# Одинокие

Константин Борисович Кубанцев

Два замечания от автора


Дамы и господа! События и действующие лица этой драмы вымышлены. Любые аналогии, выведенные Вами, не корректны. Но если Вы все-таки находите, что кто-то из героев моего романа списан с Вас... Поверьте, это - тщеславие, ваше маленькое неудовлетворенное тщеславие.


Люди - смертны и поэтому умирают.

Вслед за этой банальной истиной напрашивается такая фраза: "А у нас, в России, чаще". Но, конечно, нет. Конечно, это не так. И в России, как и везде, умирают все, то есть - сто процентов людей. (Но у нас почему-то раньше. И это - неприятная правда. Но самое главное, что - все). И это - очень обычно. Да, смерть - самая обычная вещь на свете. Поэтому я об этом пишу. Точнее, не об этом. Если, и в самом деле, стараться быть точнее, то просто следует констатировать, что многие из действующих персонажей моего романа умирают. Ну и что? Обычное дело.

Кроме того, люди вступают между собою в половые отношения - взрослые мужчины и женщины. Большинство делают это сотни и тысячи раз за свою жизнь. Кто-то - каждый день, кто-то - через день, некоторые - реже или - еще реже. Но и в этом нет ничего необычного. И когда я описываю сцены, по ходу которых нагие женщины отдаются нагим мужчинам, я не надеюсь кого-либо чем-нибудь поразить. Я пишу о непростом, но обычном Акте, что исполняется и повторяется изо дня в день, из года в год, из века в век. И только благодаря нашей склонности к этому Действию - человеческий род продолжается. Я много об этом написал?

Есть еще одна мелочь, которую я хотел бы разъяснить. Дело в том, что я придерживаюсь неправильной, как видно, точки зрения на то, что процесс - а рассказываемая история - это процесс в том понимании, что сама жизнь есть некий непрерывный процесс... так вот, процесс (или, другими словами, история в своем развитии) занимателен сам по себе. Не по своему конечному результату, а именно - в развитии!.. А чем закончится? Да разве это важно. Разве важна самая последняя фраза: они жили долго... Разве? Но, наверное, я не прав. Что делать. Но именно поэтому - потому что я не прав, кое-кому покажется, что некоторые персонажи, промелькнувшие на страницах, будто бы и ни при чем, а сюжетные линии - недописаны, словно я о них позабыл раньше времени. Нет, не позабыл. Просто наша жизнь есть череда эпизодов, а время - дискретно до такой степени, что выпущенная стрела висит перед нами в воздухе...


Часть 1. Отсчет времени


## Глава 1. Убийство


Сентябрь, 2000.

Шел дождь.

Прозрачные нити воды вуалью падали на лицо, растворяя слезы. Она плакала и не замечала, что плачет. Ей казалось, это всего лишь дождь.

Она стояла на по-сентябрьски побуревшем газоне под корявым раскидистым вязом уже три часа и, конечно, промокла до нитки. Скудная листва не защищала от холодных потоков, а зонта у неё не было, да и обе руки были заняты: правую руку она опустила в потертую кожаную сумку и держала там, левой - прижимала эту сумку к животу.

Она ждала и чувствовала себя все хуже и хуже. Дважды её вырвало. Сил отойти в сторону, чтобы извергнуть желудочное содержимое куда-нибудь в укромное местечко, не было, и она сделала это прямо себе под ноги.

Брызги отвратительной кашицы зеленоватого цвета с едким кислым запахом попали ей на чулки, остались у неё на подбородке - ей было все равно. Дождаться! Эта мысль набатом стучала по вискам. Временами она начинала покачиваться: вперед - назад, вперед... и что-то шептать потрескавшимися губами. Молитву?

Прижавшись к тротуару и плавно притормозив, неподалеку остановился автомобиль.

Из него выскочил шофер. Сначала он профессионально огляделся, только затем раскрыл широкий зонт и распахнул правую заднюю дверку, впустив вовнутрь черного болида прохладный воздух, насыщенный влагой.

- Все в порядке, Сережа?

В голосе, прозвучавшем из глубины салона, не было тревоги, но нечто необычное в интонации присутствовало - пожалуй, тоска.

- Дождь. Бродяжка под деревом, - начал описывать Сергей то, что видел, - ...укрылась там. А вообще - никого. Вас проводить, патрон?

Пассажир уже выбрался наружу.

- Нет. Спасибо. Дойду, - мужчине было лет сорок. Правильные черты широкого открытого лица, выпуклый лоб под неровной, с заметными залысинами линией волос, зачесанных назад широкой свободной волной, волевой и даже, пожалуй, тяжелый подбородок, умные глаза... Он был одет в длинное легкое пальто без пояса и выглядел утомленным. - Завтра, как всегда, к семи. Привет.

Он закончил разговор полукивком, вялым движением левой кисти закрыл дверь машины и, перехватив у своего шофера ручку зонта, не оглядываясь, пошел по направлению к двухэтажному коттеджу, сложенному из красного кирпича, возвышающемуся над трехметровой оградой и выделяющемуся на этой улице красивой черепичной крышей, такой же красной.

"Вольво 940" бесшумно развернулась и, мягко шурша шинами по мокрому асфальту, покатила прочь, с каждой секундой набирая скорость.


Она по-прежнему стояла на том же месте.

Одутловатые щеки контрастировали с запавшими висками, обтянутыми истонченной желтой кожей, через которую просвечивали извитые голубоватые сосуды, неровно пульсирующие. Мокрые сосульки волос жалко прилипли к черепу. Глаза, освещенные изнутри безумным огнем, закатились в глубь глазниц - верхние веки, отяжелевшие и распухшие, словно они накопили в себе гной, непрерывно подрагивали, водимые тиком, а нижние, отвалившись наружу и образовав под собою мощную неприятную складку, изменили их правильный разрез. Её глаза напоминали взорванные фрегаты. И подсохшие следы от уголков её рта.

Смотря под ноги и аккуратно лавируя между лужами, он прошел метров двадцать и поравнялся с нею.

Очень медленно, словно преодолевая космические перегрузки, женщина пошла - шаг, другой, третий. Она переступила низенький бордюр и оказалась на тротуаре у него за спиной. И снова силы покинули её, и она остановилась.

Удивительно, он вдруг что-то почувствовал. Он обернулся и машинально шагнул к ней навстречу. В этот момент их глаза встретились. Он успел рассмотреть в поблекшей голубизне спрятанную там боль, печаль, увидеть, как расширились ее зрачки, и, оттеснив пеструю радужную оболочку на периферию, заполнили все пространство черным, выгоревшим, превратили два чистых прозрачных озера в бездонные колодцы. Её глаза? Нет, это были чужие глаза. Мертвые. Принадлежащие мертвому человеку.

Он узнал её: - Ты?

- Александр, это не то, что ты подумал, - оборвала его она.

Он видел, как она поднимает и протягивает ему свою сумку. Зачем? А было ли время на удивление? Мало вероятно. Конечно, нет. Под перестук дождя. Дождь словно выговаривал кому-то и возмущался. Налетающий ветер с трудом переворачивал отяжелевшие намокшие листья.

-Как ты здесь очути... - он не договорил. Мокрый асфальт понесся навстречу ему со скоростью реактивного лайнера.

Выстрела он не услышал. В следующий миг он будто бы поскользнулся. Он вытянул правую руку вперед, пытаясь остановить эту стену, темную, серую, что неудержимо надвигалась на него и была готова раздавить его, расплющить, и упал.

Потом он лежал на правом боку, положив голову на правое плечо, а левую руку бессильно спустив между бедер. Его одежда: пальто, шерстяной свитер, рубашка - вбирала в себя влагу дождя, и он удивлялся тому, что вода была горячей. А каждая попытка набрать воздух в легкие - не удавалась.

Она робко, даже испуганно подошла к нему и тихо, но в то же время как-то очень отчетливо, выговаривая каждую букву, повторила: -Нет, Саша, это не то, что ты сейчас думаешь.

"А что? Скажи! Почему? Зачем? Скажи! Объясни! Тебе нужны деньги? Я уже... Я дам! Я помогу тебе! Скажи, что... Но нельзя же так", - ему хотелось кричать, объяснять, доказывать, но он только беззвучно раскрывал рот в судорожной попытке вдохнуть, а его легкие - сдутый воздушный шар, высвистывали из раны в правой половине груди красно-розовые пузыри.

-Нет, не то, - произнесла она в третий раз.

Теперь она знала, что плачет. Жалость, гнев ли, ненависть или все эти чувства вместе залпом вонзили ей в сердце свои отравленные острия и причинили нестерпимую боль? Или физическая боль недуга, невыразимая по-другому, а только в неудержимом потоке соленой влаги, и во всхлипах, и в неровном ритме дыхания, отнимающем последние силы вместо того, чтобы наполнять уставшие органы животворящим кислородом, так терзала её тело? Или печаль, нахлынувшая внезапно? Или что-то еще: неясное, неопределенное, смутное - было причиной её слез?

Она уронила сумку, пробитую пулей, себе под ноги, но будто бы и не заметила этого, и, не разбирая дороги - едва не наступив на его раскрытую ладонь, пошла против косых холодных стрел осеннего дождя.

Слезы текли сами собой - крупные, как сочные спелые виноградины.

Следы блевотины на её лице постепенно исчезали, смываемые дождевой водой и слезами.


С другой стороны улицы, не от поворота, где она устьем ручья вливалась в главное русло - в центральный городской проспект, носящий славное имя генерала Родимцева, а со стороны противоположной, то есть от угла ближайшего дома, вышла женщина - и как раз в то время, когда Александр, повинуясь неосознанному порыву, обернулся. И три фигуры, как три точки, через которую проведена воображаемая прямая, заслонили друг друга.

Та, присоединившаяся к происходящему действию последней, была одета в просторный светло-коричневый плащ с капюшоном - и он скрывал её лицо под своею тенью, и в отличие от мужчины и женщины, в упор смотрящих друг на друга, она видела обоих. Она-то выстрел услышала!

Он прогремел, и будто кто-то одним ударом забил ей в череп дубовый клин и, разорвав барабанные перепонки, оглушил - пбум! И безжалостно вонзилась в память острая заноза - пбум. Зарубка, что останется навечно. Пбум! Маркированные клеточки, поврежденные нейроны, а в них - год, месяц, число, час, минута. А тишина вслед за выстрелом, гнетущая, безразмерная.

Но чуть раньше, или ей показалось, что раньше, а на самом деле позже, из хаоса всевозможных звуков, окружающих её, она вычленила и извлекла еще один. Тот пролетел, проскользнул рядом и скрылся где-то позади неё, свернув за угол, - звук был высоким и опасным, как трещотка гремучей змеи. Пс-с. Коротким. Псс, псс. И кто-то невидимый прикоснулся к её щеке сухим шершавым языком. Лизнул.

Она вздрогнула. Её пальцы непроизвольно сжались в кулаки... И, охнув, она опустила руки, что держала на уровне своего лица, вскинув вперед. Теперь - опустила. А он стал падать. И ей показалось, что даже раньше, на сотые доли секунды раньше, чем прогремел выстрел.

В её голове все еще звучал тот страшный, резкий и пронзительный звук. Он перекатывался внутри её черепа - тот был пуст и высушен - дробился там на тысячи мелких, скребущих, а потом вновь, наподобие сотен ручейков по склонам гор, что собираются в мощный поток, чтобы дальше, где-то в просторах широкой долины, нести свои воды вместе, сливался в один, в нестерпимый... Но женщина уже опомнилась. Она метнулась в сторону, в спасительную тень здания, и, уплощаясь своим телом, каждой его выпуклостью и округлостью, до изображения на листе - не более, вжалась в эту тень и в эту стену, и слилась с ними, и превратилась, и стала... оспой, чумой, холерой, неприкасаемой индийских каст.

* * *

"Место выбрано удачно", - похвалила она себя.

Бетонный забор, что тянулся вдоль всего недальнего расстояния улицы, был составлен из больших квадратных плит с неровной поверхностью, соединенных между собою ржавыми оглобинами внушительных размеров, и огораживал довольно обширную площадь, принадлежащую какому-то строительному тресту: то ли неухоженный одичавший сад, то ли заброшенный разросшийся парк. Плиты смыкались неплотно. На их стыках были видны широкие щели-бойницы. Вот одна-то из них и стала пунктом наблюдения - через оптический прицел видно предостаточно.

Автомат АС (автомат специальный - длина с откинутым прикладом 604 мм, а со сложенным 385 мм; масса, без патронов и прицела, менее двух килограммов, а точнее 1,95; емкость магазина - 20 патронов, последний, естественно, отъемный, секторный, с двухрядным расположением патронов; ударно-спусковой механизм, позволяющий вести как автоматическую, так и одиночную стрельбу; и, разумеется, надульный глушитель) ...автомат, предназначенный для ведения бесшумной и беспламенной стрельбы на дальность 400 метров с использованием 9 мм патронов с бронебойной пулей, эффективной для поражения живой силы, защищенной противоосколочным бронежилетом или стальным листом толщиной до 5 мм, вылетающей с начальной скоростью 270 м/c, - удобно и привычно лежит на левом предплечье, упираясь в плечо.

Оружие только что использовано по назначению.

Сложив приклад, отсоединив магазин, оптический прицел и глушитель, она спрятала сам автомат и его составные части в большую брезентовую сумку и легко перекинула её через плечо. Затем обеими руками поправила волосы... Она просто натянула их поглубже, как шляпу, чтобы не сдуло ветром, - и стало ясно: на ней парик. Потом, укрывая нижнюю половину своего лица ладонями, сложенными ракушкой, закурила сигарету и в последний раз посмотрела на улицу из-за своей засады.

- Черт! - выругалась она шепотом. От стены отделился силуэт. "Женский? Да! Кто она?"

Сначала - едва, затем - неуверенно, замирая и запинаясь, женщина в плаще заспешила, засеменила: быстрее, еще быстрее и побежала, осознав, наконец, что время - здесь и сейчас - в этой конкретной точке земного шара для неё есть величина убывающая.

...Бежала: обе стопы шли от линии бедер вовнутрь и пересекались на воображаемой прямой. Цокали острые каблуки. Учащалось дыхание. Капюшон, напоминающий о монахах-капуцинах, о секте белого братства "ку-клукс-клан", забирая в себя встречный ветерок, раздувался парусом. Кем же возомнила она себя? Анжеликой, бегущей по ночному Парижу? Шахерезадой, спасающейся от жестокого везиря, которому надоели её сказки? Нет. Мумией. Бежала, держа правую руку в кармане, сжимая во вспотевшей ладони пистолет. Совсем небольшой, похожий на игрушку, на зажигалку.

"Бежит. Будто косу заплетает, - усмехнулась та, что стояла за забором. - Эх, все-таки ограниченное поле зрения - существенный недостаток! И не хорошо, не правильно, не профессионально! Лучше было бы мне взобраться на дерево и оттуда - наблюдать и действовать. Впрочем, и это не идеально. - Она вздохнула и затянулась, обнажив скулы. Стало заметно, как она худощава. - Но неважно, - продолжала она размышлять. - По большому счету, совсем не важно! Свидетель? Если эта девушка, и в самом деле, посторонний свидетель... Что ж, и она станет действующим персонажем! И необходимым, и полезным".

Докурив, она затушила окурок о бетон, но не швырнула его на землю, а положила в целлофановый пакетик, видно, специально припасенный к этой цели, - в нем уже лежало несколько таких же безжалостно раздавленных бычков, не годных ни на одну затяжку, аккуратно свернула свою импровизированную пепельницу, положила в ту же необъятную сумку и широким решительным шагом пошла по отяжелевшему грунту. С каждым шагом к её ботинкам прилипало несколько граммов мокрой земли, а полы её длинного плаща, также изрядно вымокшего, задевая кусты и высокую траву, пачкались - покрывались серыми, коричневыми и черными пятнами, не ровными в своей геометрии.


Александр застонал. Женщина нагнулась и подняла валявшуюся на мокром асфальте сумку. Не отрывая взгляда от раненого, лежащего на тротуаре, и, не заглянув вовнутрь, точно зная, что - там, она запустила в нее руку... В следующий миг в ней оказался марголин - большой, черный пистолет. И хотя он, в общем-то, не казался громоздким или тяжелым для её кисти, поднимать его в этот раз нужды не было никакой.

Она направила ствол ему в голову.

Он закрыл глаза.

Плавное усилие указательного пальца...

Он опять не услышал выстрела.

Пуля пробила левую теменную кость и, неся на себе микроскопические частицы волос, кожи, крови и костной пыли, вошла в мягкую ткань головного мозга. Вращаясь по оси и постоянно увеличивая свою амплитуду, она прожгла в нем широкий туннель и ударилась в череп изнутри, но не разбила его, а, отскочив от препятствия, как мяч, закружилась, завертелась в замкнутой полости, превращая вещество мозга в кашу, и, наконец, нашла для себя "слабое место" и вышла наружу через левую глазницу, взорвав глаз, словно под ним была заложена крошечная бомбочка. И кровь обильно залила лицо.

Двадцать третье сентября. Мир прекратил свое существование в девятнадцать тридцать.

Пальцы, сжимающие рукоять пистолета, разжались. С негромким стуком марголин упал на землю.

Она развернулась, так и не посмотрев на него из-за плеча в последний раз.

Очередной порыв ветра ударил в зонт, недавно выпавший из руки покойного, лежавший доселе в стороне, в двух шагах. А потом - еще раз. Как в щит на поединке и сломив сопротивление, покатил черный капроновый купол коротким полукругом вокруг его оси - его же ручки и, развернув вогнутой поверхностью на себя, подхватил, поволок и отбросил подальше.


* * *


Александр очнулся. Первая мысль, что пришла ему на ум, - его разбудил звук. Кто-то постучал в дверь? Нет, не то. Звук был необычным. Он усиливался, становился громче, резче, быстрее, будто его источник все время приближался.

"Напоминает стук кастаньет, выбивающий ритм фламенко", - удивился Александр.

Он уже успел оглядеться. Он лежал не в постели, а на асфальте, прямо в центре широкой дождевой лужи, посередине улицы. Было светло, и хотя что-то, наверное, попало ему в левый глаз - этим глазом он сейчас видел определенно хуже, чем другим, тем не менее, все предметы, окружающие его, были видны, на удивление, четко, ярко и даже как-то объемно - казалось, что всё вокруг стало вдруг выпуклым, переполненным своей напряженной сутью. Свет же лился, как ему и положено, сверху. Он был серебряный и мягкий.

Александр встал. Улица была ему знакома. Здесь он живет, вспомнил он.

По ней сновали люди. Они проходили мимо и не замечали его. Брызги из-под их каблуков порою падали ему на брюки - наплевать.

Идти домой ему расхотелось, и, развернувшись, он направился в сторону противоположную. Не дойдя до поворота, он подошел к маленькой пристани, что приютилась тут, на дороге, будто обычная аптека. Не отвязывая лодку и не беспокоясь о веслах (и уключин-то не было), он забрался в неё и оттолкнулся...

Лодка плавно сместилась к фарватеру.

Серебряный свет начал блекнуть.


## Глава 2. Спальня с картинами


И не кабинет, а так, одно название. Табличка с фамилией на фанерной двери. Два стола встык. Три стула. Металлический несгораемый шкаф: большой, неровно-угловатый, облезлый. Еще один шкаф, для бумаг. Тот завален картонными папками: толстыми или тонкими, потрепанными или новенькими. (На них на всех одинаково густой слой серой пыли). Старенькая пишущая машинка. Чайник. Тесно, жарко.

Чайник кипел.

-Убийство, Ростислав Станиславович, - устало произнесла Зина, аккуратно положив телефонную трубку на рычаг.

- Суки, - откликнулся Яковлев, подтверждая, информацию - услышал.

Поймав курсором крест, означающий - закрыть файл, он щелкнул по нему мышкой, обеими руками потер виски и вопросительно посмотрел на Зину.

- Машина будет! - сообщила Зина хорошую новость, прибереженную ею напотом.

- И чая попить не успеем, - только произнеся эту фразу, Яковлев ощутил - во рту и в самом деле пересохло.

Впрочем, хотелось Яковлеву не чая. А разговаривать ему не хотелось совсем, но...

- Ну, кого? Кого там, буквально, грохнули? - спросил он через силу.

- Господина Терехова. Известного в городе предпринимателя, - охотно ответила Зина. -Вам повезло. Дело, вероятно, станет громким, - добавила Зина искушающе и в то же время язвительно.

- Посмотрим, - на этот раз Яковлев посмотрел на Зину. Презрительно.

Бог обделил Зину ростом. Она была почти коротышкой - метр пятьдесят, пятьдесят два. Помимо этого недостатка, Зина была умной и наблюдательной, и умела это скрывать. Еще она была толстой и неуклюжей, как валенок, говорили про неё, и близорукой. Но за толстыми линзами, вставленными в уродливую оправу, пряталось миловидное личико и карие лучистые глаза. И слава Богу, Яковлев этого не замечал. Она почти нравилась Яковлеву. Она не вызывала у него раздражения. Ну, если только самую малость. А про серебряную серьгу в виде двух сердечек, прислоненных друг к другу, одно - побольше, другое - поменьше, что была вставлена у неё в пупок, Яковлев и не подозревал.

-Чего там. Заказное, поди. Глухарь!

-А если нет?

-Посмотрим, - ворчливо повторил Яковлев.


-Заждались Вас, Ростислав Станиславович, добрый вечер.

Пожилой опер не скрывал своей радости. Он появился на месте убийства первым и вот уже битых два часа занимался тем, что отгонял от мертвого тела праздных зевак. И хотя любопытных было немного - улица, где произошло преступление, была тихой: три или четыре частных коттеджа да где-то в конце её ларек, торгующий сигаретами и пивом, - это занятие ему порядком надоело. Да и свою работу опер выполнил: он опознал убитого - так совпало, он знал его в лицо, и вызвал на место происшествия группу криминалистов, не испоганив своей собственной суетой улики, вещдоки; не затоптав следы, не тронув мертвого. Теперь он законно хотел домой.

- Я больше не нужен, Ростислав Станиславович? Я пошел?

- Иди. Спасибо, Максимыч, - пробурчал Яковлев.

Проводив взглядом удаляющуюся спину в синем кителе и позавидовав оперу, который по пути домой уж наверняка забежит кое-куда погреться горячительным, Яковлев прошелся вперед и, подойдя к трупу, попробовал заглянуть мертвецу в лицо.

Не получилось. Голова убитого была развернута боком. Правой щекой он прижимался к земле, а вся левая - была обильно залита кровью.

Бросалась в глаза развороченная глазница.

Яковлев подумал, что стреляли сзади, а это - выходное отверстие, но тут же обратил внимание на рану посередине теменной кости, и тоже левой. Эта рана - не рана, ранка - практически точно соответствовала размеру пули. Он задумался, пытаясь объяснить это несовпадение.

"Нет, стреляли не сзади..."

Капельки холодной воды упали ему за воротник, он поежился и мысленно выругался: "Черт возьми! Торчать под дождем... Разве я обязан?"

Он еще раз посмотрел на труп.

"Значит, выстрел в голову был произведен в тот момент, когда лежащий человек... да, именно, лежащий на земле, на этом самом месте... повернул голову", - догадался он и, поежившись, отошел от тела.

Контур мертвого тела уже обвели мелом: по мокрому асфальту, по лужам, (о, недолговечный, эфемерный труд). Теперь - все ждали фотографа. Он снимал, меняя ракурс и диафрагму. Но, наконец, и он закончил свою работу. Труп переложили в УАЗ, что подъехал еще час назад, и следственная группа, включая трех криминалистов-экспертов, врача, двух оперов из прокуратуры города, двух сержантов-водителей и Зину - следователя-стажера, плавно перебралась в дом. Последним туда вошел Яковлев.


* * *


"Плыву", - безмятежно констатировал Александр. Ничто не поразило его, не потрясло. Надо было поступить так раньше, подумал он, хорошо ведь. Порывшись в карманах, он достал сигареты, проверил - сухие ли, и закурил.

Причал - некая точка отсчета - исчез в наступающем сумраке, да и очертания берегов скрылись там же. Он посмотрел за борт. Поверхность воды была ровной, гладкой, как крышка рояля.

Впечатление о том, что время остановилось, стало полным.


* * *


"Обстановочка", - неопределенно подумал Яковлев, очутившись внутри.

"Супер!" - воскликнула про себя Зина.

"Ясно, за что грохнули", - подумали все остальные.

Кресла, стулья и столы, диваны, диванчики, пуфики. Телевизоры в бойницах стенок и горок: сколько их - не сосчитать. Шикарные светильники и люстры. Бар. За баром - зеркальная стена (количество многообразных бутылок на её фоне удваивалось, утраивалось и даже пугало). Вазы. Вазы: большие, как амфоры, стояли на полу, поменьше - на тумбочках, вазочки, совсем крохотные, тонко разрисованные ручной вязью, - повсюду. Хрустальные, напоминающие своими стремительными линиями сияющие льдом скалы. Фарфоровые, они - молочно-белые, светящиеся, как женская кожа, голубизной изнутри. Медные. Бронзовые, покрытые чеканкой. Из дорогих и редких сортов древесины: томно-желтого, красного, черного, коричневого цветов, с неповторимыми узорами собственной внутренней структуры, что была видна через плоскость среза.

Вазы.

Вазы без цветов.

И несколько картин.

И все-таки дом казался пустым. Необжитым. Одиноким. Осиротевшим. Он не был запущенным, нет. Идеальная чистота присутствовала в каждой комнате, в каждом коридоре, в каждой ванной, а их было четыре, на обеих кухнях.

Дом без хозяина. Холодный. Пустой.

Ясно, что в нем не жили.

Точнее, жили в трех комнатах на первом этаже.

Яковлев взял фарфоровую вазу, одну из тех, что была размером поменьше, и, небрежно повертев, сердито поставил её на место.

- Безделушка, хм, - презрительно хмыкнул он, - мещанство.

- Начнем? - спросил один из экспертов Яковлева.

- Да, - кивнул Ростислав Станиславович. - Оружие, наркотики, документы, отпечатки.

Перечислял, растягивая фразы паузами, будто что-то жевал - его никто не слушал.

Эксперты, трое молодых ребят, все - не старше тридцати, сами прекрасно знали, что от них требуется. Методично и педантично они делали свою работу: осматривали, обыскивали, фотографировали, маркировали; щедро сыпали вокруг, будто сеяли, а потом отметали прочь серый воздушный порошок - снимали отпечатки пальцев с предметов, с дверных ручек и косяков и, переходя в следующую комнату, предполагали, что и там они не найдут ничего существенного: ни оружия, ни наркотиков, ни взрывчатки, пахнущей рыбой, ни смертельных ядов в пузырьках из-под корвалола, ни видеокассет с "банными приключениями" власть предержащих... Нет. Заведомо! Разве что... что-то среди личных бумаг? А вдруг? Но и там - ничего.

"И не рассчитывал, - думал Ростислав Станиславович, просматривая листок за листком: счета, копии накладных, прайсы, описание оборудования, приглашения на выставки, ярмарки, презентации. - Не интересно! Мусор!"

В том, что убийство заказное, он не сомневался и обнаружить в доме что-либо указывающее на исполнителя не надеялся. Да вообще не надеялся хоть что-то найти.

Правда, один факт мозолил глаза и, более того, вызвал недоумение - на пистолете, найденном у тела, остались хорошие отпечатки. Почему? Или убийца не был профессионалом? Нанимают и любителей. Или, напротив, был настолько уверен в себе? Или, что представлялось наиболее вероятной версией, "пускал" его, Яковлева, по ложному следу.

"Не на того наткнулся, разберемся", - думал Яковлев, вбирая в себя факты. Вот когда они "горячие" - остынут, разрозненные и перемешанные - улягутся, он рассредоточит их по ячейкам своего мозга, равномерно заполнит оба полушария и начнет анализировать, начнет вычерчивать схемы, составлять таблицы, чтобы, отбросив ненужное - плевелы, оставив важное - зерно, уродить истину.

Он встал из-за стола и не торопясь сделал круг.

Рабочий кабинет. Широкий офисный стол. Раньше такие столы называли письменными. Кресло с высокой спинкой, обитое натуральной кожей. Книжный шкаф - в нем преимущественно специальная литература: строительство, экономика, маркетинг. Два компьютера на специальных подставках-тумбах с выдвижными полками и свободное, не занятое, не загроможденное пространство, создающее настроение.

Вспомнив тесное, душное помещение, знакомое до тошноты, Яковлев позавидовал.

Он прошел в спальню. Там хозяйничала Зина. Распахнув сразу все створки платяного шкафа, она с интересом рассматривала белье. Женское.


Вот в этот самый момент в квартире, расположенной на другом конце города, раздался телефонный звонок.

Не перебивая, Аристарх Генрихович Ученик выслушал все, что сказал ему его абонент, положил телефонную трубку и глубоко и скорбно задумался. Затем, высвободив свой кулак из-под своего подбородка, он ударил им по столу. Удар получился не сильным, но трубка, еще хранившая тепло его широкой ладони, жалобно ёкнув, соскочила с аппарата.

