно и позитивно и воспринимать реальность, как составную часть будущего. Все, что происходило с ним, случалось с ним именно сейчас, в настоящем -- ни вчера и ни завтра, а только в данную минуту, в конкретный, перерастянутый до невозможного, миг.

Итак, он впервые подумал о том, что, возможно, у него есть еще один ребенок и -- разозлился. Мысль, что где-то живет частица его плоти, сама по себе, не контролируемая им, его волей и желанием, неожиданно привела его в ярость. Он не знает... Но он должен знать, обязан... Чтобы полюбить... Чтобы научить его, безымянного, тому, что он умеет лучше всех на свете!

Евгений поспешил, пока не произошло непоправимое, передать своей жене крохотный сверток, который все еще прижимал к груди, затем резко развернулся и вышел из комнаты.


1992-й.

-- Евгений Моисеевич, правильно? -- человек вальяжно развалился в кресле прежде, чем спросил.

Значит, вопрос -- риторический. Прекрасно знает -- к кому пришел, подумал Сиропов.

-- Здравствуйте, приятно познакомиться,-- с той же неистребимой нотой снисхождения продолжал незнакомец.

Интонация была настолько устоявшейся, что было ясно -- это получается непроизвольно, он давно привык разговаривать именно так и просто не замечает этого. С одной стороны, такая манера свидетельствовала о том, что человек он -- солидный и, в некотором роде, уважаемый, но с другой -- выдавало то, что род его занятий не связан с общением, что его карьера или репутация не зависят от производимого им впечатления, как, например, у народных избранников -- мэра, губернатора и даже президента, и той многочисленной когорты депутатов различных собраний и сообществ, кто респектабельный вид и честный проницательный взгляд сделал своей профессией. Этот человек не выглядел честным. Он выглядел богатым и Сиропов это сразу почувствовал.

Он сидел вполоборота к Сиропову, чтобы было удобнее закинуть ногу на ногу, положив левую руку на полированную поверхность стола и чуть поворачивал голову, когда говорил. На его толстых волосатых пальцах Сиропов рассмотрел два перстня. Да и как их было не рассмотреть. Они и надеты были для того, чтобы их рассматривали. На указательный палец был нанизан золотой перстень с массивной печаткой, с замысловатым вензелем, а на безымянный -- с большим прозрачным камнем, и Сиропов подумал, что это никак не может быть бриллиантом, он бы стоил тогда... Нет, этого он не знал даже приблизительно.

-- Много о вас слышал. Рад познакомиться лично,-- продолжал любезничать незнакомец, не предпринимая, однако, попыток протянуть и пожать руку.

-- А вы? А вас... Не имею чести...

-- Федор Владимирович.

-- Очень приятно, Федор Владимирович. Вы ко мне по поводу... -- не договаривая фразу, предоставляя посетителю сделать это самому, спросил Сиропов.

-- Конечно, к вам -- только по делу. Как говорил любимый народом персонаж, уж лучше -- вы к нам. А к вам, да, по необходимости. Я собственно, по поводу вашего пациента Прокопьева. Ведь вы его лечащий врач?

-- Я.

-- И оперировать будете вы? -- утвердительно, с нажимом на "вы", задал он следующий вопрос.

-- Я,-- подтвердил Сиропов. -- Если не случится что-то непредвиденное. Например, я заболею или умру, или сам пациент откажется от моих услуг.

-- Будем надеяться, самого худшего не случится, -- усмехаясь, демонстрируя, что уловил сарказм и иронию, отпарировал незнакомец.

-- А вы -- кто ему? Родственник, знакомый, коллега? -- попытался взять инициативу беседы на себя Сиропов.

-- Я? Нет, не родственник, но человек ему очень близкий, поверьте, и поэтому попрошу вас... -- не договаривая, Федор Владимирович полез во внутренний карман своего хорошо пошитого пиджака.

-- Понимаю, сделаем все, что сможем, -- привычно высказался Сиропов с интересом наблюдая, как под дорогой материей путешествует кисть его гостя и с нетерпением ожидая момента, когда она вынырнет из тайных и недоступных глубин.

-- Я в этом не сомневаюсь,-- наконец-то, рука вернулась на свое место предварительно опустив на стол пачку денег, перехваченную тонкой резинкой.

Бумага, на которой были напечатаны нерусские буквы и слова, была зеленоватой. До сегодняшнего дня Сиропов довольно редко сталкивался с подобными денежными знаками. А такой толстой пачки он вообще никогда ранее не видел. Латинские буквы, перевернутые вверх ногами, казались таинственными письменами, символами древности, хранящими давно забытые секреты.

-- Здесь -- восемь тысяч долларов и... послушайте-ка, что от вас требуется,-- повелительно произнес Федор Владимирович.

Предложение и удивило, и порадовало. Евгений Моисеевич согласился без раздумий, не посчитав целесообразным изображать сомнения, испуг и противоборство в своей душе. Для подобного цирка его сегодняшний собеседник был слишком умным и опытным, циничным и прожженным.

Сиропов согласился сразу.

Они расстались, довольные друг другом, абсолютно уверенные, что встретятся еще не раз.

Так и произошло. Федор Владимирович вновь появился в кабинете Евгения Моисеевича уже через три месяца. К тому времени и Сиропов успел поинтересоваться личностью своего нового знакомого. И, по существу, не узнал ничего. Федор Владимирович занимал неприметную должность заместителя... в данный период времени, заместителя коммунального отдела в районной администрации. Впрочем, какого отдела -- не имело значения. Дело в том, что Федор Владимирович работал всегда заместителем -- разных отделов, в разных районах города, в администрациях разного уровня: районых, городских, областных. Порою создавалось впечатление, что его карьера страмительно набирает обороты, но затем он вновь, и без видимой причины, перемещался на должность заместителя, казалось бы гораздо менее престижную, например, в одном из районов-середнячков. Он плыл по бурной реке житейских коллизий и заплывал на должность, словно корабль в бухту, доставляющий в своем трюме никому не известный тайный и таинственный груз. Вероятно, так и было. Что это за груз и кто был капитаном? Уж не сам ли Федор Владимирович. Кто знает? И хотя, по мнению Сиропова, он, скорее, был лоцманом, но... кто знает? И здесь возможна и трансформация, и перемена профессии, и взаимозаменяемость. Опытный капитан порою не нуждается в лоцмане, да и наоборот бывает.

И в во второй раз Федор Владимирович обратился с той же просьбой.

А Сиропов не раз вспоминал их беседу при первой встрече...

-- Мне бы хотелось...-- Федор Владимирович поменял императив на сослагательное наклонение, -- чтобы ваш пациент и мой добрый приятель Прокопьев -- не выздоровел. Чтобы, скажем так, не перенес... э-э... болезнь. Или операцию. Ведь так бывает? Операция, как я понял, сложная?

--Очень сложная и риск -- крайне высокий,-- с готовностью подтвердил Сиропов,-- и, безусловно, случается так, что больные погибают. Exitus letalis -- летальный исход. Медицина. Ничего нельзя гарантировать. Да-с. При любых оперативных вмешательствах, при самых простых и рутинных, известен конкретный процент летальности. Безусловно. Вы хотите, чтобы он умер самым естественным образом? От серьезной болезни, в больнице с хорошей репутацией, в руках опытного врача? Понимаю. Таким образом, ни к чему не придерешься. Правильно? -- Сиропов разговаривал с охотой и искренним, нескрываемым им, интересом к проблеме.

-- Я не ошибся. Вы -- умный человек. Надеюсь, сумма вас устроила?

Не прозвучали иерихонские трубы, молния не ударила в окно кабинета, не разверзлась земля и черные ангелы тьмы в черных плащах, покрывающих их страшные, уродливые, в складках, выступах и шипах тела, не спустились в сей миг на землю, чтобы схватить и утащить эти две испорченные души за собой, бросив их земные тела в раскаленную пропасть ада. Нет. Не произошло, не свершилось. Послеобеденное солнце скользило своим ласковым теплым светом по бриллианту, закрепленному вычурной золотой нитью на широком золотом ободе, плотно обхватывающем толстый палец, покрытый темными жесткими волосами. И Сиропов вдруг поверил, что этот камень -- бриллиант, и ему захотелось такой же.


1995-й.

Весна в этом году выдалась ранняя. Начало марта, а дороги уже развезло.

Грязь. Даже асфальт центральных улиц замазан толстым слоем влажной коричневой земли. И в воздухе висит дисперсная взвесь -- капельки влаги и крохотные частицы все той же -- "грязи". Пятьсот метров по оживленному шоссе -- и эта смесь покрывает ветровое стекло. На ветру она сразу же подсыхает до цвета кофе с молоком и, кажется, будто художник-пуанталист, прямо на ходу, по мере движения, наносит фон, быстро-быстро тыкая кистью в холст. Старые истертые дворники, очищая стекло, оставляют за собой след -- широкие полукруглые линии. Триста-пятьсот метров и новая порция грунта нанесена на полотно. Добавим немного незамерзающего стеклоочистителя, а включенные дворники разотрут по стеклу эту весеннюю городскую акварель... Вот теперь, окончательно и бесповоротно, не видно низги. Приходится притормозить, выйти и просто протереть ветровое стекло тряпкой. А потом по новой -- брызги, брызги, брызги. Навстречу.


Сиропов с неуклюжим старанием втиснул новенькую "девятку" между видавшим виды "мерседесом" (приобретенным вследствие нереализованных амбиций нового владельца) и скромной, но благополучной "нивой", исправно служившей тем целям, для которых и была предназначена -- быть функциональной, неприметной и достаточно надежной машиной. Сиропов мог бы позволить себе и что-то более дорогое и более престижное, чем девяносто девятая модель, но принцип -- не выделяться, воспитанный системой и образом жизни, довлел. "Девятка" -- это и престижно, и не вызывающе, и не чересчур скромно. Может быть, лучше "ГАЗ"? Безусловно, солиднее. На таких машинах не ездят бандиты и молодежь, но уж больно неудобно.

Он заглушил мотор и с удовольствием откинулся в мягкое высокое сидение. Он вдыхал аромат новой машины, состоящий из запаха пластмассы и какой-то другой синтетики плюс сгоревшей в двигателе смазки: -- "Хорошо".

Половина пятого. Автостоянка пуста. Большинство машин становятся на прикол около семи-восьми вечера, обустраивая свое место для ночевки, чтобы переждать за бетонным забором вандализм темного времени суток -- ржавые гвозди по крыльям, разбитые ветровые стекла, кал на сидении, да и попытки угонов -- тоже.

Он раскурил сигарету и, не спеша, затянулся, наслаждаясь весенним, еще холодным, но ярким, как безумие, солнцем. Через полчаса уже наступят сумерки, а пока -- низко опустившееся солнце полыхает алым, другого слова он не подобрал, алым, как кровь, цветом. Еще несколько минут. Потом он выберется из машины и пойдет домой, осторожно обходя лужи и наиболее грязные места, где колеса автомобилей размешали землю до состояния каши.

Холодное лезвие вместе с новой кожаной перчаткой вдруг скользнуло в полуоткрытое окно и коснулось шеи, найдя свободный участок кожи между складками второго подбородка и теплым светло-коричневым кашне. Вслед за полоской стали в окошке показалось и лицо.

Молодой парень был красив. Жизнерадостная открытая улыбка, длинные, темные, почти черные, волосы, обрамляющие вытянутый овал лица, делали его похожим на киноартиста, а не на бандита и вора. Он сразу же располагал к себе. Чем-то неуловимым, ускользающим, как воспоминание о прикосновении. Обаянием. Если бы не нож, щекотавший короткую шею Сиропова, он даже гипотетически не представил бы себе этого молодого человека

в роли грабителя. Но нож -- доказательство реальности.

-- Привет,-- весело сказал молодой человек.-- Кошелек?

В течение долгих лет своей жизни Сиропов никогда не считал себя смелым человеком. Преступления, совершаемые им, требовали ума, жестокости, изворотливости, порою были обусловлены непреодолимыми внутренними позывами -- до того, как он все-таки научился управлять своими эмоциями и пресытился, но, конечно, не личной смелости.

Однажды, Сиропов в бассейне взобрался на пятиметровую вышку. Снизу она совсем не казалась высокой. И он не боялся высоты. Эта фобия отсутствовала в патологии его мозга. Он легко, не задумываясь, выходил покурить на балкон девятого этажа и, облокачиваясь на перила, стряхивал пепел своей сигареты вниз, наблюдая, как, уменьшившиеся до размеров лилипутов, внизу "живут" люди. Но вода своею ровной поверхностью, как бы отдалялась от него и создавала иллюзию глубины и бездны и он тогда -- так и не решился прыгнуть. Оглядевшись и убедившись, что никто не обращает на него внимания, он осторожно, двигаясь задом -- вперед, спустился по крутой металлической лесенке. Он боялся далеко заплывать. А как-то раз, отдыхая в Египте, уже в новые времена, испугался погрузиться с аквалангом, хотя это развлечение, кажется, испробовали все его коллеги по тургруппе. Но Сиропову -- зачем? Разве это доставляет те тайные чувственные ощущения, доступные ему. Еще он боялся пьяных. И встречая вечерами группы мужчин, толпившихся у киосков или дверей магазинов, одетых в затасканные болоньевые куртки, модные в конце шестидесятых, он обходил их по широкому периметру. Он понимал, что, наверное, эти больные люди слабее его, что они, наверняка, мучаются головною болью, что у половины из них -- хроническая сердечная недостаточность, а у второй -- печеночная, что, предпочитая выпить, чем поесть, они страдают от недоедания, что дрожь у них в руках, по сравнению со всем остальным -- такой пустяк. Но Сиропов их боялся.

Инстинкт сохранения жизни заложен у многих. Даже в жестоких кровавых драках не выдавливают глаза, не рвут барабанные перепонки, не раздавливают яички. Противники в бессознательном исступлении бьют друг друга по голове, но, чтобы преодолеть защитные свойства твердых и прочных костей черепа, требуется значительно больше усилий, чем для нанесения короткого, не сильного, но прицельного удара в глаз, разрывающего стекловидное тело и деморализующего не только тем, что враг теряет способность видеть, и болью, но и своею чудовищной беспощадностью. А вместо того, чтобы сыпать футбольные удары по спине и животу, защищенным толстыми мышечными пластами, уставая и потея, достаточно встать на промежность и силой тяжести своего тела раздавить мягкое яичко. Его плотность -- как раз равна плотности куриного яйца, сваренного в крутое. Но в обычных уличных драках всего этого обычно не происходит. И не потому, что кто проявляет милосердие, а в силу врожденных человеческих рефлексов, призванных продолжать род, заложенных генетически.

Подобных свойств Сиропов был лишен, но -- боялся. Нельзя сказать, что он был трус в обычном и полном понимании этого слова. В некоторых позициях у него отсутствовал рефлекс самосохранения и вся его жизнь -- была, скорее, процессом саморазрушения, чем самосохранения, а именно неконтролируемое проявление этого инстинкта приводит к откровенной демонстративной трусости. Нет, и такое гипертрофированное чувство самосохранения было ему чуждо. Но он не имел и качеств смелости, тех качеств, что позволяют презреть риск и в безрассудном порыве войти в горящее здание, совершить рискованный прыжок над пропастью, выпрыгнуть из машины на скорости сто сорок, рискуя жизнью ради развлечения кинозрителей, и, наконец, просто проходя мимо, ввязаться в драку, потому что обижают женщину или ребенка.

Пожалуй, он все-таки был трус, но сейчас, когда он почувствовал, как острие ножа давит на незащищенную кожу горла -- он не испугался. То ли симпатичный образ нападавшего, то ли яркое весеннее солнце... когда кажется, что мир светел, чист и совершенен, даже если душа темна, то ли деньги, что были при нем, или иная причина осознание его власти и значимости, и могущества обусловили его сиюминутное поведение -- неизвестно, но он улыбнулся, затянулся сигаретой и осторожно качнув головой, чтобы не пораниться о нож, показал в сторону соседнего, рядом с собою, сидения и сказал: -- Присядь, поговорим.

В ответ молодой человек улыбнулся еще шире: -- Отчего же нет? Присяду.

На рукоятке ножа щелкнул рычажок, переведенный в противоположную позицию, и длинное обоюдоострое лезвие плавно вползло внутрь. Он бросил нож в карман кожаной куртки, обошел машину спереди и ловко нагнувшись, забрался в салон.