Обращаясь к невидимому собеседнику, он произнес-пообещал: - Помогу. Все равно помогу, жалко же. Ведь он её любил.

Яковлев и сам обратил внимание - в спальне чувствовалось женское присутствие.

"Уже кое-что! Шерше ля фам! Вот она - проверенная временем истина. Белье - это не просто "приходящая" женщина, на час, на вечер, на ночь. Белье - это отношения".

Он непроизвольно втянул носом воздух и уловил благоухание. Аромат. Чего? Какой? Что он напоминал? О чем? Духи? Вино? Цветы? Экзотические фрукты? Естественный запах кожи, тела? Сказать было трудно. Он был зыбким, неровным, растворяющимся и исчезающим, накатывающим порывами и волнами, легким, сладким, горьким, острым, необузданным, притягательным, возбуждающим.

"Ну, женщина, ну, - тут же одернул он себя. - И что? Понятное дело - молодой богатый мужик. Женщина, девушка, любовница, жена... Нет, женат он не был. А убийство - заказное! Если только не ревность? Есть такое чувство. Интересная мысль. Не исключено".

Картины. Их было четыре. Черные строгие рамки. Яркие свежие тона. Они смотрелись. Но, переводя взгляд с одной на другую, и на следующую, и на последующую, Яковлев вдруг почувствовал неясный дискомфорт. Он не был ценителем-специалистом, однако, считал, что понимает качество интуитивно. Контраст бил в глаза.

Полотна, висевшие рядом, принадлежали кисти одного мастера, но со второй парой, что была расположена на противоположной стене, входили в необъяснимый диссонанс: были несовместимы и даже нелепы в своем соседстве.

"Новый вкус - признак нового действующего лица, - подумал Яковлев. - Интересно, где выбор самого Терехова, а где - его неизвестной пассии? Наверное, - продолжал размышлять Яковлев над подмеченным феноменом, - в постели каждый видел свои картины - те, что нравились. Или в зависимости от настроения они оба поворачивались в одну и ту же сторону?"

Яковлев представил, как два обнаженных тела, не отрывая своих глаз от живописных работ, сплетаются в любовном противоборстве... И в миг первого соприкосновения, когда соответствие внешнего и внутреннего, её полости-раковины и принадлежащего ему животворящего стебля еще не найдено, он хватает в кулак копну её волос и с силой тянет... нет, дергает рывком на себя - её шея, словно по лекалу, выгибается, её затылок ложится в ямку меж её лопаток. Он заглядывает ей в глаза и понимает, что вот теперь они видят одно и то же - спокойный, рассеянный пейзаж: воду с отблесками, то ли солнечными, то ли лунными, молодую девушку, смотрящую на зеркальную поверхность озера, а за её спиной - маленькую девочку в кружевах, собирающую цветы. Он сжимает её в талии, ощущая в своих ладонях упругую кожу, а под нею - слой мягкого податливого жира, и, пробираясь своими бедрами между её, широко расставленными, неторопливо ложится ей на спину и, проскользнув у нее под мышками, сплетает свои руки в замок, сгибая её лебединую шею, и они оба замирают, прижавшись тесно-тесно. А перед их широко раскрытыми глазами - вычурные изогнутости, искаженные несоразмерности, линии, оседающие в перемене теней рваными клочками тумана, - это российский Модильяни через призму зеленоватого стекла изобразил привычный натюрморт, изменив лишь форму сосуда: преобразовав скучную, надоевшую в повседневности полулитровку - в кувшин, чьи несуществующие пропорции нарушают правила и балансы, все соотношения объема, длины, веса, выведенные некогда в тонких расчетах... Кружится гончарный круг. Влажная красная глина послушна рукам. И кружение его - как вальс через век, как полет и как жажда к нему; как теорема Ферма, недоказанная, недоказуемая; как греческие метаморфозы, переплетенные великолепным Апулеем, а сам кувшин, возникающий из-под умелых рук оплавленным, меняющимся миг за мигом контуром, - опорожненное сердце.

Такие картины висели на стенах: пейзажи - по левую, натюрморты - по правую сторону от входа.

- Ростислав Станиславович, - позвала его Зина.

Яковлев потряс головою, прогоняя наваждение.

- Да? Что скажешь? - спросил он немного развязно.

- О чем? - его тон Зине не понравился и она не обернулась.

- Ну, про то, что рассматриваешь? Размер, например? - сказал Яковлев, подходя к ней сзади. Её выпуклый просторный зад притягивал, манил, влек.

- Размер один и тот же. Кажется, - в этот раз Зина ответила задумчиво.

- Что значит, кажется?

-А? Да, конечно, один и тот же. Стиль, знаете ли. Посмотрите. Вот.

Зина размашистым движением выхватила с полки комочек ткани - им оказались трусики - и сунула Яковлеву под нос (о, эти женские трусики цвета топленого молока, атласные и ажурные, возбуждали сами по себе) и сразу же, не обращая внимания на реакцию своего шефа, приподнялась на цыпочках, потянулась и с самой верхней полки достала еще одни. И развернула.

Вторая модель понравилась Яковлеву меньше: спереди - мелкоячеистая прозрачная сетка треугольной формы, на ней - намек на вышивку - цветок: ромашка или лилия, а от углов треугольника - тонкие веревочки, почти что ниточки, и - все.

"Уже не предмет туалета, а, чересчур одиозные в своем назначении, вызывающий атрибут половых отношений", - сердито подумал Яковлев.

- И с бюстгальтерами тоже не все правильно.

Зина не договорила.

- Не надо про бюстгальтеры. Я - представляю, - оборвал он её.

- Но я думаю...

- Нет. Не надо! - в голосе Яковлева послышался приказ. - Никаких комментариев. Я, знаете ли, Зинаида Антоновна, не мальчик и понимаю, когда и при каких обстоятельствах "носят" вот такое белье.

Отвечать тривиально - "и я не девочка" - Зина не стала, но от кривой усмешки в адрес Яковлева не удержалась: - Я объясню. Я только хотела...

- Нет! Я же сказал - нет! - возбуждение, вспыхнувшее в нем недавно, прошло, сменившись раздражением.

- А про парфюм? - все-таки задала Зина еще один вопрос, и Яковлев уловил в нем почти неприкрытую издевку.

- Нет!

Зина молча пожала плечами.

Он еще раз огляделся. В поле его зрения попали книжные полки. В отличие от "кабинетной" - "спальная" литература была в основном развлекательной. Во всяком случае, так показалось при первом беглом взгляде на "корешки". Альбомы по искусству - они бросались в глаза форматом и глянцевой суперобложкой, и целый ряд из детективов, и большинство из них - российские, современные, хотя присутствовали и Агата Кристи, и Жорж Сименон, и Рекс Стаут. Стихи. Ничего примечательного.

А Зина уже закончила осмотр платяного шкафа.

- Придется выяснить, кто она - та, что жила с убитым. И поскорее! Сделать это, наверное, будет несложно.

Он произнес эту фразу вслух, хотя вроде и не хотел, и Зина моментально отреагировала.

- Выясняйте, - пренебрежительно бросила она, а сама с обидой подумала, - вот дурак, он меня даже слушать не стал.

Нет, у Зины эти слова не вырвались. А Яковлев продолжал размышлять - что-то ведь его покоробило! Здесь! Не в доме, а именно - здесь! В этой комнате! Что? Что-то необычное. А в кабинете он этого не ощутил. Там он почувствовал только зависть, но зависть - чувство определенное, понятное, логично-объяснимое и даже прозрачное в своих первопричинах, вполне. А тут? Но впечатление ускользало - гнаться за ним показалось бессмысленным.

"Не понял", - подумал он перед тем, как выйти.


## Глава 3. Допрос - объяснение термина


Каждый вопрос, заранее обдуманный и даже записанный на бумаге - и, не дай Бог, забыть или перепутать, - всегда предусматривает готовый ответ - ответ, сформулированный в тот миг, когда кончик пера лишь коснулся бумаги для того, чтобы вывести на ней замысловатый значок - крючок с точкой, что будто бы сорвалась под собственным весом с той искривленной линии - вопросительный знак. Раньше! Конечно, раньше. Ответ и вопрос рождаются одновременно! Да, как близнецы, в чьих сосудах одинаковая кровь. Да? Опять нет! Сначала появляется ответ, и только потом - вопрос к нему. И это правильно. Это обуславливает внутреннюю целесообразность диалога и ценность информации, как субъекта дальнейшего анализа - анализа несовпадений. Вопрос - ответ. Ответ - вопрос - ответ. И хочется лишь сравнить, соотнести чужие ответы и свои, те, что непререкаемо знаешь, и еще раз убедиться в своей правоте!

"Имя, отчество, фамилия? Год и место рождения? Распишитесь, что ознакомлены: за дачу ложных показаний вам полагается... Что? Срок! И не ломайте тонкие руки-крылья".

Допрос: ответ - вопрос - тягостный вздох - истлевший окурок - ответ.

Занавешенное окно.

Шоумен в кителе.

Экстрасостояние, кураж.

Вереница силуэтов чередой.


- Вспомните! Не упоминал ли Александр Петрович о том, что ему угрожают? Невзначай, в шутку. Когда-нибудь - недавно, давно, а? Вы должны знать, - с нажимом, подкрепленным тяжелым неподвижным взглядом, агрессивно спрашивал Яковлев.

- Во-первых, я думаю, о таких вещах в шутку не говорят. Во-вторых, нет, не помню. И более того, уверена, что - нет! Александр Петрович не такой человек, - Нина старалась не обращать внимания на зловещий тон.

- Был!

- Был, - повторила она тихо.

- А какой? Вот и расскажите, - хихикнул Яковлев, и новая интонация заставила Нину вздрогнуть.

- Он умел принимать решения сам. Он не перекладывал ответственность на других. Никогда! Предполагать, что он кому-то жаловался? Ха! Абсурд!

- Ну, не жаловался. Советовался.

- Не со мною.

- А вы хорошо его знали?

- Неплохо.

Следователь не понравился Нине с первого взгляда. Маленький толстячок с угрюмым и в то же время липким взглядом, слишком молодой, чтобы быть опытным. Единственное, что Нина одобрила в его поведении, было то, что он не притворялся. Он не изображал из себя этакого добрячка: безобидного, добродушного, глуповатого, в радость которому - старушек через дорогу переводить. Ростислав Станиславович вел себя по-иному. Он был не доволен любым ответом. Он был злым, грубым и опасным в предвзятой подозрительности.

"Гадкий, но честный", - подумала Нина.

- А как, как неплохо? Подробнее.

- Интересуетесь, трахал он меня или нет?

Придав фразе грубую, вульгарную форму, Нина надеялась шокировать Ростислава Станиславовича, но достичь подобного эффекта ей не удалось.

- Не только, - нимало не смутившись, не возразил ей Яковлев, - но и в частности.

- Не ваше дело, - прищурив глаза и задиристо задрав подбородок, произнесла Нина. С вызовом.

- Напоминаю, произошло убийство. Этот факт допускает многое с моей стороны.

- Но не все, я надеюсь? - усмехнулась Нина.

- Не все, но, поверьте, многое, - абсолютно серьезно ответил ей Яковлев.

- Ладно, - будто передумала Нина, - я скажу вам, скажу... Нет! Не давала! Не состояла! Не видела! Не знаю! Не слышала! Так и запишите!

- Запишем. А если все-таки вдруг?

- Докажите!

- Хорошо, докажем, но пока - оставим... Пока. Но, может быть, вы знаете, с кем Терехов встречался?

- Со многими, - неопределенно, не глядя на Яковлева, уронила Нина.

- Женщины. Я - о них. Ведь в доме у него жила женщина, жена или любовница, да? Не знаете? Я знаю. Да. Определенно!

- Насколько мне известно, он был холост.

- Официально. А брак гражданский? Ведь сейчас все больше и больше пар не регистрируют свои отношения. Как в Европе. Вы знаете?

- Нет, не думаю, - мрачно возразила Нина, - в Европе - по-другому.

- А все-таки? - не унимался Яковлев, - Вот вы - сотрудник фирмы. Разве вы не были знакомы с супругой шефа, а? Встречались, наверное, на презентациях, на банкетах, а?

- Я работаю у Терехова недавно. Работала, - тут же исправилась она. - Три месяца. Да и то - по совместительству. У меня, будет вам известно, собственный бизнес, своя фирма. Брачное агентство, - последнюю фразу она произнесла гордо.

- Проверим, проверим. Что-то еще желаете добавить?

- Я? Добавить? Шутите.

А самой первой из длинного списка подозреваемых и свидетелей - людей, случайно ли, закономерно ли соприкоснувшихся со смертью и попавших в поле зрения следствия, что было начато в связи с фактом убийства гражданина Терехова А.П., Яковлев допрашивал секретаршу покойного - Агнессу Серафимовну Зачальную.

Агнесса Серафимовна была женщиной без определенного возраста. Она была высокой, худощавой, некрасивой. Впрочем, не оставляло сомнений, ей - под пятьдесят. И хотя она, в отличие от Нины, вела себя вполне корректно (что напрямую зависело от того впечатления о себе, на которое каждая из этих двух женщин рассчитывала), но и ей Яковлев не пришелся по душе. На вопросы она предпочитала отвечать твердое "нет" и запнулась лишь однажды.

- А в каких отношениях находились жертва, то есть Терехов, и секретарь-референт? - спросил Яковлев.

- Кто? - перебила она его раньше, чем он назвал вторую фамилию.

- Нина Владимировна Смеркалова.

- Ах, Нина Владимировна Смеркалова. Не знаю. Следить за шефом не входило в круг моих обязанностей.

- Понимаю, - кивнул Яковлев и ухмыльнулся.


* * *


24 сентября.

"Я умерла".

С этой мыслью, перешедшей из кошмара сновидения в жестокую явь, Светлана очнулась.

- Я умерла? - медленно, по слогам, пробуя эту фразу на вкус, произнесла она и почувствовала, как пересохло во рту. Проглотив слюну, она отчетливо, во весь голос, словно обращалась к невидимому собеседнику, произнесла другие слова: - Я - не умерла. Я - живая!

Стало легче. Как будто её ласково погладили. Как будто, сложив в одно-единственное простое предложение несколько слов, она сумела выговориться, излить накопившееся. Да и физической боли она сейчас почти не чувствовала, а острый - до безумия - ужас, преследовавший и терзающий её сердце тогда... под деревом, под дождем, в период жуткого ожидания, сменился на гадкое, обволакивающее, неотдираемо-клейкое чувство отвращения.

К самой себе.

Всего лишь!

Светлана повернула голову влево, затем вправо. Произошли перемены. И ощущение этого - нервировало её. Но, все еще пребывая в густом молочно-белом тумане постсна, она никак не могла сообразить... Где? Что? Почему? Но вот теперь, оглядевшись повнимательнее, она догадалась - вокруг. Она находилась в незнакомой комнате. Одна. Она лежала на свежих простынях, в удобной кровати и далекий аромат цветов ненавязчиво витал над нею. Конечно, это была больничная палата. Но небольшая и предназначенная, как видно, для одного пациента. Для неё!

"Искуситель держит слово", - подумала она устало и удивилась, не почувствовав ожидаемого удовлетворения от своего "нового" статуса - статуса привилегированной больной, и в третий раз обвела взглядом палату, стараясь рассмотреть все детали.

На тумбочке, покрытой сверху приятным, под малахит, пластиком, занимавшей место у изголовья кровати, стояла ваза с лилиями. И еще одна - с фруктами.

Потянувшись, она взяла банан и тотчас обратила внимание на бутылку коньяку, приютившуюся чуть поодаль, за цветами. А рядом - тяжелый, приземистый, но вместительный стакан. Она не раздумывала. Потянувшись еще немного вверх и оперевшись левым локтем о смятую подушку, она наполнила стакан до края, осторожно, боясь расплескать, не доверяя своим ослабевшим рукам, донесла его до пересохших, потрескавшихся губ и залпом, не прерываясь на вдох и выдох, выпила и, словно окончательно потратила все свои силы, откинулась на подушку. Глаза закрылись сами собой. Черты лица разгладились. Умиротворение и покой проступили на осунувшемся больном лице, и протяжный, с хрипотцой, вздох облегчения, а, возможно, банальный храп нарушил тишину больничной палаты.

Но - нет, она не спала, хотя и лежала абсолютно неподвижно. Зыбкий контакт с окружающим миром сохранялся. Она слышала. Она чувствовала. И запахи, и тяжесть больничного одеяла, покрывающего по грудь её тело, и боль. И одновременно она была совсем не здесь. Где? О, она путешествовала во времени. Она блуждала там, путая прошлое с настоящим, мешая даты, лица, слова, фантазируя, порой обретая покой и не ища выхода.


## Глава 4. В офисе


Апрель, 2000.

"Ой-й! Как больно! Я ударилась грудью. О-ой-йй! А Саша двигается все сильнее и резче, моё же положение, скорее, статично: руки раскинуты по полированной поверхности огромного стола, ноги чуть согнуты в коленях и готовы спружинить, голые ягодицы и бедра выпячены навскидку... и встречают его поступательные движения: сначала - громкий шлепок, а потом - всхлюп, разделяющий слипшиеся на короткое мгновение потные тела. Я прижимаюсь к столу правой щекой, а мои груди - сдавлены на краю. Мне - больно.

Ой! Кажется, ударилась сильнее, чем показалось. Пробую отодвинуться, сползти немного вниз с этого проклятого стола. Напрягаю руки, пробую отжаться. Влажные ладони скользят. Уф-ф. Ах, как тяжело сопротивляться стокилограммовой движущейся махине, стремящейся сокрушить и смять, доказывая свое неоспоримое превосходство.

Удалось отодвинуться сантиметров на двадцать - тридцать. Успех. Освободила груди. Теперь они болтаются в такт его ритмичным движениям. Болит меньше, но как тяжело... Руки дрожат от напряжения, заломило в спине и, хотя у меня сильные бедра и икры, я чувствую, как и в этих мышцах накапливается усталость. Когда же это закончится? Когда кончит он? Когда я? Никогда. Когда же? Ох-х. Переключиться? И не думать о ней, о боли? Силюсь...

Ага, он задвигался быстрее, еще быстрее. И каждый толчок - сильнее. И без пауз. Значит, сейчас? Да, сейчас! Давай! Ой! Ой, Саша навалился на меня всей своей массой. Чувствую, как взмокли его живот и волосатая грудь, прильнувшие к моим ягодицам и спине, чувствую, как полился его горячий сок и переполнил мое влагалище и без того туго заполненное его набухшим членом.

- Ой-й-й-а-у-а-уу, - я кричу и ничуть не притворяюсь.

И, конечно, я его не удержала. Последним порывистым ударом он - в который раз - бросил мою многострадальную правую грудь на жесткий край. Как на лезвие. "Ой-й". Я ору от боли, он не понимает. Он рад. Он уверен - сегодня его удачный день. Ведь не каждый день я кричу, стенаю, плачу. Не каждый! А он-то думает! Ах, буду объективной, у него сегодня и вправду хороший день! Жаль, что я не чувствую ничего, кроме этой надоедливой, так некстати возникшей во мне, боли.

- Саша, ты сегодня бесподобен.

Обязательно надо произнести несколько восхищенных слов. Я встаю и с приятностью ощущаю, как исчезает напряжение в утомленных мышцах спины.

- Что ты, Светочка, как всегда, - скромно отвечает мне мой любовник. - А вообще, да, отлично себя чувствую.

Не удержался, пижон!

-Поужинаем? - небрежно спрашивает он.

Нет, это, пожалуй, лишнее. Твой лимит на сегодня исчерпан, мой милый, думаю я про себя, а вслух говорю: -Хотелось бы, дорогой, но вечером должна быть дома. Семья. Ты меня простишь?

Простит, куда он денется. Наверное, вот сейчас подумал, ай, какая она умница - отказалась. Ловлю себя на этой мысли, соображаю - не произнесла ли я этих слов вслух, пугаюсь - ляпнула что-то не то, и - успокаиваюсь.

- Жаль, очень жаль, моя дорогая.

Ладно, вижу, не огорчен, ну и прекрасно.

Пока мы беседовали, обсуждая его физическую форму, Сашин пенис трагически опал, и теперь - ему неудобно. Он старается повернуться ко мне мощным задом, покрытым полянами густых черных волос.

Хорошо, не буду напрягать своего мужика. Пойду-ка лучше в душ.

Гордо покачивая ягодицами и грудью - пусть полюбуется - я шествую в душевую.

Душевая расположена рядом. Кабинет директора, (а Саша - единственный хозяин фирмы "Олимп", торгующей всем, везде, всегда, и свою независимость он бережет, как... да нет, почище, чем девственность, как зеницу ока), и туалет, и комната отдыха или, если не лукавить, спальня-будуар, и еще одна комната отдыха - мужская, с карточным и бильярдным столами - расположены полукругом: oни огибают конференц-зал, рассчитанный на шестьдесят персон, где как раз и стоит тот самый (ненавистный мне сегодня) стол. Таким образом, все эти помещения смежные. Они соединены между собою короткими коридорчиками-пропускниками и меблированы, скорее, в домашнем, чем в деловом стиле. (Остальные кабинеты - небольшие стеклянные клетушки, предназначенные для пребывания в них ежедневно и по восемь часов клерков-работяг).

Прохладная вода приятно освежает. Тоненькие ручейки стекают по лбу, по векам, по щекам и по моему классическому носу, огибая кружева ноздрей, по губам, подбородку, по шее и, играя и переплетаясь в ложбинках, растекаясь по выпуклостям, по тяжелым грудям, заходясь водоворотом в пупке, бегут дальше: к половой фиссуре, обрамленной мягкими короткими волосками...

"Ой!" - провела рукой по груди и опять почувствовала боль. И что-то еще. Что? Что-то твердое. Шишка! Гематома? Нет, кожа обычного цвета, но ведь болит, зараза.

Прохладные струи смыли с меня пот, и мой, и мужской, а сфокусированный поток, направленный моею собственной рукой в мои же глубины, разведя плотную вязкую сперму до состояния жидкой эмульсии, позволил этой мутной опалесцирующей жидкости свободно излиться наружу.

Стрижка у меня простая. Волосы легко легли в привычный "взлохмаченный шухер", будто я только что с постели.

Я готова. Я - в порядке. Возвращаюсь.

Саша тоже одет. На нем белоснежная рубашка, голубой клубный пиджак и черные брюки. Выглядит он неплохо. Когда одет. Живота почти не видно. Просто крупный мужчина. Хорошо выглядит, но сам себе нравится слишком. А это - существенный минус. Легкий поцелуй на прощание. От него все еще пахнет мною и сексом: - Привет, дорогой. Я побежала. До завтра. А ты пойди-ка, помойся.

"Некогда", - подумал Александр.

Он посмотрел на себя в зеркало - приподнятый подбородок, жесткие складки от уголков напряженных губ, выражение превосходства в серых глазах... Но в помещении никого не было, и некому было принять его вызов.

- Некогда, - еще раз повторил он громко. - Пора.


## Глава 5. В салоне


Попрощавшись с Сашей и выйдя из офиса, Светлана посмотрела на часы.

"Половина пятого, а Нина ждет меня в пять, - прикинула она. - Всё - вовремя. По расписанию! И коитус - тоже. Что ж, точный расчет во всем делает мне честь".

Светлана улыбнулась своим мыслям. Она успела преодолеть большую часть пути и в конце улицы, над привлекательным фасадом двухэтажного здания, уже виднелась нескромная неоновая реклама, лаконично гласящая: "Клеопатра. Салон".

Загорелся зеленый. Машина тронулась.


- Нина, привет, давно ждешь? - едва выбравшись из машины, выпалила Светлана.

- Пару минут, - отбросив сигарету в сторону, ответила Нина.

Они расцеловались.

- Ты - как?

- Я - в порядке. Как всегда. Все отлично! А ты?

- Нормально, Константин! Ладно, Светка, пошли, устроим оргию своим измученным зацелованным телам и отпразднуем...

- Что?

На секунду Нина задумалась: -Каждая свое, наверное. И то, что мы вместе, и здоровы, и молоды, и красивы. А, придумай сама.

- У каждого в душе свой праздник и своя печаль - ты права. Но вот сегодня - только праздник, да?

- Да.

В вестибюле, помпезно отделанном мрамором, женщины на несколько секунд замешкались.

- Куда?

- О, всадницы на распутье.

- О'кей. Для начала - немного спорта.

Небрежно, по-завсегдатовски махнув своими дисконтными картами улыбчивому, мускулистому молодому человеку - на самом деле, бдительно и придирчиво сортирующему вошедших, они направились в сторону зала фитнесса.


Через пять минут, успев переодеться, обе женщины вошли в зал. Весело болтая, посмеиваясь, они заняли соседние тренажеры. Положив предплечья на специальные подлокотники, расположенные перпендикулярно полу, и ухватившись ладонями за ручки, Светлана пытается свести свои руки. В первый раз ей это удается, и во второй, и в третий, и воздух, выдавливаемый её усилием из пневматической пружины, сердито шипит. Она качает грудь: грудные мышцы, большую и малую. Нина, установив стопы под резиновые валики, методично разгибает мускулистые ноги.

-Уф-ф, - каждое движение она заканчивает резким выдохом.

-Хорошо?

-Хорошо.

- Не устала?

- Нет пока.

- А чего ты морщишься? - спрашивает Нина, нахмурив тонкую, словно росчерк пера, линию своих бровей.

- Я? Морщусь? Это ты хмуришься, - искренне удивляется Светлана.

- Ты! Глянь-ка на себя в зеркало, - настороженно и очень серьезно возражает Нина.

Зеркала полосой в человеческий рост опоясывают стены зала. Стоит только повернуть голову.

Светлана, стараясь сохранить то же выражение, медленно оборачивается... Её привлекательные черты искажены.

"...Болью! Страданием! Что со мною происходит?" - думает она, и отчетливо чувствует, как ноет и дергает... Что? Где? Конечно, в правой груди! Словно кто-то невидимый стиснул её твердыми пальцами и теперь выкручивает, выворачивает и ждет, чтобы она закричала.

- Что случилось? - спрашивает Нина, и вопрос застает Светлану врасплох. В самом деле, что?

- Грудь болит, - отвечает Светлана, - Саша ударил. Не специально, конечно. Просто неудачное положение. Понимаешь?

- Не знаю я таких положений. Сволочь твой Саша и садист, - угрюмо шепчет Нина - или ревнует, или бесится от зависти и все-таки, не сдержавшись, просит, - дай посмотреть.

- Нет, не дам.

Боль почти успокоилась. Кто-то раздвинул тиски, убрал плоскогубцы, извлек гвозди.

И Светлана почти злорадствует: - Не дам! Ни за что!

- Ах, так! Ладно, - обижается Нинка и отворачивается.

Они обе знают, что в душевой - от взгляда подруги - ничего не скрыть.

Светлана тешит себя маленькой надеждой, что когда они до нее доберутся - часа через два, Нинка забудет...

- Эй, Нинуша, - ласково окликает подругу Светлана. - Не бери в голову. Все - пустяки.

И Нина, смягчившись, улыбается: - Ладно, старушка, проехали.

- Я - старушка? Фи!

И они продолжают тренировать свои - и без того - выносливые тела, пока пот, едкий, как мыльная пена, не начинает пощипывать им глаза.

Пункт приземления номер два: "альфа".

"Альфа" - это космический корабль. Капсула анабиоза. В нее попадают старыми, высушенными, извлекают из неё - новорожденных, в водах.

Вот сестра кончиком пальца прикасается к кнопке сенсорного управления...

- Поехали! - весело кричит Нина.

Начинает действовать режим автоматического массажа, и обе кровати-ловушки, в каждой из которых - по беспомощному телу, начинают вибрировать. Этот процесс происходит неровно, по-разному: то мелкая дробь сотен молоточков застучит по Нининой пояснице, то - мягкие протяжные волны изомнут Светланины плечи, спину, полушария ягодиц, то озорная щекотка - по каждому квадратному сантиметрику их кожи.

О-о, изнемогает Светлана и в полузабытье шепчет, рассказывая невидимому слушателю: -Смерч, торнадо, вихрь, ураган! Он зарождается где-то на окраине Вселенной - у самых пяток и, двигаясь вдоль раскинутых бедер - по Млечному Пути, набирает мощь: сухой, словно из пирамиды, что затеряна в песках, горячий, но не обжигающий, а ласковый поток... Солнечный ветер. Он проникает в меня, и там, в глубине моего живота: в матке и трубах - как на музыкальном инструменте: как на тромбоне, органе или шотландской волынке, играет на мне и, заставляя дрожать каждый мой орган, извлекает мелодию из моих жил и мышц, и уж потом - по гладкой долине моего живота, по холмам грудей, по фарфоровому изгибу шеи...

Светлана и Нина - два космонавта, приготовившиеся к старту, лежат по соседству в коконах-ракетах, на расстоянии трех шагов друг от друга, и молчат. Носы торчат наружу. На глазах массивные очки. За их темными стеклами мелькают в сумасшедшем темпе разноцветные огоньки - "альфа-излучения". Они легко пронизывают плотно прикрытые веки и напрямую проникают в усталые мозги.

...Молчат. Говорить не хочется. Каждая думает о своем: мечтает или вспоминает, что - слаще. Светлана - вспоминает.

Все началось два года назад.


"Моя старая "шестерка", кряхтя и сопротивляясь моему принуждению, набирала скорость. Стрелка спидометра достигла отметки ста двадцати. В салоне - скрипело, скрежетало, стонало. Сто тридцать. Мелко, как в ознобе, затрясло кузов, а рев двигателя стал напоминать предсмертный хрип - вот теперь, наверное, предел!

Никогда раньше я не ездила так быстро, но сегодня меня подгоняет страх.

Грязные стены жилых домов, расположенных справа от меня, слились в одну ровную поверхность-монолит. Арочные проемы, словно следы ракетных залпов, выделяются черными прогоревшими пятнами на неровно-сером. Одинокие человеческие силуэты размыты сумерками и бешеной скоростью. По левой стороне навстречу мне - с удвоенной скоростью против реальной - несутся одинаковые в своей воинствующей суете болиды авто: не различить ни марок, ни пассажиров, скрывающихся в потаенных глубинах их пропыленных салонов - подводных лодках нашего одиночества. Сумерки. Опасность только грезится. Происшествия ночи - в нашем непредсказанном будущем. Как и сама ночь. Мозаика необъяснимых, незначимых случайностей - еще не сложилась. Еще не опьянели собутыльники, ссоры усталых супругов, надоевших друг другу, соседей, доведенных до ручки пустыми обоюдными придирками, родителей и их взрослых детей, не оправдавших надежд - только-только разгораются. Никто пока не схватил кухонный нож, чтобы, не помня себя, ударить близкого в живот. Молоток лежит среди инструментов, не торчит из костяного пролома округлого свода черепа. Никто не плеснул кипяток в искаженное злостью лицо. Выстрел не прогремел, старая двустволка с забытым патроном, спрятанная в платяном шкафу среди зимней одежды, еще не подвернулась под руку. Капроновый чулок, соскользнувший с девичьей ноги, еще не накинут на лебединую шею, не связался пока в тугой затейливый узел. Все еще может закончиться хорошо. Но мне уже страшно. Меня - преследуют. За мною гонятся! Мне страшно. До визга, до безумия.

Темно-синяя "Ауди", еще две секунды назад заполнявшая своими обтекаемыми формами зеркало заднего вида моей труженицы-"шестерочки", вдруг сбросила скорость, почти остановилась.

Я её сделала! Кажется, я выкрикнула эту фразу вслух. Я... Что я хотела добавить - не помню. Эйфория, ликование - эмоции захлестнули меня на краткий миг, а затем... Я ударила по тормозам, и они застонали. Машину занесло влево. "Уррр-р", - взревел в последний раз двигатель и заглох. И это уже не имело значения. Улица впереди была перегорожена бетонными плитами, взгромоздившимися в человеческий рост, а сзади плавно подкатившая "Ауди", развернувшись поперек, уже приоткрывала свои двери...

Я посмотрела по сторонам. Пусто. Такое самоощущение называется паникой. Но, помимо паники, душа была охвачена азартом погони, и я - побежала. Я - рванула... Птичьей тенью, выскочив из машины, как из ненавистной клетки. Грациозно, мягко, по-кошачьи пригибаясь, растягивая туловище в струну. Стремительно, тупо, настырно, как камень-ядро, выпущенное из пращи. Да, я - рванула! В наступившей полутемноте я, конечно, не разглядела изломы асфальта, вспученные силой отбойного молотка - они выросли на моем пути девятым океанским валом. Успев тихонько охнуть, я упала. Сначала на колени, но сразу же развернулась, села на попку и, обхватив свои свежеободранные бедра и икры руками, заплакала: ой, ой.

Они подходили не торопясь.

Становилось страшнее. Они приближались. Один - чуть впереди, второй - отставал от него на пару шагов.

С начала погони заметно стемнело. Зажглись разномастные фонари. Их светло-ярко-голубой свет напоминал об экранах, мерцающих по квартирам, а желтые лампочки, развешанные по переулкам и закоулкам, во дворах и подворотнях набрасывали на предметы ржавую вуаль. Стемнело, но звездная тайнопись еще не проявилась на сером безоблачном небе, на небольшом его клочке, что, как неровная заплата, раскинулся в бесконечном далёко над крошечной территорией города Волгогорска, и не выкатился округлый диск луны - безжизненной и без атмосферной планеты Амстронга и Олдрина, младшей сестры нашей старушки Земли. Все еще вечер, не ночь.

За моею спиною бетонная стена. Справа - торец пятиэтажки. Там - ни одного окна. По левой стороне - пустырь, ведущий к автомобильной стоянке. Набраться бы смелости и пересечь пятисотметровое пространство, заваленное строительным и бытовым мусором: там искореженные обрезки металлических труб, покрытые бурыми пятнами высохшей крови, прожаренные тушки животных: кошек и собак, сожженные малолетними подонками, истлевшая одежда, пропитанная запахом десятков немытых тел, тысячи мятых банок из-под пива и джина, сотни использованных презервативов, хранящих в непросохшей влаге и смертельные болезни, и зародыши новых жизней; преодолеть бы, как сталкер, как военный диверсант, эту опасную зону и добраться до автостоянки - до людного места. Нет, не добегу туда, не долечу.

Он встал передо мною, не дойдя шаг. Я посмотрела на него снизу, с земли. Он показался великаном: живот - бочка, плечи - коромысло, подбородок? О, огромен по-карикатурному, а нос широк, расплющен и короток, а ноздри - вывернуты, а все лицо сжато, будто оно из мягкого каучука - лицо зловещего монстра, демона, вурдалака.


Наверное, прошло минут тридцать, тридцать пять, не больше...

Проведя в классе, где я в то время числилась классным руководителем, последний урок, я возвращалась домой. Конечно, все, что необходимо, можно купить в своем районе. Полуторалитровая бутылка минералки, две бутылки пива, две пачки чипсов и шоколадный батончик "марса" или "сникерса" - вот наш ужин на троих: для меня, Димы и Софьи, но неподалеку от трамвайного кольца, мимо которого мне предстояло проехать, расположено сразу несколько киосков, торгующих подобным набором продовольственных товаров. Место - удобное. Я - притормозила.

Напротив торговых рядов было довольно пустынно. Припаркована пара автомобилей: "Ауди" темно-синего металлика, а метрах в пятидесяти от неё - разбитая "копейка'. Я расплатилась и, запихнув бутылки в сумку, направилась к своей видавшей виды "шестерке" - скромному буферу между фешенебельной "Ауди" и опустившейся "копейкой".

Они подошли к своей машине одновременно со мною. Двое обычных мужиков моего возраста. Нет, не совсем обычных. Один из них - шикарен. Он высокий, широкоплечий, сильный, в отлично сшитом костюме, у него умные глаза, спрятанные за дорогую стильную оправу. Я даже почувствовала запах его духов - горький, как кофе, пряный, как восток. Второй был помоложе, скромнее, хотя тоже держался уверенно. Двое мужиков, имеющих деньги и здоровье, и, наверное, власть. Эх, ах, жалко - не мои!

Неясная тревога родилась во мне почти сразу же.

Не проехав и тридцати метров, я неправильно переключила скорость и - предсказуемый результат - заглохла. Тронувшаяся вслед за мной "Ауди" вежливо затормозила и тоже остановилась.

В течение минуты я вертела из стороны в сторону ключ зажигания, пытаясь добиться от непослушного двигателя ровного, не омраченного простудным чихом звучания, и все это время темно-синяя машина с зеркальными непроницаемыми стеклами ждала.

Наконец, я тронулась. Демонстративно медленно, не превышая тридцати пяти-сорока километров в час, придерживаясь крайней правой полосы, я двинулась дальше - и "Ауди" упрямо сопровождала меня!.. Как собачонка. Как след на воде. Странно!

Мужики, которых я выглядела, вдруг перестали мне казаться респектабельными.

Правый поворот. Они - за мною. Что это? Игра? Еду до следующего перекрестка, включаю левый поворот и... поворачиваю направо и сразу давлю на педаль газа. Не так быстро, как хотелось бы, но - набираю скорость. Еще один правый поворот. Знакомый двор. Поблизости живет Нина. В этом дворе я знаю каждую ямку, каждую выбоинку. Проскакиваю его по периметру, выезжаю на параллельную улицу, еще метров триста и - левый поворот. Пропускаю помеху справа. Теряю на этом пятнадцать, двадцать секунд, а затем - благополучно вливаюсь в интенсивный поток проспекта Родимцева. Только теперь позволяю себе чуть сбросить скорость и взглянуть в зеркало. Позади меня никого. И я уже не гоню, а продолжаю сбрасывать. Вот стало свободно не только позади меня, вечно отстающей, но и впереди, метров на двести-двести пятьдесят. Отлично! Я оказалась в разрыве потока, что возникает на перекрестках. Кручу головой и не вижу своих преследователей. Ай да я! Оторвалась! Ура. Теперь - домой.

Мне все время по прямой. Держусь в среднем ряду широкого трехполосного шоссе и буду держаться - езды предстоит минут двадцать.

Проезжаю развилку, ведущую в аэропорт. Шоссе становится по-настоящему свободным, то есть пустым и - черт, черт, черт - замечаю темно-синюю "Ауди" вновь! Сразу же возникает впечатление - эта машина все время двигалась рядом: где-то там, слева от меня, отстав на полкорпуса, и вот, как только дорога, сократившись на полосу, сузилась, она непринужденно вынырнула оттуда - с темной стороны Луны и обошла меня. Но и держаться впереди не стала, она тут же ушла вправо и почти остановилась, пропуская меня вперед.

Мои нервы не выдерживают. Педаль газа до отказа, до упора.

И вот - я в незнакомом районе, в пустынном тупике.

Он - приближается.

- Я - сама! - не контролируя себя, я кричу эти слова во весь голос.

- Правильно. Сама. Пойдем, - произносит он красивым баритоном.

Зареванная, с разбитыми коленями, перепачканная дорожной грязью (разве я выгляжу привлекательно, успеваю подумать я), я безропотно иду к нему.

Распахнулась задняя дверь.

Он навалился на меня, как только дверь машины мягко и беззвучно закрылась за нами.

В узком, тесном пространстве салона я впервые в жизни ощутила еще один ужас - не изведанный ранее ужас клаустрофобии. И все мои страхи перемешались во мне. Я задрожала и вспотела (или просто было жарко?). А потом я почувствовала, как его рука проникла под меня... Под бедра и, чуть их приподняв, уверенно скользнула по ягодицам. (Бешеные мурашки, каждая размерами с красную икринку, словно пожар выгнал их из муравейника, разбежались по моему телу). И, подцепив верхний край моих трусов, он содрал их одним движением!

Потом мы поехали в ресторан. Я, слабая женщина, сломленная грубой силой, жестокой волей, с ним.

В туалете я, как смогла, привела себя в порядок. Промыла ссадины на коленях. Вычесала песок из волос. Поправила веки, ресницы, губы. Вот только надевать на себя то, чего на мне не было, не стала.

Мы ели нежное жаркое из телятины, густо залитое гранатовым соусом, пили коньяк, закусывая его охлажденными ломтиками сладкой ароматной дыни, танцевали, смеялись.

На ночь он отвез меня к себе, и измучил меня, и изнурил своими ласками. Под утро я, чувствуя себя одинокой, ушла.

Я провела ночь с призраком, с фантомом, возникшим из непредсказуемой нерасторопности города на склоне угасающего дня, на пограничье бодрствования и сна, родившейся из нерасслышанного звука и прожужжавшей мимо ресниц тишины, из скольжения по лужистым улицам, из ветра, вырвавшегося из моих суженных зрачков, как из туннеля турбулентностей, из того самого, где виртуальные и реальные потоки времени перемешиваются в окрошку, перекраиваются "в лоскуты". Дима? Софья? Рядом? Нет. А моя любимая подруга-"шестерка", с которой я "дружу" полгода уж? Где она? Там же, где мы расстались? А это - где? Или так же верно служит новому хозяину, овладевшему ею насильно? Неужели нас изнасиловали обеих? Я и ночной идол. Кто он?

Так мы познакомилась.

Через день, отоспавшись, приведя в порядок тело, пережившее бессонную ночь, и свои перепутанные мысли, и свои представления о морали, изменившиеся в одночасье, - о, как неузнаваемо меняется женское лицо после выверенного до миллиметра плавного движения скальпеля в твердых руках хирурга-пластика, - я ему позвонила".


О'кей. ремя процедуры истекло. Прыгающие перед закрытыми глазами огоньки, запрограммированные исполнять свой безумный танец в течение ровно тридцати минут, замирают, а затем, аккордно вспыхнув последний раз, гаснут. Прекращают вибрировать ложа, на которых покоятся обновленные тела обеих женщин. Теплый ветер, песней доносящий до ноздрей экзотические ароматы южных морей, острые запахи тропических цветов и неотведанных фруктов - обрывается разом, как будто закрыли форточку. Жидкокристаллическая панель - свидетель того, сколько ненужных килокалорий потеряла каждая - застыла в новом радостном значении. Чтобы вчитаться, уразуметь, сделать правильный вывод - о, чудодейственный аппарат - и через день, другой, третий вернуться сюда. Так возвращается на место своего преступления закоренелый преступник.

С помощью предупредительных сестер-помощниц Светлана и Нина одновременно поднимаются, и пока их распаренные тела сушат и растирают мягкими, махровыми, теплыми полотенцами, они молча улыбаются друг другу.

- Пилинг пропустим, наши физиономии сегодня на твердую пятерку. Может быть, сделаем себе педикюр?

Покинув кабинет альфа-массажа, они снова оказались перед выбором.

- Нет, не хочется терять время, - не соглашается Нина.

- Значит, переходим к водным процедурам, - предлагает Светлана, - в бассейн?

- Да.

Бассейнов, а точнее, ванн, в этом заведении несколько: только для женщин, там можно плавать обнаженными, только для мужчин, и там можно плавать обнаженными. Разумеется, предусмотрен и смешанный вариант. Поплотнее завернувшись в простыни, Светлана и Нина направляются в отделение "только для женщин".

В теплую воду, окрашенную в приятный голубоватый цвет, они прыгают прямо с борта.

Погрузившись с головой, Светлана на миг ощущает себя русалкой.

Она делает несколько сильных круговых движений руками и ногами и оставляет Нину позади, но вдруг... Острая боль опять пронзает ей правую грудь и, пройдя по плечу, отдает в руку и под лопатку. Чувство физической радости сразу же исчезает.

Отфыркиваясь, Светлана останавливается и, повиснув на дорожке, дожидается Нину, отставшую метров на пять. Подплыв, Нина деликатно ни о чем не спрашивает, но во взгляде её чуть прищуренных глаз читается понимание. Нина улыбается, растягивая мокрые губы, движением головы стряхивает капельки воды с носа и традиционно интересуется: - Рассказать анекдот?

- Расскажи.

Она рассказывает анекдот про пловца, а в сегодняшней интерпретации - про пловчиху, которой запретили посещать бассейн, потому что она писает в воду.

- Но почему? - растерянно спрашивает спортсменка, - ведь так делают все!

- Да, все, - отвечает ей тренер, - но все - в воде, а ты-то - с бортика!

- Смешной анекдот. В первый раз я слышала его лет двадцать назад. Пошли-ка в бар, - прерывает её Светлана.

Выбравшись из воды, женщины отправляются в душ.

"Я опять - в третий раз, а еще не вечер - стою, как под дождем", - думает Светлана.

Она трогает то место, что болит в её теле. Она прикасается к нему нежно, и боль, когда она ощупывает шишку, - корнеплод, вызревший на благодатной почве, вполне терпима.

"В диаметре сантиметров пять, плюс-минус. Много это или мало? Не знаю. А вдруг придется вскрывать? Вдруг - не рассосется?" - мысль, что внезапно поражает её, шокирует, пугает её и, отразившись на лице, выдает её.

Подскочив, Нина страшным загробным голосом выдыхает: - Покажи.

Светлана не выдерживает и прыскает со смеху.

- Смотри.

- Где болит?

- Вот здесь, - указательным пальцем Светлана трогает точку на груди чуть ниже и правее ареолы. - Только, пожалуйста, будь осторожна.

- Не бойся. Я - профессионал.

- Правда? - с удивлением спрашивает Светлана, проверяя мелькнувшую мысль.

- Да. Всякое случалось, - рассеянно отвечает Нина, - в интересах бизнеса - чего не сделаешь.

Она берет её грудь в руки и кладет на правую ладонь и пальцами левой руки пытается проникнуть под кожу: - Здесь - больно?

- Да, здесь больно, - твердо отвечает Светлана. - Очень!

Они стоят посередине душевого помещения, и Нинка сосредоточенно изучает Светланину грудь/ Голые. На Светлане - лишь кулон. Желтый камешек лежит в ложбинке её грудей. В этом кусочке янтаря не застывшая букашка, а высохшая, законсервированная на миллионы лет травинка. Она изогнулась в очень правильную, каллиграфически выведенную буквицу С - Светлана. Поддавшись порыву, Светлана расстегивает золотую застежку...

- Бери, подруга. На память.

- Ой, - восклицает Нина. Она даже не делает попытки вежливо отказаться. Она бросается подруге на шею, обнимает, целует, тискает. Светлане это не нравится: - Ну, хватит! Потрогала, оценила Сашину страсть? Теперь пошли в бар. Я замерзла и хочу выпить.

И, не дожидаясь, что ответит ей Нина, идет одеваться.

Нина возвращается под душ, но лишь на секундочку. Закрутив кран, она догонят свою подружку.

В полутемном баре, пронизанном атмосферой искусственного порока, они затаиваются в уголке, чтобы под перерастянутые, звучащие вполтона блюзы насладиться опьянением.

Нина пытается развлечь "компанию" пикантными, почти непристойными историями. Постель, секс, половое сношение - эти понятия тесно вплелись в сферу её "работы".

- А ты - мультиоргастична? - спрашивает её Светлана.

Нина бросает в рот арахисовые орешки, жует и немного сердится за то, что её перебили.

- Муль-ти-ор-гас-тич-на, - повторяет Светлана, хмельно смакуя длинное слово.

- Ты - слишком умная! Умных женщин не любят, - лениво тянет фразу Нина.

"Вопрос не уместен, - думает про себя Светлана. - Нину интересует форма! Все остальное для неё - сопутствующие изыски. А что такое форма? Немного придыхания и - не забыть бы - протяжный стон, когда сперма партнера перельется в тебя и захлюпает, зачавкает, как в дождливый день по проселочной дороге в насквозь промокших домашних туфлях".

- Дураки не любят. Умные мужики умных баб любят, - парирует она. - Впрочем, ты права. Иногда, осознавать тот факт, что я умна, - просто горько.

- Ну и о чем ты? - спрашивает Нина.

- А я и сама не знаю о чем, - невинно удивляется Светлана, - просто так. Болтаю. Пора выпить.

Женщины синхронно поднимают рюмки. Они большие, глубокие. Пары коньяка, тяжелые, осязаемые, скапливаются в их практически полных сферах, что напоминают батискафы, готовые к погружению в темноту вечной полночи океанских впадин, и дают насладиться волшебным ароматом еще до того, как они успевают пригубить пылающий напиток.

Подруги чокаются. Раздается приятный хрустальный звон.

- Единственный недостаток бокалов, что греются в наших руках, - всегда кажется, что в этих большущих емкостях мало. И это впечатление - эфемерный обман, ловкая иллюзия, невинная ложь. Как мужское признание в любви в состоянии эрекции. Я - знаю. Я - представляю. Ах, все равно обманываюсь. Вот опять - кажется, я напилась.

Светлана улыбается.

Неожиданно Нина цедит: - Сходи к доктору, покажи грудь.

Напоминание - неприятное само по себе. Светлана молча пьет двойную порцию.


Ровно в девять часов вечера Светлана открыла дверь собственной квартиры.

Скинув в прихожей туфли, она прошла в комнату. Присела на диван и, закурив, устало откинула голову назад.

Тонкая струйка дыма из ноздрей и задумчивая амплитуда сигареты, зажатой между указательным и безымянным пальцами... Полураскрытые, будто для поцелуя, губы... Вдох... Её лицо спокойно, но будто бы напряжено. Нет той безвольной сглаженности линий, что свидетельствует - да, расслабилась, унеслась куда-то вдаль, мечтает. Сразу видно, она сосредоточенно думает, и эти мысли, скорее, мучительны, чем нейтральны.


"Что? Недополученный оргазм во время дневного коитуса на производстве? Или иное неопределенное и беспокойное чувство, что шариком перекатывается в моем сознании и, никак не попадая "в свою лузу", трансформируется в моем сознании в гипертрофированную чувственность? Или излишек гормонов, что легко и помимо моей воли "выдает" мое зрелое тело? Не знаю. Но мне хочется, хочется, хочется. С какой стати я буду врать сама себе? С какой стати стану сдерживать естественные порывы? Разве желание - подавленное, нереализованное, умерщвленное - не превратится в моей душе в яд и не будет травить меня по капелькам в течение долгих мучительных в своей пустоте часов? И, наоборот, исполненное, разве не осветит оно путь к очищению и раскаянию? Так ли ценны моя независимость и лелеемый мною эгоизм, возведенный в фетиш? Не много ли я теряю, оберегая свою индивидуальность, - банковский сейф, забитый на поверку всего лишь цветной бумагой? Разве понятие о добродетели - в старом, прошловековом понимании этого слова - стало смешным и неприличным? Ах, не стоит бороться с искушением. И причина не в моих забродивших гормонах, я просто хочу своего мужа. Я мечтаю "вернуться" к нему. Ох-х. Или я пьяная? Пожалуй, выпью кофе".

Резким движением, загасив недокуренную сигарету, Светлана встала.

"Я стою, уткнувшись в плиту. Я слилась с нею. Я и она - одно целое. Я - стоуввумен! Фантастический агрегат, чье предназначение - достижение неповторимого сочетания вкуса и аромата у единственного в мире напитка. И все безумные затраты на такое изобретение - оправданны! Я наблюдаю за густой коричневой пеной, стараясь не пропустить момент, когда она закипит, и - размышляю. Диме удалось подкрасться ко мне незаметно. Он словно прочел мои невысказанные мысли и тайные желания. Щекотка легкого поцелуя в шею и жар выдоха в ухо... Знакомое тело прильнуло к моему, начинающий твердеть член занял позицию между моими ягодицами, его руки - к их прикосновению я до сих пор по-настоящему неравнодушна - по-змеиному проскользнули у меня под мышками и легли - сначала на живот, а потом, разделившись в направлении своего движения... О-о! Левая кисть, перебирая пальцами, словно они существовали отдельно, опустилась ниже и - еще ниже, и вот - уже почти там, а правая стала подниматься - как альпинист - на возвышенность правой груди... Когда наши раскрытые губы встретились, а языки скрестились и попали - каждый - в чужой рот и обожгли всполохами открытого пламени нежную слизистую неба и щек изнутри, и он в страстном порыве сдавил своими сильными пальцами, не зная о том, мое больное место, тогда я глухо, протяжно и с надрывом завыла: - А-а-аа.

На несколько секунд я провалилась в пустоту.

Черная тьма густым едким туманом повисла у меня перед глазами.

Я - словно заблудилась.

Затем что-то выплыло с периферии моего мира и промелькнуло, оставив трассирующий след. И он растаял - медленно, нехотя. Но возник звук. Из тишины. Его метаморфоза развивалась по нарастающей - неясный, едва различимый шорох; прерывистое, с неровным тембром шипение, напоминающее свист кипящего чайника, и, наконец, ужасный плач - изнемогающий протест против несправедливости, обида, обреченная на забвение, холодный озноб страха - всё слилось в этой мелодии женской физиологии.

Я открыла глаза и поняла, что слышу свой собственный оглушительный рев и глотаю свои родные слезы, а мой мир, сосредоточенный сейчас в тесном пространстве этой кухни, разваливается на куски.

Я поняла, что я - заболела! Я догадалась, что уплотнение у меня в груди - не гематома, опухоль!

Я с трудом взяла себя в руки, а Дима был напуган до смерти. На короткий получас".


## Глава 6. Утром следующего дня


- Ты проспишь, дорогая, - Дима настойчиво тряс Светлану за плечо.

Прежде чем открыть глаза, прогоняя последние обрывки сновидений, она несколько раз моргнула: -Привет, дорогой.

- Как ты себя чувствуешь?

- Нормально.

Она ответила машинально, еще не поняв - а в самом деле, как же она себя самоощущает?

Да, вроде ничего, могло быть и похуже, осторожно подумала она, боясь сглазить первое впечатление.

И, действительно, распив с Ниной бутылочку коньяку, она выпила и с Димой, а перед сном, чтобы успокоить ходившие ходуном нервы и боль, приняла две таблетки радедорма - обычного бытового снотворного, но, в сочетании с приличной дозой алкоголя, небезобидного...

Неминуемые последствия досадливо присутствовали. Головная боль и головокружение, тошнота, нарушение координации - все имело место, но в легкой, переносимой степени.

"Пронесло, но учту на будущее", - решила Светлана и, потягивая застывшие мышцы, кряхтя и вздыхая, встала.

-Ты опоздаешь, дорогая, - напомнил о себе Дима. (Чашка растворимого кофе и полусгоревшая сигарета в руках).

- Нет, - коротко возразила она. - Твое участие - отклик на мою истерику? Забавно.

- Почему нет? - Дима стоял, прислонившись к косяку туалета.

- Эрзац? - игнорируя его вопрос, спросила Светлана. Впрочем, интонация её голоса была, скорее, утвердительной.

- Кофе! Разницы между той бурдой, над которой ты священнодействуешь каждое утро в течение двадцати минут, и этой - я, к своему счастью, не вижу.

- Ну и дурак! - высказала Светлана свое мнение из-за запертой двери.

- Все, ты уже опоздала, - не расслышав последнюю реплику, перебивая шум спускаемой воды, прокричал Дима.

- Нет, я не опоздала, - упрямо возразила Светлана. Он снова не расслышал.

Исполнив физиологические оправления, Светлана вышла и на немой вопрос, лениво вспыхнувший в Диминых глазах, нехотя ответила: - На работу не пойду. В больницу поеду. Грудь болит.

- Превосходно выглядишь! - покосившись на Светлану, немного удивленный тем, что она сказала, отпустил Дима комплимент.

- Мужская логика, мужской аргумент! - взорвалась Светлана. - Лишь бы выглядеть приятно! Достаточно хорошо, чтобы услаждать взоры высшей расы. Мужчин! А все, что не снаружи, - не существенно. И нет некрасивых женщин, потому что все некрасивые, старые или больные - незаметные недочеловеки, - она почувствовала желание начать скандал, затеять ссору - настоящую, с матом и битьем посуды, но, вспомнив о вчерашнем вечере, сдержалась. - Надеюсь, не врешь. Но в больницу я все равно поеду. И коль ты все еще мой муж...

Светлана оборвала фразу и многозначительно взглянула на него. Ей показалось, что он покраснел. Она удивилась и снова задумалась: "Так тебе и надо; не знаю, что на тебя нашло; не верю, что ты телепат и угадал моё желание, настроившись на мою волну, нет, не верю, что ты настолько чуток, что уловил мои призывные испарения, не верю! Слишком давно я тебя знаю. Так что же на нас нашло?"

Она опять вернулась во "вчера".


"Через несколько минут мы успокоились. Он плеснул коньяку прямо в кофейные чашечки. Я ополоснула лицо и, не давая никаких объяснений, вновь вернулась к плите.

- Кофе. Хочу кофе, - повторила я. - Кофе - исцеляющий напиток, амброзия, живая вода. Он вмиг вернет мне и здоровье, и душевное равновесие.

Но Дима властным, но осторожным движением, чтобы не задеть мне груди, вновь привлек меня к себе, и я сразу же почувствовала, что его возбуждение не потеряло своей силы и мощи.

Он прижал меня к двери - единственной ровной поверхности кухонного интерьера и, подхватив мою левую ногу под колено и заставив меня эквилибрировать на одной правой ...как аиста, как цаплю, бесцеремонно задрал мою юбку до пояса.

- В кровать, - простонала я.

Он словно не услышал. Пальцем он отодвинув краешек моих трусиков в сторону...

Он сразу же набрал бешеный темп. Чередуя длинные удары с короткими, он проникал в меня как автомат.

Я принялась судорожно вращать тазом, стараясь подстроиться под заданный Димой ритм, и - и понеслась по теплым волнам под парусами своего собственного корабля.

Кажется, я кричала. А, может быть, и нет, может быть, слова и неистовые стоны звучали только во мне. Внутри моего помраченного сознания.

Так не могло продолжаться долго. Неудержимый оргазм взорвал его тело через три минуты.