Ему можно было бы дать лет двадцать пять, но умные глаза и ироничная складка от уголков рта делали его старше. Одет он был хорошо и улыбался чистой улыбкой, не скрывавшей злого умысла.

Сиропов, не сказав пока больше ни слова, за своим предложением присесть, дотянулся до бардачка, где у него припрятана бутылка коньяку, приподнял вверх легкую крышку, достал бутылку, а его молодой гость, опережая предложение, весело сказал: -- Не откажусь, папаша. Хотите подкупить и, так сказать, избежать экспроприации?

-- Нет. Если вы настаиваете на кошельке... Аргументы ваши смотрятся вполне убедительно, но прежде я хочу сделать вам предложение. А именно: поработайте на меня, -- Сиропов говорил неторопливо, серьезно, и, по-прежнему, как и пять минут назад, безмятежно радовался теплым солнечным лучам.

-- Ха-ха-ха, -- после короткой паузы, переварив услышанное, брюнет рассмеялся.-- Что, грабить таких же лохов, как вы? Я буду грабить, а вам платить долю? Или вы будете наводить? Ну, папаша, не зря я к вам подсел, рассмешили.

-- Грабить? Ну, что же, это -- мысль. Я подумаю. Но, конечно, по-крупному, по-настоящему, организованно. Но я имел в виду другое. А именно: организацию хорошего легального бизнеса. Легального, я подчеркиваю. Видишь ли, -- продолжал Сиропов, я отчетливо представляю, что сейчас, в нашей стране, для того, чтобы внедриться в рынок, организовать законное, разрешенное дело требуются, скажем так, нерегламентированные методы и способы... Там поговорить. Тут -- сделать предложение, чтобы партер не сумел отказаться. И так далее. Вот я тебе и предлагаю... как бы это точнее назвать и сформулировать, должность вице-директора по связям.

-- По связям с кем? С прессой? Ха-ха.

-- С общественностью. Вот именно, с общественностью. Прессы нам пока не надо. Это ты поторопился. А вот с общественностью... Звучит. Так и напиши в своей визитной карточке, если заведешь. Я пока в этой сфере дилетант, не боюсь в этом признаться, но собираюсь в ближайшее время избавиться от этого недостатка. И мне нужен человек, вроде тебя -- уверенный, мобильный, коммуникабельный и знающий "рынок". Ты бы мне подошел.

-- Хорошо. А что за бизнес, если не секрет? Все-таки на работу нанимаете.

-- Конечно, не секрет,-- на минуту Сиропов задумался.-- Давай-ка, для начала приобретем вот эту стоянку. Как по-твоему -- прибыльное дело?

-- Прибыльное, но чтобы купить и считать прибыль, для начала нужны бабки.

-- Мы договорились?

-- Договорились. Значит, я буду вашей крышей? -- скорее утвердительно, чем вопросительно сказал брюнет.

-- Никакой крыши. Вы -- мой служащий. Уяснили? А деньги -- я гарантирую,-- он сказал последнюю фраза жестко и властно, как команду, как приказ, и его собеседник это почувствовал.

-- Я понял,-- теперь и брюнет заговорил серьезно, но через секунду бесшабашность все-таки проявила себя и он добавил. -- Не понравится -- сбегу. Трудовую книжку заводить у вас не собираюсь. А может и ограблю.

-- Понравится, не сбежишь. Ну, давай по коньяку. Как тебя зовут?


Сиропов стал предпринимателем. Уже через пару месяцев за ним числились автостоянка, два небольших магазина, торгующих продовольствием, несколько киоском, торгущих ерундой. При поддержке бригады, сколоченной Сидоренко, Сиропов без особых происшествий и разборок отвоевал свое место на "рынке". Его профессия и должность также способствовали благосклонному расположению к нему как бандитов, так и администрации района, где были сконцентрированы его владения.

Сидоренко оказался коммуникабельным и легким в отношениях. В среде криминалитета его уважали за искусство в борьбе и драке. Он владел редким видом восточной борьбы -- айкидо. Это укрепляло его рейтинг в том обществе, где он безмятежно существовал в последние годы. А вредило ему то, что до поры-до времени он оставался "свободным художником", не примкнувшим ни к одной из организованных группировок, рекетирующих мелких предпринимателей и коммерсантов. Но в целом, да, к нему все относились неплохо. Также неплохо стали относиться и к Сиропову.

Бизнес давал Сиропову неплохой доход. Многое -- перепадало Сидоренко.

Но вскоре Сиропов получил назначение, изменившее, в некоторой степени, его статус и возможности.

Много лет назад, когда он был еще робким студентом медицинского училища, задерганный комплексами и воспоминаниями юности, преимущественно о тех двух годах жизни с Ниной и её убийстве, и считал сам себя неизлечимым импотентом, Женя подрабатывал на "скорой" санитаром. Там ему и довелось познакомиться со студентом третьего курса медицинского института, исполняющего в их бригаде роль доктора. Звали его Виктор Буров. У него, напротив, все было в порядке. Он был по студентчески общителен и весел, и поэтому -- добр к робкому молчаливому Сиропову.

Отношения старшего с младшем, хотя они были одного возраста, сохранились и в дальнейшем. Буров так и взбирался по ступеням карьеры на шаг впереди Сиропова. И вот -- достиг пика. Он стал начальником областного комитета здравоохранения. И сразу же предложил должность главного врача региональной клинической онкологической больницы своему старому знакомому Сиропову.

Евгений Моисеевич к этому времени все-таки дослужился до звания доцента, завершив под тихий смех коллег пятнадцатилетний труд над кандидатской диссертацией. Впрочем, самому Сиропову эти заспинные смешки были безразличны. Он получше многих знал, кто чего стоил.

Буров, сам проработавший главным врачом около двадцати лет, сколачивал, как и положено, команду под себя, позволившую бы ему руководить медициной города в следующие десять лет без помех и противодействия. Но за предыдущие двадцать он немного утратил чувство самокритики и теперь воспринимал лесть и облизывание собственного зада -- за достоинство. Сладкий голос и подобострастный вид, чему способствовала втянутая по природной конституции шея, и послушание во взгляде, и, конечно, память о беззаботных студенческих летах, когда послушный и робкий Сиропов таскал за Буровым тяжелый чемодан...-- а чемодан, непременный атрибут кареты "скорой помощи", и в самом деле был тяжел, металлический чемодан сам по себе весил киллограммов шесть-семь, (а хранилось в нем немногое -- внутри можно было найти резиновый жгут, два-три пятиграммовых шприца, три ампулы дибазола и столько же -- анальгина и все... -- все было "в пользу" Сиропова. И вот однажды, выпивая по случаю совместно с Сироповым, то ли в порыве, то ли просчитав все заранее, Буров, вдруг приподнявшись и наклонившись над столом, поцеловал того в отвисшую щеку и сказал: -- Будешь главным врачом. И сдержал слово. Отрезвев и просчитав различные варианты, Буров решил, что Сиропов и в самом деле вполне ему удобен.

Сиропов стал главным врачом. И -- радовался. И лишь месяца через три он почувствовал, что потеряв прямую связь с пациентами, ему стало сложнее удовлетворять свою тайную страсть к смерти!

"Что-то приобретаешь, что-то, непременно, утрачиваешь", -- мрачно подумал он.

В новом положении слишком близкий контакт с больными вызывал недоумение у рядовых врачей. Кроме того, у каждого пациента имелся лечащий врач, что создавало иногда непреодолимые трудности в том специфическом методе общения, к коему стремился Сиропов.

А впечатление личной заинтересованности должно было отсутствовать.

А как выполнять заказы? А с легкой руки Федора Владимировича -- к нему обращались.

Выходили на него, безусловно, через посредников, и чаще всего -- все через того же Федора Владимировича. И с некоторых пор, войдя во вкус, Сиропов перестал ограничивать поле своей деятельности только пределами больницы и вот тогда ему потребовался исполнитель. Потребовался киллер.

Выслушав предложение Сиропова Сидоренко задумался: -- Нет это, конечно, не для меня, но такой человечек у меня есть, знакомый по армии.

-- Подробнее.

И вот Котов стоял перед Сироповым.

И Сиропов Котова нанял.


Глава XLII


Синдикат функционировал. Но Сиропов, оставаясь, в некотором смысле, натурой творческой, продолжал искать...

Балуя свое праздное любопытство и не только, он с рвением изучал психиатрию и психологию, историю религии и криминалистику. В первую очередь, его интересовало все -- посвященное смерти, все в этой области вызывало у Сиропова неподдельный интерес. Он с упоением изучал старинные трактаты и изыскания, начиная от языческих -- древнеегипетских, греческих, древнеиндийских -- до современных трудов, посвященных изучению синдрома внезапной смерти, и до описания ритуалов Вуду и возможностей йогов. В одной из монографий, принадлежащей перу французского психолога Ж. Годфруа, он встретил довольно точное описание процесса умирания... Не мгновенной скоротечной смерти от непоправимого ущерба для физиологии человека, не позволяющего выжить в ближайшие минуты или часы, а процесса длительного умирания, растянутого на многие дни, недели, месяцы и даже годы. Описание процесса умирания, выдержанное в сухих лаконичных терминах и разграничивающее его непрерывное течение на строго обозначенные стадии -- поразило Сиропова. Это было Сиропову близко. Он видел... Он наблюдал за этим много лет, провоцируя сам или следуя за естественной эволюцией жизнедеятельности организма. Стадию неверия в свою неизбежную смерть сменяла стадия активного противодействия. Именно на это время приходилась максимальная активность заболевших. Они, то есть больные, искали возможности... Платили деньги. Метались по стране. От специалиста -- к чудотворцу. Надеясь на успех, на чудо, на что-то... Третья стадия -- стадия агрессии. Безрезультативная вторая -- в ближайший период вызывала в крепком пока еще организме... нет, не разочарование, а прилив агрессии и ненависти почти немотивированной (нет, мотив был...-- чужое здоровье) к тем, кто был здоров и не собирался умирать. И острие этого чувства чаще всего было направлено на близких -- родственников, знакомых, друзей. Иногда, в эту категорию попадали и доктора. Тогда пациенты писали жалобы, обвиняли врачей во всех грехах и несчастьях, требовали денег, потраченных на лечение, подавали в суд, бессознательно проецируя на них свои неудачи и непонимание того, что происходит... Да, для окружающих третья стадия умирания была наиболее опасна. В этом ярком всплеске агрессии, обиды, злобы на весь остающейся за дверями мир, человек успевал сделать многое. В редких случаях, когда агрессия была направлена на самого себя -- можно было ожидать попыток самоубийства: прыжок из окна, самосожжение, серная кислота. Далее следовал период депрессии и глубокого черного отчаяния. В это время люди пили, переставали умываться, следить и ухаживать за собою. Они -- опускались. Пиком, трагической кульминацией этого -- также являлся суицид. Довольно редко он бывал доведен до логического завершения, до смерти, но и такие случаи встречались в практике. Методы выбирались иные (под иное настроение), чем в предыдущей стадии -- голод, таблетки, газ. Возможно, однако, что и происходили они чаще, чем казалось. Потому что яркий прыжок с крыши порою менее эффективен, чем горсть таблеток после обеда. А причина смерти представляется естественной, а сама смерть -- завершение мучительной болезни, желанной. И, наконец, если человек доживал, наступала пятая стадия - безразличия. Становилось безразличным все! Может быть, душа к этому времени уже получала разрешение свыше разделиться с бренным немощным телом и воспаряла в высь? Чтобы смотреть на происходящее со стороны, с иронией сущего, с равнодушием вечного.

Возможно ли вмешиваться в течение процесса, не единожды задавал себе Сиропов вопрос, управлять им? Да. Конечно. С помощью чужой воли и лекарств указать верное направление: выход или тупик. На каждом этапе процесса -- замедлить, ускорить, облегчить... Направить всплеск энергии в нужное русло. Превратить агрессию -- в активную борьбу с болезнью, когда предметом агрессии становится сама болезнь и, как бы продолжить таким образом вторую стадию, а депрессию -- смягчить с помощью седативных средств и транквилизаторов и заранее добиться умиротворения последней, заключительной стадии.

Но Сиропова, конечно же, заинтересовала третья стадия. Непредсказуемая, опасная, необузданная. Возможно, он сделал открытие. Ну, положим, не открытие, а рационализаторское "предложение". Родилась новая идея -- Евгений Моисеевич решил использовать состояние пациентов в своих целях. В целом, это оказалось совсем не сложно и даже интересно. Как подчинить своей воле, как заставить, что предложить? Да, что? Мотивация -- имела значение. Даже умирающему человеку можно предложить нечто! Таким людям нечего терять, но они могли приобрести...

Первым воплощением этой новаторской мысли, своеобразной реализацией "нового мышления", как раз и довелось стать Светлане.


Глава XLIII


Короткая встреча с Куваевым произошла у Родионова в первый же день его выхода на работу. Если точнее, Куваев оказался первым, кого увидел Павел, когда утром, около восьми, поставил свою машину у стены больничного здания.

Банкир стоял на входе и курил, кого-то поджидая. В сторонке, соблюдая дистанцию метра в три, стояло четверо... Четыре высоких, атлетически сложенных молодых человека олицетворяли собою секьюрити.

-- Доброе утро, -- сказал Павел, непроизвольно замедляя шаг.

Он отлично знал, кто стоит пред ним, но следует ли остановиться? Охрана? Во-первых. А во-вторых, сам банкир лично так и не встретился с ним, с оперирующем доктором. Возможно, не успел. Или -- не посчитал нужным. Не его уровень! А с другой стороны -- деньги. Кто-то все-таки принес деньги к нему в кабинет!

Сомнения разрешились просто. Банкир сам шагнул ему навстречу, протягивая руку: --Доброе утро, Павел Андреевич. Рад, что вы вернулись. Очень рад видеть вас в добром здравии. Наслышан о ваших приключениях.

-- Спасибо, я тоже очень рад. Наслышаны? От кого же?

-- Ой, не спрашивайте. Разве можно в нашем городе скрыть что-нибудь от любознательных ушей? Я так и не поблагодарил вас тогда. За жену. Спешу сделать это сейчас.

-- Как же не поблагодарили. Напротив, мне даже, кажется, чересчур. Мне, честное слово, неловко, и я хотел сказать, что такие гонорары у нас не приняты.

-- Что? Какие гонорары? Вы о чем? -- банкир насторожился.

-- А разве не вы... -- Павел осекся.

Банкир понимающе посмотрел на Павла: -- Я поэтому Вас и жду. Наслышан, как уже сказал, о ваших неприятностях. Но и на мою долю кое-что выпало. Об этом не буду. Все, к счастью, удалось уладить, но боюсь, что ваши неприятности, возможно, связанны со мною, с моим временным присутствием в больничных стенах. На основание некоторых фактов, мне было не сложно об этом догадаться, и поэтому -- я просто хотел вас предупредить. Тот человек... источник и, так сказать, катализатор событий -- я, слава богу, не знаю кто он, мне это неинтересно -- так вот, этот человек жив и находится где-то рядом, и действует. Когда я говорю рядом, я имею в виду -- в поле вашего профессионального интереса. Или вы -- в поле его зрения. Примите эту информацию в счет благодарности. Я по сути и по привычкам -- человек достаточно осторожный. Относительно, конечно. Ровно настолько, на сколько может позволить себе быть таким банкир в нашей стране. Но я -- очень предусмотрительный и отнюдь не альтруист, и вмешиваться бы не стал... Но моя супруга безмерно вам благодарна и поэтому -- я здесь, и говорю вам, что... Одним словом, отнеситесь ко всему серьезно. Приятно было познакомиться.

-- Спасибо, и мне приятно. Передавайте привет супруге.

Банкир кивнул охране. Тут же подкатил "мерседес" и он затерялся среди своих телохранителей, а Павел развернулся и толкнул дверь, захлопнувшуюся за ним два с половиной месяца назад.

Внутри больницы ничего не изменилось.


В первый рабочий день Павел почти не выходил из своего кабинета. Сидя в кресле, он понемногу подливал себе коньяку и невидящим взглядом рассматривал стены и потолок. Ничего не изменилось. Как будто ничего не произошло. Словно в течение двух с половиной месяцев он не отсутствовал. Словно он не исчезал внезапно и не появился затем ниоткуда. А точнее, с того света.

"Следует признать, что никому до меня нет дела, по-настоящему, по серьезному, к моему сожалению", -- горестно думал Павел и опять, и опять наливал в рюмку коньяку.

В два часа дня он принял первую таблетку фенамина.


Выяснить оставалось немного.

Поразмыслив над услышанным от Куваева, он пришел к выводу, что не узнал ничего нового -- человек, организовавший убийство Кости Малова, Дмитриева и Тускланова, пытавшийся избавиться от него, безусловно, обладает влиянием и располагает необходимой информацией, то есть -- занимает достаточно высокое место на короткой, но крутой лестнице внутрибольничных служебных отношений. И в настоящее время, по мнению Павла, такой сотрудник в больнице был! А гнавшийся за ним и разбившийся на дороге убийца -- всего лишь обычный наемник, исполнитель. А вот что Павел так и не узнал -- почему от него необходимо избавиться, за что его следует убить? Но все чаще и чаще в памяти всплывал один вечер... Неясные обрывочные ассоциации, но бередящие. Обрывки разговоров. Лица. Пустые коридоры и лестницы. Павел, Сиропов, Тускланов и Костя сидят у него в кабинете и пьют. Костя перемигивается с Сироповым. Что они не досказали в тот вечер? И странный гул -- гу-у-у.

"Я никогда его не любил", -- усмехнулся Павел и принял вторую таблетку фенамина.

Да нет же! Это "гучание" наслаивалось совсем на другое действие... другое событие, произошедшее раньше.

И в тот момент, когда его осенило, в дверь негромко постучали. Павел нехотя встал и открыл. На пороге стояла Катя.


Глава XLIV


Павел машинально посмотрел на часы. 18.00. Она заступила на дежурство.

-- Катя, я рад тебя видеть.

-- И я,-- и с этими двумя короткими словами, Катя подпрыгнула, перелетела через порог и повисла у него на шее.

Только через две минуты, когда Катин приветственный поцелуй иссяк из-за острой нехватки кислорода в легких у обоих, она, наконец-то, опустилась на землю. В прямом, а не переносном смысле, то есть встала на пол и, глядя на Павла снизу вверх, выравнивая сбитое дыхание, залепетала: -- Я так ждала, а вас не было так долго. Я -- плакала. Я думала, что вас убили. Я так рада, сил нету!

-- Как видишь, жив и здоров. Как ты вовремя, Катя.

-- Я -- вовремя. Отлично! -- Катя вспыхнула новым запалом.

-- Нет, Катя, постой, не сейчас, не здесь. Мне нужна твоя помощь. А впрочем, почему бы нет? Пойдем, -- задумчиво пробормотал он себе под нос последние слова, определенно захваченный новой неожиданной идеей. -- Если ты свободна?

Нет, он не спросил, он произнес эту фразу с императивом.

Но Катя и не думала возражать. И даже если бы её в этот момент ждали сотни тяжелобольных, им, пожалуй, пришлось бы подождать. Или -- умереть. Потому что Катя, не раздумывая, выпалила: -- Да, свободна, да, да, да.

-- Пойдем в палату, нашу палату, там я тебя спрошу...

О чем, Павел не договорил. Он поцеловал ее. В этот раз легко. И они вышли.

Никем не замеченные они прошли по коридору, вышли на лестницу, спустились на один этаж, миновали смежное отделение и очутились там, куда стремилось их воображение и тела. Именно здесь, в начале лета, которое сейчас уж уходило, негромко и мягко расстилая за собой шуршащий ковер желто-багряных цветов, они провели вместе час, оставшись друг другу благодарны.

-- Катя, Ка-тя, да ты маньячка.

Она уже лезла ему в трусы, оставляя свое собственное наслаждение на потом. А его плоть, не контролируемая разумом и волей, уже воспрянула и разорвала всю цепь логических умозаключений, выстроенных им в безумном нетрезвом порыве.

18.15. Павел принял третью таблетку фенамина. И он стал быстр и резок, и силен. И мир, за закрытыми, как ставни, веками, искрился электричеством и пах серой и крепким вином, составляя неповторимый, непревзойденный в своей сиюминутной исключительности букет совершенного аромата, не слышимый им ранее. Ни им и никем. Огоньки вспыхивали и не гасли, а просто оставались позади, будто он несся вперед со страшной нечеловеческой скоростью. Позади -- привычная размеренная жизнь, удобная и скучная.


-- Молчи и слушай,-- отчетливо произнес незнакомый голос.

Время отодвинулось, откатилось вспять, изогнулось в безумной попытке дотянуться до своего хвоста. Удалось! Настоящее соприкоснулось с прошлым в его голове -- в его мозге, в этом уникальном и совершенном компьютере, способном накапливать и перерабатывать, сортировать и преобразовывать непознаваемый объем информации и, пока живая ткань не превратится в мертвый кисель, хранить ее и повторять и воспроизводить прецизионно точно.


Июнь.

Он лежит на Кате и подслушанные слова -- чужая речь не предназначенная для его и ее ушей -- застают Павла врасплох, на середине его ритмичного движения. Его тело напряжено, и поток энергии, что генерирует каждая его мышца, и испускает мозг устремлены не во внешнее пространство, а во внутрь... нежного женского тела, что под ним. Но слова, словно выдавленные на черной ленте печатающей машинки, остаются в памяти. Просто следовало стереть осевший слой влажного тумана, подсушить и в отраженном свете ранних сумерек рассмотреть, пристально вглядываясь... И вот сегодня... Та же нагота, та же поскрипывающая кровать и голос, вдруг наполнивший помещение. Звук этого голоса спустился по трубам, проник через невидимые отверстия и каналы. Медленно и тягуче, как густое масло, как капля меда с ложки этот голос истекал сверху, а вдогонку за ним -- знакомый бас, неожиданный для высушенного маленького человечка.

...Дмитриев произнес: -- Вы меня обманули. И, наверное, пожал плечами.

Вы меня обманули --...ули -- отдельные буквы легко складывались в слова, дополняя друг друга, создавая значение, приобретая смысл.

"Не могу-у..гу" ...Гу-гу-гу-у -- сливается в ровный гул. Вот что ответил Дмитриев.

Катя, придавленная его телом, зашевелилась.

-- Потерпи,-- только и сказал Павел.

Он боялся нарушить зыбкое равновесие настоящего и прошлого. Спугнуть озарение, посетившее его в этот миг. Он догадывался, что в сложном процессе воссоздания прошедшего -- сейчас принимает участие каждая нервная клетка его тела, и даже той части, что была спрятана внутри другого, пылающего жаром, примкнувшего к нему, обхватившего его нежным и одновременно плотным соприкосновением.


-- Сделаешь, как договорились! Подумай, что станет с тобою самим.

-- Я не знаю... Я не сумею. Я вам не верю.

-- Лучше, если ты сделаешь, как договорились. Завтра! Это надо сделать завтра. В 17.00. Точно в это время ты выйдешь из палаты, пройдешь по коридору до палаты номер два. Не стучи, а просто войди. И выстрели. Сначала в мужчину. Да, там будут двое. Мужчина и женщина. Не разговаривай с ними. Просто выстрели. Нажми на курок, это так легко. Когда он упадет, подойди и выстрели второй раз, в голову. Потом -- в нее. Она -- твой свидетель. Хочешь спасти свою жизнь, потратить свои денежки,-- значит, убей и ее.

-- Сделаешь, сволочь, -- произнес второй голос.

Как ударили током -- знакомый голос! Злобное шипение, перекрывающее привычную сахарность... Павел узнал этот голос. Катя помогла. Она, как составная часть прошлого, воссоединила разорванную нить в бессознательной подкорковой памяти Павла. И теперь это знание останется в нем навсегда. А может быть, и в следующей жизни -- и через века человек вдруг зашепчет на незнакомом ему языке древних людей, повторяя созвучия, прозвучавшие в голове: -- Не могу, не могу, не могу.


-- Катя, а ты не помнишь, мы слышали тогда чьи-то голоса, разговор какой-то, что-то ведь слышали, правда? Не помнишь?

Катя посмотрела на Павла с недоумением.

Он лежал, чуть приподняв свое тело на локтях, на ней и внутри нее. И думал о своем? Она обратила внимание, уже несколько минут он был не здесь, не с нею, а далеко. Ах, нет, все-таки с нею. Только не сейчас, а тогда. Но с нею! Это ее маленькая победа, решила она.

-- Может быть, ты и сама слышала что-то? Потом, когда я ушел?

-- Нет. Я уснула, хотя... Во сне -- меня грозились убить. Странно, правда? Странный сон. Ну, зачем меня убивать? Я такая хорошая, -- Катя кокетливо повертела головой.-- А потом я проснулась. Как будто от стука. Это я помню точно, потому что испугалась.

-- Умница моя, -- Катины воспоминания совпадали с воссозданной в его голове картиной.

-- Умница, -- ласково повторил Павел. -- А теперь -- ты сверху.


"В дверь стучали. Кто? --возобновил свои размышления Павел, когда борьба двух тел, сопровождающаяся яростными обоюдными ударами -- бедро о бедро, живот о живот, а головка пениса -- по маточной шейке, осталась в прошлом. Они, Павел и Катя, уже успели натянуть трусы и сейчас просто лежали рядом. Отдыхали. -- Кто? Сам Сиропов? Возможно. А вдруг кто-то видел меня. Больные? ...Нет, бесперспективно. Те, кто в ту пору лечился в отделении, давно повыписывались. Где же их найдешь? Дежурная сестра? Да! Не исключено".

-- А кто дежурил здесь, в абдоминальном? Я хотел спросить...,-- Павел вновь замялся, встретив удивленный взгляд Катиных глазок,-- нас не видели тогда?

-- Тебя -- нет. Но ты представляешь, как нам повезло! На этаж

в тот вечер приходил главный, Слон. Тебя, кстати, искал. Мне потом Ленка сказала. Она как раз дежурила и с ним разговаривала. Вот бы он нас застукал! Хи-хи,-- она по детски захихикала. -- Вот было бы здорово! Он входит, а я -- голая. Постой-ка, так это, наверное, он и стучал.

К лучшему, что Катя умеет сопоставлять факты и принимать информацию только тогда, когда это касается событий пикантных, подумал Павел.

А Кати понравилась мысль про то, как она раздетая встречает вошедшего в палату главного врача, и она продолжала дразнить Павла: -- Пришлось бы и с ним. Фи, он такой противный, толстый. Нет, я бы не стала. Ты -- лучше всех. Самый-самый. А я? Я тебе понравилась? А что бы ты сказал, если бы нас застукали? У тебя бы были неприятности? Из-за меня!

Она болтала легко и весело, ее вопросы не требовали ответа, но в ее бездумном щебетании то там, то здесь вспыхивали искорки полезной информации.

"Значит, Сиропов проверял. A это означает, что слышал и он, конечно, слышал нас. Звук ведь распространяется во все стороны, и вверх, и вниз. Да и как тут не услышать: кровать, Катины ахи, да и я сам не сильно задумывался о соблюдении гробовой тишины. Д-да, вот значит как! Как говорится, мы тоже изрядно пошумели. Спасибо, Катя, милая девочка, ты удачлива, как и я".

Вслух он произнес: -- Собираемся.

-- Что -- уже?

-- Такая молодая и такая ненасытная. Ну, хорошо, попробуем еще разок, -- с притворным вздохом Павел уже стаскивал трусы.


Павел отошел от окна. Он не смотрел на тусклые вечерние огни, обрамляющие серый городской пейзаж. Он смотрел на их отражение в бокале, наполненным шампанским. Он ждал. Информация синтезированная... да, именно синтезированная в момент повторения, хотя бы части событий трехмесячной давности, заставила его волноваться и, в который раз, пережить чувство опасности. И определить новую цель. Теперь, ко всем эмоциям, кипевшим внутри него, примешивалось нечто новое. Ощущение вкуса. Предвкушение сладкого вкуса победы. И он был в себе уверен.

Но для того, чтобы начать действовать и чтобы картина сложилась полностью и предстала, как цельное яркое полотно, без мест, забрызганных черной грязью неведенья или стертых всеразрушающим временем, требовалось узнать и понять... еще совсем чуть-чуть.

Сомнений не осталось, он знал -- кто. Это стало для него очевидно, но ему хотелось выяснить все до конца! Что же произошло тогда, в те сутки его дежурства и какова роль остальных участников трагедии?

"Я раздавлю его! Он убил моего друга. Он досмерти напугал мою жену и дочь. Те часы, что они провели в запертой ванной, пока в квартире хозяйничали убийцы, посланные по воле злодея, и поджидавшие меня, чтобы убить, не пролетели бесследно. Сколько теперь нужно времени, чтобы изгнать из памяти моей дочери страх? Стереть все следы? Сколько? Раздавлю! Не допущу, чтобы этот тиранозавр писал о себе мемуары, чтобы о нем снимали фильмы, а его больной разум изучали психологи и психоаналитики, дискутируя между собой. Не хочу. И не допущу. Раз так получилось, что я знаю и от меня зависит его жизнь -- пусть этот маньяк, эта сука и тварь умирает в безвестности. Глупенькая, маленькая Катя. Вот она -- пусть никогда не узнает, как ей однажды повезло, что на нее не обратили внимания. Она -- жива! Я не простил бы себе, если бы узнал, что из-за моего мимолетного желания, удовлетворенного по нелепому стечению обстоятельств именно в том месте и в то время, эта девочка погибла бы... Не простил бы, но, наверное, пережил бы. Я сотру его с лица земли,-- он думал о мести почти счастливо.-- Сегодня или завтра, очень скоро".

Времени для них обоих не осталось. Напряжение, державшее его тело в состоянии боевой машины, тетивы, готовой послать смертоносную стрелу,-- не могло присутствовать в живом организме долго. Оно пожирало ткани мозга и мышц. И он знал, что его противник чувствует то же.

Но надо выяснить все, что касалось Кости. Это было, скорее, любопытство, но Павел не мог отказать себе в этом. Костя, Костя.... Почему тебя убили? И в чем заключалась твоя роль? Надеюсь, что ты остался честен и не замарал своих рук и память.


Длинный пустой коридор и удаляющаяся Костина спина...

-- Костя,-- негромко позвал Павел, а он скрылся за поворотом.

"А ты уверен, что это был он? -- задал себе вопрос Павел,

и отхлебнул шампанского, и снова невидящий взгляд уставился

в чернеющий квадратный проем окна, пересеченный тусклой гирляндой гаснущих огней. -- Нет, не уверен. Похожи... Похожи силуэты? Да! И что?"


Павел ждал. Сегодня в операционном блоке дежурила та сестра, которую он встретил в пустующем операционном отделении, поднявшись туда, как ему казалось, вслед за Константином.

Он ждал спокойного времени, когда "дежурное" ожидание сменится на расслабляющее удовлетворение, осмысленное и благодушное -- сегодня уже ничего не произойдет, можно отдыхать. Тогда наступит его время. А пока -- холодное шампанское.

Он принял очередную таблетку фенамина.


Нестеренко Вика была хорошенькой... когда-то и до сих пор. Голубые глаза, как брызги моря. Изящная фигура. Прямой нос, полные губы. Почти натуральная блондинка. Она походила на культовую куклу Барби и в свои тридцать восемь выглядела моложе.

Около двух часов ночи Павел поднялся в операционный блок и без стука вошел в сестринскую. Как он и ожидал, Вика дремала, укрывшись тонким больничным одеялом. Она лежала на узком, даже для ее легкого тела, диване и дышала, ровно и неслышно.

-- Привет,-- сказал Павел в полголоса, смущенно улыбаясь.

Сработала многолетняя сестринская привычка и Вика, чуть заспанная, но уже сориентированная, кто нарушил ее сон и с какой, вероятно, целью, приподнялась, опираясь на обе руки, а потом, откинув одеяло в сторону, спустила с дивана ноги. Она спала в белом больничном халате. Под ним -- просвечивали белый узкий лифчик и трусы. Она взглянула на Павла без раздражения и неудовольствия, но не сумела подавить зевок: -- А-о-а, добрый вечер, Павел Андреевич. Что? Мыться? Операция? А вы разве не

в отпуске? Я думала в отпуске и... Сегодня же Бабенко дежурит.

Она тряхнула головой, прогоняя остатки сна, и вяло улыбнулась.

-- Отпуск закончился, Вика.

-- А-аа,-- протянула она безразлично,-- как отдохнули?

-- Прекрасно.