В то же мгновение кончила и я. Мое тело обмякло, я пошатнулась, но он удержал меня за талию, позволив моей ноге медленно разогнуться и опуститься на пол. Я отпрянула от стены, потрясла головой, прогоняя дурман, но Дима... Он, оказывается, и не думал прекращать. Он опустился на колени, и, наконец-то, содрал с меня трусы. Крепко обхватив руками обе мои ноги так, что я едва не потеряла равновесие, он коснулся своим языком внутренней поверхности моего правого бедра... Высоко! Очень высоко - там, где кожа уже слегка пигментирована и аккуратно выбрита. (И опять мои голые ягодицы прислонились к уже нагретой мною поверхности кухонной двери). Он лизнул. Кожа там чувствительная и нежная. Он провел влажным языком, как кистью. Несколько коротких мазков по левому бедру, по правому. Он подбирался к моему раздвоенному треугольнику не спеша, целуя и покусывая, словно негодуя, замирая и вновь скользя своим проворным инструментом до границы волос, и вновь отступая, будто не решаясь проникнуть за главный рубеж. Я стала сходить с ума.

-Умоляю, начинай, ну же, ну, - вот теперь я выкрикивала слова в голос, изнемогая и задыхаясь. И он приник к моему лону. И припал так жадно, как будто его мучила жажда, и только этот источник был способен её утолить. И напоить допьяна.

Когда горячая волна, поднявшись от пальцев ног и не миновав лобок, живот, соски и губы и мочки ушей, перетрясла мое тело, я все-таки потеряла равновесие и рухнула на пол. И умерла.

Подхватив под мышки, Дима приподнял меня и, легонько подталкивая под лопатки, довел до кровати и только там оставил в покое.

А утром, когда я лишь намекнула на вчерашнюю близость, он покраснел.

И я удивилась. Но не тому, что он сохранил способность краснеть, а тому - как мы стали далеки. Надо же! Обычная - между супругами - процедура заставляет меня укорять его, а он - испытывает неудобство, как будто, воспользовавшись минутной слабостью, переспал с женою друга или изнасиловал, напоив вусмерть девственницу.

- Смешно. Тебе не кажется, что мы смешны?

- Люди легко становятся смешными. Поневоле. Но если это осознавать, смириться с этим совсем не трудно. И не стоит бояться показаться таковой, в конце концов, это вызывает расположение.

- А я не хочу, - упорствую я. Я знаю, он прав, но меня обуревает дух возражения. Он снисходительно смотрит на меня.

Я удивилась вчера, и вот - сегодня.

Дима ушел. За ним убежала в школу Софья. Я осталась одна. Я позвонила Саше - своему шефу, своему любовнику.

- Привет, это я, - сказала я, когда он поднял трубку.

- Да, я, - откликается он сухо и молчит, и его молчание, как простуда, как грипп, мучает меня.

- Я опоздаю на работу.

- Да.

Я - в растерянности. Не знаю, что сказать. С чего начать? Напомнить ему о том, как вчера я ревела под ним раненым зверем, потому что он раздавил, размозжил, разбил мне грудь и не заметил? Нет. Глупо! Объяснить, что планирую посетить поликлинику? Любовнику? О своих болячках? Лучше не рисковать, если я не хочу, чтобы он меня бросил, и я повторяю: - Извини, я задержусь.

- Да.

И всё? Со злостью я добавляю: -А возможно, и совсем не появлюсь.

И слышу в ответ: - Да.

Мое женское начало не выдерживает, и я с волнением в голосе спрашиваю его: - С тобою все в порядке?

Сухое-пересушенное: - Да.

- Привет, - не дожидаясь его ответа, я бросаю трубку".


- Все ли у меня в порядке? - невесело хмыкнул Терехов про себя и тоже положил трубку на другом конце провода. - Нет, не все! А у тебя, Светлана? А ведь она знает - кто, - пришел он к неожиданному выводу.


Глава 7. Александр встречается с Федором


День предыдущий. 16.З2.

Федор Мансов стоял у окна. Пальцы левой кисти - у виска, правой рукой он опирался о стекло. Он смотрел на улицу и ждал.


"Некогда, - подумал Александр, когда Светлана вышла, - Мансов уже ждет меня".

Он легко сбежал по лестнице, вышел на улицу, решительно открыл дверцу машины, не дожидаясь, пока замешкавшийся водитель сделает это, и, удобно устроившись на заднем сиденье, еще раз повторил про себя: "Некогда". И посмотрел на часы.

"Вольво" - это совершенное во всех отношениях произведение шведских конструкторов, дизайнеров и мастеровых - понеслась по городу торжественно.

Но тот, кто был внутри, не чувствовал этого.

Минута миновала. 16.33.


Прошлое: сентябрь, 1999.

Федор Владимирович на секунду задержался у окна, всматриваясь в пейзаж ранней осени, вошедший в город буквально пару дней назад. А всю прошлую неделю бабье лето царило, будто любовалось собою в зеркало. И хотя беспристрастный документ - календарь ежедневно и громогласно возвещал, что денечки, обласканные мягкими солнечными лучами, разукрашенные в желто-красно-зеленое, безветренные, тихие - лишь шуршащие высыхающей листвой, вот-вот завершатся (и чтобы на них не рассчитывали), пока... наполненные громкоголосицей городских рынков, распродающих в спешке последние дары мини-латифундий, дач, пропитанных запахом мяса, вымоченного в уксусе, - запахом, который, если хорошенько потянуть ноздрями, можно уловить на каждой городской улице, да и за городом тоже: над дачными массивами, вдоль берега реки, в окрестностях дорог - дни катились, кружились и, подсаживая к себе на карусель и детей, и взрослых, беззаботных, хмурых, и самых равнодушных, одаривали всех поровну: еще день, ну, еще один, еще, ну, последний, ну... Федор Владимирович смотрел в окно и абрис его полупрофиля, если смотреть со спины и против света, а как раз оттуда наблюдал за ним его собеседник, казался зловещим. А ветер, раскачивающий деревья и уже отряхнувший с них большую часть подсохшей листвы, поднимал с асфальта пыль и песок, и разный мелкий сор и, закручивая этот мусор в смерч, бросал на стекло. Федор Владимирович слышал эту мелкую дробь, бьющуюся по ту сторону, будто рой мошек, и думал о том, что сентиментальная попытка сохранить человеческую жизнь так и останется попыткой. Он обернулся.

- А вы знаете историю про то, как в середине прошлого века в Германии были обнаружены человеческие останки. О-о! Полузабытая история, но, по моему мнению, примечательная. Да, да, не удивляйтесь, - перехватив недоуменный взгляд своего собеседника, воскликнул Федор Владимирович. - Одна из самых эффектных историй последних двух веков. Незаслуженно забытая. Нами, россиянами! Всей остальной Европе короткая память, как говорится, на руку. Они-то и спрятали этот казус под скатерть исторического забвения, и, конечно, преднамеренно. Но мы-то? Почему не помним мы? Эх!

Александр Петрович Терехов отнюдь не скучал. Не понимая, куда в своих монологах клонит Мансов, он не расслаблялся, а пребывал настороже и нервничал от того лишь, что время от времени терял нить и ему начинало казаться, что встреча, запланированная как сугубо деловая, неумолимо скатывается к "банной" болтовне.

А Федор Владимирович все рассказывал, рассказывал. С упоением.

- О, как они испугались! Кто? Все! Французы, немцы, англичане, бельгийцы, испанцы. Кого? Нас! Я как раз об этом! Испугались по-настоящему! Уж поверьте! И тот ужас, владевший ими тогда - всего-то чуть более ста лет назад, - современность практически, был пострашнее первобытного! Да! Я вам докажу! Но прежде, обобщая, хотел бы заметить, что ужас перед неизведанным, перед темным, нераскрытым, таинственным и непонятным - не идет ни в какое сравнение с ужасом конкретным, имеющим свое лицо и свою боль. И этот факт - объясним. И объяснение - банально.

Федор подошел к накрытому столу и присел.

- Да-а, - протянул он, словно сожалел о простоте и примитивизме вывода, - у среднего человека не хватает ни фантазии, ни ума для того, чтобы представить, вообразить себе нечто непознанное. Не хватает абстрактного мышления. И ничего тут не поделать! А вот когда грозят шашкой и нагайкой - это впечатляет. Поверьте! Любой, самой скудной фантазии оказывается предостаточно. Даже с избытком. Сколько ни есть. Индивидуум с низким лбом и большими кулаками - они обеспечивают ему победу над слабейшим, не испугается неизвестного чего, но будет дрожать перед более сильным, более свирепым, мощным, более безжалостным. Такая реакция - просто условной рефлекс. Жестокость детских игр и подростковых драк: обоюдная, беспричинная, целе-не-направленная, жестокость, ставшая профессией или жизненной целью, или способом выживания - сформировали его. Жестокость, ставшая привычной.

- Не совсем понимаю, - попытался вставить слово Терехов, но его не на шутку увлеченный собеседник, словно и не услышал.

- Да-с, страх. Прислушайтесь! Перед действием предсказуемым, реальным, однажды испытанным на себе, на своей шкуре - вот истинный ужас! Но так напугать целый народ? О-о! Отважный, замечу, народ. Обладающий и умом, и гордостью, и традициями. Так напугать, как мы напугали французов! До мелкой дрожи неопытных девиц. О-о! Ведь они рассмешили мир! - и Федор Владимирович, присоединяясь ко всему миру, рассмеялся.

Александр Петрович посмотрел на часы. Пролог явно затягивался. Ему давно хотелось перейти к "делу".

"Как видно, пока он не изопьет до дна бокал своего собственного красноречия, он не остановится. Подожду еще двадцать минут", - решил Александр и сделал глоток коньяку.

- История, преданная забвению, которая началась...

- Да что за история? - не выдержал Александр.

- Сами напросились, - весело сказал Федор Владимирович. - Итак, - с пафосом начал он, словно перед ним обширная аудитория внимающих, а не один-единственный нервничавший слушатель, - итак, в августе тысяча восемьсот пятьдесят шестого года в пещере Фельдгофер, что на реке Дюссель, что, в свою очередь, в долине Неандерталь, что на территории Германии были найдены останки человека. Хорошо сохранившийся скелет и часть черепа - показались необычными. Даже - странными. Такими они, безусловно, и были. Короткие ноги с искривленными бедрами, толстыми и крепкими, как стволы молодых дубов, словно созданные природой и эволюцией, чтобы плотно, не оставляя просвета, сжимать крутые бока диких степных лошадей - их полуокруглая конфигурация совпадала по кривизне с контурами четвероногого, как голова со шляпой. Идеально. Кости плечевого пояса невообразимой толщины. Тяжелые. Непохожие на французские или германские, как стрела не похожа на древко копья. Нарушающие все мыслимые анатомические стандарты, и притом, что скелет был не высок: рост человека при жизни не превышал ста шестидесяти сантиметров, а вот ширина плеч была несоизмеримой. Да-а, такие плечи, и руки, и грудная клетка могли быть только у того, кто рубит с плеча - первое смутное впечатление от находки. Череп. Возможно, что он напугал меньше, чем кости скелета. Пропорции и структура тела свидетельствовали о мощи и силе и, приукрашенная воспоминаниями четвертьвековой давности, эта мощь казалась дикой, необузданной. A череп - примечательный сам по себе - был именно таким, каким его хотели видеть: тяжелые надбровные дуги, близко расположенные, глубокие глазницы, широкий короткий нос и мощная челюсть животного, питающегося сырым мясом, скошенный, но все равно огромный, как грузовик, подбородок с буграми и ямами - местами закрепления мощнейших жевательных мышц, запускающих в ход массивные зубы, инструмент не для процесса поглощения пищи, а для битвы: не пережевывать, а рвать сырое мясо, перекусывать жилы, вены - их предназначение. Впечатляет? - прервал свой рассказ Федор Владимирович.

- Нет, - ответил ему Александр Петрович, - простите меня, к чему эта болтовня?

- Вы ошибаетесь, ища в моем повествовании скрытый смысл. Хочу развлечь Вас занимательной историей, хотя, признаюсь, самому мне нравится сюжет. А впрочем... - он улыбнулся, - если верить Фрейду, тайный смысл присутствует во всем. Что бы мы ни желали, ни делали, о чем бы ни говорили. Дослушаете?

- Да, - подумав, кивнул Александр Петрович.

- Тогда скажите-ка мне, господин Терехов, - лукаво произнес Федор Владимирович, - чей же скелет откопал Иоганн Карл Фульрот - школьный учитель и скромный натуралист-любитель в долине Неандерталь, в августе 1856-го?

- Вы надо мною смеетесь? Первобытного человека. Вымершего!

- Неандертальца? Да, Вы правы, конечно, - Федор Владимирович еще раз пригубил коньяк.

Он не в первый раз задавал этот вопрос, и раздраженный собеседник обычно чувствовал подвох. Самые размышляющие, умные и начитанные, но, одновременно, и самые бесхитростные после короткого замешательства произносили: "Древнего человека, палеоантропа, неандертальца". "А кого?" - переспрашивали самые глупые. "Рожай!" - требовали самые грубые. "Инопланетянина?" - восклицали самые фантастико-восторженные. "Мужчины, геркулеса", - требовали подтверждения самые нетрадиционные. "Вашего дедушки", - отделывались шуткой самые осторожные. Но обычно высказывалось то, что и ожидалось, и Федор, снисходительно улыбнувшись и покачав перед собственным носом бокалом, наполовину наполненным дорогим коньяком, делал один маленький глоток - как и положено, чтобы насладиться букетом напитка, и после такой паузы, заполненной действием, насыщенной напряжением ожидания его реплики, вяло говорил...

Александр Петрович игры не испортил и надежды оправдал. Его реакция была переполнена желчи и раздражения.

- Но Вы не уловили суть вопроса. Ах, простите, это я неправильно сформулировал. Кого, по их мнению, они нашли? По их мне-ни-ю!

Федор позволил себе мимолетно улыбнуться и, не дожидаясь новых вариантов ответа, а рассудив, что кульминация достигнута, отчеканил: - Они думали, что раскопали скелет ка-за-ка!

Иногда это производило впечатление, иногда нет. И сегодня Мансов, пожалуй, и не рассчитывал на то, что Терехов как-то выразит свое непосредственное отношение - изумление или восхищение к данному факту. Уж слишком натянутая получалась их встреча.

"Нервничаете Александр, Петрович? Да, определенно, - думал он. - И на моего неандертальца вам наплевать? Да? А все потому, что не знаете, что у нас есть с вами общего. Тревожитесь - тревожьтесь. Ах, угодно к делу? Ан нет! Придется подождать".

Он возобновил свой рассказ, вроде бы не замечая бурлящего в своем собеседнике нетерпения вовсе: - Да, скелет казака! Обратите внимание, не русского вообще, нет. Казака! Значит чем-то запомнились они им? Чем-то особенным! Я думаю, с этим образом у них ассоциировался образ дикого, сильного, жестокого, лютого врага. Сильного - по-первобытному! И жестокого - по-первобытному! Без сдерживающих предрассудков, таких, как жалость, например. Ах, вспомните Ламброзо и Бертильона - низкий лоб, широкие плечи, крошечные глазки без проблеска мысли, спрятанные за буграми лба, как за скалами. Представили? И что там русские - американцам, они - нам... в период железного занавеса - соседские мальчишки! Скажите, ведь и для вас образ первобытного человека-зверя: в руках дубинка или камень, безумный взгляд, готовность силой и только силой доказывать свое превосходство - связан с теми же представлениями о насилии - о темной, неконтролируемой, неудержимой жажде... неудержимой, как физиологическая потребность, жажде свершать насилие, да? О, как Франция верила в нашего казака, как низвергала его с пьедестала, что по праву принадлежал нашему славному предку. О-о! А прошло более сорока лет. А представьте-ка, что они чувствовали тогда - в Париже тысяча восемьсот четырнадцатого.

Федор Владимирович замолчал - загляделся на темно-коричневое пятно коньяка, что едва покрывало дно его бокала.

- Давайте выпьем? - предложил он, не поднимая глаз.

"Наконец-то! Он, похоже, закончил", - подумал Александр Петрович: - С удовольствием.

В этот момент Федор Владимирович слегка наклонился и, как бы невзначай, положил свою ладонь на предплечье Александра, и придержал его, не давая ему оторвать ножку бокала от поверхности стола.

- Страх - источник наших представлений, - доверительно, но не к месту произнес Мансов, не убирая своей руки.

Он еще глубже склонился над столом и приблизился к Александру. Еще чуть-чуть - и он уткнулся бы ему в шею.

В следующую секунду Федор убрал кисть с его руки и, подхватив пузатую бутылку, принялся наполнять наполовину опорожненные бокалы, но прежде Федор "услышал" его запах - запах пота, но не такой, когда потеют от раздражения, нетерпения или страха, а запах пота мужской силы, мускулистый, терпкий, крепкий, острый и чуть едкий, перемешанный с ароматом дорогих духов и запахом сигар, не заглушенный пока ароматом коньяка.

Федор на секунду прикрыл глаза и в его подсознании промелькнуло: "Хорошо, мне определенно нравится".

И он убрал свою кисть с его предплечья.

Но и Александр Петрович поймал ту ароматическую волну, что окружала Федора Владимировича и двигалась вместе с ним и за ним. Его впечатление стало прямо противоположным. Тот запах, что нес Мансов, был, на вкус Терехова, слишком сладким, приторным, женским. Хуже, он принадлежал женщине немолодой.

Александр поморщился.

"Как приятно, когда ты тот, за кого тебя принимают", - думал тем временем Федор Владимирович Мансов. Его веки по-прежнему были опущены. Он не заметил реакцию своего гостя. -Но верно ли ты, Александр, оцениваешь заложенное в тебе? Неизвестно. Легко быть сильным на фоне слабых; умным - среди дураков; щедрым, добрым, честным, когда фортуна широко улыбается. Легко любить женщину, не изведав любви иной, - Федор улыбнулся, уловив в своих собственных умозаключениях афористичность. - Я знаю, чего тебе не хватает: ты слишком долго живешь с одною женщиной; ты не мечешься, как голодный волк, в поисках новой и, в то же время, пренебрегаешь ею, да и остальными. А все наше тайное имеет объяснение и причину. И, значит, у меня есть шанс".

Так думал Федор Владимирович.

- К делу! - решительно произнес Александр Петрович.

- Хорошо, - согласился его собеседник, - я уполномочен предложить вам продать вашу компанию, так сказать, "ваше дело". Чтобы ваше дело - стало нашим. Ха-ха. Простите за дурацкий каламбур.

- Какое дело? Конкретно, - откровенно нахмурившись, глухо переспросил Терехов.

- Не догадались? Мы предлагаем вам продать все: магазины, автозаправки, акции. Все, что есть. Цена достойная. И должность управляющего на одном из предприятий: на любом, на выбор.

Федор Владимирович произносил слова скучающе. Он предвидел первую реакцию. Вынесение подобного предложения на "обсуждение" - вот так, ни с того, ни с сего, было пустой формальностью, чем-то вроде призыва к действию, единственным результатом которого должно было стать знание о том, с чем и с кем Александр Петрович ныне столкнулся, а уж, владея информацией, он должен рассудить.

- Дай Бог, чтобы он сделал правильный выбор, - пробормотал Мансов в сторону и потер виски, будто не решаясь комментировать только что сказанное им.

- Наезд, значит, - презрительно скривил губы Терехов.

Мансов снова заговорил: - Догадываюсь, что сейчас Вы откажетесь. Я на вашем месте поступил бы так же. Но я все равно прошу Вас не пренебрегать ни нашем предложением, ни информацией, ни объективным состоянием дел. Я Вас прошу. Это личная просьба.

Он опять попытался дотронуться до Александра, но на этот раз не успел.

Александр Петрович уже вставал: - У Вас всё? Я был приглашен для того, чтобы выслушать это абсурдное, даже безумное предложение? Именно за этим? Да?

Вопросы звучали резко, но Федор Владимирович не обиделся. Из папки, что лежала на крае стола, он достал папочку потоньше и протянул её Терехову.

- Да, за этим. Возьмите, пожалуйста. Это наш проект. Возьмите, сделайте одолжение, - произнес он с интонацией убеждения.

Александр Петрович замешкался, но потом бумаги взял.

"Вот и хорошо, - подумал Мансов, - прочтет".

"Да пошел ты", - подумал Терехов. Поджав губы, не произнеся прощальных слов, он небрежно кивнул и вышел.

Дверь за Тереховым захлопнулась.

"Александр Петрович Терехов. Что ж, познакомились. Еще увидимся", - мысленно произнес Федор Владимирович. Он допил коньяк и вернулся к окну.


На этот раз Федор Владимирович сначала был веселый и благожелательный, а потом стал мрачным. Он сидел, закинув ногу за ногу, на широком мягком диване, расположенном в глубине зала у противоположной от двери стены, и курил. Когда вошел Александр, он, положив длинную черную сигарету во вместительную пепельницу из разрисованного японского фарфора, приподнялся и сделал несколько шагов навстречу своему гостю: - Дорогой Александр Петрович.

Они пожали друг другу руки. Сухо и крепко. Федор Владимирович качнулся вперед. Движение плеч и кистей рук, или какой-то иной, неясный, неуловимый знак - то ли вздох, то ли тик, электрическим разрядом пробежавший по его векам и бровям - но Александру Петровичу показалось... а, возможно, просто показалось, что его сегодняшний хозяин - чересчур радушный, хотел его обнять, расцеловать.

Александр отшатнулся. А проявился ли этот жест в синхронной брезгливой гримасе у него на лице - он и сам не знал. Для него это было неважно.

- Присаживайтесь, дорогой, - произнес Мансов сердечно.

- Спасибо, - Терехов сел.

Разнокалиберные бутылки из разноцветного стекла, маркированные разноцветными этикетками, бокалы и рюмки, и высокие стаканы для минеральной воды неприступно, как башни средневековой крепости, как остов берлинской стены, расположились на столе. Мансов взял в руки одну из пузатых бутылок и, качнув ею в сторону Терехова, вопросительно на него посмотрел.

- Да, пойдет. Разумеется, - сухо подтвердил Александр свое согласие с выбором. - Наливайте.

Мансов привстал и, перегнувшись через стол, осторожно, так, что даже капелька выдержанного напитка не только не упала на белоснежную скатерть, но даже и не скатилась по её узкому дулу из темно-коричневого стекла, наполнил бокал сразу на треть, щедро, и втянул носом воздух в тот момент, когда густая жидкость тонкой струей омаслянила стенки сферической формы...

Запах миндаля, сандала, мягкие запахи различных сортов хвои, горький - полыни, шоколада, ароматы ванили и корицы, и мускатного ореха, и лимона, и запах подмышек, что напоминал ему аромат крепкого кофе, - он погружался в них полностью, забывая обо всем, словно медиум, всей своей плотью и разумом. Да, пожалуй, больше всего на свете он любил запахи. Нет, он не выжил бы в мире, не переполненном ураганами и вихрями того необузданного качества предметов, которое называется запахом или ароматом. Запахи: именно они были той силой, что притягивала его интерес.

Поток молекул врывался к нему в ноздри. Он раскладывал вдыхаемые испарения на составные ингредиенты и удивлялся их обширности и неповторимости, и, вдыхая дурман, состоящий из тонов и оттенков, нюансов и намеков, менялся сам: становился веселым и сильным, упрямым или глупым, растерянным, смущенным, несчастным или счастливым, он ликовал или плакал, и, самодостаточный эксклюзивно, как бывает только истинный гермафродит - нонсенс и монстр среди людей обычных, наслаждался.

Терехову, а теперь себе. Казалось, он сосредоточен и всецело поглощен этим процессом распределения, но его орган обоняния работал сам по себе. Он различал и густой томный аромат напитка, и насыщенный укусом запах грибочков, обильно представленных на столе в разнообразии пород, и запах черной икры, вобравший в себя и тонкий солоновато-изысканный ручеек испарений, исходящий будто от женщины, доступной за деньги, и мощную струю, вторую, шибающую в нос, рыбьих потрохов с "душком", и чешуи, и сырости, от которой так и не смогла избавиться эта деликатесная зернистая россыпь, и сладко-горький запах миндальных орехов, и лимона, освежающий, но сразу - кислый, и запах салатов, перемешанный, многокомпонентный, и запах минеральной воды, доступный только избранным, только гурманам, чистый, переполненный лопающимися пузырьками, щекочущими горло и нос, и, конечно, запах своего собеседника. Не такой. Совсем не такой, как в прошлый раз. Под веками, в зрачках, сузившихся до черной точки, до мушки-прицела мелькнул огонек, а сами веки вдруг стали жесткокрылыми. Из-под них он посмотрел на Александра внимательнее... Чуть помятая рубашка, галстук, за сегодня - повязанный дважды.

"Пожалуй, все, но и это - красноречиво".

Федор сел и, приподняв бокал, с радушием произнес: - За вас, Александр Петрович.

Они чокнулись. И оба выпили залпом. Не смакуя. Будто пили водку.

- Вы согласны на наши предложения? - спросил Федор Владимирович.

- Конечно, нет.

Оба снова пригубили рюмки и несколько минут посидели в тишине.

- Надеюсь, вы навели справки? - опять первым нарушил молчание Федор.

Александр вздрогнул и тут же поругал себя за то, что слишком глубоко задумался: - Нет.

- А все-таки, может быть у вас возникли вопросы? - сейчас Федор говорил медленно, почти запинаясь, словно давал себя прервать. Однако, нет. Последний вопрос - был уже не шанс. Федор уже решил, как поступит.

- Какие справки? О чем Вы? Я изучил ваши предложения. Мне - не подходит. (О, интонация английского предложения, падающая на последнем слове. Как в обрыв. Оба её уловили).

- Ах, так, - протянул Федор. - Еще коньяку? Нет? Приятно было с вами встретиться.

Вслед за Федором встал и Александр, не веря, что разговор закончен.

- Так о чем же мы все-таки договорились? - но этот вопрос он задать не успел. Федор уже вышел.

А время? Оно просто текло и, свернув в запруду - переполняло её, чтобы затем - тут же разойтись на два, три, пять потоков, потеряв в самом себе совсем немного.


## Глава 8. Нападение


- Толком и не поужинал, - проворчал Александр, выйдя на улицу.

Он почувствовал, как навалилась усталость. Она не была не подъемной, сбивающей с ног, пригибающей шею к земле, смыкающей против желания веки, нет. Легче. Значительно легче. Она накопилась в нем в течение дня, вместившего и "дела", и полтора часа "служебной любви" со Светланой, и состоявшуюся последней беседу - не такую томительную, как их предыдущая встреча, но напряженную в ожидании чего-то значительного, пронизанную бесплодными попытками разобраться в скрытом, не явном смысле происходящего, и ощущениями, что какая-то важная, имеющая собственное значение часть упущена. Это недопонимание раздражало неимоверно. Раздражение, в свою очередь, как факт, отражающий действительность, требовало мер, действий и, в конце концов, результата - устранения причины. Требовало! Взывало гласом, вопиющим в пустыне.

Он поступил по-другому.

"Я голоден и устал", - подумал он, и впечатление, что он ошибается, поступая так - не доводя анализ ситуации до прояснения, лопнуло воздушным шариком в самый тот миг, когда он, опустившись на кожаное сидение своего авто, вытянул ноги, расслабил плечи.

- Домой? - с надеждой на скорое завершение своего рабочего дня спросил Александра Петровича шофер.

- Нет, Сережа, поехали ужинать. Например, в...

- А вы разве не отужинали, Александр Петрович? - удивился Сергей, фамильярно перебивая своего патрона.

- Там, где я был, слишком дорого, - сказал Терехов.

"А, шутит", - подумал Сергей, разозлившись, но когда спросил, своего настроения не выдал. -Куда, Александр Петрович? В "Волгогорск"?

- Да, туда!

"Волгогорск" был старейший из городских ресторанов. Располагался он на втором этаже неуклюжего дома, построенного в самом центре Волгогорска в ранних пятидесятых, еще до смерти Сталина. Проект здания, выполненный в стиле "социалистический ампир", вполне соответствовал духу того времени: помпезному, амбициозному духу превосходства той эпохи над прочими. Пережив наравне с другими заведениями общепита период пустующих залов, что пришелся на девяносто второй, девяносто третий, в новое время ресторан был реконструирован: тяжелые крепкие кресла с высокими спинками категорически заменили на "пляжный" ширпотреб - белые штампованные стулья без подлокотников, отстирали скатерти, снизили средний возраст официанток до терпимых двадцати восьми. И тогда он легко вернул себе былую популярность - там стало шумно, весело, многолюдно.

- Что же, там веселее, - рассудительно заметил Сережа, выруливая от тротуара на середину дороги. - Поехали.


Ужинал он в одиночестве.

Жульен и салат из продуктов моря: в нем креветки, каракатицы, мидии, рапаны, ламинарии, майонез; блины с осетриной; за ними - спагетти с сыром и острым соусом и, как же не причаститься, триста граммов Henessy приличной выдержки - исчерпали резервы его аппетита полностью, и через два часа, расплатившись и прибавив к устной благодарности щедрые чаевые, он вышел из ресторана.

Было немного ветрено, по-апрельски свежо и удивительно ясно.

"Настроение, да и самочувствие - заметно улучшились", - отметил он.


Привычное вечернее освещение мегаполиса. Фонари, впаянные в трехэтажные столбы, выстроенные в стройные ряды. Окна жилых домов. Они светились желтым, голубым, фиолетовым. Высокие витрины, а над ними разноцветная реклама неона. Проносящиеся стрелами, подмигивающие на поворотах фары и задние огни. Весь льющийся, капающий, растекающийся по неодушевленному и одновременно и по живому свет усиливал и обострял прозрачную, наполненную объемом и пространством, акварель вечера и... портил чистую синеву неба. Портил! Но, не справляясь с волшебством, все же позволял этим небом любоваться. (А звезды мерцали драгоценными перстнями, а месяц был столь классичен и строг. Будто в смокинге).

Александр Петрович на секунду остановился на пороге. Посмотрел вверх, на небо и вздохнул полной грудью: - Ух, хорошо.

Он стоял, чуть покачиваясь на каблуках: сытый, оглушенный коньяком и потому - лениво-ненастороженный.

Парадные двери, ведущие в чертог чревоугодия. Аборигены швейцары. Квартал, улица, город, населенный пришельцами-клиентами, полупьяными и полусчастливыми - просто одна большая коммунальная квартира, и хозяин в ней - он. Все принадлежит ему...

Внезапно стало тесно.

Две тени, отделившись от стен, от обеих сторон парадного, сместились по направлению к Александру и враз возникли вплотную. По правую руку, по левую руку. И, даже не прикоснувшись к нему, а, просто не давая двинуться, уже сдавили ему грудь, сковали, будто цепями, плечи, руки, бедра.

Время притормозило.

В трех шагах впереди он отчетливо видел, как его шофер Сережа, "парень-не-промах", здоровый, резкий, с хорошей реакцией, обойдя машину, сначала предупредительно распахивает перед ним дверцу, а в следующей миг - поворачивает голову вправо... Его рот раскрывается в беззвучном крике, а здоровенный кулак, словно граната, вылетев откуда-то сбоку, медленно-медленно плывет по воздуху и, доплывая до Сережиного лица, мнет ему щеку, нос и зазубренной поверхностью широкого металлического кольца, одетого на безымянный палец, отрывает ему бровь. Кровь заливает лицо. Сергей падает.

Вокруг - люди. Мужчины, женщины. На всем пространстве тротуара. От входа в ресторан до проезжей части улицы. Разделившись на небольшие группы: по двое, по трое, по четверо - стоят, праздно болтая. Некоторые курят. Другие, наслаждаясь легкими порывами прохладного апрельского ветра, подсушивают влажные воротники и лифчики и освежают подмышки. Не поздно, часов десять. Все - смотрят.

В этот момент посетители ресторана, оказавшиеся здесь, а не в зале, начинают жалеть, что они - здесь и сейчас, и стоят, не шелохнувшись и замолчав.

Встретив удар, Сергей послушно падает и лежит.

Терехов рванулся вперед. Мозговые центры послали этот импульс к мускулам его тренированного тела, но - не получилось! Мышцы не отреагировали. В те же доли секунды его вырвали из реальности. Сила, превосходившая его силу, по крайней мере, двукратно, приподняла его и швырнула куда-то в бок. И поволокла. Вдоль коричневой стены здания, за угол.

До ближайшего угла недалеко - несколько метров. Впрочем, и это расстояние - ведь Терехов - живой сильный мужчина, сопротивляющийся - обязано стать долгим, размашистым, переполненным и пронзительными криками, и прерывистым шумом возни, и тяжелым сопением, и звуками глухих ударов. Тупых - по тупому и мягкому.

Ничего подобного!

Угол. Две стены, как две пересекающиеся в случайном нагромождении скалы. Арка - до соседнего здания. Они - под её куполом. Облупленная арка с отсыревшей и местами облетевшей штукатуркой, с голой лампочкой тусклого желтого цвета. Её слабый свет словно имеет вкус... горький вкус горчицы. Сразу за аркой - кафе. Слышна музыка. Завсегдатаи здесь попроще, чем в ресторане, и поактивнее. Бесшабашнее, что ли? Может быть, среди них окажется кто-то, готовый помочь, готовый яростно ввязаться в драку просто так - за ради самой драки, поддавшись азарту, на кураже петушиного бахвальства перед своею девчонкой. И то, что происходит под нависшей, будто огромная, неимоверно тяжелая виноградная лоза, аркой, хорошо видно от входа в это кафе - расстояние не более пяти, шести метров. Но что-то в поведении нападающих настораживает, и заставляет остальных не вмешиваться - их бесстрастность.

Время - сдвинулось.

Внешний мир исчез. Не стало ни города с его ночными обитателями, ни лампы-факела под покатым сводом и вьющихся вокруг неё насекомых, ни оглушающей музыки, рвущейся из черных динамиков, будто из заточения, ни этого длинного уличного пролета, теряющегося в темноте где-то за светофором, за перекрестком. Пещера, озаренная размытым светом луны, и в ней - трое! Он и два монумента, плечами, как гранитными плитами, придавившие его спиной к холодному неровному камню. Западня! В ней - дикие животные. Свирепые, безжалостные. Их грязные лапы глубоко впились ему в плечи, и он не может пошевелиться. Скован, будто парализован, но не страхом, отнюдь? а в прямом, физическом смысле этого понятия - когда желание, порождаемое мозгом, не находит своего отклика в органах тела, обрекая сознание на отчаяние. Зато он может рассмотреть лица. Звериные морды? Нет. Простые заурядные лица. На щеках - щетина, под глазами - мешки, носогубные складки расходятся от крыльев носов, как два русла реки, под скулами - желваки. Обычные мужики. Работяги. Такие стоят за стойками пивных, обсуждая футбол, хоккей. Ан - нет! Есть в них что-то отличительное! В лицах. Они - неподвижны! Как маски. Да, эти лица - маски. Они делают их похожими и друг на друга, и на сотни, тысячи других мужчин среднего возраста. Эта похожесть не в повторении черт, цвета волос и глаз, и даже не в признаках национальности, а в том впечатлении, что оставляет их незапоминающийся образ. Он всплывает в памяти серым силуэтом, зыбким, овеянным туманом, и расползается в тот же миг, что и возник, оставляя после себя грязное пятно. И только. Они - без особых примет. И в этом их поразительная особенность.

Время повернуло вспять. Но не назад, а куда-то в бок, словно сбилось с пути, с главного проспекта и забрело в глухой проулок, ведущий, по несчастию, в тупик. В никуда.

Александр качнулся в сторону. Затем - в другую. Сначала вправо, потом влево, вправо, влево, резко, быстро, быстрее. Будто расшатывал зуб на пределе своей боли. Или да, или нет. Вправо, влево. Туда, сюда. Цель - разбросать своих противников. Добиться пространства. Хотя бы немного, ну, совсем чуть-чуть, чтобы...

Он напрягся и резко ушел вниз. Всей тяжестью стокилограммового тела. Вырываясь, выскальзывая, он почти присел на корточки, и, освободившись правым плечом, а, по сути, всей правой половиной туловища (чужие пальцы еще цепляются за его одежду с той стороны, но уже не за его тело и практически не мешают) и развернувшись влево - к тому, кто все еще держал его за руку, выдергивая её вверх, выворачивая, ломая, нейтрализуя - нанес свой первый удар! "Я-ааа!" Не разгибая руку в локте, а так, как бьют обычно хук - коротко, дополняя вложенную в него силу инерцией разворота корпуса, по дуге и немного вверх! В пах! Потому что сам он по-прежнему внизу!

На миг яички противника оказались между кулаком Терехова и симфизом лобковых костей. Что ж, их оболочка, по счастью, выдержала и не разорвалась, но от ослепительной вспышки боли тот, кому это досталось, потерял сознание. Инстинктивно зажав кисти обеих своих рук между ног, он стал падать. Падал он медленно. Будто в чем-то был не уверен. Сначала замер и закатил глазные яблоки под веки, потом страшно моргнул абсолютно белым, будто под бельмом, правым глазом, не двигая левым, согнулся пополам, все еще сохраняя равновесие, и, наконец, когда голова, плечи, грудь перевесили - повалился вперед.

Он чуть не сбил с ног Александра, перетаптывающегося на корточках. Но и это "падение' Александр сумел использовать для решения своей тактической задачи. Маневрируя на "первом этаже", он нырнул влево, и тело поверженного противника свалилось между ним и тем, другим, остающимся пока на ногах.

Теперь, когда Александр развернулся на сто восемьдесят градусов, его противник находился уже по левую от него руку. К нему - спиной. Но, занося вверх обе руки, сомкнутые в замок, рассчитывая ударить сверху, по затылку, уже поворачивался... Сотрясение головного мозга и перелом шейных позвонков - вот что угрожало Александру, если бы удар прошел. Если бы! Развернуться и оказаться к Терехову лицом, сблизиться, перебравшись через своего бывшего партнера, а в тот момент - препятствие, сделать замах обеими руками, чересчур длинный и потому неудобный, не подходящий для ближнего боя, молниеносного и сумбурного - на выполнение всех этих движений и ушли те самые десятые доли секунды. Терехов нырнул влево, уходя из-под тела, мешком падающего между ним и его безымянным врагом, и - вскочил на ноги. В тот же момент периферийным зрением он увидел, что появился третий.

Третий выбегал из-за угла. Александр догадался - это тот, кто выбил из игры его водителя Сергея.

"Хорошо, вижу", - успел оценить изменившиеся обстоятельства Терехов.

В очередное мгновение схватки он опять оказался между противниками. Расстояние? Терехов оценил его мгновенно. Он ждал еще одну секунду. А затем, чуть отклонившись корпусом влево, сгруппировавшись и перенеся всю тяжесть своего тела на левую ногу, будто бейсболист, собравшийся послать на базу свой плетеный каучуковый мяч, он выбросил вперед обе руки! Рубанул ребрами обеих ладоней по шее, напрягая пальцы, чтобы добавить им жесткости и не поломать при столкновении, разделив единый удар на два - интервал в три сотых секунды. Он бил под кадык, по трахее и пищеводу, по пульсирующим сосудам, перебивая дыхание, лишая противника голоса.

Рывком подбросило вверх податливый подбородок...

Враг еще не повержен. На ногах. И сейчас имеет значение одно - точный расчет расстояния. А расстояние - это длина рук, туловище, линия бедра. Напряженные дельтовидные в виде двух продолговатых бугров. Правое бедро приподнято. И сжато. На короткий промежуток времени. Столь быстротечный, что его даже не возможно вычленить из времени скоропалительной драки и измерить. Бедро, колено, стопа в своем максимальном сгибе - пальцы на себя, а пятка выпячена и натянут ахилл - уходят в противоположном от рук направлении. К своей собственной цели. Ёко-гери! Скорость движения противника удваивает акцент удара простым арифметическим сложением, превращая его в почти смертельный. По грудной клетке! На вздохе. В проекцию сердца.

И сердце - остановилось! И наступила смерть.

Минута. Две. Две с половиной. Неимоверные усилия мозга, настойчиво посылавшего раз за разом свои импульсы в молчавший, неотвечающий орган, завели-таки его, заставили! Отзываясь болью в передней стенке левого желудочка - в ней после удара разлилась массивная гематома, она пропитала всю стенку, имбибировала её - сердце нехотя сократилось в первый раз. Во второй. В третий. Промежутки между этими сокращениями были не равные, как, впрочем, и их сила. Но ведь оно работало, билось! Человеческая жизнь не прекратилась.

Расстояние! Оба нападающих - партнеры, подельщики - находятся друг от друга на расстоянии его тела. А тело - оно обоюдоострое копье, оно - между ними.

Напряженно вытянувшись, распластавшись параллельно земле, балансируя на единственной опоре, своей левой ноге, зафиксировав оба своих удара, в горло, в грудь - он на миг замер. В следующий момент композиция распалась. Рухнул первый, второй. Александр встал на обе ноги и, не спеша, поправил задравшиеся рукава пиджака, прикоснулся к галстуку, проверил запонки на манжетах: обе - на местах.

Александр прокрутил весь эпизод мысленно, представил, как он победоносно осматривает поверженных врагов... Что ж, от начала и до конца, до последней волнующей сцены - каждый поступок, каждое движение, каждый поворот в развитии - был реален, логичен, осуществим.

Пора действовать! Короткая передышка закончилась. Пора.

Стоявший от него справа безжалостно ударил Александра первым!

Кулак с разбитыми, расплющенными фалангами и потому - неимоверной величины, будто сцементированный в лучезапястном суставе, превратившийся на стремительный миг полета в бетонный столб, пронзил его живот.

Сразу же затошнило. Горькая едкая жидкость хлынула из наполненного желудка - вверх, по пищеводу, раздражая нежные слизистые, выжигая их клетки желудочной кислотой и желчью, вызывая спазмы и судороги. Рвотные массы проникли в рот, в нос и полились наружу.

Сначала он рыгнул, затем - его вырвало.

Рвало обильно, неаккуратно, неряшливо, противно, кусками пережеванной, перемешанной, но непереваренной пищи.

Они дали ему возможность опорожнить себя. Они не хотели не измараться.

Удар коленом в пах. Перехватило дыхание, дикая боль сомкнула сфинктеры. Он - реагирует. Пока не нарушены связи, и всё в нем функционирует. Но дальше... что? Следующий - туда же. Еще удар! А теперь, как мешок. Он обмяк, повиснув у них на руках. Как мешок, наполненный песком.

Его снова волокут. Не со-про-тив-ля-ю-ще-го-ся. Сворачивают. Он, не поднимая головы, видит только полосу темного, почти черного асфальта, по которому скребут сейчас, обдирая настоящую свиную кожу, мягкую, будто для перчаток, его дорогие штиблеты.

Недалеко. Ну, конечно, недалеко. Его протащили лишь несколько метров, от силы пятьдесят. И бросили. Железные тиски-кисти, что поддерживали его за плечи, вдруг разжались, и он, не ожидая этого, упал лицом вниз, не успев ни опереться на ладони, ни подставить колени - упал плашмя, ударившись грудью и лицом, но тут же вскочил - всё в нем функционирует, у него - никаких серьезных повреждений - и огляделся. Обычный жилой двор. Над подъездами слабые сорокаваттные лампы. Не над всеми. Где-то - выкручены, где-то - разбиты, а частью, наверное, перегорели. То там, то тут - движущиеся огоньки сигарет. Появляются они - будто из стен, будто вдруг выныривают из глубины темной воды и - к трем мусорным бакам, что стоят посередине двора, и кажется, что спешат... И в самом деле, спешат, потому что перед сном самое время избавиться от мусора, сопровождающего день... один день, единственный! Или полную неделю. Или целую жизнь. Избавиться! Так будет лучше, подсказывает интуиция. Избавиться во что бы то ни стало - вот истина сумерек и вечерняя лихорадка. Выкинуть, избавиться, как от заразы: чумы, оспы, сибирской язвы, СПИДа. Вот основной инстинкт!

За "мусоркой" и немного в стороне - два металлических гаража. Терехов как раз за ними, в тени задней глухой стены.

"Еще один, - обращает внимание Терехов. - Теперь их трое. Присоединился тот, который свалил Сергея", - верно думает он.

Они стоят, окружив его полукольцом, и будто чего-то ждут-поджидают.

Ждет и Терехов. Он знает, следует ждать.

Наконец-то! У них за спиной, а Терехов стоит к ним лицом, раздается шорох. Александр напряженно всматривается, но ничего не видит - темно. Предметы не различимы. Да и крутые плечи, сомкнувшиеся перед ним римской фалангой, мешают ему, заслоняя поле его зрения.

На шорох оборачивается один из налетчиков. Он-то, конечно, видит того, кто приближается к ним, и в ответ то ли на фразу, что не услышал Терехов, то ли на знак, кивает.

Александр замечает этот кивок. Но что он означает? Александр молчит, не спрашивает. Его шатает. Кружится голова. Боль, поселившаяся в паху, ноющая тяжесть в желудке и гнусное ощущение в горле, во рту и в носу - нервируют и унижают. Он тоже ждет. Ждет, ждет... Чего? Когда с ним заговорят и предложат... что? Не важно. Он понимает, действие, разыгранное по сценарию, имеет смысл только в одном-единственном случае - если ему сделают Предложение! О чем? Кто? Он выяснит это позже.

И вдруг - новый удар! В живот! И еще, и еще! По желудку, по печени. Сверху вниз - по мочевому пузырю. Снизу - и по траектории, ведущей вверх, - по яичкам и пенису, коленом... Он слышит только свой собственный хрип и - опять падает. Ничком. Тяжелый ботинок встает ему на щеку, вдавливая лицо в сухую неподдающуюся землю. Вторая нога - на тыльную поверхность правой кисти, расплющивая её, сдирая с ладони кожу, выдавливая из-под ногтей капельки густой черной крови.

"Ой-й, как больно!"

Но Александр по-прежнему молчит. Теперь он не может сказать и слова - подошва из толстой плотной резины фиксирует его челюсти. В полураскрытый рот лезут пучки высохшей травы. На язык ложится густой слой пыли. Он не может сплюнуть, чтобы избавиться от этой грязи - не хватает слюны.

- Давай, начинай.

Голос, отдавший приказание, показался ему знакомым. Но фраза слишком коротка. Даже не фраза, а несколько звуков едва расслышанных в тот момент, когда тело мучительно напряжено и - ожидает.

Ожидание сбылось - удар в промежность! Невидимый враг, зайдя со стороны спины и ягодиц, ударил. Нет, не сильно, а словно указал на точку.

Вновь напряглась и сжалась каждая мышца, а каждое мышечное волоконце, меняя свою форму, скаталось в комочек.

Он сразу же забыл про голос.

И снова - ждет. И новые действия не заставляют себя ждать. Грубые требовательные руки, опоясав его, подобрались к его поясу, к ширинке.

Раз, два. Звук зиппера - резкий, скребущий, который никто не расслышал. На секунду приподняв его тело за поясницу, с него одним рывком сдирают брюки и трусы!

Время - остановилось, будто бы изменило свое свойство тягучести. Летучий эфир превратился в вязкое, маслянистое желе - вот-вот и застынет совсем. А ожидание, наполненное ранее темной неизвестностью, вдруг ярко осветилось и приобрело реальные очертания, воспроизводя скорое, черезминутное будущее в его мелких деталях, в сумасшедших подробностях. Волна страха перехлестнула контролируемый уровень. Александр задергался, забился.

Ботинки с резиновыми подошвами весом в сто неполных килограммов лишь перетоптались на его руке и щеке.

И снова прикосновение. К промежности и ягодицам. На этот раз - обнаженным. Но не удар. И не тот прицельный толчок, акцентированный, проникающий, будто ранение, нет. Кто-то невидимый наступил на него, будто хотел раздавить окурок, будто просто вытирал ноги.

- Ну, кто?

- Нет.

- Я - тоже нет.

- Понимаю, ребята. Если нет, тут уж ничего не поделаешь. Ведь так? Я вас понимаю.

- Да, спасибо.

- Вы уж извините, шеф.

- Если...ну, это... отделать его? Пожалуйста! С удовольствием!

- Нет, не стоит. Достаточно, да, достаточно. Все! - лед в голосе, как звон хрустального бокала.

Трое заговорили разом, продолжая извиняться.

- Вот если бабу, - предложил кто-то из них, и двое тут же подхватили.

- Конечно, шеф.

- А как же!

- Прикажите, шеф. Ведь есть у него баба?

- А что? Будет вам и баба, - пробормотал тот, кого Александр не видел.

Невнятный, непонятный разговор. Он доносился до Александра отдельными фразами, разорванными словами, отдельными буквами, выпадавшими из них, как черепица с крыши - словно плохие актеры читали текст по вырванным из пьесы страницам... И все же - оставался многозначительным. Не по содержанию. Восстановить его логику и смысл Александру не удавалось, и не по той интонации, коей он был пронизан: будничной, серой, а по определению понятия: многозначительный - значащий много. Для Александра. В эту звенящую от напряжения минуту. Мно-го-зна-чи-тель-ный - кульминационный.

Бум! Это время обрушилось водопадом, выворачивая камни и стволы.

И следующий звук - кри, кри. Скрип ботинок.

Шаги. (О, метроном перемещения обуви! Перестук ли остроконечных "шпилек", шарканье ли разболтанных шлепанцев, тяжелый ли грохот сапог - нас пугают шаги). Шаги удалялись.

Всё закончилось!

Время вошло в русло.

Двор вновь стал обычным городским двором, а не полигоном, не пыточной камерой, в меру обжитым и благоустроенным: мусорные баки, покосившаяся детская карусель, тусклые желтые пятна электричества. Он обрел размеры, наполнился звуком - успокоительной музыкой обыденности, урбанистическим фоном, тем городским шумом, что проникает в сознание горожан неосознанно.

Александр пополз вперед и отполз... так, на полметра. Зачем? Он не знал. Он почувствовал, как царапается о землю его член, и вспомнил, что с него содрали одежду. Зачем? Затем! Но что-то или кто-то помешал? Или хотели только напугать? Да, хотели именно этого, пришел он к неоспоримому выводу.

Он пошевелил кистью: осторожно, начиная с пальцев. Согнул, разогнул в лучезапястном суставе. Наконец, сжал ладонь в кулак. Рука болела, но было ясно, что хрупкий и сложный инструмент - человеческая кисть - серьезно не повреждена. Тонкие кости выдержали. Сосуды, нервные окончания - сохранили непрерывность и по ним, так же, как и раньше, передавались в обе стороны импульсы, двигались потоки крови.

"Ух, слава Богу".

- Александр Петрович! - подбежал Сергей, растирая по окровавленному лицу сопли.

Александр поднялся, приводя в порядок одновременно одежду и мысли.

- Александр Петрович, с вами всё нормально? - взволнованно и, кажется, искренне спросил Сергей.

"Отстань, дурак", - подумал Терехов, поднимая брюки и застегивая их. Отвечать не хотелось. Он переселил себя, не сорвался, не стал вымещать злость на этом парне, перекладывая на него долю своего позора, он уже овладел собою: - Все в порядке. Не волнуйся. Недоразумение. Ты-то - как? Нормально? Ну, и хорошо! Поехали отсюда побыстрее! Машина?

- Там же. Перед рестораном. Подогнать? - Сергей отвечал торопливо, смешно переминаясь с ноги на ногу, чувствуя вину - не защитил хозяина!

- Не стоит. Дойдем. Здесь близко.

- Два шага, - глупо подтвердил водитель.

"Что же произошло? Ошибка? Нет, вряд ли. Конкуренты? - Александр мучительно размышлял о произошедшем эпизоде, но даже сейчас, только что пережив стресс, унижение, боль, думал, что подобные действия со стороны деловых людей выглядели бы, по крайней мере, не убедительно. - Нет, подобный вариант - маловероятен. Решать проблемы таким образом? Кто осмелится? Бессмысленно и дико!"

Он повел плечами, отряхивая последние комья земли, прилипшие к материи костюма, и еще раз бросил в сторону водителя: -Пошли.

"Нет, здесь - что-то личное, - подумал он. - Неужели, Светлана? Или её муж? Или кто-то из её новых и неизвестных ему знакомых? Да, ревность! Похоже".

Они вышли со двора.


Человек в плаще реглан, то ли притаившийся в тени козырька подъезда, то ли случайно, наслаждаясь легкой весенней прохладой, оказавшийся под его крышей, постоял на том же месте еще немного и легкой походкой, в которой не чувствовалось обременения абсолютно ничем, направился вслед за ними: на многолюдные и звучношумные улицы, и - уже через пару минут - затерялся на них.

Двадцать один час, апрель, шестнадцать градусов тепла по Цельсию.

Утром Александр Петрович получил подтверждение своему подозрению. Ведь она позвонила.


## Глава 9. Федор. Жизнеописание


Прошлое: 1993.

Потоки позднего октябрьского солнца вливаются в небольшую комнату сквозь единственное окно и создают иллюзию тепла по ту сторону давно немытой стеклянной поверхности. Кажется, что на улице не осень, а лето - так не по-октябрьски солнечно. Но и здесь, внутри помещения, жарко и душно! Воздух насыщен крепкими мужскими испарениями и подрагивает мелкой рябью - тяжелый, матовый, осязаемый. Федор понимает, это впечатление - лишь отождествление его самочувствия с чем-то иным. Погодой? Не худший вариант. А причина такого восприятия в том, что ему... да, душно. Очень. По-настоящему. До головной боли. До бессонницы. А ведь на улице прохладно. Почти промозгло. И лужи вчерашнего дождя, и пронизывающий ветер. А впереди - ожидаемый ноябрь: и слякоть, и грязь, и вечно не чищенные ботинки, и поднятые воротники, и глубоко насажанные, под самые брови, фетровые шляпы, и непрочные зонты, вывернутые наизнанку налетевшим порывом ветра, и кашель, преследующий, если уж привязался, - мешающий выспаться. Ноябрь. Почти зима, только хуже. Холодная серая тоска. До первого снега.

А с восьми до семнадцати тридцати - служба. А с шести вечера и до семи утра - пустая квартира. И яичница на ужин. И на завтрак.

Раньше Федор представлял свою жизнь по-другому. Четыре года назад он закончил МГИМО, один из самых престижных вузов страны. Факультет внешней экономики.

Он был зачислен в институт без блата, а только благодаря своей способности к иностранным языкам, чувству родного языка, по-другому не назовешь его врожденную и безукоризненную грамотность, обширному - по-энциклопедически - знанию истории, а также ясной логике, воплотившейся на практике, на вступительном экзамене по математике, в "пятерку". Он и дальше учился только на "отлично". По всем предметам, все пять лет.

Зачеты, экзамены. Год прошел! Отлично! Зачеты, экзамены. Еще один.

Студенческие годы пролетели. Он получил диплом и профессию, которой, как он подозревал, уже не было. Ведь не стало страны. Да, к тому времени, когда он взял в руки вожделенные красные корочки, страна - та, чьи законы развития он так старательно изучал, перестала существовать. В новой - и законы были новые. В столице, пребывающей в хаосе упразднения всего и вся, приличного места по "специальности" для него не нашлось, и ничего не оставалось ему, кроме как... да, вернуться в родной город.

В Волгогорске, однако, работу он нашел легко. Здесь его диплом все еще оставался веским аргументом.

"Главный специалист отдела внешнеэкономических связей Волгогорского горисполкома", - это звучало солидно. Но не более. Должность оказалось шуточной - просто мелкий клерк в отделе. Зарплата была маленькая. И ничего, кроме служебного удостоверения со старым СССРовским гербом, вытисненным золотом на плотном картоне.

Сомнительная льгота, пришел к выводу Федя, отработав на новом месте полгода.

А потом еще полгода.

И год прошел. И еще один. Наступил девяносто второй. Стало ясно, что Россия вступила в эпоху капитализма. Учреждение, что именовалось горисполкомом, без кадровых потрясений и катаклизмов иного рода, то есть - вполне эволюционно, преобразовалось в новую структуру: городскую администрацию. И теперь другие проблемы застилали глаза и требовали нового взгляда.

Администрация разрослась, увеличив штат сотрудников вдвое. Но профессия экономиста-международника по-прежнему оставалась невостребованной.

Наступил девяносто третий. Да и он перевалил за половину.

"Продолжать ту же жизнь, что я веду в течение последних лет? Нет! Прозябать как раньше? Не логично", - твердо решил Федор в день своего рождения. И, пристально вглядываясь в будущее, что трепетало в порывах октябрьского ветра, как последний лист старого плюща перед взором Джонси , пылающей в лихорадке, выпил.

Ему исполнилось двадцать семь.

Лермонтовская дата. Гордая.


- Федя, приготовь нам кофейку, - повелительно произнес начальник отдела Аркадий Валерианович Попов.

- Хорошо, сейчас. Пять минут, - послушно ответил Федор.

Он в комнате один. Он сидит перед светящимся монитором компьютера. Два больших наушника - грибы-дождевики, нанизанные на проволочную дугу, что переброшена через коротко остриженный череп. Руки лежат на доске управления. Он вяло и отрешенно перебирает пальцами клавиши, бессмысленно перемещая по экрану игральные карты.

Что ж, занятие не хуже любого другого.

- Пять минут, Аркадий Валерианович, пять.

- Поторопись, Федя.

А из черного поролона наушников льются не сладкие звуки музыки Пьяцоллы, Маккарти или Элтона Джона - нет. Из них доносятся голоса людей, разговаривающих в соседнем кабинете, - да, в кабинете все того же Аркадия Валериановича.

- Крепкий, как ты умеешь, Федя.

- Непременно, Аркадий Валерианович.

И слышатся они ясно и четко, без помех.

- От вас требуется... - произносит незнакомый голос и умолкает.

"Наверное, выпивают, - подумал Федор. - Тем лучше. Откровеннее разговор".

- ...Пустячок. Да, да, сущий пустяк, - вновь заговорил собеседник Аркадия Валериановича, прервав короткую паузу. - Вы спросите, а почему такие большие деньги? Ха-ха. И деньги-то - пустяковые!

Незнакомец смеялся сухо, вынужденно, деланно.

И его смех понравился Федору.

- И ничего, что бы входило вразрез с вашими прямыми обязанностями, и, упаси нас Боже, с законом.

На этот раз Федор расслышал явственный звук глотка, будто человек с больным горлом глотал через силу горькое лекарство.