-- Вижу, хорошо выглядите,-- произнесла она чуть оживленнее.

За время этого короткого и бессмысленного диалога Вика полностью пришла в себя. Она потянулась и, придерживая полы короткого халата, встала в полный рост.

-- Хотите кофе?

-- Кофе? Нет, оставь на утро. Мы не будем оперировать. Я хотел с тобою поговорить.

Вика, протянувшая было руку к электрическому чайнику, озадаченно остановилась на полдвижении. После секундного замешательства ее мысли приняли определенное, очерченное обстановкой ночного одиночества направление... Не то, чтобы она была против... Отказывать -- среди сестер было не принято, но намек, по ее мнению, прозвучал неожиданно.

"С Павлом? Почему бы -- нет? Но - странно, -- мысли перескакивали в ленивом сумбуре.-- Пожалуй, стоить прогнать сонную расслабленность, встрепенуться и..."

Она машинально потянулась к косметичке, лежащей на тумбочке рядом с диваном. Павел заметил ее нерешительность и догадался, о чем подумала Вика. Ее реакция рассмешила его. Он улыбнулся, а Вика, напротив, нахмурилась. В любом случае следовало соблюдать правила игры и для начала сделать вид, что предложение все-таки непристойно.

-- Павел Андреевич, что вы имеете в виду?

-- Нет, ты поняла неправильно. Я не предлагаю -- потрахаться. Ну, может быть, попозже. А сейчас -- я хочу с тобою поговорить. Поговорить. Спросить тебя.

Пожалуй, теперь Вика насторожилась по-настоящему. На ее лице появилось выражение естественного, не деланного испуга, что, в свою очередь, удивило Павла: -- "С чего бы? Я еще не спросил, не сказал, не сделал. Очень странно".

Интуитивно Павел чувствовал, что следует начать с чего-то далекого, отвлекающего, но никакие посторонние вопросы не хотели формулироваться у него в голове и он спросил напрямую: -- Вика, ты помнишь, как я искал Костю Малова и зашел к тебе?

Вопрос невинный и неопределенный. Сколько раз за неполные пятнадцать лет Павел появлялся в операционной и спрашивал об ординаторе своего отделения. Сотни раз. И Вике было бы логичнее поинтересоваться -- когда произошло это событие и почему его следовало запомнить, а потом с ленивой интонацией безразличия к такому пустяку сказать нет или да... Так -- было бы правильно. Возможно, ей бы даже удалось обмануть его. Но Вика выпалила свое: нет! еще до того, как Павел успел закончить фразу.

-- Нет! -- в тишине небольшой комнаты, освещенной тусклой сорокаваттной лампочкой, доносящий свой желтый свет... и не свет, а лишь его иллюзию до двух человеческих фигур, мужской и женской, из противоположного угла, это слово прозвучало, как стук, как удар.

Она снова присела и, даже не посмотрев в сторону Павла, произнесла: --Павел Андреевич, если нету операции, дайте мне поспать. Уходите! Я спать хочу!

Она съежилась, нахохлилась, будто замерзла.

"Она по-прежнему прячет глаза. Как тогда, когда я спросил ее, где Костя,-- подумал Павел. -- Она что-то определенно знает, я угадал".

Вот теперь он не уйдет, не узнав, что скрывает эта испуганная женщина. Кто внушил ей страх? Сиропов, Малов или... кто-то еще, неизвестный?

-- Вика, что с тобою? -- спросил он мягко.-- Ты испугалась?

-- Нет. Чего мне бояться, скажите.

Напряженный рот и обозначившаяся носогубная складка говорили прямо противоположное. Как все-таки женщины умеют менять свой возраст, глядя на перемены, происходящие сейчас с Викой, подумал Павел. Теперь она не выглядела моложе, совсем нет, старше. Ее лицо казалось пожелтевшем, будто тяжелая болезнь коснулась его своим желчным дыханием, сняв маску молодости, как снимают дневной макияж, заменяя его питательными мазями и кремами, превращаясь на ночь в вечноплачущего Пьеро.

-- Я вижу, ты знаешь. Расскажи, пожалуйста, Вика, это очень важно для меня,-- Павел говорил с расстановкой, с паузами, стараясь, чтобы его голос был и просящим, и убедительным одновременно.

-- Что делал Костя Малов в оперблоке и кто был с ним?

"Кто -- вычислить нетрудно, -- подумал Павел. -- Или Сиропов, или Тускланов. Вероятно, присутствие последнего -- случайно. Но умирает и он. Значит -- свидетель. Случайный, как всегда. Что же все мы -- я, Тускланов, Малов -- услышали, увидели? Не могли, в конце-то концов, Тускланов и Малов услышать то же, что и мы с Катей? Не могли".

-- С ним был Тускланов? -- спросил он.

Фамилия для Вики прозвучала неожиданно. Она приподняла веки и бросила на Павла быстрый удивленный взгляд.

"Не -- он! Сиропов, больше некому".

-- Сиропов?

Вика не вздрогнула, но это далось ей с таким трудом, что не заметить напряжение, сковывающее ее тело до самых до мельчайших мышц, попросту было невозможно. Сиропов! Павел мысленно и невесело усмехнулся. Еще одно подтверждение его знания. Хорошо. Следовательно, он не убьет невиновного, нет. Он уничтожит гидру. Он сделает это!

И Павел продолжал допрашивать: -- Вика, что делали Костя и Сиропов в операционной? Конечно, они оперировали. Что же еще? Правильно? Вот видишь, я и сам это понимаю, и ты не выдаешь никакие секреты, это же очевидно. Оперировали. Хирурги в операционной -- оперируют. Обычное дело. Кого? А? Вика, не бойся, скажи.

-- Нет.

Вдруг страшная мысль прокралась Павлу в голову: -- Они убили. Кого? Пациента?

-- Да вы что, Павел Андреевич, совсем того, сдвинулись? Наотдыхались!

Делая замечание насчет "отдыха", Вика и сама не представляла, как она была права. Он провел странное время, оставившее свой след. Какой? Павел еще и сам толком не разобрался, что происходит у него в душе. Он знал, что изменился. Понимал, что по-другому и быть не может. Но как? Ладно, он разберется с этим потом, а пока... все его мысли и действия будут направлены к одной цели -- уничтожению. И ради этого он готов пренебречь и законом, и теми невинными, кто невольно попадет под колесо этой бешеной карусели, раскрученное не им.

Нижняя губа по-детски задрожала, запрыгала и Вика, всеми силами стараясь не разреветься, прошептала : --Их самих убили.

-- Кто? Кого? Говори.

-- Костю. Константина Валентиновича и Петра Семеновича. Я боюсь.

-- Я помогу тебе.

-- Я вам не верю и ничего не скажу,-- вдруг решительно закончила Вика, пытаясь тем самым оборвать разговор.


Павел посмотрел на часы. Четыре. Он здесь уже около двух часов, а Вика все упорнее твердит -- нет. Бессмысленный изматывающий разговор. Хватит! Ему надоело! Завтра предстоит трудный день. Пора выяснить, что все-таки она знает.

-- Последний раз спрашиваю и предупреждаю... Ты все равно мне скажешь. Я не хочу делать того, на что ты меня вынуждаешь. Не хочу делать тебе больно. Я давно тебя знаю и хорошо к тебе отношусь, Вика. Мне необходимо знать, что ты скрываешь? Это, в сущности, ничего не изменит и ты напрасно боишься сказать... Но я очень хочу знать, что происходило в операционной в ту ночь. Какое вмешательство выполнял Костя и кому.

-- А что вы сделаете? Убьете? -- пренебрежительно хмыкнула женщина.-- Нет же, нет.

Эта реплика по настоящему разозлила Павла, и без того уставшего.

Павел молниеносно выбросил вперед левую руку и его пальцы, словно когти хищной птицы, сомкнулись у нее на горле, перекрыв дыхание и лишив ее возможности закричать.

Она захрипела и поднесла свои руки к его.

Жалкая попытка справиться с насилием.

Она попробовала разжать его пальцы и отбросить в сторону его кисть, но Павел только сильнее сдавил.

Ее хрип постепенно сменился шипением.

Он встал во весь рост, выдергивая женщину за собой, словно разболтанную куклу -- поникшее, не сопротивляющееся тело, и правой рукой, широко отведя ее в сторону, ладонью, огрубевшей в горах, ударил ее по щеке. Пощечина, вторая третья, еще. Еще...

Ее расширенные от ужаса зрачки, впившиеся поначалу в его лицо, вдруг закатились и она, прекратив все свои попытки вырваться, обмякла и повисла у него на руке. Только тогда он выпустил ее и оттолкнул. Она опять упала на диван.

Через секунду сознание к ней вернулось. И она принялась судорожно глотать воздух, этот бесценный продукт, и горькую слюну, скопившуюся в ротовой полости. Но капельки слюны успели просочиться по уголкам рта и сползти на подбородок, до них добежали ручейки слез и они смешались...

Она вновь донесла руки до шеи и обхватила ее, словно хотела ее согреть.

Павлу стало невыносимо противно. Противно мучить эту стареющую женщину, пугать, бить, противно чувствовать себя подонком, противно. Но сегодня он не мог по-другому. И, в конце концов, виновата она.

-- Расскажи.

-- Нет, -- в мозг снова стала поступать кровь, насыщенная кислородом и она ожила,-- нет.

-- Изобью.

-- Нет,-- голос у Вики стал хриплым и Павел заметил, что произносить слова ей стало больно. Она говорила, словно выплевывала.-- Нет. Нет. Нет.

Словно выговаривая слово, проглатывала колючку.

-- Нет?

-- Нет!

-- Дура!

Не вставая со стула, он еще раз наотмашь ударил ее. Голова мотнулась вправо. Она подняла глаза. Внимательно посмотрела на Павла и, будто в чем-то убедившись, опять тупо стала повторять: -- Нет, нет, нет.

-- Чем же тебя так напугали, Вика?

Павел заговорил тихо, рассуждая сам с собой и не надеясь на ответ, но неожиданно она ответила: -- Их убили, я же вам сказала.

-- Кого -- их?

-- Не знаю. Костю, Петра Семеновича, вашего больного. Дмитриев, кажется, его фамилия. Девочка из мединститута пропала тоже.

-- Девочка здесь при чем? -- с недоумением спросил Павел.

-- Может быть, и ни при чем, но она была в больнице в тот вечер. И Тускланов её трахнул. Или -- она его. Одним словом, она сдавала зачет. Сдала. Она мне сама рассказала. Она после ко мне прибегала подмыться,-- Вика рассказывала монотонно, равнодушно, устало. Обречено.

-- Извини, что я тебя ударил. Ну а Костя?

-- Нет. Про него -- не скажу. И я вас не боюсь. Вы -- не сильно бьете. Ладонью. Вам жалко.

Павел сжал руки в кулаки, но почувствовал, что она права. Ударить кулаком, ударить в живот, в грудь... Нет, пожалуй, у него не получится.

-- Я... Я -- изнасилую тебя.

-- Насилуйте.

Несмотря на усталость обоих, Павел уловил в ее голосе иронию. Вновь вспыхнула ярость и желание довести действо, происходящее в этом небольшом тесном пространстве, до конца. И добиться от нее своего. Пусть он не может причинить ей боль или нанести серьезное повреждение, но он придумает, как добиться от нее желаемого. Чтобы она сказала правду.

Атмосфера вновь накалилась. В спертом воздухе комнаты волны гнева словно были видны, а от всплесков -- расходились круги.

Он подумал: -- "Сексуальное насилие? Ну, что же... Да ты просто не знаешь, что это такое".

-- Раздевайся,-- зло скомандовал Павел.

Вика послушно встала, сняла халат, отбросила его в угол. Спустила бретельки лифчика, потом, высвободив из него груди, ловким привычным движением развернула лифчик застежкой вперед и принялась аккуратно и сосредоточенно выделять крючки из крохотных петелек. Лифчик полетел вслед халату. Перед тем как спустить трусы, она, склонив шею набок, все-таки бросила на Павла взгляд из-под полуопущенных ресниц и только затем, чуть вращая тазом, словно трусы были ей маловаты, сняла их. И они упали на скомканный халат и перекрученный лифчик.

В ее быстром мимолетном взгляде Павел уловил торжество победы и... презрение к проигравшему. Или ему показалось?

Она стояла перед ним нагая. Руки опущены вдоль туловища, одна нога полусогнута в колене и чуть выставлена вперед, как будто бедром она попыталась прикрыть гениталии. Голова склонена вперед в печальном скорбном поклоне, а взгляд устремлен вниз, в пол... куда-то Павлу под ноги. Груди небольшие и чуть обвисшие. Впалый живот. Лобок, покрытый рыжеватым пухом.

Глупое положение, подумал Павел. Похоже на медосмотр. Сексуальное насилие, о котором он думал минуту назад, требовало кое-что и от него. Пожалуй, сейчас он не чувствовал ни намека на желание. Но хотя бы легкое... Нет, нисколечко. Он еще раз посмотрел на Вику, сосредоточив свой взгляд на вожделенном треугольнике. Нет, ничего. Пауза затягивалась.

Павел успел позавидовать тем киношным насильникам и их реальным прототипам, у которых пенис всегда вставал в присутствии женщины, не важно кого... знакомой, незнакомой, красивой или не очень. Не слишком внимательно следя за сюжетом, он всегда искренне удивлялся тому, как кинонасильник в доли секунды ухитряется ввести свой член, только что неприметно спрятанный в джинсах, женщине во влагалище. В пылу борьбы или погони, на грязном заплеванном полу, когда дыхание сбито не возбуждением, а обычной элементарной одышкой. Ведь по сценарию, предыдущие полчаса они бегали по мокрым ночным улицам, по бесконечно длинным лестницам в небоскребах, лазили по хитрым переплетениям металлической арматуры, прыгали с балкона на балкон, а оттуда -- по непрочным мостикам пустынных металлургических заводов по-над ванной с расплавленным чугуном, бушующем, как в шторм. Туда и скатится насильник под ударами героя в последних кадрах, но, нередко, уже потешив свою черную похоть. В общем, у насильника -- стоял. И у героя -- тоже. А иначе, героиня (она же -- жертва) не променяла бы на него сварившегося в "металлическом" кипятке чудака, гонявшегося за химерой -- за тем, что доступно без риска и неимоверного напряжения ума и физических сил. За деньги, например. Да, феномен антигероя беспокоил Павла и, как он подозревал, всех остальных мужчин...

И все-таки надо что-то предпринять.

Павел начал подниматься со стула, не зная, не догадываясь, что он сделает в следующую секунду.

Он выпрямился и сильно, от плеча, ударил Вику по лицу. Ни она, да и он сам -- этого не ожидали. Она не удержалась на ногах и, нелепо взмахнув руками и, качнувшись в сторону, опустилась на пол.

Она стояла на четвереньках. Голая, чуть раздвинув ягодицы и свесив голову между плеч, опираясь на прямые руки и прогнувшись в пояснице. И не торопилась вставать. То ли она медленно приходила в себя после удара, который возможно оказался сильнее, чем показалось, то ли ждала, стараясь переключить внимание мужчины...

Нет, по-прежнему Павел не чувствовал ничего, кроме отвращения к себе и к ней.

За окном начинало светать. Густая синева ночи постепенно сменилась предрассветной серостью, словно неизвестный художник смыл свои акварели грязной водой. Все предметы в комнате, утратив желтые и фиолетовые тона, стали просто серыми.

Он осмотрелся. Он не искал что-то определенное. Случайно его блуждающий взгляд задержался на подоконнике. Там стояла картонная коробка, средних размеров, заполненная использованными одноразовыми шприцами?. Не отрывая взгляда от скрюченной обнаженной фигуры, Павел дотянулся до этой коробочки, схватил один из шприцев и, зажав его в кулаке, вонзил в женскую ягодицу. Такого действия -- Вика не ждала и от неожиданности вскрикнула. -- Ой.

-- Говори.

-- Нет,-- она покачала головой и попробовала подняться.

-- Лежи, -- приказал Павел.

Он перешагнул через нее одной ногой, встав над ней, как над ручьем, пропуская его между своих ног. Левой рукой он схватил ее за волосы и опять силой заставил склонить голову. В правой он сжимал шприц. Он глубоко вздохнул, напрягся, словно готовился, очертя голову, ринуться в холодный водный поток. При этом его бедра с силой сомкнулись у нее на пояснице. Он сдавил их, будто под ним была лошадь, а не человеческое тело и, не глядя, ориентируясь автоматически, ударил куда-то за себя. Он опять попал в напрягшуюся от страха ягодицу. Извлек -- ударил, еще, еще...

Короткие вскрики сменились всхлипами, а те плавно переросли в монотонный плач. Маленькое тело, сдавливаемое мощными мышцами бедер, не выдерживая тяжесть девяносто килограммов в те моменты, когда Павел, не раздвигая своих бедер, приседал ей на спину, задрожало.

А он все колол и колол, разрывая затупившейся иглой нежную женскую кожу, покрывшуюся мурашками и кровью.

Наконец, он остановился и оглянулся. Округлая поверхность ягодицы была покрыта множеством черных точек. Проколов. Сколько раз он ударил ее -- двадцать, тридцать? Не меньше. Из дырочек, проделанных в коже стальным инструментом, уже выступили крохотные капельки крови. Кое-где они уже потекли струйками по покатой поверхности ягодицы, как по куполу, далее -- по бедру, не отрываясь от поверхности, так как не обладали достаточным весом для преодоления силы сцепления. Эти алые тонюсенькие ручейки стекали по боковой поверхности бедра и, иссякнув в своей влажности приблизительно на уровне средней трети, загустевали и останавливались, или -- сворачивали в промежность и терялись там.

Женщина плакала безостановочно и сквозь слезы Павел разобрал: -- За что? Я... я... Павел... за что?

Он разжал пальцы правой кисти, оставив шприц торчать в ягодице. Сейчас, этот предмет олицетворял для них для обоих -- восставший фаллос. И Павел, наконец-то, почувствовал возбуждение. Лихорадочно, не давая ослепляющему злому чувству исчезнуть и смениться рассудочным -- чувством жалости и сострадания, не давая проснуться внутри себя цивилизованному человеку, а, оставаясь где-то в далеком прошлом, в царстве подсознания и подкорки своего мозга, он стал раздеваться...

Одним резким движением, он спустил с себя штаны и трусы, нагнулся вперед, обеими руками подхватил женщину под живот и легко поставил на ноги. Это движение вызвало боль в травмированной, изорванной ягодичной мышце, и она застонала, прервав монотонный плач.

Ее туловище так и осталось висеть у него на руке. Словно она была невесома. Словно она -- предмет одежды, плащ или пальто, перекинутое через предплечье. Он провел ей по промежности рукой и обнаружил два отверстия, расположенных рядом...

Проведя два месяца в плену, он несколько раз наблюдал, как насилуют русских солдат, перед тем как убить. Молодые восемнадцатилетние ребята дрожали от смертельного страха, если у них хватало эмоций и чувств после предварительного избиения.

У Павла это зрелище вызывало позывы к рвоте и неистребимое желание сбежать, но его заставляли смотреть, издеваясь и над ним.

В момент оргазма, насилуемых убивали, рассекая им горло ножом. И, продолжая тянуть мертвую голову за волосы вверх, отчленяли от туловища.

Обезглавленное тело лежало на огромном, покатом валуне, покрытом потеками застывшей крови, пока не подводили очередную жертву, подталкивая в спину ножами и волоча за веревку, обмотанную на шее. Ногой, обутой в тяжелый армейский ботинок, обезглавленный труп сталкивали с жертвенного постамента, и следующее тело оказывалось распластанным на нем лицом вниз. Обнаженными ягодицами -- вверх... И бородатая туша сатира наваливалась на юношу, подминая под себя, пыхтя и скаля желтые зубы, рыча и содрогаясь в момент пика удовлетворения своего животного инстинкта.

Павел подметил одну деталь: обоим существам было больно. И обезумевшей жертве и недочеловеку-насильнику.

Сейчас его палец задержался напротив...

Павел подвел свой напряженный член к этому естественному отверстию и резким толчком, вложив в него силу бедер, ягодиц и часть своего веса, раздвинул мышцы напряженного анального сфинктера.

Боль -- примитивное чувство.

Его рука вновь нашарила пластмассовую десятиграммовую емкость с закрепленной в ней стальной полой иглой. Толчок -- удар -- вскрик. Толчок -- удар -- вскрик, толчок. Кульминация наступила быстро. Никаких сдерживающих первопричин -- забота о любимой, обоюдное стремление к удовольствию и наслаждению, нежность и желание продлить сладкое ощущение подольше. Всего этого не было. Отсутствовало. Было первобытное стремление утвердить свое превосходство через боль, доказать свою силу и власть над другим, тебе подобным существом, продиктовать свою безусловную волю.

Эти мгновения он прожил не среди людей, пусть первобытных, нет. Его сознание низверглось еще ниже. Он жил в стаде. В животном стаде, со своими врожденными инстинктами и жестокой правдой, обязывающей выживать в непримиримой борьбе.

В момент оргазма Павел зарычал -- р-ркх..., и судорожная гримаса до неузнавания исказила его черты.

Вика даже перестала плакать. Теперь она была по-настоящему деморализована. Она даже не была напугана. Нет. Она уже не сознавала своего страха, потому что уровень и ее сознания тоже опустился на две ступени вниз, к тому состоянию, когда безусловное подчинение более слабого более сильному -- естественно. А иначе -- слабейший погибнет. В этот момент она даже не представляла, что имеет право не подчиниться, возразить...

Он бросил ее на диван и присев рядом, ударил по щеке. В этот раз -- несильно, только для того, чтобы она чуть пришла в себя. Она сумела сфокусировать и остановить свой взгляд, до этого момента бессмысленно круживший по окружающим ее предметам.

-- Рассказывай.

-- Оперировали... Они достали пулю из легкого. Костя... Константин Валентинович оперировал, а главный стоял рядом. Пулю! Понимаете! Значит -- это был бандит! А потом -- Костю убили, простите, Константина Валентиновича.

Она все время старалась исправиться, как будто Малов мог обидеться на неуважение. И это было проявлением подавления воли. И Павел надеялся, что не надолго.

-- А врач-анестезиолог? Он как? -- пришла Павлу мысль.

-- Анестезиолог? -- растерянно переспросила Вика, -- Шапкин? С ним все в порядке.

-- Знаю, я встречался с ним сегодня. Жив-здоров. Не кашляет. Пьет, как все. Одним словом, чувствует себя отлично. Ну, ты поняла?

-- С ним все в порядке, да,-- повторила Вика, к которой постепенно возвращалась способность мыслить.-- С ним ничего не случилось. Значит...

Сейчас Вика боялась признаться себе, что, наверное, все ее страхи, терзавшие ей душу и запеленавшие тело в холод смертельного ужаса -- все выдумано, все случилось только в ее воображении.

-- Они угрожали тебе? -- спросил Павел тихо.

-- Что? Нет. Кажется, нет.

-- И это все, что ты скрывала? Вспоминай.

-- Да. Вот еще что... Они звали вас.

-- Меня? Когда? -- настала очередь удивиться Павлу.-- Когда?

-- Когда закончили. Точнее, заканчивали, зашивались. Попросили меня вам позвонить. Я звонила, -- виновато закончила Вика.

-- Звонила и что?

-- Да, звонила вам в кабинет. Никто не взял трубку. Тогда Константин Валентинович попросил меня спуститься к вам на этаж и поискать. Вдруг вы в перевязочной или еще где. Я пошла, но у вас на этаже дверь оказалась заперта. Изнутри.

-- Во сколько? Сколько было времени?

-- Точно не скажу. Минут за пять... восемь -- десять, не знаю... до того, как вы к нам сами поднялись. Но Константин Валентинович уже ушел,-- добавила она, торопясь, словно боялась забыть именно этот факт.

-- Уже ушел, -- вспомнив, что его нет в живых, повторила она с другой интонацией. Повторенная фраза прозвучала обречено.

Какая-то мысль вот-вот должна была родиться. Обрести форму

и смысл. Что-то важное. Сейчас! Он уже чувствовал, что в этот раз не упустит. Ну, ну, давай! Есть! Павел, кажется, понял, что не совпадало, не соответствовало его первоначальным предположениям и вообще тому, что, как он думал, он увидел. Дверь! Она действительно была заперта на дверной крючок, который нельзя закрыть снаружи. Нельзя! Ну, никак!

Он сам открывал ее, когда поднимался в реанимацию. Следовательно, человек, шедший впереди и не обернувшийся на его оклик, не Костя. Теперь он уверен, неизвестный его услышал. Да и как не услышать -- в пустом коридоре среди вечерней тишины. Сами стены разносят голос. Отражают его, отталкивают словно мяч. Пока звуковая волна не коснется чьих-то ушей и не погаснет, поглощенная в этой таинственной улитке, в которую превратился орган человеческого слуха, ухо.

Дверь была заперта и значит -- тот человек не выходил. Он не покинул отделение. Он -- спрятался. Где? Возможно, в туалете. Или в стенном шкафу, расположенным рядом с выходом. Там хранятся ведра, швабры, половые тряпки. Там тесно, но человек разместится, пожалуй. В палате? Да! Возможно! А Костя только что вышел из операционной и -- и даже если он вдруг спустился к ним на этаж, а затем вернулся в операционную, что-то позабыв, бывает... но дверь-то заперта изнутри. Как он это сделал?

Теперь Павел был уверен, что неизвестный, чью фигуру он видел со спины в тот памятный вечер его последнего дежурства, скрылся в палате. Он свернул налево к дверям, скинул халат и в течение той минуты, когда сам Павел заходил к себе в кабинет, чтобы выпить наспех рюмку коньяку, пересек пустое пространство коридора и вошел в палату. Уже -- в качестве больного. И занял свою койку. Обычный пациент.

-- Они просили тебя молчать, угрожали тебе? -- он снова обратился к Вике.

-- Нет,-- ответила она, подумав.-- Но я же не дура. Сиропов сказал: -- Об этом -- не болтай. Достаточно. А потом, после того, как убили Костю, что я должна была подумать?

"Нет, опасности не было. Не было угроз. Не существовало событие, которому ты была бы свидетельница. Ты -- выдумала. Все. Ты придумала ощущение опасности. Образ! И насмерть испугалась его и вот -- натерпелась от меня", -- с грустью думал Павел.

-- Я уточню кое-что, но думаю, то есть, уверен -- ты напрасно испугалась. В тот вечер Костя не сделал ничего незаконного и убили его, к сожалению, не за это. За что? Не знаю. Я до сих пор не знаю. А то, что сказал Сиропов, мол, не болтать -- обычная ничего не значащая фраза. Просто так. Без всякого значения.

Он погладил ладонью ее по животу: -- Извини.

Казалось, между ними ничего не произошло. Она, обнаженная, лежала на спине чуть разведя ноги, ровно настолько, чтобы его кисть удобно легла на лобок, завершив плавный нежный круг по ее животу. Он -- в халате, но со спущенными трусами, болтающимися на уровне колен, сидел рядом и... Он погладил ее еще раз. Теперь, его рука спустилась ниже и, бережно раздвинув губы, кончиком указательного пальца, коснулась клитора. Вика замерла,

а затем расслабилась и медленно согнула в колене правую ногу, чтобы обоим было удобно.

Дкое напряжение ночи отпустило их. Оба почувствовали свою усталость. Он перевернул ее на живот и влажной салфеткой обтер ей раненную ягодицу и промежность, мягко удалив капельки загустевшей крови с кожи и коротеньких волосков. А затем долго массировал ей спину, плечи, бедра.

Бедная Вика. Какая глупость! Павел смутно помнил об этом случае, хотя о нем действительно не докладывали на рапортах и вот почему.

В военной части произошел несчастный случай, а может быть и не совсем -- случай, но это и неважно. То ли ординарец выстрелил в майора, а, скорее всего, это сделала майорская жена, а ординарца уговорили принять вину на себя... Мол, несчастный случай, неаккуратное обращение с оружием.

Майора удачно прооперировали. И сделал это Константин Малов, но поступила настоятельная просьба от военных -- без лишней огласки: без "рекламы", не афишируя. И если бы события для Павла и Кости развивались менее трагически, Павел бы, безусловно, знал все подноготную. Что стало с майором, с его ординарцем, с его женой. Вот и все! Но Вика не знала ни о чем.


Наутро Павел представил себе общую картину. Для подтверждения его предположений -- оставалось проверить два факта, в достоверности которых он, впрочем, не сомневался.

Павел спустился в больничный архив и перелистал истории болезней двухмесячной давности. Необходимости просматривать все истории, вышедшие из отделения, не было. Сразу же можно было исключить свои, то есть истории болезней больных, которых он курировал сам.

"В первую очередь, посмотреть истории Малова и... чьи еще? Начнем с Бабенко,-- подумал Павел.-- Если кто-то и был вовлечен в "процесс" в слепую, невольно, это, вероятно, будет самый глупый. Он бы, Павел, поступил именно так. Не исключено, что так же рассуждал и Сиропов".

Довольно быстро Павел нашел интересующую его историю. За трое суток до убийства Дмитриева в отделение по направлению главного врача был госпитализирован пациент -- молодой человек по фамилии Котов. (Больные, направляемые главным врачом, чаще всего избегают официальной процедуры -- регистрации в поликлинике, очередей у дверей кабинетов, осмотров и консультаций, комиссии по госпитализации и прочее и прочая. Их провожают до палаты, наиболее удобной из свободных, а все формальности -- потом). По поводу чего был госпитализирован Котов? Судя по истории болезни, которую, как Павел и ожидал, вел Бабенко, у молодого человека обнаружили... обыкновенную родинку. Случается.


Павел пригласил Бабенко к себе. Всякие конспиративные приемы с Бабенко по сути были не нужны, да и времени -- не оставалось. По старой врачебной привычке, и чтобы расслабиться немного и самому, он разлил коньяк. Четверть стакана себе, стакан -- Бабенко.

-- Послушай, Беба, ты вот этого больного помнишь?

Павел достал из ящика стола фотографию. Это фото было отпечатано с видеопленки, которая запечатлела Николая Котова в то время, когда он, в свою очередь, следил за домом Пса. Несмотря на то, что профиль Котова пересекала линия границы дверного стекла, наполовину опущенного, снимок был на удивление четким и выразительным: напряженный взгляд, пронзительный, сосредоточенный, о котором, пусть и на фотографии, хотелось сказать -- немигающий.

Бабенко, только что опрокинув в себя около двухсот граммов коньяку, с удовлетворением причмокивая неопрятными губами и двумя пальцами вытирая уголки рта, лениво сказал: --Не помню.

Он, не стеснясь, зевнул во весь рот: "А-а у-у-а." Но затем, посмотрев на фото во второй раз, как-то нехотя добавил: -- Не-е, кажется, да, вспоминаю.

Определенно, что коньяк прочищает ему мозги, с облегчением подумал Павел и, вздохнув, набираясь терпения, опять попытался направить мысли Бабенко в нужное русло и оторвать его от переживаний собственного бабенковского внутреннего ощущения, когда изрядная порция коньяка водопадом хлынула ему в пищевод.

-- Что за больной? -- как можно равнодушнее спросил Павел Бабенко.

-- Молодой, высокий такой, да?

-- Это я тебя спрашиваю. Подробнее -- расскажи. С чем -- лежал? Как лечили? Когда выписали?

-- А не от чего. Точно! Вспомнил! Не лечили. Чего рассказывать-то. Главный положил. То ли родинка, то ли еще какая-то херня на коже, не помню. Но ни меланома, точно. Херня. Я и посмотрел-то только раз. Я же повторяю, я его не оперировал. Но главный сказал -- возьми. Я и взял.

Бабенко вдруг заволновался, сообразив, что, возможно, он что-то сделал не правильно, что, вероятно, этим больным следовало заниматься не ему, что интерес заведующего -- не прост. Сквозь легкий алкогольный туман эта мысль высветилась неприятным желто-ядовитым цветом.

Но Павел поспешил его успокоить: -- Я все понимаю. Главный сказал -- ты сделал. Все правильно.

-- Ага, правильно,-- тут же успокоился Бабенко и еще раз повторил. -- Он сказал -- я сделал, ага.

-- Не сделал, еще раз сказал, -- пошутил Павел, пробуя снять напряжение вдруг возникшее в разговоре. -- Ну а дальше?

-- Все. Он потом пропал.

-- Что значит пропал?