- А если быть точным, - продолжал говорить тот же голос, - и выражаться по-политически - лоббирование! Да! Создание лобби! Достижение влияния! Это в ваших силах, я уверен. Расскажу о деталях.

Федя снял наушники, аккуратно выдернул разъемы, отсоединяя их от наружной панели процессора, и убрал в коричневый дипломат, стоящий тут же, у стола.

"Позже прослушаю запись", - решил он.

А карты на дисплее - красивые яркие картинки, словно ожили. Они выпрыгивали друг из-под друга, складывались веерами, перемешивались, и все - на светло-салатном фоне, заполняющем экран. На традиционном зеленом сукне. Чёт - нечет. Удача или...

И уж потом Федор принялся за кофе.


Федор на секунду застыл на пороге и огляделся...

"Ничего примечательного, обычный ресторанный зал, - сказал он себе машинально подмечая детали. - В дальней части - сцена. Сбоку от неё - кухня. Приглушенный свет, что растекается мягким рассеянным потоком от центра - к периферии. Десяток столиков. Те, что стоят вдоль стен, укутаны в интимный полумрак. По дальнему периметру, за тяжелым бархатом портьер темно-вишневого цвета - о, их толстая ворсинчатая материя поглощает звук не хуже, чем клиенты пищу - несколько отдельных кабинетов".

А вежливый молодой человек (белая рубашка, традиционная бабочка, аккуратная бирка, что приколота к нагрудному карманчику, с выведенным на ней именем "Сережа") уже спешил к нему.

- Чем могу помо... А гардероб у нас... - Сережа так и не закончил ни одну из было начатых фраз.

Федор Владимирович сбросил с себя легкий светлый плащ, небрежно перекинул его через левое предплечье и, делая все одновременно, продемонстрировал свое служебное удостоверение.

"Городская администрация", - успел прочитать Сережа.

- Где мой шеф? - спросил Федор, доверительно улыбаясь.

- В правом крайнем кабинете, - четко ответил официант с похожей улыбкой и для большей убедительности указал в нужную сторону раскрытой ладонью.

- Не хотелось, но придется побеспокоить, - вздохнул Федор.

"Сережа" вздохнул в ответ.

Федор еще раз улыбнулся молодому человеку, но уже как-то безлично. Просто повел лицом с застывшими растянутыми губами из стороны в сторону, случайно задевая предметы, и - решительно направился в сторону портьер.

Три или четыре столика были заняты. Федор, двигаясь легко и непринужденно, обошел их по широкой дуге - он никому не хотел помешать.


Оказавшись перед плотно занавешенным входом в кабинет, он на миг замешкался, но уже через секунду скрылся за колышущимися складкам потревоженной материи.

- А-а, Федя, проходи, - радушно произнес Аркадий Валерианович.

Аркадий Валерианович Попов был не мал. Он был широкоплеч и даже грузен, и в свои пятьдесят пять сохранил густую, хотя и седую шевелюру. Она удачно контрастировала с загорелой - шарм льготного болгарского солнца - гладкой, без морщин, кожей. И лицо у него было открытое, улыбчивое. Но широко расставленные глаза под тяжелыми веками, а в них - непостоянное, бегающее выражение, предупреждали - этот человек не прост и отнюдь не добродушен. Он только что опорожнил рюмку и, поставив её на белоснежную скатерть, продолжал бросать на неё многозначительные взгляды. Казалось, он боится, что хрустальная емкость вдруг возьмет и, воспользовавшись моментом короткого облегчения от содержимого, ускачет от него взбесившейся лягушкой. А в ней осталась одна-единственная, густая и коричневая, будто пережженный сахар, капелька коньяку. Поблескивая влагой, капелька скатилась с пузатых стенок и замерла точно по центру, приняв согласно законам физики правильную сферическую форму. Идеальную.

- Проходи, - повторил Аркадий Валерианович, не успев удивиться. - Извините. Не беспокойтесь, э-э, господин, э-э, - так и не назвав своего собеседника по имени, словно оно вылетело из его худой памяти, Попов начал объяснять, - это сотрудник моего отдела. По делу, вероятно.

Человек, сидевший за столом вместе с Аркадием Валериановичем, с недоумением и неодобрением посмотрел сначала на Федора, а потом перевел свой взгляд на Попова. Последний - заволновался еще сильнее.

- Что-то случилось, Федя? - спросил он сухо, нервозно.

- Еще нет, - ответил тот серьезно.

Федор повел себя необычно. Легко и как-то по-домашнему будто планировал остаться здесь надолго, он скинул свой плащ, болтавшийся у него до сих пор на левой руке, и перебросил его через спинку свободного стула. При этом его левая рука освободилась. В ней оказался довольно неожиданный предмет: большая пластиковая бутылка. Пустая. Казалось бы, обыденный предмет. Да? И все-таки до безумия необычный: здесь, сейчас, в этих обстоятельствах!

И один из сидящих подумал, что, увидев гранату в руках этого "молодчика", он бы удивился меньше, и чуть-чуть отодвинулся от стола, освобождая пространство между животом и его краем на тот случай, если ситуация обострится и потребует действий.

А второй подумал, что-то у Феди с головой не так. Он и раньше был чересчур спокойный, послушный. И не пил. И с женщинами, вроде, не встречался. Да-а, уж больно он был тихий.

"Не может он быть "мусорком", ну, нет, никак не тянет", - решил безымянный гость, понемногу успокаиваясь.

"Вот и дождались", - про себя резюмировал Аркадий Валерианович.

У пустой бутыли, которая вызвала столько эмоций в умах этих солидных людей, была еще одна особенность - до сих пор не замеченная. Но если приглядеться... Вся ее поверхность была в небольших отверстиях, как будто исколота шилом. То есть - с ней действительно так поступили.

Федор и сам бросал на бутыль виноватые взгляды. Он даже слегка кивнул, мол, понимаю и поддерживаю ваше недоумение, глупо, да, согласен - но ничего не произнес.

Держа бутылку за горлышко, он неожиданно поднес её к лицу Попова, расположив параллельно полу - горлышком без крышечки к себе, а дном к Аркадию Валериановичу, который, в свою очередь, машинально отпрянул назад и приоткрыл было рот, чтобы заорать на обезумевшего подчиненного, но...

Тут Федя, не опуская бутылку и не меняя её расположение, полез правой рукой в карман своих отутюженных брюк и, как будто бы сам удивившись тому - вот, мол, что он там нашел, - извлек оттуда небольшой пистолет с коротким стволом. По-прежнему неторопливо он приставил ствол - к горлышку и даже неглубоко ввел его, будто ввинтил вовнутрь пластмассовой емкости, и, не раздумывая, нажал на курок!

Раздался хлопок. Негромкий. Словно вылетела пробка из бутылки шампанского или шутник, раздув пакетик из плотной бумаги, ударил по нему кулаком.

Рука Федора, не привыкшая держать оружие и спускать курок, дрогнула, и ствол, направленный в середину лба, за сотую долю секунды до выстрела ушел вниз. Но от средней линии не отклонился ни на сантиметр. Пуля попала в шею. Прямо в полуокружность вырезки грудины. Туда, где кожа даже у полных людей западает, образуя естественную физиологическую ямку.

Тотчас из небольшой округлой раны с опаленными краями брызнул фонтан алой крови - ровной дугой, словно кто-то кровью писал.

Поток вязкой жидкости достиг обеденного стола и разбился о накрахмаленную поверхность скатерти, намочил её, измарал, разукрасил узорами. Повинуясь сложным законам геометрии, порция крови попала в рюмку - ту, что недавно Аркадий Валерианович подносил к губам, и наполнила её наполовину.

Аркадия Валериановича отбросило назад, на спинку стула, но тот - не опрокинулся. Они лишь покачнулись вместе, но устояли, усидели. Секунда. Предсмертная судорога прокатилась волною. Колебания мертвого тела и мебели затихли. Аркадий Валерианович Попов умер.

Он сидел на том же месте, но только не склонившись вперед, к столу и трапезе, а откинувшись назад, как будто насытился, свесив руки вдоль туловища, а голову - откинув назад, выставляя к потолку кадык, ниже которого - на сантиметр пониже, не более, зияло крохотное отверстие. Из него все еще сочилась тонюсенькая струйка, красная. А нашла ли пуля, выпущенная из оружия небольшого калибра, "выход", или оказалась для этого слишком слабосильной и, разрушив то, что попалось ей на пути, затерялась в массе человеческого тела, осталось неизвестным.

- Вот значит как сложилось, - протянул второй участник прерванного обеда, посматривая в сторону своего умершего сотрапезника, и налил себе в рюмку коньяку, - вот как.

Федор шагнул к столу и присел на тот стул, на котором висел его плащ. Поискав глазами чистую рюмку, не найдя таковой, он воспользовался широким приземистым стаканом чешского стекла. Выплеснув из него остатки минеральной воды, он бесцеремонно наполнил стакан наполовину коньяком и поднял его и, бросив взгляд в сторону трупа и убедившись, что тот и не думает оживать, посмотрел на человека, сидящего напротив: - Разрешите? И, поймав в остром, прокалывающем взгляде, не отводя своего, если не восхищение, нет, но одобрение, иронию и насмешливость, произнес чуточку торжественно: - Разрешите представиться - меня зовут Федор Владимирович Мансов.

- А меня Кромвель.

- Правда? Вы... вы потомок? - эта реплика прозвучала бестактно.

Но человек, назвавшийся именем, что уже вошло в историю, будто бы и не заметил этого. Он усмехнулся и ответил: - Да, правда, непривычно. Но скоро привыкнете. Я же привык.

И в знак приветствия приподнял свою рюмку.

Но еще до того, как они оба выпили, Федор выпалил скороговоркой: -Я решу ваши проблемы. Предлагаю иметь дело со мною.

- Догадался. Подумаю, - лаконично отозвался его собеседник.

И они выпили.

- Это вы сегодня утром готовили для нас кофе?

- Да, я.

- Хороший кофе, - диалог завязывался, - а глушитель? Сами придумали?

- Сам.

- Умно. Достаточно эффективно и с юмором. Смешно даже.

- Приятно, что оценили. Думаю, что юмор, сарказм, ирония существуют только тогда, когда есть тот, кто их понимает.

- Да, согласен, разумная максима, - кивнул Кромвель, - а как дальше действовать собираетесь? - перешел он к важному. - Я имею в виду не наш будущий совместный бизнес - о нем все-таки позже, я говорю о том, что происходит сейчас, сию секунду: труп, оружие, свидетели. Вы же человек государственный. Наверняка, кто-то видел, как вы сюда входили. Как вы предполагаете уладить конфуз? Вы и ваш мертвый руководитель, застреленный в упор!

- Как? - переспросил Федор и не улыбнулся. - Bот как! Мы с вами незаметно уйдем.

- Просто уйдем?

- Да! - подтвердил Федор уверенно. - Исчезнем! А что будет дальше - мне не интересно. Вам - тем более.

Кромвель хмыкнул: - Самоуверенны.

Федор слегка улыбнулся: - Право, положено ли оплачивать счет в подобной ситуации? Спрошу-ка.

Он дотянулся до колокольчика, что стоял на столе рядом с солонкой, осторожно, словно тот был из хрупкого фарфора, взял его...

Колокольчик звонил не звучно, определенно, не громче, чем они произносили слова, но, вот удивительно, этот немелодичный звук был тут же расслышан по ту сторону занавеса-портьеры. (По ту сторону сцены и разыгрываемой на ней в эти минуты драмы - вот во что произошедшее превратило скучный деловой ланч, немного приправив пищу и трагедией, и фарсом, и страстью, наконец).

Через пару секунд складки багровой материи раздвинулись, и в образовавшуюся щель протиснулась услужливо склоненная голова, а за ней - вся фигура. Явился все тот же белорубашечный Сережа. В следующую секунду цвет лица официанта стал светлее его рубашки. Он задрожал, будто в комнате неожиданно заморозило, кожа его покрылась мурашками, глазные яблоки полезли из глазниц, а пульс, словно спринтер, сорвался со старта... Но пистолет, который Федор незадолго до его появления снова взял в руку, и сейчас - направил в его сторону, сумел удержать Сергея от опрометчивого крика, переведя его в сдавленное: -Ох-х.

- Успокоился? - дружелюбно спросил Федор. - Ничего страшного не произошло. Все мы смертны. Вот человек - он перешел в мир иной. А ты? Ты ничего и никого не видел - кто входил, кто уходил. Не видел! Правда?

- Нет, не видел, - промямлил официант, постепенно приходя в себя, возобновляя свою способность мыслить, начиная догадываться о том, что от него потребуют.

- Так вот, - начал объяснять Федор, - твоя задача...

Он говорил все тем же доброжелательным тоном, по-отечески увещевая и успокаивая, и тон его не вязался с той незначительной разницей в возрасте, что была между ними - шесть, семь лет от силы.

- Твоя задача - прибраться. Это не значит, что надо стирать скатерти, сжигать труп. Ты ведь про это хотел спросить? Убери второй прибор. Помой хорошенько! Со стиральным порошочком! Подотри пол. Но только с нашей стороны, мы тут наследили. И, пожалуйста, не переусердствуй - не вылизывай все тут до блеска, до стерильности. Чтобы не бросалось в глаза. А вон ту бутылочку, - Федор взглядом показал на пластиковую бутылку, разорванную в клочья взрывной волной, поглощенной ею же, и теперь валявшуюся на полу прямо у них под ногами, - уничтожь! Раскромсай её ножичком, как колбаску. Расплавь, наконец! И чтобы никто кроме нас троих никогда больше её не увидел! Понятно? - Последний вопрос прозвучал жестко, и Сергей снова вздрогнул. - А потом звони в милицию, вызывай скорую, прессу! На здоровье! Как положено! Ясно?

Вопрос был, скорее, риторическим. Федор не сомневался, что напуганный официант его понимает и беспрекословно соглашается.

"Сережа" механически кивнул. В его облике по-прежнему чувствовались растерянность и страх. Он давно понял, что поступит именно так, как ему советует этот молодой парень, говоривший одновременно и вежливо, и так, что он, Сергей Прототипов, сам - из неробкого десятка и не дурак, покрывается холодным потом. Да, он поступит так, как ему приказали!

Перед тем, как Федор и его новый партнер покинули место преступления, Федор посмотрел в глаза убитого им человека.

"В остекленевших глазах застыл отчаянный крик", - вспомнил он литературный штамп, принадлежащий не одному, а сотням авторов детективов и триллеров, и усмехнулся. Он первый раз смотрел в глаза того, кто только что расстался со своею земною жизнью и, несмотря на отсутствие предшествовавшего опыта, сразу же догадался о лжи.

"Нет, - подумал он, - глаза у мертвых не такие. Они - грязные. В них нет выражения. Оно - исчезло. В них не таятся ни страх, ни боль, ни радость, ни любовь. Все эти чувства - бессомненный, неотъемлемый атрибут жизни, иногда угасающей, но жизни, и остаются живыми. А у мертвых другие глаза: мутные, шершавые, наполненные илом".

И они ушли.


* * *


Прошлое: 1994 - 1999.

Осторожный и нежадный, предпочитающий оставаться в тени, он не раздражал. Его амбиции были удовлетворены. Определенная доля материальной независимости и комфорт, и время, которое он посвящал самому себе, - вот что стало его вознаграждением. И - достаточно? А время? Он не пытался его обогнать, обмануть. Время всегда выигрывает, знал он точно. Будущее? Оно не существует, потому что не забежать вперед. А с чем сравнить настоящее? С будущим, которое только что стало прошлым. Нет, время не обогнать, оно и есть самый быстрый спринтер.

- Почему ты не занял место тобою убиенного Аркадия? - спросил его однажды Кромвель.

- Заместителей - не убивают! Президентов, директоров, председателей, генералов, одним словом, начальников, но не вице... экс... замов. Они, заместители различного рода, остаются здоровы и живы, и пользуются своим положением, подкрепленным умом, властью и деньгами, себе во благо, - не задумываясь, ответил Федор. - У меня хватает ума. За моей спиной - деньги. Власть - производное.

- И ты успешно защищаешь интересы этих категорий: чужих денег и своего ума, прозябая здесь? В провинции?

- В родном городке! - ответил Федор, сделав акцент на прилагательном, и Кромвель не понял, ерничает ли он, говорит ли он серьезно.

- Хм!

- Я хотел избавиться от унизительной роли мальчика на побегушках: Федя, голубчик, приготовь-ка, кофейку. Теперь эту роль поручили другому.

- Всего лишь! А сам-то веришь? - усмехнулся Кромвель. Он этим словам не поверил. Они не совпадали ни с поступками того, кто их произнес, ни с его собственным мировоззрением, но, найдя в высказываниях Федора некое рациональное зерно, он продолжал допытываться: - Сам-то ты веришь в то, в чем пытаешься убедить меня, а, Федя?

- Да, - уверенно ответил Федор.

- А власть? Да разве она тебе не желанна? Разве тебе не хочется трахнуть её? Как бабу, а?

- Власть - обоюдоострое лезвие, которое сечет подданных, но - в неосторожном обращении с ним калечит и "обладателя ея"! Я желаю независимости.

- Независимости? Недостижимая цель. Нет её. Не бывает.

- Бывает, - вежливо и рассудительно возразил Федор. - Безусловно, относительная!

- Независимость - это война. Перманентная. Без победителя. Как и всякую войну, проигравший её - её ненавидит, а выигравший - после краткого периода наслаждения пресыщается победой, наскучившись.

- Нет, желание независимости возобновляется, как желание есть и спать, и потому - оно не может наскучить.

- Хм, и ты достиг её? Эту пресловутую "Либерти"? Получил? Владеешь ею. Имеешь, как хочешь, и спереди, и сзади? Ты в этом уверен? - хмуро хмыкнул Кромвель. - И теперь ты счастлив?

- Свободен.

- Значит, ты хотел свободы! - не унимался тот же собеседник. - У тебя её было в достатке. С рождения. Ради неё не стоило убивать. Даже я в своей жизни никого не убил за ради свободы в её самом конкретном представлении - избавления от колючей проволоки и окна в клетку, а уж ради призрачного символа...

- Успех оправдывает всякое преступление.

- Не знаю.

- А за что убивали вы?

- За власть!

- Власть - инструмент усмирения чужого эгоизма. Где суть наслаждения? Не понимаю. Может быть, вам нужна была власть ради денег?

- Деньги делают жизнь приятной, но внешний комфорт не значит ни грана для воспроизводства той могучей энергии, что генерирует мой мозг. И твой. И повлиять на то, что происходит внутри него, в нём, глубоко и потаенно, нельзя. Возможно, мы оба, и в самом деле, самодостаточны? Не знаю. Но власть, борьба за власть - что-то вроде ремесла для меня. Как храбрость и доблесть - всего лишь ремесло солдата, его способ заработать себе на хлеб. Я по-другому не умею.

- И вы счастливы? - спросил Федор и подумал, что старику, кажется, нравится говорить на эту тему.

- Счастье? Рыскать за ним, принюхавшись? Бросаться в погоню, теряя голову? Это, мой мальчик, эфирное самоощущение. Ха, счастье. Оно, как известно, удостаивает своей благосклонностью только неистово стремящихся, и не важно, преодолели они тернии или достигли желаемого легко и радостно, как по волшебству. Они - стремились! И первые, и вторые достойны быть счастливыми. Впрочем, как предмет философии и психоанализа, понятие счастья относится к умозрительному, не поддающемуся определению и количественному измерению. Я и ты? Обойдется без него!


Часть 2. Продрома


"Хороший врач - это человек, знающий средство от некоторых недугов, или, если болезнь ему неизвестна, зовущий к больному тех, кто сможет ему помочь".


Жан де Лабрюйер.

"Характеры нынешнего века". (1688 г.)


"Доктор, вы знаете, ночью мне было так плохо, так плохо... Думала, что умру".

"А я и сейчас так думаю".


Анекдот


## Глава 10. Очередь


Апрель, 2000.

9.10. Светлана решительно распахнула дверь РКОБ - региональной клинической онкологической больницы и негромко выругалась: -Твою мать!

Очередь - вот что ждало её там. Она переполняла поликлинический холл, грозя вырваться за пределы одного помещения.

Очереди Светлана не любила. Она их ненавидела.

Чем та очередь отличалась от любой другой? Конечно, отличалась. Настроением! Феномен "очереди" определяется настроением её составляющих. Очередь жаждущих зрелищ. Такие встречаются и поныне, и даже повсеместно. Покорно стоят друг за другом в затылок желающие посмотреть, как на широком экране под звук surroud-dolby катаклизмически затонет "Титаник", как мастера балета Большого театра будут выписывать свои па, оставив за кулисами склоки и распри, как Тайсон одним ударом покончит с Лу Саваризом, как выйдет на сцену Иглесиас - по-испански гордо, как выскочат из клубящегося белого газа девочки-перчинки, заводя тинэйджеров своими подтянутыми попками, как умрет лебедь Плесецкая, как победно, воздавая должное своему триумфу, вскинет вверх руки олимпионик. Стоят и предвкушают. (О, предвкушение - это даже не лихорадка, истерия). Они наслаждаются своим предвкушением. Такая очередь - радостная. Она - исключение. Еще одно исключение - очередь, которой гордятся. Точнее, гордилась страна! Такая была одна. И страна, и очередь. Очередь в мавзолей! Она была не радостной, но, в общем-то, и не печальной. Она была обязательной и поэтому - самой спокойной в мире. По-мавзолейному, по-мертвецки. Еще одна знаменитая... Получившая имя, название. Так дают имена ураганам и тайфунам, аттракционам и спектаклям: тайфун "Тереза", шоу "Давида Коперфильда", очередь "Петля Горбачева". Она - событие времени! Она - свидетель эпохи. И в то же время одна из самых неспокойных, волнительных, ожесточенных и массовых. И время, те человеко-часы, потерянные в ней, в её нескончаемой спирали, сложенные в наши жизни, - есть величайшая растрата двадцатого века! А смерти, случившиеся в ней, среди не просто равнодушных, а среди возрадовавшихся, потому что на одного затоптанного, задохнувшегося, на одного живого стало меньше, возводят её в ранг кровавого преступления! И эмоции колбасных очередей позднего Брежнева бледнеют... А солдатская очередь в баню? А, например, юг, Адлер, конец августа, очередь за билетами на поезд, на самолет, а? Ну, а больничные очереди?

-А Вы - за кем? - с нажимом спросила Светлану сухонькая старушка, на половину своего роста завернутая в серый пуховый платок, и это - несмотря на установившуюся в последние дни жару. Судя по живости и целеустремленности движений, старушка была опытной пациенткой, завсегдатай этой больницы, а её проницательные глаза подозревали...

Это Светлана поняла сразу и невольно попыталась... нет, не ответить, оправдаться.

- Кажется, за ней, - она неуверенно ткнула пальцем во "впередистоящую" даму, а когда та в ответ обернулась, еще больше смутилась. -Извините, я за Вами? - поспешно спросила она.

Но дама, как и Светлана, была здесь впервые. В её взгляде сквозила неуверенность и нерешительность: -Ах, не знаю, возможно.

Активная старушка, интересующаяся распределением мест, убедилась в их самозванстве и, сделав для себя очевидный вывод, бесцеремонно прошла мимо обеих женщин и встала впереди.

...Время есть сумма мгновений, и перемены, проистекающие в нем, есть чудовищные метаморфозы, но каждое мгновение, взятое и рассмотренное отдельно, не меняет наше Бытие - оно слишком мало. Парадокс Зенона Элейского, ученика Парменида: атлет никогда не догонит черепаху. Он преодолевает половину пути, что разделяет его и ее, но она - отползает! За то же время! На небольшое расстояние, это правда, на небольшое - ведь она ползет медленно! Она от природы - черепаха. Что и означает - медленная. И наоборот! Медленная - значит черепаха. Она медленней самой абсолютной, самой совершенной и законченной, самой обстоятельной, самой рациональной медлительности и замедленности - но все-таки двигается! Этого у нее не отнимешь! Она - живая! И за каждую долю времени, разбитого на бесконечное количество промежутков - крошечных, но измеряемых и последовательно связанных между собой, потому что оно, время, как известно, неразрывно, а делить его можно, как нравится... за каждую долю - пусть тысячную от секунды, а пусть и миллионную - черепаха уползает вперед, отдаляясь от такого мощного, такого стремительного. И вновь между ними расстояние. Оно сокращается, но сохраняется. Время бежит, как вода, как песок, как ветер, переносящий ароматы ночного неба. Всегда - от нас! Он - в вечном ускорении. Она - ползет, перебирая короткими ножками, покрытыми задубевшей в веках кожей. Он - вечно готов, она - недосягаема. ...Таким недосягаемым казалось Светлане начало этой очереди, но подмеченные мелочи, малозначащие выводы, посторонние мысли пеной покрыли Светланину тревогу о себе: окутали, заслонили, притупили. И позволили ей просто ждать. Позволили её новому другу Терпению построить прочный мост через каньон Депрессия, на дне которого протекала река Истерика.

И наступила её очередь. И Светлана протянула в окошечко паспорт.

Когда, оформив амбулаторную карточку и приняв к сведенью долгожданное: "Вам в шестой, это на первом этаже", она подошла к указанному кабинету и перед его дверью встретила и узнала не менее половины тех лиц и фигур, среди которых провела свои утренние часы - целых три часа, Светлана не выдержала и, чтобы не сорваться, развернулась и направилась к выходу.


* * *


-Она? - спросил Терехов Пятака.

-Нет, не думаю.

Аристарх Генрихович Ученик, по прозвищу Пятак, сидел, развалившись в любимом кресле, напротив Александра и мелкими глотками цедил водку из граненого стакана. Его свободная поза, флегматичная даже, словно не только мимика была для него не характерна, но и любое резкое движение - не приемлемо, и впечатление, что он чем-то напоминает австралийского медвежонка коала - были по-обидному обманчивы. Боец, двигающийся по рингу в одном направлении, на противника, целеустремленный, напористый. Панчер. Нокаутер, как говорили тогда, лет пятнадцать назад. Пя-так ...Как мас-так. И хотя он определенно вышел из того возраста, когда прозвище определяет качество характера или "внешний" признак, но для двух-трех давних друзей он по-прежнему оставался им. Пятаком.

-А кто?

-Не знаю. Тебе виднее. Твои партнеры и твои конкуренты. Поройся-ка у себя. Кому должен ты, кто должен тебе, кому ты не дал, у кого потребовал, кто хотел, но не сумел отказать тебе, кто сумел и теперь боится. Что-то из недавнего. Пересмотри последние сделки: с кем, на сколько... Кто потерял, кто остался на бобах и теперь зол. Обрати особое внимание на новые проекты, на те, что в стадии доведения, разработки. Ищи. Чьи интересы посеял ты на своем поле, чье, не ведая того, топчешь.

-Не учи ученого.

-Дело говорю. Вспомни.

"Был один эпизод. Но - нет. Абсурд!"

"Расскажи. Я проверю".

О нападении Терехов уже рассказал. Он позвонил Пятаку прежде, чем встал под душ и смыл с себя грязь, прежде чем выпил первую рюмку коньяку, и прежде чем позвонила Светлана. К тому времени, когда Александр, частично восстановив былую уверенность в себе, вышел из ванной, Пятак, несмотря на то, что в этот довольно поздний час был застигнут в постели, непосредственно на теплой женской плоти, сорвавшись с неё, уже примчался.

И сейчас, утром (Пятак в эту ночь домой возвращаться не стал, переночевал у Терехова) они пробовали разобраться в ситуации.

-Да. Было-о, - протянул Терехов и задумался. - Нет. Я не верю, что это - бизнес. Это - месть.

-Бизнес, - возразил Пятак.

-Проверь-ка мне её все-таки, - решившись, произнес Александр.

-Светлану? - уточнил Пятак.

-Да, Аристарх.

Пятак тонкий намек уловил. Обратившись к нему по имени, а не по прозвищу, Терехов подчеркнул официальный тон просьбы.

-Саша, - укоризненно покачал головою Пятак, - а вот этого мне делать не хочется. Оскорбительно как-то. И для неё, и для тебя.

-А для тебя - это работа, - жестко сказал Терехов.

-Да. Которая хорошо оплачивается. Но знай, мне неприятно. И потом, она, вообще-то, замужем. И не за тобою. Тебя это не смущает?

-Но бьют-то меня.

-За то ли, за что следует, - ухмыльнулся Пятак.

-За то, за то.

-Настаиваешь?

-Да!

-Хорошо, мне не сложно. Похожу за нею пару дней. Полюбуюсь, - он снова криво улыбнулся, - тебе нужны доказательства: фотографии, пленки?

-Нет. К чему? На память? Достаточно будет твоих слов. И не пару дней, а, пожалуйста, неделю, или, еще лучше, две.

-Как скажешь, деньги - твои. А скажи, ты что ревнуешь? А - если? Что ты будешь делать? Ты будешь мстить? Ей? Мужу?

-Не знаю еще. Что-нибудь придумаю.

-Хочешь поиграть в мексиканские страсти, Саша?

-Наша жизнь - игра. Бизнес - игра. Любовь - игра. Что, собственно, еще мы вкладываем в понятие жизнь?

-Получается, что твоя возлюбленная - часть игры? Игрушка!