-- Ушел на воскресенье, а в понедельник -- не вернулся. Я его

и выписал. А вас уже не было. Тогда, кстати, многие не вернулись и повыписывались. Посудите! Дмитриева убили, Костю убили, вы пропали, тоже думали... того, вы простите, а потом и Тускланова! Вслед за всеми. Кошмар, ужас! Я тоже хотел все бросить. Уехать в деревню, к родителям. Переждать.

"И что тебя остановило?" -- подумал Павел, но вслух произнес. -- Спасибо, давай, допьем, что ли?

-- Давайте,-- оживился Бабенко. -- А что с больным? Что-то не так?

-- Да ничего. Все хорошо.

Павел опять плеснул в стаканы. Немного в свой, остальное -- Бабенко.

Он выяснил почти все. Предстоял последний визит.

Возможно, что из всех нелогичных поступков Павел совершил самый нелогичный и опасный. Он пошел к Сиропову.

Было около пяти. Время, когда медицинский персонал активно расходится по домам и только дежурные, задерживаясь, но, не приступив еще к своим вечерним и ночным обязанностям, лениво включают чайники, чтобы, никуда не спеша, выпить по чашке кофе, а затем уныло начать свое брожение по этажам и палатам.

Впрочем, на лестничных клетках и площадках в то же время толпится довольно много посетителей, навещающих после рабочего дня своих приболевших родственников и знакомых. Но они -- как бы не существуют для врачей. Некая безликая аморфная масса. ...Если, конечно, в ней не притаился убийца. Тот, кто нацелен на него. Тот, кто считает Павла не человеком, а мишенью, кабаном. Но нет, маловероятно. До их встречи, до того момента, когда они посмотрят друг другу в глаза, он не начнет... Нет, маловероятно, не верю. Сиропов -- рассудительный и неторопливый. Он будет просчитывать всё. Все варианты. А у Павла пока нет никаких доказательств. И Сиропов об этом знает. Нет, он не сумел бы, да и, наверное, не захотел бы устроить "акцию" так скоро.


Сиропов спешил Павлу навстречу...

Лицемерие Евгения Моисеевича не знало границ. Или привычные ритуалы и атрибуты, предназначавшиеся для всякого входящего, или осторожность --превалировали в его поведении, но Сиропов изобразил неподдельную, как бы на грани восторга, радость. Он вскочил и вышел из-за стола, ловко обведя пухлым животом угол, и двинулся, вытянув обе руки вперед, еще, не зная, заключить ли ему Павла в свои объятия или просто -- долго-долго трясти его кисть, обхватив своими ладонями, трясти и поглаживать, и поглаживать, пока не вспотеют руки.

-- Не стоит, Евгений Моисеевич. Лобызаться -- не будем. Поговорим,-- очень сухо и зло произнес Павел, застыв на пороге.

Улыбка исчезла с лица Сиропова и он отступил и, словно краб, пятясь задом, вернулся за стол.

Не дожидаясь приглашения, Павел прошел вперед, сел напротив и задумчиво посмотрел на Сиропова. Нет, он не размышлял над тем, с чего начать. Он это знал. С прямых и простых вопросов. Он на секунду задумался лишь над одним вопросом, зная, что не получит на него ответа. Слишком глубоко упрятаны корни. А все-таки -- почему? Как возникло такое несовместимое и поэтому --странное сочетание: врач и убийца. Почему была выбрана профессия врача? Был ли Сиропов сорок лет назад невинным мальчиком или он предвидел свою судьбу и вся его жизнь -- реализация предначертанного? С чего все началось?

Впрочем, ответы на эти вопросы -- будь они найдены -- не изменили бы ничего. Какие еще преступления на счету этой черной коварной души, страшной в своем рассудочном безумии -- не имело значения для Павла. Тех смертей, а правильнее -- оборванных жизней, было достаточно для приговора. Костя Малов, хороший и умный. Он был его другом. Тускланов, хороший хирург, семьянин, пусть и со своими маленькми грешками. Дмитриев, несчастный человек, немного обиженный судьбою человек -- человек, который в последнем волеизъявлении отказался отобрать у другого жизнь, ниспосланную богом. Девица, рвущаяся к своему счастью без оглядки, бросающая амбразуру своего тела на каждый пенис, покосившийся в её сторону, исстрачивающая молодость для того, чтобы потом, отвоевав вожделенное место под солнцем, навсегда не уважать седеющих и лысеющих мужчин, независимо от их ума, положения, заслуг, порядочности -- ее фамилия так и осталась ему неизвестной. Возможно, даже бандиты Пса не заслужили своей участи -- смерти на безлюдной дороги, в темноте. А у кого из умерших пациентов причины фатального и непредсказуемого течения их болезней были изобретены патологическим умом Сиропова -- Павел и не знал. И этого он не узнает никогда.

-- Почему вы убили Костю Малова и Тускланова? -- спросил Павел.

Сиропов промолчал. Он медленно достал сигарету и закурил.

Мысли в голове Сиропова имели более практический и прикладной характер: от Родионова надо избавляться. Быстро! Сегодня? Сейчас? О, предвкушение... У него на секунду подскочило давление.

"Нет, пожалуй, нет. Позже".

Ртутный столбик опять опустился.

"Конечно, не здесь, но быстро, не откладывая. Вот это -- несомненно! Но как? Контролер не вернулся. Сидоренко подыхает от наркотиков, если вообще еще жив, а если жив -- бесполезен, он теперь -- ничего не соображающая тварь, тень. Эх, нет исполнителя! Обратиться к Федору Владимировичу? Как, в свое время, тот обратился к нему? Это -- вариант. Но времени, кажется, уже тоже нет".

Что времени катастрофически нет, он рассмотрел в зрачках, сидящего перед ним человека, в прищуренных, серо-стальных. Там он увидел и холодную ярость, и презрение, и нетерпение... убить самому. И убить именно его, Сиропова Евгения Моисеевича.

"Ты становишься таким же, как я. Интересно!"

В душе Сиропов расхохотался -- разразился диким гомерическим хохотом. Он стонал от этого приступа хохота и выкрикивал "ура". В душе. Но на его лице ничего не отразилось. Пухлые обвисшие щеки чуть колыхались, когда он всосал в себя дым сигареты.

"Надо решать! Решать!"

Как и всю прошедшую жизнь, ему хотелось -- "решать". И даже мысленно, ведя свой собственный диалог со своим внутренним, открытым только ему одному, обнаженным до бесстыдства Я, он не заменил номенклатурное "решать" -- на умное "думать".

Пусть он уйдет, захотелось внезапно Сиропову. Да, надо поговорить, надо, но не с Родионовым, а именно с тем своим внутренним голосом, вторым Сироповым, кто планировал, задумывал, фантазировал, а потом заставлял воплощать эти замыслы в реальность свою наружную, ничего незначащую форму -- невысокого, несильного мужчину с большим животом и короткой вдавленной в плечи шеей.

"Я расскажу. Я еще посмеюсь. Я еще сделаю... тебе... больно",-- злорадно подумал Сиропов.

-- Почему вы убили Малова и Тускланова? Это не изменит ничего. Я не пойду в милицию. Не буду на вас заявлять. Как? Какие у меня доказательства? Поэтому -- скажите. Не может быть, чтобы они услышали то же, что услышал я. Не верю. Это же была случайность. Я и не понял ничего. Не разобрал. Не обратил внимания. Зачем? За что?

-- Зачем-м-м? -- ехидно переспросил Сиропов, протянув букву "м", ерничая. -- А затем! Не понял тогда, понял сейчас. А деньги? К тебе же попали деньги! Кто тебя знает, такого честного и правильного, к тому же умного, вдруг ты станешь выяснять -- откуда. А вдруг я бы все-таки устранил Куваева. Вот ты и догадался! Плюс -- расследование! Ради мертвого Куваева перетрясли бы, переворошили бы всех и вся. Его счастье -- аннулировали заказ. Договорился Куваев. Тебя следовало убрать, следовало! По законам жанра! Понимаешь? А Тускланова -- на всякий случай. Я точно не был уверен, кто из вас тогда бабу трахнул. В той палате, на шестом этаже, помнишь? А вдруг он? Не было времени уточнять, перепроверять. Дмитриев? Очевидно! Не состоявшийся исполнитель. Здесь -- вопросов нет, надеюсь, даже у тебя. Кто там еще? Девчонка? Припоминаю, раз ее Тускланов... Или она его. По записке в кармане его халата вычислили.

-- Ну, а Костя, а Малов? Он же был тогда с вами, в операционной. Он оперировал. Что он-то мог знать?

-- Он? А ничего! Он был похож на тебя. Нет, не по характеру, на это -- наплевать. Какие мысли бродили у него в голове, мне было все равно. Наверное, он был поумнее тебя, но ты, как выяснилось, везучее. Как видишь -- это дороже стоит. Он был похож на тебя издалека. Внешне. И Котов вас перепутал. А кто должен был оперировать в ту пятницу? Кто? Не вспоминай. Ты! В операционном плане стояла твоя фамилия. Больную курировал тоже ты. Вся статья была тебе быть в тот день за операционным столом. Кстати, а почему там был не ты? И вообще, где ты был? А, понимаю, у Леночки задержался.

-- Я поранил руку, -- задумчиво проронил Павел.

Теперь они оба знали, где состоится последнее рандеву, где они повстречаются, чтобы расстаться затем навсегда...

Времени почти не оставалось. Пробило 20.00.

Павлу требовался час, чтобы доехать до дачи и взять из тайника под туалетом "ТТ", тульский пистолет Токарева, подарок Сергея Сергеевича, и вернуться.

Но и Сиропов хотел явиться на место встречи первым.


Глава XLV


Павел вышел, и Сиропов остался один. Он сидел за широким громоздким столом, навалившись на него грудью, и думал.

Все шло не так. Наперекосяк! И началось это... точно, два месяца назад. С того злополучного вечера, когда он, готовив убийство Куваева, повстречал в полутемном и полупустом больничном коридоре троих -- Павла Родионова, Костю Малова и Тускланова.

Именно с того времени события накладывались друг на друга, как карты в несложившемся пасьянсе, как в сумасбродной пьесе-водевиле. Разве так случается в реальной жизни? Не верится.

Кто заказал Куваева, он не знал, а только предполагал и догадывался и, несомненно, выполняя заказ в больнице, он рисковал быть вовлеченным в расследование и, как следствие, в скандал. Впрочем, риск при более глубоком анализе показался ему незначительным. Но гонорар был предложен -- двести тысяч долларов. По меркам провинциального города -- беспрецедентный, во всяком случае, для Сиропова, который, по сути, все пять лет пока существовал его синдикат, действовал, как дилетант, как фантазер, без налаженных связей с криминальным миром... Небольшая группа "быков", ранее возглавляемая Сидором, скорее, являлась грубым, действующим порою незаконно, но, все-таки, подобием охраны. И дело, в конечном счете, не в деньгах, а в том, что Сиропову -- нравилось. И без этого ощущения он просто не мог бы жить! У него не было чувства всевластия, как у Котова, мнящего себя чуть ли не богом, наделенным правом миловать и казнить, убивать и дарить жизнь. Нет, отнюдь, Сиропову нравился процесс... процесс умирания. Нравилось наблюдать, сравнивать, просто -- присутствовать рядом. Нет, он не прекратит, не бросит. С какой стати! Да, все складывается пока неудачно, но, дай Бог, наладится. .

Сиропов волновался не слишком, но заноза неудачи все-таки засела и свербела, и воспалялась.

Ну что стоило тому никчемному, незаметному и ненужному человечку, которого бог, вероятно, и создал только для того, чтобы потом дать возможность ему умереть, что стоило ему войти в палату и сделать одно крохотное движение своим пальцем и вернуться. И отдыхай, пока не пробил твой час. И никому бы ни пришло в голову брать с его рук пробу на порох. Он же сам вот-вот отдаст богу душу. Посмотрите только на него!

Сиропов хорошо знал и то, как воспринимается эффект присутствия привычного, как не замечают человека в форме. И людская психология не изменилась с тех пор, как этот феномен описали Э. А. По и А. Конан-Дойл. А застиранная больничная пижама  -- та же форма. Прошелся больной по отделению, туда-сюда, до туалета и назад. А может -- просто ноги размять. А может -- врач приписал: поактивнее себя ведите, поактивнее, залежались... Что в больнице привычнее больного -- только доктора, люди в белых халатах. Среди болеющих даже различить мужчину и женщину удается не всегда. Женщинам выдают пижамы и обычные мужские рубашки, а мужчины частенько таскают на себе женины халаты. И это почему-то не кажется смешным, а жалким. Особенное пристрастие к такому стилю выказывают "мочевики". Под халатом удобнее скрыть болтающиеся от пояса банки, переполненные мочой, и... пистолет.

Ах, сволочь! Нет, нельзя иметь дело с такими людьми. Они ни на что не способны. И даже признаться в том, что не способны! А теперь ему, Сиропову, приходится метаться, как пожарнику по горящему зданию, гася вспышки огня и упреждая возгорание. А крохотное пламя, дай ему только время, готово превратиться во все сметающий, пожирающий, неистовый огненный ураган. Отвратительная, гнусная роль. Пять лет успешной плодотворной работы и такая накладка! И как раз -- на самом выгодном контракте. А ведь мысль использовать как исполнителей людей, которых скоро не станет и которым, по существу, нечего терять, пришла ему в голову не случайно. Нет, это был плод работы, исследований, любознательности и анализа, и производное всего того, что он любил. Это было предсказуемое озарение. Да, смерть составляла неотъемлемую часть его жизни, и именно смерть позволила ему самому продлить свой род! Когда-то давно, когда ему было двадцать, и он не мог удовлетворить ни одну из женщин, смотря их живые молодые, дрожащие от нетерпения и предвкушения тела, а его член висел наподобие хобота слона, возможно, он и страдал, он не помнил. Но потом он выяснил, что и его инструмент, не хуже, чем у всех остальных, и способен приобретать твердость и упругость резиновой дубинки, но только рядом с не живым, а мертвым телом... Чьим? Не важно. Пусть это мужчина в расцвете... Или сморщенная бабушка с обвисшей сухой выбеленной кожей. Искореженное тело женщины, извлеченное из-под груды металла. Тела расчлененные, без рук и ног. Рассеченные надвое равнодушной рукой патологоанатома. Девственное тело новорожденного, умершего в секунду своего появления на божий свет. Все равно! И разве его потенция не выше? Да, мертвая ткань питала его либидо, преобразовываясь и аккумулируясь в нем, в энергию жизни. И хотелось жить вечно...

"Ну, что же, пока тебе это удается", -- и он улыбался своей жизнеутверждающей шутке.

И вот теперь Павел Родионов ставит его благополучие на грань. Недоразумение. Нонсенс. Как он посмел вмешаться и разломать стройную систему правильного Сироповского мира? И как он сумел избежать уготованной ему участи? Но он здесь -- живой, здоровый, уверенный в себе, как никогда. Такое возможно? Нет, нет и нет! Так не бывает, потому что не бывает никогда! Абсурд!

Да, определенно, все началось с того самого вечера... Сиропов уговаривал, а Дмитриев не соглашался. Сукин сын! Деньги взял, а отрабатывать -- отказывался. Разве так поступают в Америке, в Японии, в других цивилизованных странах? И жить ему оставалось -- недели, месяц, в лучшем случае -- полгода. Дурак! И того не прожил! И как назло "вмешались" и Павел, и Тускланов. Кто из двоих был свидетелем, времени разбираться не было. Он не соврал Павлу. Интуитивно он чувствовал, что это не Тускланов, но рисковать не мог. Свидетелей быть не должно! Даже потенциальных. И тех, кто видел, и тех, кто слышал. Не должно! Свидетель -- какое мерзкое слово! Почти что -- подглядыватель! И Котов подвел. Первый раз за три года. До этого случая -- все было безупречно, это следует признать. Воистину -- Контролер! Кто из них расслабился и утратил бдительность -- он или Котов? Он позволил ему уморить Сидоренко, просто так, из-за какой-то давней армейской истории. А Сидоренко ему нравился. Сидоренко бы справился! Он был веселый и исполнительный. Но пришлось согласиться. Контролер, в то время, казался, нужнее. Может быть, это была первая ошибка! Пошел на поводу. А вторая? Когда пропал Родионов, неожиданно, необъяснимо -- он не разуверился в своем помощнике. Кто, если не он? И Малова Контролер застрелил по ошибке. Случайное стечение обстоятельств. Жаль? Нет, наплевать. Но это тоже был знак! Он проявил халатность, не перепроверил, не проконтролировал.

Сиропов не сожалел о Косте. Чем он лучше Тускланова? Он не жалел ни о ком, из мертвых и живых. Умерщвленных им собственноручно и сознательно, умерших, вследствие его недостаточного умения и врачебной некомпетентности, убитых по заказу, за деньги, за хорошие деньги, когда убийство, вызревшее в его мозгу, как нарыв, как болезненный фурункул, воплощали в жизнь другие. Его избранники. Они превращали виртуальное -- в реальность, а он наблюдал и радовался, как подросток за монитором компьютера, поглощенный увлекательным миром программ. Ему было жалко только себя. Искренне! До головной боли. До спазмов в сердце. Он, предусмотрительный и умный, вынужден нервничать, беспокоиться, волноваться. Все, чего он достиг, находилось под угрозой. Он работал, думал, претворялся, заискивался. Он неимоверным усилием воли сдерживал внутри себя разрушительные позывы, адаптируя свое больное сознание к нормам морали. Ему удалось сублимировать свое влечение, удовлетворяемое смертью, в любовь к деньгам и власти. Ему удалось совместить свои страсти. Он -- старался. И вот теперь, созданный им для самого себя, мирок рушился. Иллюзия успеха оказалась галлюцинацией! Из-за кого? Родионов -- он кто? Джеймс Бонд? Супермен -- одиночка? Как удалось ему выжить в чеченском плену? Непонятно! Почему его не "замочили" в Верхнем Доле? Что происходит? Неужели он смелее, сильнее и опаснее тех, кто был обязан расправиться с ним. Не верю! Не может быть! Он обычный, такой, как все!

Сиропов постарался отодвинуть настоящее назад и еще раз проанализировать прошлое. Надо ли было затеваться? Что знал Родионов на тот момент, когда Котов, например, перерезал тормозной шланг у него в машине. Оправданна ли была цель? Вдруг  -- все зря? Нет, время не вернуть! Нет смысла об этом размышлять. Сейчас Родионов знает много, слишком много. И он не должен жить. Или он, или я.

Сиропов, наконец, решился. Не первый раз ему придется убить своими руками, не первый. Теперь -- надо спешить.


Глава XLVI


Зажглись городские фонари и вечерняя тьма, на короткое время овладевшая городом, рассеялась, превратившись в полупрозрачные сумерки.

Павел почувствовал легкий озноб и поежился, пряча шею под воротник светлого просторного плаща. Правую руку он держал в кармане, сжимая рукоять пистолета, а левой взялся за ручку тяжелой металлической двери. Он вспомнил, как два месяца назад вот также входил в подъезд своего дома, как оглянулся тогда, чтобы окинуть тоскливым взглядом привычную картину городского двора, необжитого, пустынного.

"Хватит, -- одернул он сам себя.-- Прекрати об этом думать. Сегодня -- все по-другому. И ты -- совсем не тот инфантильный раздраженный интеллигент. Тот человек умер".

Он вошел. Слабенький свет над первым лестничным пролетом. Дальше --плотный мрак глухого, без окон, помещения. Кто угодно мог спрятаться за углом на каждой лестничной клетке, в проеме лифта, в нише, за металлическим каркасом мусоропровода. Опережая идущего снизу, этот умозрительный недруг мог бы подняться вверх или, преступив через бездыханное тело, спуститься вниз и скрыться.

В подъезде никого не оказалось, но на всякий случай Павел решил подниматься пешком. На третьем этаже горела еще одна электрическая лампочка, чудом никем не выкрученная. Необычное голубоватое свечение, исходившее от нее, напоминало естественное освещение в безоблачную звездную ночь. Словно кто-то проломил крышу.

Павел замер на освященном пятачке и прислушался. Никого. По-прежнему ни одной живой души. Хорошо. Еще пара таблеток фенамина, сколько за сутки? Шесть. Нормально.

Чувства его обострились -- обоняние, зрение, слух. Все безграничные, но непознанные возможности человеческой психики, сконцентрировались, преобразились в единый орган, функция которого заключалась в выживании.

Запах подъездной мочи, как всегда неприятный и резкий, разбился на оттенки -- запах женской мочи, мужской, запах крови в моче. Павел удивительным образом приобрел некую животную способность различать... На четвертом этаже преобладал аромат двухдневной блевотины, а на седьмом -- испорченной рыбы, что, завернутая в целлофановый пакет, была свалена под крышкой мусоропровода.

На каждом этаже Павел на минуту задерживался и прислушивался. Тихий шум, доносившийся из-за запертых дверей, бил по барабанным перепонкам, словно тамтамы. Он слышал, как пьяный бас с удовольствием выговаривал матерные слова, как мать мягко журила сына или дочь за школьные отметки, как юноша и девушка, прощались, шепча друг другу на ухо ласковые слова обещаний.

Он поднимался, бесшумно ступая по цементным ступеням и сдерживая дыхание. Как барс по заснеженным склонам Памира. Он не сомневался, решающий бой произойдет здесь и сейчас. Помимо этого он чувствовал, непознанным, неопределенным чувством, что с Еленой не случится ничего плохого. Возможно, просто интуиция. Но сегодня Павел не боялся. Холодное чувство страха, ставшее привычным за последние три месяца, не сковывало его более. Нет! Не было и тяжелой пустоты одиночества, сдавливающей грудь. Он ощущал сопричастность с жизнью десятков, сотен людей. Со всеми теми, с кем столкнулся за период вынужденного бегства, с теми, кого он лечил на протяжении двадцати лет, наконец, с теми, кто находился поблизости -- в этом доме, подъезде, соседней квартире. В любой миг запертые двери могли отвориться и наполнить тишину бетонного колодца обыденными и, как раз поэтому, живыми человеческими звуками. Он поднимался по ступеням и ничуть не удивлялся своей собственной смелости. Наверное, когда-то в его теле жили двое. И один из них -- был малодушный трусливый обыватель, конформист. А вот второй -- тот появился тогда, когда его задели за близкое и дорогое, за то, что оказалось важнее, чем его амбиции, благополучие, его собственная жизнь. Сейчас угроза нависла над теми, кого он любит, за кого несет ответственность. И он не допустит, чтобы с ними что-то случилось. Павел помнил тот животный ужас, который почти поглотил его сознание, когда он бежал по пустой горной дороге, уходящей вверх, а в затылок ему дышали убийцы. Он помнил нервозную боязнь, мнущую сердце, как лист бумаги, когда он сидел за рулем тяжелой неповоротливой "нивы", а та никак не хотела разгоняться. Хотя бы до ста. Словно не желала участвовать в заведомо проигранной игре. Тогда он боялся, но не сейчас.

Наконец, он подошел вплотную к знакомой двери... Он обернулся. В последний раз. Перегнулся через перила и посмотрел вниз. Никого? Пусто!

Он чувствовал себя хорошо. Внутреннее напряжение по-прежнему клокотало в нем. Его била легкая дрожь и противоречивые эмоции бушевали и переполняли его, но совсем иного характера, чем раньше. В сложном компоненте чувств не было и маленькой толики страха. Ему было интересно! Возможно, он чувствовал себя бесшабашным мальчишкой, готовящемся прыгнуть в воду с десятиметровой вышки или юношей, с безумным нетерпением бросающимся на свою первую женщину.

Павел толкнул входную дверь и она, мягко прошуршав, отворилась.

Электрический свет не горел и только окно пропускало внутрь квартиры замысловатую гамму отблесков ночного неба и уличных огней.

Силуэт женщины, расплывающийся в неровном подрагивающем полумраке, возник прямо перед ним. Она сидела на стуле, стоящем в дверном проеме, ведущем на кухню. Ее тело, исполосованное кольцами тонкого капронового шнура, застыло с неестественно прямой спиной и откинутой назад головой. Светло-коричневый прямоугольник клейкой ленты покрывал ей губы, что он так любил целовать. На ее плече лежала металлическая трубка, тускло поблекивающая в лилово-сиреневом свете. И упиралась ей в щеку. Ствол. Тот, кто держал ружье, прятался за косяк.

Павел встретился с Еленой глазами, молча улыбнулся и ободряюще кивнул. Она ответила ему лучистыми искрами из-под ресниц. Все в порядке. Он знал, что ее не сломать.

Самое время все закончить. Еще на секунду Павел задержался на месте. Посмотрел направо... Короткий коридорчик вел в две несмежные комнаты. Налево... С этой стороны находилась кладовая или чулан, там вполне мог укрыться взрослый мужчина. Нет. Никого. Волны опасности исходили из одного-единственного места. Павел двинулся вперед.

"Какой дурак,-- презрительно подумал Павел о том, кто прятался на кухне.-- И как же ты намерен меня убивать?"

Ствол охотничьего ружья все так же неподвижно лежал у Елены на плече.

"Сиропов! Собственной персоной! Я знаю, ты -- там. Профессионал, не имеющий личного отношения ни ко мне, ни к Лене, действовал бы иначе. Определенно! Тем лучше!" -- подумал Павел мимолетно.

Он сделал еще шаг, одновременно смещаясь в сторону и прижимаясь спиной к стене. И выставил вперед правую руку с зажатым в ней пистолетом.

За свои сорок лет Павел никогда не дрался так много и жестоко, как за два месяца, проведенные в горах в лагере чеченских сепаратистов. И вот настал момент, когда это умение ему пригодится. Без драки не обойтись. И это добавило дополнительный импульс уверенности. Расчет Сиропова убить его на расстоянии -- неверен. Сейчас, когда Павел вошел в квартиру и они постепенно, но неуклонно сближались, Сиропов выстрелить уже не успеет. Павел прекрасно это понимал. Он не успеет повернуть длинный оружейный ствол, прицелиться и нажать на курок. Не успеет ни за что! На каждое действие требуется время, доли секунды, мгновения, но время. Этого времени Павел ему не даст. Но Елена все еще находилась под прицелом. Еще шаг вперед.

Они сближались. Павел пружинисто напрягся. В следующий миг, когда он был готов броситься вперед и в молниеносном прыжке выбить оружие из рук своего противника... Инстинкт намного опережал трезвый анализ ситуации. Павел, словно тренированный боксер, отклонил корпус в сторону и упал на одно колено. Он услышал свист пули, рассекшей воздух в нескольких сантиметрах над его головой, и успел заметить кисть руки, мелькнувшую из-за угла на уровне человеческого роста. Стреляет на звук? Нет. Как бы я поступил? Зеркало! Он установил зеркало за спиной Елены, на подоконник, и наблюдал за Павлом с того момента, как он переступил порог. Только сейчас Павлу пришла в голову эта догадка, и он понял, что наступило время стремительных действий. Необходимо опередить Сиропова, не дожидаясь его следующего шага. Он стоял на одном колене, немного наклонившись вперед. Его поза напоминала положение спринтера на старте и, уподобляясь последнему, он выбросил свое тело вперед в неудержимом стремительном порыве.

Ствол ружья отлетел в сторону, разбив оконное стекло. Связанная Елена вместе со стулом опрокинулась навзничь и беспомощно замерла, оглушенная падением.

Такое падение не опасно. Павел это знал, но ее тело оказалось между ним и Сироповым, препятствуя второму броску. И на долю мгновения Павел замешкался, боясь споткнуться или просто задеть Елену ногами. Сиропов, стоящий у стены, справа от дверного проема, надавил на курок.

Удар пришелся в левую половину грудной клетки. Он развернул Павла и отбросил его назад, но с ног не сбил. И хотя левая половина тела внезапно онемела и стала чужой, но правая рука и мозг -- не пострадали. Единственного импульса, прошедшего по цепочке  -- глаза, серое вещество головного мозга, периферические нервы, мышцы правого предплечья -- оказалось достаточно. Указательный палец согнулся, раздался негромкий щелчок курка, перекрываемый звуком взрыва пороха, и пуля со скоростью шестьсот километров в час вылетела из дула... для того, чтобы, преодолев расстояние всего-то в два с половиной метра, сначала пронзить человеческое тело, а затем, расплющиться о твердый бетон стены.

Пуля угодила Сиропову в шею, точно по средней линии, под кадык. Из отверстия полилась кровь, которая пенилась, смешиваясь с воздухом.

Естественный путь потока воздуха был изменен и Сиропов стал дышать в рану. Голосовые связки, оказавшись в вакууме, потеряли способность вибрировать и создавать звуки. Сиропов потерял дар речи и теперь умирал молча. Без жалоб и последних слов. Впрочем, этот процесс продолжался недолго, от силы минуты три. За эти мгновения перед его мысленным взором мелькнул образ, вернее, целая картина, аккумулирующая самое радостное, самое счастливое, что произошло в его жизни, до этих трех минут.

Нина, большая, белесая, лежит на боку, широко раскинув бедра, выставив вперед живот, покрытый внизу густыми черными зарослями, незнавшими, что такое бритва. Она лежит, облизывая и покусывая его член, только что извергший из себя порцию спермы и теперь неуклонно теряющий "прочность", и, обычно молчалива в такие минуты, шепчет испачканными губами: -- Слон, слоненок, слоненок мой.

"Умер Слон", -- хочется сейчас ответить ей Сиропову, но он не может.


Павел отчаянно боролся со своею болью. Он старался сохранить сознание. Мимические мускулы непроизвольно подергивались, и лицо морщилось, будто его кололи иглами или прикладывали к его телу раскаленный металл. Он разжал пальцы правой руки и пистолет упал на пол. Стук, в наступившей тишине, ударил по вискам. Он согнул правую руку в локте, прилагая при этом неимоверные усилия, словно нес в ней гирю, и придавил рану. Только теперь он сумел вздохнуть.

Влажный осенний воздух ворвался в помещение через разбитое стекло. Павел почувствовал, что ему становится холодно. Он понял, что долго не протянет и через несколько минут потеряет сознание. Надо поспешить. Он нагнулся и попытался поднять стул с привязанной к нему Еленой. Попытка не удалась. Он сам едва удержался на ногах, с трудом сохранив равновесие. Тогда он двинулся в противоположный от него угол, где стоял кухонный шкаф.

"Нож! Необходимо найти нож и освободить Елену. Елена..."

Единственная мысль сверлила его мозг. Елена, любимая. На кухне обязательно должен быть нож! Не заглядывая в ящик, где хранились обеденные приборы, он лихорадочно шарил внутри него рукой до тех пор, пока не почувствовал боль от пореза. Он понял, что нашел. Сжимая в ладони лезвие и не пытаясь переложить нож поудобнее, он вытащил свою руку наружу и, пошатываясь, направился к обратно, к Елене. Последнее усилие. Держаться на ногах уже не имело смысла. Павел опустился на корточки, а потом, лег на живот и последний метр, разделяющий его и Елену, преодолел ползком.

"Что у нее с лицом?"

Нижняя половина лица зияла черным провалом. Какой безумец-садист, не пощадив классических линей, удалил ей рот, губы, обезобразив навеки... Страшная мысль на секунду оживила его мозг.

"Черт! Рот у нее просто заклеен куском пластыря".

Окровавленными пальцами Павел подцепил край ленты и безжалостно рванул вверх, освобождая ее нежные губы и возвращая лицу живое человеческое выражение. Это усилие отняло значительную порцию сил, и Павел бессильно замер, уронив свою голову ей на плечо.

Сначала Елена глубоко вздохнула, а затем заговорила. Она старалась не потерять самообладания, но, видя в каком состоянии находится Павел, это давалось с трудом. Ее голос предательски подрагивал: -- Паша, дорогой, развяжи мне руки. Любимый, соберись, пожалуйста. Все будет хорошо, ты только побыстрее освободи меня. Я тебя перевяжу. Паша, ну, пожалуйста, я прошу.

Последние слова она протянула с мольбой и попыталась движением плеча растолкать Павла. Но он и сам уже очнулся. Его взгляд приобрел осмысленность, а губы сжались в тонкую жесткую полоску. Павел перехватил нож за рукоятку и одним резким движением, вложив в него остаток сил, сразу рассек два капроновых кольца, пересекавших Еленино тело на уровне груди.

-- Спасибо, я думаю достаточно,-- быстро произнесла она, еще раз глубоко вздохнула, наполняя грудь до отказа, и принялась неистово двигать всем телом, сбивая и сдирая с себя ослабевшие веревки.

А Павел? Он опять одиноко брел по темному туннелю, безнадежно пытаясь дойти до источника зеленоватого света, мерцающего в конце.