-Не знаю, - пожал плечами Александр.

-Ты любишь её?

-Я её люблю.

-Тогда женись.

-Не твое дело. Разберусь. Советчик нашелся, - нахмурил брови Терехов.

-А как же? - будто удивившись, вскинул голову, гордо выставив подбородок, Пятак, - ведь я твой консольере, Дон.

-Боюсь я, - не обратив внимания на сарказм друга, сказал Терехов. - И не уверен, что брак - это то, к чему мы оба стремимся. Брак - лабиринт, и предвиденный тупик в нем - не промежуточное звено, а цель. А в конце пути - обрыв, пустота. Не знаю... Не пойму до конца, что нужно ей, что - мне.

-И не поймешь! Женщина как артишок - растение, что до сих пор сохранило некую толику экзотики. Казалось бы, оторвал зеленый листочек, облизал его, обсосал, содрал зубами сочную мякоть и... А под этим листком - новый. И будто не трогал. И думаешь, ведь не насытился, да и вкус позабыл. А он - плод, все такой же зеленый, пышный, роскошный, девственный.

-Хватит, философ, - отмахнулся Александр и снова стал серьезным, - сделаешь? Я тебя как друга прошу.

-Ладно. Успокойся. Сделаю. Лучше расскажи-ка еще раз, как выглядели те двое.

-Трое. Их было трое. И еще один, его я не видел.

-Хорошо, трое.

-Однородно.

-Э-э, одинаково?

-Да, если тебе так угодно. Ты понял, что я подразумеваю.

-Понял, - Пятак зажег сигарету, но, сделав одну затяжку, передумал и небрежно затушил её в пепельнице. - Это плохо.

-Почему именно это плохо?

-Потому, что этот неблагополучный факт подразумевает принадлежность этих людей к когорте профессионалов - таких, которые предпочитают оставаться незамеченными, неразличимыми. Плохо, - повторил он свой вывод.

-А-а, понимаю, - нетерпеливо перебил своего "советника" Александр. - Как солдаты! Ты хочешь сказать, что они - из некой организации. Из Коза Ностра? Из нашей доморощенной мафии, да?

-Конечно, нет. То есть, возможно, ты прав, они - из мафии, члены какой-либо преступной группировки, что по сути и так - не вызывает сомнений. Но я говорю не о том. Я имею в виду тот неуточненный факт - где же... в каком таком месте они получили свое "высшее" образование, где научились быть роботами, главный алгоритм которых - насилие, где приобрели они то свойство мимикрии, что как печать, а? Откуда они?

-Откуда?

-Армейский спецназ. ГРУ. КГБ. Любая секретная служба иного рода. Я не знаю. Я же с ними не сталкивался.

-Так чего же ты болтаешь? - воскликнул Терехов, неподдельно негодуя.

-Рассуждаю.

-Ты, мой друг, усложняешь. Аль-Каида, ИРА, ЦРУ и масоны - не имеют ко мне никакого отношения, а вот обманутый муж или новый любовник моей любовницы - имеют право быть недовольными и рассерженными. Это - по-нашему. По-мужски. По-человечьи.

-Твои контрдоводы - наши кривые зеркала.


## Глава 11. Её ночное приключение


Светлана давила на педаль. Она прижимала её к резиновому коврику, что лежал под ногами, и не отпускала... Быстрее!

"Хватит жить в кошмаре неопределенности, - думала она, - пусть сегодня все решится. Пусть будут развеяны все сомнения, что изводят меня хуже самой болезни. Я знаю, сегодня - наверняка! Нина договорилась! За каждым её знакомством - о, такая подоплека - секс! Таким связям можно доверять. Сегодня я узнаю правду".

Со дня её первого визита в больницу прошла полная неделя.

Вчера ночью она в первый раз подумала: а вдруг? Вдруг уже поздно? Вдруг я неизлечима? И, собираясь надеть ночную рубашку, она не удержалась и прикоснулась к опухоли и ощутила, как та отозвалась, откликнулась, заныла. Но не как часть одного целого - её тела, а как-то по-чужому, по-инородному. И эта мысль лишила её сна.

Она задремала только к четырем и, конечно же, не выспалась.

Утренняя чашка очень крепкого кофе - от его аромата трепетали ноздри - прогнала апатию и страх. Но теперь ею овладело новое чувство - нетерпение. Быстрее! В больницу! Попасть. Добраться. Во что бы то ни стало! Навязчивая идея преследовала её, язвила ядовитой колючкой, донимала. Вот почему вела машину неровно, нервно, опасно. Она спешила.

Светлана мчалась по утреннему шоссе...


В то же самое время патологоанатом Клинкин по стечению обстоятельств - их можно счесть неблагоприятными - проводил вскрытие: рутинное, одно из многих, что приходилось выполнять ему по роду его деятельности. Обычное. Но это не имело значения, потому что этот процесс он не выносил...

Он пришел на работу к шести (ночь все равно была бессонной), начал в семь и к восьми закончил. В восемь десять Клинкин вошел в свой кабинет. Аккуратно запер за собою дверь, предупредительно опустив на замке язычок, означающий, что заперто изнутри, достал бутылку коньяку, успел подумать, что, слава Богу, запасы не переводятся, и, не теряя времени на рюмку, выпил её из горлышка. Всю! Как пиво.

В восемь пятнадцать в больницу приехала Светлана.

Клинкин вздрогнул, когда раздался стук. Вернее, когда услышал. Светлана стучала громко и настойчиво уже минут пять - шесть ...Он вздрогнул и, нарушив тем самым то хрупкое равновесие, что еще присутствовало в его теле, упал на пол.

Сначала он лежал навзничь и смотрел в потолок, но вскоре перевернулся на живот и, подбирая под себя руками, пополз в угол, а когда добрался до него, прислонился к стене и бессмысленно огляделся вокруг - не узнавая предметы, не собирая их двоящиеся, троящиеся, распадающиеся контуры в целые структуры, а лишь ощущая наполненность пространства чем-то... И обмочился, и не заметил этого.

Её опять обманули! И ничего не оставалось ей - как вернуться ни с чем.


* * *


В течение нескольких дней, исполняя волю своего друга, Пятак вел наблюдение... Эта работа не казалась ему обременительной. Весь день Светлана проводила в офисе, а значит - под присмотром самого Терехова. Пятак брал её под свой неусыпный контроль после работы. Но она, разочаровывая его, дисциплинированно отправлялась к себе домой.

Незаметно проводив её до дома, собственно, на этом процесс наблюдения заканчивался, Пятак еще пару часов болтался по близ расположенным пивным, а потом, около десяти, сделав для порядку пару кругов вокруг её дома, уезжал с места неслучившегося события с чувством выполненного долга и с громадным чувством восхищения: красивая женщина и постоянная - не изменяет ни его другу, ни мужу.

Но в этот день привычный график был нарушен. Из офиса Светлана вышла на целый час раньше, и зазевавшийся Пятак, дежуривший в своем "опеле", припаркованном на той же улице, но метрах в ста от входа в здание, едва её не пропустил - он заметил Светлану в последний момент, когда она, подобрав узкую юбку, садилась в свою машину.

Заработал двигатель, и Светлана, игнорируя движение по левой полосе, лихо пересекла непрерывную белую линию...

О том, что в первой половине дня она побывала в больнице, Пятак не знал, но по неуловимым знакам и признакам, что оставляли... и не впечатление, а так, осадок: то ли лицо у неё осунулось, то ли плечи опустились, интуитивно догадался - что-то случилось.

"Что? Да что угодно! - сказал он себе, сам себе не веря. - Подумаешь, сбежала с работы! Подумаешь, домой заторопилась. Может быть, дочка заболела, может быть, муж. Или утюг позабыла выключить".

Но недоброе предчувствие, что он сегодня еще увидит Светлану, не оставляло его.

Он начал ждать.

Прошло четыре часа. Пропикало десять.

Светлана вышла из подъезда.

Вечер был по-весеннему хрупок.


Два часа, едва притормаживая на красный, взрываясь ревом мотора на желтый, она носилась по городу: на развилках - сбивалась, набирала скорость на прямых, и ночные опустевшие улицы встречали её скольжением гигантского питона, разверзнувшего свою пасть, чтобы поглотить.

В её действиях не было уловки: заманить, запутать, увести, оторваться - а только беспорядочное кружение и хоровод по лабиринту-городу, нарезанному руслами-дорогами на параллелограммы-пироги жилых кварталов. И Пятак давно понял, тайной цели - той, в коей подозревал её Терехов, у Светланы нет.

"И не было. И путь её - смятение", - решил Пятак.

В какой момент он заметил, что на "хвосте" у неё еще одна машина, точно - он ответить не смог бы, но через два часа беспорядочной и бестолковой гонки Пятак выяснил, что сегодня он не единственный преследователь "своей подопечной". Невзрачная "шестерка" цвета "сафари" неуклонно придерживалась того же причудливого маршрута, что вырезала по улицам и переулкам Светлана. Неотвязно. Кто он - этот неизвестный, этот посторонний, и что задумал? И беспокойство охватило Пятака, и он понял, бросить Светлану он уже не вправе.

И водитель "жигуленка" заметил присутствие Пятака, но, в отличие от бывшего боксера, не удивился, не встревожился, а просто принял этот факт как некую константу и данность, как условие задачи, в которой две величины: он сам и женщина - определены, а третья - икс. (Он знал, время, что они втроем тратили, бесцельно мотаясь по городу, играет ему на руку ...На землю спускалась ночь. А ночь - время не только для любви, но и для преступлений. Время предательств и пожаров, кровотечений и кровосмешения. Время противоестественного хода событий. Время крыс и тараканов).

Следующий поворот Пятак угадал. Светлана повернула налево, и теперь перед ней расстилалась единственная дорога - пологий пятисотметровый спуск, ведший на Центральную набережную - широкую площадь, ограниченную со стороны реки зданием Речного порта и многочисленными, вытянувшимися в ряд пристанями, дебаркадерами и иными плавучими сооружениями, предназначение которых - к ним причаливать, а со стороны города - зеленым холмом, разлинованным в клетку дорожками, тропинками, лесенками. Самое многолюдное место в Волгогорске! Тысячи людей "пропадали" тут до утра. Рассортированные по питейным заведениям, что кучно оккупировали территорию берега: по непритязательным кафешкам-столовым, что оставались там и в зиму, по летним барам-бивуакам, разбитым под открытом небом, по танцевальным залам под пологами разноцветных брезентов, в казино - люди наслаждались хорошей погодой и влажным запахом реки, пили до потери рассудка, орали песни и, "дойдя до кондиции", купались в реке. (Где-то там, на границе субстанций, там, где сгустившаяся до черных пятен ночь бесстыдно отдавалась стремительному потоку). Рискуя потонуть, помереть с перепоя, быть изнасилованными и забитыми до смерти ногами, все веселись от души.

Пятак не боялся упустить её среди толпы. Наоборот, он с облегчением вздохнул: - Ух, будет на виду.

И подумал: "А если у неё свидание?"

И решил: "Значит, будет чем отчитаться перед Тереховым".

Светлана поступила по-иному. Она еще раз повернула налево и, вместо того, чтобы начать спускаться по эстакаде, помчалась по запретной для всех видов транспорта территории - по верхней террасе набережной. (В эту ночь знака "движение запрещено" для неё не существовало вовсе).

И, делать нечего, он последовал за ней.

А второй - за ним.

Момент истины? Ей стало ясно, что за ней - следят?.. Наступил?

Так подумал Пятак.

Так решил второй.

Но они оба ошиблись - Светлана их не заметила!

И через пять-семь минут три автомобиля, один за другим, прикатили к месту, где ровное асфальтовое полотно обрывалось. (Откос - высокий берег реки. Внизу, будто её второе русло, еще одно шоссе. Оно тоже, начинаясь из своеобразного тупика: от паромной переправы, вело к Центральной площади набережной). Светлана остановилась, вышла из машины и сделала несколько шагов. (Склон отнюдь не опасно-крутой, а градусов эдак в сорок пять или того меньше, но сейчас, в ночи - как черная бездонная пропасть, как кратер потухшего вулкана, как гряда затерянного каньона, а то шоссе, что тянется вдоль берега реки, - неразличимо). Она замерла на краю... Как на краю Земли!

Пятак, конечно, знал, куда ведет та дорога, по которой они, один за другим, как привязанные, неудержимо следовали, и где, и главное как она заканчивается, и волновался, и на последних метрах, отбросив конспирацию, не веря, что она его не видит, почти догнал её и сбросил скорость только тогда, когда увидел, что её машина остановилась, не сорвалась - уходя во мглу, в хаос, в энтропию, что за пределами геометрической целесообразности. (-Слава Богу, - пробормотал в этот миг Аристарх-атеист).

Он успел сориентироваться и чуть раньше свернул в проем между двумя зданиями: обычной низкорослой "хрущобой", что стояла последней на этой короткой улице и новым шестнадцатиэтажным небоскребом, и еще несколько метров, прежде чем затормозил сам, прокатил вдоль пятиэтажки и остановился лишь у последнего подъезда. Получилось так, что он встал практически напротив Светланы, но только - с другой стороны дома. Пятак заглушил двигатель и только тогда вспомнил о третьей машине. Он тут же выскочил из машины и, не тратя время на то, чтобы запереть её, побежал назад - в том направлении, откуда он только что подъехал. Тридцать - тридцать пять метров он преодолел за три - четыре секунды, показавшихся ему долгими. Он - опоздал.

"Шестерка" стояла на повороте, загораживая въезд во двор. В ней никого не было.

"Светлана! - мысль, что на время, пусть лишь на минуту, он потерял её из виду: пока сворачивал, прячась неизвестно от кого, пока, отталкивая от себя руль, выбирался из машины и бежал тяжелыми неровными скачками, словно по рингу, привела его в ужас. - Светлана... А что если она уже во власти незнакомца?"

"Минута, полторы. Для профессионала - достаточно", - прикинул он потерянное время. В два прыжка он покрыл оставшееся расстояние, равное длине торцовой стены здания, и выскочил из-за угла...

Ничего не видно - первое впечатление. Ни зги! Словно Земля - корабль, что плывет под поникшим парусом в тумане. Но уже через две секунды аккомодация зрачка наступила, и зрение восстановилось. Он начал различать контуры предметов: вот козырек над единственным подъездом, вот - чахлый низкорослый кустарник напротив стены, и машина, и фигура ...Лишь силуэт - каменное изваяние: руки вдоль туловища и чуть приподнят подбородок. То ли она смотрела на луну, то ли разговаривала с ангелами. А ниже обрыва, за полосой непроглядной тьмой, полотно реки. На фоне сгустившейся до черноты небесной синевы и земли, погруженной в ночную темноту, оно выделялось серым светлым пятном. Неподвижным. Будто не изменчивое течение, а материя впитала в себя огни города и тот свет, что по капельке лился с неба - со звездочек и далеких планет.

"Ух, слава Богу, - выдохнул Пятак. - Одна! Рядом - никого. По-прежнему. Просто стоит. И не шелохнулась".

Кто-то резко и неожиданно отодвинул облако. Показался краешек луны, и свет упал формой аркообразного окна. Пятак приподнял голову, словно хотел разглядеть ту мощную длань, и в следующий миг чуть было не расхохотался - догадка, возникшая у него в голове, была обескураживающей: "А ведь это - её муж. А кто же? Ну, конечно! И те подозрения, та навязчивая идея, что мучают Терехова, для мужа Светланы имеют лицо и фигуру самого Александра. Ха, ха. Без сомнения. А я - вляпался! Подставил женщину. Как же выйти из этого дурацкого положения? Как ей объяснить? И ему? Сказать прямо, что ревнивый любовник нанял меня? Глупо. Смешно".

Пятясь спиной, он снова отступил за угол дома.


Пятак обернулся. Неосознанно. Он не услышал ни шороха, ни запаха. Он обернулся по чувству дикого зверя.

Человек стоял у него за спиной в двух-трех шагах и смотрел на него. Он был одет в серые брюки и серую свободную рубашку с короткими рукавами, не скрадывающими, однако, форму и объем его бицепсов и трицепсов. Он был коротко острижен и, возможно, даже неаккуратно, и плохо выбрит. (Но эти наблюдения не имели ровно никакого значения). Пятак поймал безразличное, равнодушное даже выражение чужих глаз. (И это был тот единственный миг, когда их взгляды встретились. Потом они оба смотрели на плечи, на руки, на кисти рук, на корпус друг другу, на бедра и на стопы, включив для этого все возможности своего периферического зрения, но только не в глаза. Потому что мнение, что бойцы по движению глазных яблок определяют направление удара, - ерунда! Литературный штамп, созданный Лондоном, Конан-Дойлем, Хемингуэем, Мейлером. Куда там! Спонтанный взрыв во всех мышцах, напоминающий извержение: не предугадать его направление, а силу не измерить - вот что такое удар).

Уже несколько лет Пятак не тренировался в рукопашной. Посчитав однажды, что боксерский опыт с лихвой перекрывает все те навыки, что честно пытался привить ему сержант-инструктор - эксперт по боевому самбо, он, посещая спортзал регулярно, ограничивал себя работой у груши да легкими спаррингами со знакомыми партнерами. И до сегодняшнего дня так было: правой - в туловище, левой - в голову. Двухходовка. Наклон корпуса по ходу движения - ловкий финт. Шаг в сторону, не удлиняя дистанцию, а лишь деформируя её, смещая акценты, вызывая искривление пространства, а оно, словно резиновое между двумя бойцами - все обман. И встречный прямой от противника вдруг становится скользящим, а подготовленный, точно отмеренный апперкот - лишь рассекает воздух над правым плечом. Голова, прикрытая правым плечом, уходит в сторону противоположную... Шаг вперед... В тот момент, когда противник, отыскивая его, разворачивает свое туловище, и, угодив в ловушку своей собственной инерции, как в водоворот, не успевает переставить ноги, и, балансируя на грани равновесия, в этот момент Пятак снова атакует: запускает свою двухходовку. Правой - в туловище, чтобы сбить дыхание, левой - апперкот. Победа!.. До сегодняшнего дня. Но каждый следующий бой начинает новый отсчет.

Кулаки рассекли густой, вываренный в течение длинного теплого дня, застоявшийся воздух крошечного закоулка большого города.


Он так и не стал мастером. Он, пожалуй, был слишком предсказуем. И сейчас, по прошествии лет было ясно, что бокс профессиональный, а не любительский, характеризующийся сумасшедшим темпом и большим количеством легких, но неэффективных, по своей сути, ударов, напоминающих толчки и прикосновения, - был ему гораздо ближе. Бой, а не танец! Бой - обмен тяжелыми полновесными ударами на протяжении десяти-двенадцати раундов, настоящими, потрясающими противника до вибрации в спинном мозге и онемения конечностей, и один последний и сокрушающий! А если он просчитывал, что в завершающей стадии и в последней точке приложения вектора всех сил - хук, апперкот, джебб или кросс не получится достаточно сильным, он его не наносил ...Не разменивался. Не пускал свой кулак, запечатанный в тугую повязку и десятиунцевую перчатку, в тот стремительный полет, на старте которого принимало участие всё его поджарое рельефное тело, а на финише - взрыв и искры из глаз. Если - достал. И имитация не была свойством его натуры. Он любил апперкоты и не любил кроссы. Те казались ему слишком длинными и медленными. Апперкот - напротив: от пояса - и вертикально, по линии чужой груди, к подбородку - был короток и потому - стремителен и зол. Он подбрасывал противника вверх, отрывая его кроссовки от пола, а потом - низвергал на непросохший брезент ринга под крики, свист и улюлюканье возбужденной толпы. По правде, в ближнем бою он не брезговал и запрещенными уловками: положив предплечье на шею противника, он, не давая тому отвести лицо от своего тяжелого, порою страшного удара, не отпускал его. Он подставлял чужую челюсть под свой удар, словно неодушевленный предмет, словно грушу, и кости носов по-противному, с чавканьем и чмоканьем, хрустели, а кровавые сопли и плевки падали на белоснежные рубашки рефери еще до того, как те успевали констатировать - запрещенный удар. Но получая в ответ те же коварные и болезненные удары: локтями в челюсть и глаза, со спины - по почкам, да и ниже пояса, он не жаловался, не апеллировал к судьям, не хватался за ушибленное место, а, как всегда, шел вперед, опустив подбородок, прикрывая его и печень. Он не боялся подставиться и встречал прямой правой - лбом, потому что в этот момент пускал свою левую через руку противника вразрез - в челюсть! Нокдаун! Да! Да? Нет, нокаут! (И победно вскинуты обе руки. И цветы. И влюбленные взгляды). У него хватало взрывной силы и природного чутья, но не хватало времени. Три трехминутных раунда - вот и весь короткий бой? На победу просто не хватало времени! Банально.

И сейчас, пятнадцать лет спустя, набрав несколько лишних килограммов, он оставался тем же бесстрашным, настойчивым нокаутёром и в жизни, рациональным, не расходующим силы зря, но идущим вперед до конца, до победы. Или до поражения. Не тогда, а теперь - тем более, он не слушал и не терпел чужих указаний и советов. Да в них как бы и не было смысла. Потому что он умел и мог только одно: идти вперед. Не уклоняясь. Не отступая. Падал, наткнувшись на встречный. Были силы - вставал, а уж если не вставал... И именно это его качество - было его "коронкой". Козырной картой. Не левый хук, не апперкот, не молниеносный джебб, упрямство.


Удар ребром ладони в грудь, в область сердца, мог бы проломить ему грудную стенку, и только широкие мощные пласты двух грудных мышц погасили силу этого удара. Но он - потряс. И не только тем, что перехватило дыхание, что сердце, получив встряску, враз забилось в бешеном ритме, а нервы-струны, настроенные искусным настройщиком по камертонам в унисон, заставили задрожать все мышцы его большого организма, но и тем психологическим воздействием, что оказал этот удар, нанесенный молниеносно.

По счастью, удар пришелся по корпусу, и голова осталась свежей - и Пятак подумал, что сейчас он выхватит "Макаров"... Он тут же понял, что "Макаров", тот удобно лежал в кобуре под мышкой, бесполезен: он - не успеет. Нет, скорость свою он не потерял, она - скорость, утрачена не была... Просто противник был быстрее.

Они оба оценили возможности: каждый - свои и соперника - тоже.

Вывод Пятака был не утешителен: противник превосходил его в искусстве боя! На вид худой, невзрачный. Плохо выбритый. Коряво подстриженный. Пятак вспомнил, как описывал Александр тех... Одинаковые! Пятак понял, перед ним один из них.

-Но ведь у панчера всегда есть шанс, - пробормотал Пятак, подбадривая самого себя. Императив защитный, императив нападения... Он сделал выбор.

Следующее движение врага Пятак просто не заметил. Оно словно уместилось в двадцать пятом кадре - в том, что дает свой отпечаток, но визуально - не различим! Как бросок гремучей змеи. Как след человека-невидимки. Есть, а кто оставил?. Блеснул нож. Словно человек этот был иллюзионист и выступал со своим трюком долгих десять лет. Ложный выпад, противоестественный законам равновесия: наклон туловища вперед, движение плеч и головы - влево, и нырок в противоположную сторону - вправо. Шаг вперед, подкрадываясь, и длинный замах ножом... Последовательно: плечо, локоть, предплечье, кисть и стальной клинок, и все вразнобой! Нож - взлетел! Предплечье, кисть, нож - как нунчаки, соединенные меж собою цепями... Удар! Но на самом деле это был не удар. Острие ножа прошло перед лицом Пятака всего-то в сантиметре. Рассчитано! Чтобы обескуражить и отвлечь от следующего маневра, который и должен поставить точку - стать последним актом неравного боя. На половине неописуемой параболы - той, что, безжалостно рассекая воздух, вычерчивало в пространстве острие, не доведя эту воображаемую фигуру до геометрической завершенности, до окружности, смертоносное орудие стало стремительно двигаться в обратную сторону - противоестественно законам инерции и физиологии, так, будто тот, кто манипулировал им, сломал себе лучезапястный сустав и вывернул свою кисть на сто восемьдесят градусов. Секунда. Нет, полсекунды, и холодное лезвие полоснет по горлу и, пересекая гортань, пищевод, грудинно-сосцевидные мышцы, сонные артерии и вены, обагрится кровью. Четверть секунды!

И Пятак пропустил этот мастерски выполненный прием, рассчитанный на то, чтобы обмануть.

Его противник все сделал правильно, все верно оценил: и скорость, присущую бывшему боксеру, и его силу, и даже тактику, которой тот непременно станет придерживаться, - тактике бесхитростного нападения, все, кроме единственного параметра - расстояния. А Пятак по законам классического противоборства поступил неправильно. Не обращая внимания на защиту, он ударил! Прямым. По ходу своего перемещения. Присовокупив к силе рук: бицепсов, трицепсов, дельтовидных мышц и силу широчайших, и силу трапециевидных, и мощь своих обеих ног. Да, Пятак - пропустил, но руки у него оказались длиннее сантиметров на пять. А еще сыграло роль то, что он пошел вперед. И то, что он чуть раньше начал свой удар. А скорость он, в общем-то, сохранил неплохую.

Их руки, разогнувшись в суставах, скрестились, как шпаги...

Кулак боксера смял чужое лицо, окончательно лишив его выражения.

Но незнакомец остался на ногах. Понимая, что его противник, скорее, в нокдауне, чем в нокауте, Пятак продолжал действовать не раздумывая - обеими руками он схватился за кисть, что по-прежнему сжимала рукоятку ножа, и, преодолевая сопротивление судорожно сведенных пальцев, разжал...

С начала схватки прошло, наверное, три минуты. Как там Светлана? Не услышала ли, не подошла ли? И нет времени осмотреться. Эти мысли промелькнули в уме далеким фоном, не мешая Пятаку действовать, и, перехватив нож, поудобнее разместив в его широкой ладони, Пятак размахнулся им из-за спины и - ударил.

Клинок пронзил левый глаз, расплескав стекловидное тело. Через глазницу проник в мозг, непоправимо разрушив его, и врезался в кости орбиты и застрял в них.

-А-а, - выкрикнул Пятак, выплевывая вместе с этим возгласом свою злость, ненависть, страх, очищая душу от темного, грязного.

Ни предсмертной судороги, ни вскрика, ни последнего мучительного выдоха в ответ. Стальное лезвие разом оборвало нить жизни. Как оказалось, не крепкий металлический трос, а тонкую паутинку.

Человек обмяк и рухнул.

-Шанс панчера! А ты верно не знал? - уже спокойно и тихо спросил Пятак у мертвого.

От головы лежащего стала растекаться темная лужа. Пятак нагнулся и, стараясь не замараться, взял мертвеца за волосы. Одним рывком он подтащил его поближе к дому и усадил там, прислонив спиной к стене.

Голова мертвого, как только Пятак разжал пальцы, склонилась на бок и упала бы на плечо, но помешала рукоятка ножа. Она уперлась в шершавый бетон, перестав вызывающе, как рычаг игрального автомата, торчать.

Пятак разогнулся и, задержав на секунду дыхание, прислушался. Тишина.

"Уехала? Нет, шум двигателя я бы не пропустил, - сказал он себе, - она здесь. Неужели она ничего не слышала? Не может быть!"

Оставив бездыханное тело - пусть теперь разбираются с душою: кому - куда, он, не таясь на этот раз, снова обогнул угол поликлиники...

Она стояла на том же месте. Будто связанная.

Он пошел по направлению к застывшему силуэту. В тот же миг, приняв телепатический импульс, она повернулась и посмотрела на него.

У него за плечами - бездыханное тело, у неё - мгла, пустота. Между ними - три шага.

Они пошли навстречу друг другу: он - тяжело дыша, раздувая ноздри, чувствовалось - он все еще возбужден дракой, что закончилась смертью, и адреналин, хлынувший ему в кровь после первого пропущенного им удара, еще не растворился в ней полностью, она - слыша его дыхание, вдыхая его испарения, всей своей кожей принимая те волны, что испускало его могучее тело.

Изумление? Исступление? Торжество? Жажда искупления или жажда иного рода? Что можно было прочесть у неё во взгляде в миг, когда она прильнула к нему?

Она опустила свою голову ему на грудь, прижалась щекой, обняла его, и Пятак не сумел заглянуть ей в глаза.

Пятак внезапно ощутил, что весь мокрый. И не заметил, что вспотел, подумал он, ощутив себя на миг пожарником, выбравшимся из пламени, вынесшим из огня податливое тело, которое сейчас откликалось на каждый его вздох, на каждое непроизвольное сокращение его мышц.

Пояс на брюках. Она рвала его куда-то вверх и никак не могла расстегнуть. Длинный металлический штырек не высвобождался, не пускал.

На одну секунду он заколебался, но в этот момент где-то совсем рядом знакомый голос, что принадлежал, без сомнения, Сашке Терехову, и никому другому, весело произнес: - Что же ты? Давай! Не дрейфь!

Отбросив сомнения, Пятак нырнул вниз головою в тот омут, что простирался перед ним и представлялся океаном, а по-настоящему - был колодцем. Он помог ей, сам расстегнул молнию... Его отвердевшая плоть устремилась ей навстречу.