Глава XLVII


"Сестра, безлично улыбаясь, и непрерывно заправляя под накрахмаленную шапочку непослушный локон, повела меня в отделение.

Мы шли и молчали. Это место не располагает к лишним разговорам. Как церковь или, скорее, как похоронное бюро.

Даже в навязчивом запахе, преследовавшим меня здесь с первых шагов, чувствовалась угроза смерти.

Я шла по пустому коридору вслед за своей безмолвной спутницей.

Проходя мимо палат, через распахнутые настежь двери, я видела больных. В основном, это были мужчины. Они лежали навзничь, неподвижно, плотно сжав губы и прикрыв глаза. У многих в венах торчали иглы или дренажи, по которым, из пластиковых пакетов, подвешенных на высоких штативах, по капелькам вводилось внутрь лекарство.

Казалось, что все они умирают. Мне стало страшно. Я вдруг замерзла и машинально ускорила шаг.

-- Не бегите, мы уже пришли, -- голос молоденькой медсестры вывел меня из транса.

Я увидела себя со стороны, словно в кадре старого черно-белого кино, словно душа моя, на секунду, вспорхнула вверх, под потолок и оттуда с любопытством посмотрела вниз.

Мне сорок лет. Одиночество в таком возрасте просто не прилично. В двадцать пять -- нормально. Женщина в двадцать пять -- независима и свободна. Не задумываясь, любая из нас подходила к стойке бара, чтобы, не спеша, потягивая через трубочку легкий коктейль, поглазеть на снующих вокруг озабоченных мужиков.

А сейчас -- я так не могу. Это неприлично и смешно. Молодые самцы с наглыми ухмылками, демонстрируя гнилые зубы и мысли, не стесняясь, будут искать в моих глазах ту же жадную озабоченность. Я не хочу. Пусть мне сорок и я не люблю зеркал, бесстыдно развешанных по стенам.

Ах, чтоб тебя. Пусть! Но я влюблена. А впрочем... Я врач, у меня отличная профессия, я умная и красивая. Позади... Что позади -- длительное и не слишком удачное замужество, несколько непродолжительных романов, иногда веселых, чаще болезненных и ненужных. Это все в прошлом. В настоящем -- взрослая дочь и человек, ничего не обещающий. Ни сейчас, ни в будущем. В общем, мне нечего терять, не о чем беспокоиться.. За каким чертом я бегу, как ненормальная, потею от страха и дышу, как будто взобралась на Эверест. Почему сердце стучит, как молоточек в старом будильнике, трепыхается в груди, как дикая птица, посаженная в клетку, готовая ради свободы изломать свои крылья. Почему до сих пор оно не может успокоиться и насладиться равнодушием. Ну что мне надо? Я знаю, что он жив. И будет жить, и будет здоров. И вновь вернется к жене и работе. А я? Ой, как хочется зареветь, завыть белугой.

Вот черт, как неудобно. Сестра уставилась на меня, как на психбольную. Сколько времени она так пялится, сколько времени я стою перед закрытой дверью, не решаясь взяться за ручку. Впрочем, наплевать. Стою, молчу, значит так надо. Пусть сначала доживет до моих лет, пусть сначала полюбит, а потом разлюбит, потеряет все и вновь соберет свое сердце по кусочкам, пусть попробует, вот тогда и посмотрим.

Я толкнула дверь и вошла.

Он выглядел неплохо. А чего я ожидала -- комы, трупных пятен, обезображенного лица, маски Гиппократа. Я же спасла его! Я! Я перевязала рану, вызвала "скорую", а потом не спала всю ночь, разрываясь между больницей и милицией.

Нет! Он действительно выглядит неплохо. И даже улыбнулся мне. Бледноват, но он никогда и не был краснощеким, разве что, упившись коньяком. Мне кажется, у меня из глаз покатились слезы. Я не ревела тысячу лет, а сейчас определенно реву. Наплевать! Мне просто нравится смотреть на его лицо. Всегда нравилось. И не собираюсь этого скрывать. А молоденькая дурочка за спиной -- пусть думает, что хочет.

Я опустилась на колени, ткнулась мокрым носом ему в щеку и намочила подушку дождем своих счастливых слез".


Глава XLVIII


Яковлев Р.С. ненавидел Родионова П.А. Он ненавидел тихо, про себя, но с каждой минутой все сильнее и сильнее. Они встречались в третий раз. Но цветок ненависти взошел сегодня. Две предыдущие встречи -- не в счет.

Почему ему поручили вести дело, точнее, дела об убийствах в больнице и, соотносящиеся с ним дело об убийстве врача Тускланова? Он догадывался. Он знал, но не хотел в этом признаваться даже перед самим собой.

Руководству показалось, что это еще один "глухарь", а на кого его свалить? Конечно, на Яковлева! Одним глухарем больше, одним меньше -- в карьере Яковлева что изменится? Карьера, начавшаяся рьяно -- провалилась. Зарвался, споткнулся... Где? На ком или на чем? А раз упал -- пните его ногой, наступите обувью на распластанную, ободранную до крови пятерню, плюньте сверху горькой слюной... Так что ли? Получалось, что так. Именно так отнеслись к нему коллеги и бывшие друзья. Неудачник. Раскрытых дел практически нет. Ха-ха! Худший из худших! Он знал, что готовится новое назначение. Ссылка в тьму таракань, но... на кого же вешать новые глухари? И он пока оставался в областной прокуратуре. Пока! До тех пор, пока количество нераскрытых дел не достигнет критической отметки и тогда -- в глушь. Навечно!

В первый раз они встретились с Родионовым, когда убили Дмитриева. Яковлев спрашивал... И что же рассказал ему Павел? Ничего! А когда Павел вернулся из чеченского плена, так называемого, и сам пришел к нему... Был ли он действительно в этом плену? Уж слишком хорошо выглядел, а это было -- три дня назад. Вот теперь -- он выглядит по-другому. И это даже справедливо. Где же он был на самом деле? Не продолжение ли это одной и той же истории, а правильнее, ее начало. Истории, что завершилась в квартире небезызвестной Елены Григорьевны Пироговой. А что сейчас рассказывает Родионов, кривясь от боли и задыхаясь? Пришел. Увидел... Она -- связана. Пусть -- это правда. Но только -- часть! Услышал выстрел. Бросился вперед, на бандита... Поступил в пределах допустимой самообороны? Да, сам ранен, не придерешься. И опять -- некому отвечать. Да, глухари раскрыты. И -- что? Где его, Яковлева, заслуга? А он ведь умный! Он по-прежнему в этом уверен. Он -- очень умный! Пусть его не любят девушки, потому что он не высокий, а наоборот, и толстый. Наплевать. По большому счету -- все они дуры, даже самые красивые, даже те, что навещают Родионова и не замечают его, Яковлева Р. С., даже... Подожди, еще не вечер, и с тобою, Павел Андреевич Родионов, мы обязательно встретимся.

Павел плохо улавливал смысл того, что говорил ему этот неопрятный толстенький человечек. Он спрашивал о чем-то, называл знакомые и незнакомые фамилии, сыпал номерами статей и с наслаждением, как казалось Павлу, смотрел на его кривившееся от боли лицо.

Из их беседы, тянувшейся почти час, Павел четко понял одно, что он -- ни в чем не виноват. То, что он убил человека -- полностью укладывалось в понятие самообороны. И еще Павлу показалось, что следователь этому не рад. Наверное, показалось.


Глава XLIX


"Меня выписали позавчера. С того дня, когда Лена приходила ко мне в больницу, минуло три недели. Я свободно передвигаюсь. Самостоятельно! Грудь побаливает, особенно при глубоком вздохе, но, в целом, ерунда.

Я вышел сегодня прогуляться пораньше. Набережная в это время пустынна. Редкие энтузиасты бега трусцой да владельцы собак, выгуливающие своих любимцев, нарушают утреннюю тишину бабьего лета. Впрочем, нещедрое осеннее солнышко все реже и реже навещает наш усталый, озабоченный город.

Я иду и думаю о себе. Я -- хирург, а у хирургов -- особый менталитет. Это точно! И для этого есть разные причины. Я думаю об этом много, благо времени у меня в последние недели предостаточно.

Каждый хороший и умный хирург всегда считает себя лучшим. И это -- абсолютно правильно. Без этого чувства -- он не хирург. Он не рискнет, не будет бороться до конца, не вытащит с того света безнадежного больного. Все опустили руки, все бросили, а я -- нет! Я его спасу, потому что я -- самый лучший! Пусть это пока не признают, но они -- уже знают. Они -- завидуют! Они? Весь остальной мир! И, в конце концов, об этом прокричат на всю планету, на всю страну, на весь город, на весь район... на всю нашу родную станицу. Это чувство должно быть врожденным. И, конечно, работа накладывает свой отпечаток. Безусловно. Мы часто видим смерть. Иногда медленную, иногда стремительную, но всегда -- некрасивую. Это не добавляет оптимизма. Жизнерадостные хирурги встречаются редко. Чаще -- замкнутые люди, обремененные воспоминаниями. Я, например, за свою жизнь видел пятьсот умирающих людей, может, чуть меньше, или больше. Молодых и старых, очень молодых, молоденьких, и в расцвете сил. Немало! А для многих моих коллег и эта цифра -- мизер. Они сталкиваются со смертью ежедневно. Конечно, я не помню всех. Но я помню девочку, пятнадцати лет от роду, которая погибла от саркомы молочной железы. В этой жизни она не успела полюбить. Помню молодую женщину, которой исполнилось девятнадцать. Она поступила в отделение прямо из родильного дома, где неделю назад родила сына. Огромная опухоль, исходящая из мышц живота, малозаметная во время беременности, и тоже -- саркома, не оставила ей шанса насладиться материнством. Помню мальчика, которому ампутировали ногу. Пока он лежал в больнице, испуганный, несчастный, страдающий, он первый раз в жизни переспал с девочкой, со своей одноклассницей, на больничной койке, в палате. Стоит поблагодарить ее за это. Мальчик уже умер.

Я умею вспоминать. И поверьте, когда такие истории происходят на ваших глазах, когда вы каждый день смотрите этим людям в лицо и берете их за руку -- это оставляет след. И в мозгах, и в сердцах. Поэтому -- у хирургов особый менталитет. Сам выбор профессии хирурга, зачастую, обусловлен некоторым свойством их психики. Это то, что в "определенных" кругах обозначается термином -- мортидо. Прислушайтесь. Красиво звучит. И у большинства хороших хирургов -- оно есть. Мортидо! Это придумал не я. Впрочем, оно есть у милиционеров и бандитов, у водолазов и летчиков, у автогонщиков и альпинистов, у спортсменов, бросающихся вниз, в свободный полет с мостов, скал, небоскребов. Люди с огромным, гипертрофированным мортидо, не подозревая об этом, и, не имея другой возможности проявить свое неосознанное стремление, носятся, как сумасшедшие, по трассам и городским проспектам в своих стареньких авто, разбиваясь, калеча себя и других, умирая на грязных обочинах.

Я иду и в такт движению, боль, легкими ударами изнутри моей груди, выводит свою мелодию. Она еще живет во мне. А мне навстречу спешит Елена, гордая и невозмутимая. Пленительная. Что я ей скажу? Если женщина стремится к спокойной, текущей, как равнинная река, жизни, ей не следует встречаться с хирургом и садиться с ним рядом, на переднее сиденье. Сделайте вид, что вы незнакомы. Пронесите мимо свой классический профиль, растворяясь навсегда в городской суете. Где-то здесь бродят по улицам сотни слесарей и плотников, учителей и продавцов, тихих трезвых ученых, пьяных весельчаков-проводников, строителей, в конце концов. А у хирургов -- особый менталитет. И женщины -- особенные. Потому что мы все, по большому счету, гордые пижоны! Я люблю тебя -- вот, что я ей скажу. Между нами десять шагов, пять, два".

Конец

Послесловие


Несколько месяцев назад, в период работы над этой книгой,

я услышал информацию о том, что в городе Санкт-Петербурге задержан серийный убийца. Им оказался врач "скорой помощи", умерщвлявший свои жертвы, а число их достигло пятнадцати, с помощью смертоносной инъекции. Причины побудившие его к этому? Он не получал сексуального или иного удовлетворения, не завладевал их имуществом. Он просто был рядом -- рядом со смертью. Этот факт я привожу в качестве подтверждения того, что побудительный мотив к действию, коем и является -- мортидо, энергия уничтожения и саморазрушения, существует. И боюсь -- внутри каждого из нас. Безусловно, описание проявления этого чувства ли, свойства ли -- утрированно мною до предела, то есть до степени некого черного юмора. Именно так следует отнестись к присутствию в тексте многочисленных жестоких сцен насилия. Впрочем, думаю, что именно переизбыток натуралистического скрупулезного описания превращает мое произведение в спасительную фантазию. Но с другой стороны... Еще раз позволю себе сослаться на работы вышеупомянутых З. Фрейда, Э. Берна, Ж. Годфруа, на работу американских исследователей психологии человека Р. Бэрона и Д. Ричардсона "Агрессия" (издательство "Питер Пресс", 1997) и привести еще две цитаты из Э. Берна: "На обычном языке либидо -- это энергия воли к жизни, сохраняющей род; мортидо -- энергия воли к смерти, сохраняющей индивида, если объектом ее является подлинный враг". И следующая мысль: "Мортидо также может быть сублимировано; это происходит, например, у резчиков по камню, плотников и шахтеров, которые создают прекрасные и полезные вещи, атакуя неодушевленные предметы. Одной из полезнейших сублимаций мортидо служит хирургия".

Так что же сублимировал в своем бессмертном творчестве неповторимый Микеланджело, какую силу из двух клокочущих в его душе? А великий русский хирург С. С. Юдин, пионер переливания (внимание!) трупной крови? Что было в них сильнее? Не знаю.


? Соединение молочной железы и мышцы -- рыхлое, неплотное. Эта зона почти не содержит сосудов, и если хируг, как говорится, попал в слой, он может позволить себе работать на этом этапе очень быстро.

?? Именно здесь расположено множество лимфатических узлов, связанных между собой сетью тоненьких, практически не различимых для невооруженного взгляда, лимфатических сосудов. Именно по ним раковые клетки разносятся по всему организму, попадая в другие органы и ткани. В первую очередь, поражаются легкие, печень, затем, головной мозг и кости. В новом органе-доноре злокачественные клетки начинают делиться, с геометрической прогрессией увеличивая свое присутствие в человеческом теле, разрушая при этом здоровую ткань, нарушая процессы жизнедеятельности, обусловленные функционированием пораженного органа. И каждая новая опухоль обладает все той же страшной способностью -- воспроизводить все новые и новые клоны себе подобных. И тут -- за ними не угнаться.

? Радикальная мастэктомия, то есть полное удаление молочной железы, включающее обязательное удаление большого блока клетчатки и лимфоидных структур -- сложная и неординарная операция, относящаяся к разряду сосудистых.


? Ф. Рабле.

? В действительности, одна минута на одного пациента -- довольно много. Некоторые доктора, и таких было большинство, обходят все три отделения за тридцать -- сорок минут, перепоручая многие свои врачебные функции сестрам. -Жалобы есть? Нет? И не надо! - быстро, громко, агрессивно произносит дежурный врач заученный монолог, вбегая в палату. На это обычно уходит три секунды. Далее следует синхронный поворот кругом, врача и сопровождающей его сестры -- и они покидают палату. Но самое парадоксальное заключается в том, что в подобном отношении к своим обязанностям больше пользы, чем вреда. Ну хотя бы просто потому, что основные назначения и контроль за состоянием больного должен осуществлять лечащий врач. Именно он должен думать, анализировать и беспокоиться о том, чтобы ничего непредвиденного с его пациентами не происходило. А остальным -- не следует вмешиваться.


? Работа с документацией, с "историями болезней".

? Видимо, здесь имеет место оттенок, определяющий профессиональную принадлежность. Киллер, killer -- профессионал, как рабочий или служащий, а убийца, murderer -- художник.


? Шприцы в больницах подлежат контролируемому уничтожению, как приспособление, которое могут использовать наркоманы. Инструкция, регламентирующая их учет и способ утилизации, наверное, относится ко времени -- всего несколько лет назад -- когда одноразовый шприц еще не продавался в каждой аптеке за рубль, а был роскошью для богатых или состоятельных пациентов -- дорогим удовольствием.


263