Они одновременно ощутили наступление оргазма.

Она застонала, и стон этот был похож на рев. Так рычит сука-овчарка, давая своему кобелю: глухо, смертельно.

Полуночный Гражданин? Откуда он появился? Поднялся по склону, укоротив себе путь. Он рассмотрел, чем занимается парочка, и похотливо прошел поближе, и, дойдя до угла дома, в котором, вероятно, проживал, обезопасив себя расстоянием, не оборачиваясь, громко бросил себе за спину, будто плюнул: - Блядь.

Ни она, ни он не расслышали. Да и вообще, они не заметили его.

И во второй раз оргазм перетряхнул её тело. Но на этот раз вместо стона она, едва размыкая губы, набрякшие поцелуями, шепотом произнесла: - Спасибо, спасибо, благодарю тебя, дорогой, благодарю. Будто пила, делая трудные, болезненные глотки.

Прошло двадцать минут. Возбуждение - прошло, напряжение - отпустило.

Она отстранилась от него. Легкая улыбка играла у неё на губах.

-Я найду тебя, - полувопросительно, полуутвердительно отрубил Пятак.

-Да.

-Персефона - моя богиня подземного царства, - сказал он ей, переведя взгляд за пределы слабого света, кивая в сторону, туда, где по-прежнему царила полночь.

-Да. Я - такая, - улыбнулась она.

И это были единственные фразы, которыми они обменялись, за исключением всех тех слов, что вырвались в бреду.

И она уехала.

Пятак вернулся к трупу. И остановился перед ним. И стал смотреть на него сверху - вниз. Он не старался разглядеть его, а только размышлял о том, что с ним делать, как поступить.

"Оставить здесь? Нет!"

Он решил втащить мертвого в его же "жигуленок", затем - машину поджечь и столкнуть с обрыва.

"И нарушить покой сонного города фейерверком и красками?"

Он тут же отбросил этот план.

"Эх, делать нечего. Придется совершить вояж", - принял Пятак решение.

Он присел на корточки и принялся покойника раздевать, попутно тщательно обыскивая его одежду. Рубашка, лишь слегка измаранная кровью. Брюки. Трусы. Носки. В правом кармане брюк - ключи от машины на брелоке. Он переложил их в свой, а вот на то, во что убитый был обут, обратил внимание - коричневые кожаные полуботинки без шнурков на продолговатом невысоком каблуке, легкие, по сезону. Дорогие, пришел он к выводу по тем неуловимым признакам обуви, что описать - нельзя, но по которым сразу узнаешь: марка.

Пожалуй, именно эта деталь не совпадала с тем серым, сизым, вопиюще-незаметным обликом, что декларировал при жизни ныне-умерший человек.

-Притворщик, - усмехнулся Пятак и зачем-то погрозил мертвецу пальцем.

Он сел в "шестерку". Ключ - в замок зажигания. Машина завелась с первого оборота. Он перевел ручку передач в положение задней скорости и, не оборачиваясь, а лишь раз-два посмотрев в зеркало, все одно - ни черта не видно, сдал назад, освободив тем выезд со двора.

Он не оставил ключ на месте, но и не забрал себе, он просто бросил его на пол, за сиденье водителя, вылез и направился к собственному автомобилю. Тот был припаркован все там же, у последнего подъезда этого злополучного дома: наполовину жилого - наполовину нет.

"Вектру" он тоже подогнал задом. Так удобнее свалить труп в багажник, рассудил он, но прежде, чем сделать это, Пятак достал из бардачка электрический фонарик и еще раз внимательно осмотрел тело. Лицо залито кровью, и освещенное маломощным и узконаправленным световым пучком казалось неестественно бледным и желтым. Торчащий из глазницы нож придавал ему карнавальное выражение.

Пятак взял труп за кисть правой руки и посмотрел на суставы - эти разбитые костяшки, покрытые грубыми мозолями, наглядно свидетельствовали - жизнь умерший человек проводил не за столом: операционным ли, обеденным ли, карточным ли, письменным ли.

И опять Пятак удовлетворенно хмыкнул.

Он продолжал осматривать тело, сантиметр за сантиметром, и вот, кажется, обнаружил то, что искал - шрамы, рубцы. Их было несколько. В правой подвздошной области имелся косой послеоперационный рубец. Аппендэктомия, легко догадался Пятак, это - ничего, это - бывает, что - еще. На латеральной поверхности плеча грубый неправильной формы рубец - словно множество мелких червячков, проникнув под кожу, устремились к единому центру и переплелись там в неразделяемый клубок. Видно, рана была рваной, да и лечили её неаккуратно, оценил Пятак. А вот эта отметочка, нашел он еще один знак, не случайная. Указательным пальцев он пощекотал у мертвого человека под мышкой. Но тот - не рассмеялся.

Последний шрам, что так понравился Пятаку, был длиною сантиметра три, а шириною - не шире одного. Он был ровный, врачебный, давно побледневший. А вот поперечно-расположенных полосок, что обычно появляются после того, как удаляются лигатуры - те шелковые или капроновые нити, которыми собственно и шьют, не было вовсе. И Пятак почувствовал, что есть-таки нечто необычное в этой врачебной отметине. Но вот что - так и не сообразил.

"Впрочем, самое необычное - это место, где расположен этот рубец", - решил он и перестал думать о том неясном впечатлении, что тоже тронуло, но не задело глубоко.

- Все ясно, товарищ, - произнес Пятак вполголоса, закончив осмотр. Он снова обращался к своему молчаливому собеседнику - тот опять не ответил.

Подхватив труп под мышки, он легко закинул обмякшее тело в багажник и, бросив туда же скомканную одежду, хлопнул крышкой: - Поехали, товарищ.


* * *


А утром... Яркое апрельское солнце, неистово пронзающее своими лучами воздух, высвечивая в нем мельчайшую пыль: мириады крошечных частиц вещества, незаметных, неосязаемых, но существующих, играло в отражениях и бликах. Теплый свежий ветерок, заправленный ароматом сирени - он впитал его где-то за городом да по паркам и садам, усердно метил теперь им свою территорию. Они ли, солнце и запах, по отдельности или вместе, вдруг подействовали на неё? Или ночь прогнала злость, овладевшую ею у запертой двери, и, заодно, стерла, свела на нет темное пятно страха в её душе? Но, так или иначе, настроение у Светланы вдруг переменилось. А, наверно, все-таки не вдруг. Обласканная весенним теплом после промозглой, но не холодной - а такая еще хуже - зимы, музыкой, что лилась из магнитолы её машины и удивительным образом совпадала в те минуты с ритмом её собственных нот - той мелодией, что рождалась у неё в голове в урагане её желаний: невысказанных, спрятанных, изменчивых, сокровенных, в бешеном вихре её устремлений, исходивших из женского начала - она почувствовала себя лучше! Да просто хорошо и легко! Она с абсолютной, со стопроцентной уверенностью в том, что не ошибается, подумала: "Да что это я? Я же отлично себя чувствую. Что заставляет меня метаться по больницам и врачам, что? Я - здорова! И Дима так считает, а при всех его недостатках, он не дурак. И Саша! Нет, я не верю, что я заболела той... смертельной болезнью. Не верю!"


## Глава 12. Ночное путешествие Пятака


Распахнув дверь собственной квартиры, Пятак посмотрел на часы - половина десятого утра.

- Вернулся, мать твою! А ведь отмахал добрых километров шестьсот. Не меньше! - устало пробормотал он себе под нос.

Пятак провел за рулем всю ночь. Решив избавиться от мертвого тела, он выбрал место подальше - малозаселенные просторы Калмыкии подходили для этой цели как нельзя лучше. (Степная Республика граничила с Волгогорской областью на юго-востоке). Туда он и мотался. Свернув с основной трассы, соединяющей Волгогорск и Элисту, проселочной дорогой, напоминающей тропинку для велосипеда, он добрался до Чира, маленькой неглубокой речушки. И хотя её главная излучина протекала неподалеку от трассы, местечко, где остановился Пятак, было глухое. Илистый берег не позволял заниматься здесь рыболовством, а разросшиеся сверх всякой меры камыш и тростник надежно укрывали протоку от взглядов "редко проезжающих мимо".

Было четыре часа утра. Рассвет - нежный предвестник утра и хорошей погоды - едва занимался.

Пятак разделся догола, открыл багажник и вытащил оттуда тело. Он ощутил, как регидны стали его члены, и понял, что трупное окоченение, несмотря на то, что было тепло, градусов, наверное, двадцать, уже охватило его, и почувствовал легкую брезгливость. Чувство было легким, сиюминутным, преходящим, и Пятак с ним справился. Подхватив труп, он без видимого напряжения забросил его себе на плечо.

- Килограммов семьдесят пять, - прикинул он вес, сделав первый шаг. - Так я и думал. Средневес! И куда ты пёр против полутяжа. Тот, кто тяжелее, - тот и выигрывает. Всегда. Ставки: десять к одному, - сказал он негромко.

Его собеседник опять промолчал.

Признаваться в том, что четыре часа назад сам он едва избежал гибели, что его безымянный противник был быстрее, искуснее и сильнее его, и он просто-напросто не достал Пятака, ошибившись на миллиметры и на то время, что даже неизмеримо по обычным привычным параметрам из-за своего неукротимого стремления к бесконечно малому, и что вкупе это составило не факт, а фарт, - он не хотел.

Ступал он свободно, будто груз - не груз, но, пройдя метров десять, как раз перед прибрежными зарослями, остановился.

"Вот, дурак, забыл! Надо найти камень потяжелее и привязать, а то - не потонет".

Он снова бросил покойника на землю, уже влажную и мягкую тут.

Подходящего камня он не нашел: ни на берегу, ни на обочине, и пожертвовал двадцатилитровой канистрой. (Она без дела валялась у него в багажнике еще с тех незапамятных времен, когда заправки не стояли на каждом шагу, как киоски, и не возводились за ночь по мановению длани Царевны Лягушки или Кащея Бессмертного, а очереди к ним тянулись от перекрестка к перекрестку, а бензин стоил, как газированная вода без сиропа). Он заполнил канистру водой и стал искать веревку. Он уже было решился использовать свой брючный ремень, но, к радости своей, отыскал-таки, что искал. Еще раз хорошенько порывшись в просторном багажнике-кладовой, он извлек оттуда спутанный и грязный отрезок капронового шнура сантиметров восьмидесяти. К собственному удивлению, но пропустив его между пальцев, вспомнил... вспомнил, как этот клубок оказался там. Дело было прошлым декабрем. На охоте. Он припомнил свой удачный выстрел, и как он и еще двое ребят, "стоявших" на смежных с ним номерах, бежали, проваливаясь по колено в снег, по кровавому следу раненого вепря, уходящего в лес, как, пробежав уж с полкилометра, изрядно взмокнув в тяжелых тулупах, и решив было, что все - ушел зверь, они наткнулись на него - павшего от потери крови, что все еще хлестала у него из раны на плече, как они трое, держа ружья на взводе, подошли к мертвому животному вплотную; как потом Пятак стоял на коленях и обматывал вот этим куском капроновой веревки задние ноги, а кто-то из тех двоих - передние, и как все вместе они волокли три центнера парного мяса к машине и хохотали во весь голос, а прибыв на заимку и вытолкнув тушу на снег, там он был утоптанный, плотный, покрытый скользкой коростой, рубили свою добычу на куски, тут же, у машины, разбрызгивая вокруг кровь, мелкие осколочки костей и клочки размозженного мяса. Он вспомнил и подивился аналогии: - Мать меня за душу!

Один конец шнура Пятак привязал к ручке, а второй - обвязал вокруг правой лодыжки человека, крепко затянув, и с мрачным юмором сказал: - Теперь не убежишь.

По установившейся между ними традиции, его собеседник не проронил ни слова в ответ.

Он снова взвалил его себе на левое плечо, головою - за спину. Так удобнее, посчитал он. Левой рукой он придерживал его за поясницу, не давая соскользнуть, а правой - наполненную канистру, но она все равно болталась и била Пятака по бедрам. Он стал продираться к воде, проваливаясь в ил - не в снег, на полную голень.

Когда глубина достигла груди, нести груз на плече стало неудобно. Оно сползло вперед (потому что канистра тянула вниз), и, хотя часть веса была уже потеряна в воде, приходилось удерживать скользкое тело двумя руками под мышками, а это было трудно, голова при этом безвольно болталась из стороны в сторону, норовя упасть ему на грудь. К тому же Пятаку совсем не хотелось прижимать мертвеца к себе, но так - получалось, и впечатление, что они обнимаются и танцуют, было полное. Он попробовал плыть, но тут обратил внимание, что он уже практически на середине, и тогда, уходя на короткий миг под воду с головою, он спружинил обеими ногами от неплотного дна и послал несопротивляющееся тело от себя. По инерции оно проплыло еще несколько метров, разворачиваясь по ходу течения, и, медленно, будто нехотя, погружаясь, через двадцать-тридцать секунд скрылось под водой.

- Прием ставок окончен. Контора закрыта. Букмекер умер.

Только сейчас Пятак ощутил освежающую прохладу апрельской воды. Он опять нырнул ...Но не для того, чтобы посмотреть. Отфыркиваясь, вынырнул и поплыл, мощно работая руками.

Ночь. Темная вода и только плеск в тишине. Покой на планете.

Он плавал минут пятнадцать, потом - просто полежал на спине, поддерживая себя в таком положении легкими движениями кистей, наконец, решил - хватит, и двумя взмахами достиг берега, задев-таки рукою дно, и - выбрался.

Обратная дорога заняла на полчаса больше. Он не спешил, вел машину аккуратно, а под утро, подъезжая к городу, стал ощущать легкую сонливость.

"Что нужно мужику? Драка и смерть, женщина, трасса, холодная вода, рассвет и вот скоро - стакан коньяку и немного сна", - думал Пятак, устало поднимаясь по лестнице.


## Глава 13. Нина в интерьере: с телефонной трубкой в руке и у зеркала


Телефонный звонок раздался сразу же, как только Светлана вошла в свой рабочий кабинет.

- Привет, Светка! Я тебе вчера весь вечер звонила, - затараторила Нина. - Рассказывай, подруга. По голосу чувствовалось, что она сгорает от нетерпения и любопытства: - Тебя "смотрели"?

-Нет! - выпалила Светлана, не поздоровавшись, и Нина уловила в её голосе нотки радости.

- Ты его не нашла? - поинтересовалась она с небольшой паузой.

- Нашла? Был он там. Да ну его к черту. Я рада, что не открыл мне дверь.

- Значит, не получилось, - протянула Нина и осторожно заметила, - а, вообще-то, Клинкин - человек обязательный.

-К черту Клинкина.

-Тебе в любом случае необходима консультация. Я договорюсь снова, - предложила Нина.

-Нет! Уже не нужна.

-Нужна! - произнесла Нина настойчиво.

-Я отлично себя чувствую. Поняла? Отлично! А ты что подумала?

Нина услышала "нет" и предположила худшее: Светлана, не выдержав неопределенности, провалилась-таки в пропасть депрессии, решила пустить все на самотек, мол, пусть будет, что суждено, и все во власти Божьей - и Нина с облегчением вздохнула, не расслышав в словах подруги ни надрыва, ни жалости к себе самой, но тут же сообразила, и подобное отношение в перспективе тоже не сулит ничего хорошего.

-Света, отнесись, пожалуйста, серьезно. Тебе необходимо...

-Все! Хватит! - резко бросила Светлана.

-Света, будь добра, выслушай. Я же о тебе беспокоюсь.

-Не трать себя. Хватит! - оборвала её Светлана, выделив интонацией местоимение. Получилось грубо и зло.

-Хорошо! - Нина тоже разозлилась. - Дура!

Нина положила трубку.

Несколько секунд она сидела молча. Внезапно она встрепенулась, повела плечами, вскинула подбородок и, обращаясь куда-то за спину, но не поворачивая головы, а лишь давая понять, что знает, что он, невидимый ею собеседник - рядом, присутствует, слышит её, спросила: - Почему ты этого не сделал? Забыл? Испугался? Я же просила тебя.

- Нет, я не испугался и не забыл, - ответил Клинкин тихо. И конец фразы прозвучал еще тише, чем её начало.

- Тогда почему? Напился! - в Нинином голосе послышалось не- скрываемое раздражение.

- Да, напился! Захотел! - на этот раз с вызовом, срываясь на фальцет, произнес Клинкин. - Мне - надо! Необходимо! Сама знаешь! Ну, не встретил я твою подругу. Зато - и не обманул её. Что, умереть мне теперь? Я болен, болен, - последние слова он не выкрикнул, а как-то по-странному прошипел.

- Нет, не умирай. Просто уйди. Ты меня тяготишь, - выразила Нина свое настроение.

- Ухожу, - ответил он, едва шевельнув губами.

Раздался негромкий звук затворяемой двери.

- Ну, и ладно. Всё - к лучшему! - произнесла Нина, оставшись одна.

Кресло-вертушка вдруг само по себе повернулось вполоси, и Нина оказалась перед зеркалом-трельяжем - прямоугольное зеркало вполроста и две створки, расположенные к нему под тупым углом, образовывали правильную трапецию. Она наклонилась вперед, вплотную приблизила лицо к гладкой поверхности и внимательно всмотрелась в свое отражение: поры кожи и крошечные комочки пудры в них - грязный мартовский снег, залежавшийся в оврагах, и песчинки-точечки краски на веках, которые - как на ветке, стоит тряхнуть головою, и они сорвутся, и просыпятся вниз одноцветным конфетти.

- Все хорошо, прекрасная маркиза, - вдруг фальшиво пропела она и разом, смахнув при этом кучу различных предметов, что стояли-лежали на туалетном столике: коробочки, флакончики, тюбики, пузырьки, сложила, будто тяжелые оконные ставни, зеркала.

"Прекрасная маркиза, всё - к лучшему! В нашей самой лучшей стране".

А Светлана успокоилась и, как следствие, начала терять время. Опухоль продолжала увеличиваться. Каждый месяц - на треть. Кто был в этом виноват? Она сама? Терехов? Клинкин? Дима? Нина? Пятак? Слуга весны Апрель? Да никто.


Часть 3. Starring


Второй план.

## Глава 1. Жмурины


Михаил Жмурин в свои пятьдесят три был переполнен разочарованиями - переполнен, как сосуд: до краев. Неловкое движение, наклон, дрожь, что передается прикосновением, и содержимое разольется, и, возможно, оно, освобожденное, окажется совсем не той прозрачной и чистой субстанцией, что витает как ореол над непокрытой головою мученика, а разнесет вокруг себя зловоние и мерзость.

И весть о том, что он смертельно болен, отвлекла его.


* * *


Прошлое: декабрь, 1995.

Дни накатывали один на другой, будто бэтээры на колею. Они были не просты, но монотонны в своем неблагополучии.

Некстати, наступила оттепель. Пошел мокрый снег. Он падал и падал, и его непрерывное кружение - белая липкая паутина - сковало и без того небыстрое продвижение дивизии. Но вот грохот мощных орудий разорвал пасмурное безмолвие. Началось наступление! Первый залп раздался двадцать девятого в двадцать два ноль-ноль и потом уже не смолкал в течение двух суток: тридцатого, тридцать первого. Город накрыла пелена - пепел и взвесь крошечных песчинок, некогда бывших частью строений, возведенных человеческими руками, а сейчас - пылью, и влажная порода, превращенная взрывом в дисперсию, - она висела над городом серым ядовитым туманом и, попадая в глаза и дыхательные пути, вызывала конъюнктивиты и приступы кашля.

Тридцать первого декабря федеральные войска вошли в город. Он казался покинутым.

На центральной площади Минутка танковая колонна в составе батальона разделилась по ротам. Роты - по взводам, и по три, по четыре, по пять машин - разъехались в разные стороны, рассекая город радиально и веерообразно, стараясь утвердить свое присутствие во всех его районах.

Танки шли впереди, сзади за ними двигалась мотопехота - небольшими группами по десять, двенадцать бойцов.

Игорь Михайлович Жмурин сидел на месте водителя головного танка, выбирая маршрут, прислушиваясь к голосу своего штурмана и своего закадычного друга, Петьки Гвоздева, и старался не разгоняться, чтобы ребята, следовавшие за ними, могли оставаться под прикрытием их мощной брони - самой мощной в мире, искренне думал он. Ревут, рычат мощные двигатели железных жуков, тревожа остовы убитого города. Мертвого. Пустые дома - одни стены.

Игорь притормозил и постарался объехать громоздкую бетонную балку, треснувшую посередине, что так неудобно легла поперек улицы. Заминка! И за ним, за ведомым, выстроилась очередь: второй танк, третий, четвертый, пятый - их вереница, похоже на многочленистое фантастическое насекомое: на гигантскую уродливую гусеницу, топорщащуюся стволами-усиками. И, вывернув вправо, на тротуар, медленно, не спеша, они двинулись дальше. Ведь танк - он, как ледокол: сначала буравит этот искусственно созданный липкий туман своею длиннющей пушкой, словно берет пробу, а потом - грудью как на финишную ленточку, и клочья материи отлетают по обе стороны его сильного тела, а пространство впереди раздваивается: часть остается справа, часть слева. Адский грохот, скрежет, искры, что гроздями сыплются из-под стали гусениц, когда они, будто жернова, перемалывают горную породу и вздыбленный асфальт. Машина ползет. Или несется. Как думать! Как считать.

Напряжение изнуряет. Задача - выявить очаги локального сопротивления и подавить огнем, а ребята из мотопехоты зачистят, кажется не выполнимой. Потому что очагов сопротивления нет!

- А жилые дома, многоэтажные, полуразрушенные, но, как крепости, как подводные лодки, скрывающие своих? А в каждом - засада?

- Да! Но на седьмой, на пятый, даже на третий этаж пятидесятитонный танк не заберется.

И они - ползут. Во все стороны от себя - комья земли с арбуз и брызги размером с тарелку, только уворачивайся, эй, если живой! Ползут. Без колеи, без дороги, без направления и цели, перемешивая грунт: черный талый снег, мокрую землю, кровь.

Игорь, соизмеряя силу, скоростью и ландшафт, надавил на педаль газа - и стопа уперлась в бронированный пол. Мотор взревел как стадо диких животных. Танк, подпрыгнув, рванулся вперед. Руки наводчика на пульте прицела вспотели - мокрые, они скользят. Он обтер их об засаленную материю комбинезона. Башня и вместе с нею ствол пушки - жерло, из которого следует ожидать - только дайте команду - извержения, поплыла. Она рыскает в поисках врага: чуть качнулась вверх - примерилась к верхним этажам, и снова вниз - чтобы ударить в лоб.

Разведка боем! Противника не видно. Тридцать первое декабря - до нового, тысяча девятьсот девяносто шестого года восемь с половиной часов.

Стальной монстр в неизменно прочной броне, проверенной на удар и выстрел, воздействие взрывов и многотысячную температуру, на выносливость металла и его сопротивление - машина послушна Игорю. Она в эти минуты его часть. Его органы движения. Его инстинкт самосохранения. А он - её чувства: зрение, осязание, обоняние. Чувство равновесия и боли.

Развилка. Игорь сбросил обороты, и танк стал двигаться по инерции. Но обороты - почти на нуле. Налево? Направо? Приказ командира? Взять вправо. И левая ручка передачи - до упора. Машина стала загребать, и показалось, что движущаяся по тракту крепость накренилась... С высоты птичьего полета. Или с восьмого этажа.

За поворотом - обычное многоэтажное здание. Жилой дом. Да, когда-то в нем жили. Но стоял он не вдоль улицы, образуя привычную сторону, а прямо посередине, превращая улицу в тупик.

Игорь почти вывернул, но только почти. Танк, перекрыв движение в оба направления, под углом к огибаемому зданию - последнему на предыдущем перекрестке, практически замер. Этот угол составляет ровно сорок пять градусов. И не объехать его! Свернуть влево и уйти в отрыв или вправо - чтобы броситься в погоню? Нет, у машины, следующей за ним, не получится.

Ракета ударила в лоб!

Вторая ракета ударила в последний, пятый танк, когда тот, неспешно, но неуклонно подтягивался к своему взводу. Пехота, по счастью, отставшая от него, от последнего, успела отойти.

Не растерялся "второй". Резко бросив свою машину в сторону, он круто вывернул влево, смел угол противоположного дома, на секунды оказавшись погребенным под мусором: кирпичом, исковерканным металлом "несущих" конструкций и облаком силикатной пыли, которое на фоне тусклого серо-коричневого тумана выделилось вдруг неправдоподобно белым... будто взвился белый флаг, а в следующее мгновение вырвался - отряхиваясь и отфыркиваясь, разбрасывая осколки бетона, как мокрый пёс брызги, прибавляя в скорости до максимальной. Второй танк вырвался! Но помочь? Как помочь? Еще раз взревев, словно огрызаясь, машина ушла прочь с места завязавшегося боя. Нет! Он не удрал. Конечно, нет. Танку требовалось пространство, чтобы развернуться, а на той узкой улочке, как в каньоне, да под огнем - невозможно.

Время - вперед: минута, полторы, две...

Он несся, взяв разбег, недержимо. Снаряд ушел в казенник. Затвор. Стабилизаторы держат прицел. Верхние этажи... Пятый? Нет. Выше. Седьмой, восьмой. Залп! Еще, еще, еще. Многоэтажное здание рухнуло, как игрушечное. Теперь в нем не девять этажей, а три, и те - засыпаны тяжелыми балками, перекрытиями, обрушившимися лестничными пролетами и клетками, грудой перекрученной арматуры. Огневая точка подавлена, но три танка из пяти горели... И черный едкий дым - гарь, яд - наполнял собою пустую атмосферу.


Загорелись волосы. Лопнули глаза - их влага тут же испарилась. Истлели в нагрудном кармане гимнастерки фотография - на ней лицо смеющейся девчонки в очках, и четыре странички в клеточку, исписанные почерком отличницы-старшеклассницы - её письмо. Затем вспыхнула одежда, промасленная, хорошо горючая. Потом кожа. Кровь закипела и остановилась.

Аутодафе!

Горит, хорошо горит внутри танка тело двадцатилетнего бойца, Игоря Михайловича Жмурина, старшего сына Михаила Жмурина.

Восемь часов до Нового года.


Михаил вместе с дочерью и женой на кухне. Рая и Вероника режут овощи, мешают салаты, а он, провожая Старый год, уже пригубил коньяку.

Что-то болит сегодня сердце.


Второй план.

## Глава 2. Роман и Ас


1998-й.

Роман проснулся, когда шум журчащей воды прекратился. Видимо, это изменение звукового фона и разбудило его. Вероники рядом не было. Тридцать секунд ему потребовалось на то, чтобы окончательно прийти в себя и разделить сумбур и мешанину из образов и действий, что заполняли его разум, на сновидения и реальность. Последняя показалась прекраснее самых фантастических и смелых снов. Он улыбнулся своим воспоминаниям о прошедшей ночи, перекатился на свободную половину кровати и уткнулся лицом в подушку, хранившую женский запах и женское тепло. "Как хорошо! До смерти хорошо!" - пронеслось в голове.

Он почувствовал новый прилив крови к своему пенису. Да, желание. Но не только физическое, властно требующее механического удовлетворения, но и другое, исходящее из высокоорганизованного цивилизованного сознания человека современного: желание увидеть, прикоснуться, заглянуть в глаза - стало овладевать им, распространяясь по его телу со скоростью штормовой волны.

Он встал и, не стесняясь своей наготы, прошел в соседнюю комнату.

- Вероника, - позвал он вполголоса.

- Я здесь, - отозвалась она.

Дверь в ванную была не заперта, и он вошел. Он увидел её силуэт, и его зарождающаяся эрекция моментально приобрела объем. Отведя полупрозрачную пленку-штору, он потянулся к ней рукой... Тик-так, тик-так, тик-так. Мгновения. Они врезаются в друг друга, как автомобили в дождь и гололед - и неважно, кто виноват, тот ли, который притормозил, или мчащийся вслед. Белое облако лавины неслось прямо на него, заслонив все остальное. Что происходит? Где он? Защипало в носу, зарезало в глазах, сдавило грудь, перестало хватать воздуха, он почувствовал, как неимоверной тяжести груз потащил его на дно мутной реки... Неуверенно повернувшись, он сделал шаг назад и снова очутился в ванной комнате, переполненной влажным паром. Здесь, сейчас, в настоящем. Он огляделся. Взор уткнулся в зеркало. Его отражение? Да, его - это он. И все в порядке. Нагое тело пропорционально и здорово. Лицо? Обычное лицо, не искаженное злобой, не передернутое отвращением, не застывшее в ужасе. Значит, все в порядке? А Вероника?

- Вероника, - позвал он в полный голос. Но в этот раз ему никто не ответил.

Шаг вперед. А вот и полупрозрачная шторка. Он снова отдернул её... И снова - дежа вю. И снова - пелена! Мутная, липкая, густая, обволакивающая, прожигающая кожу, будто кислота, переполненная запахом паленых перьев и звуком. Звуком, которого не было раньше. Он ничего не видит. Но звук, что внезапно и врасплох настиг его, он узнал. То был двухтактный стук его собственного сердца.

Он остался стоять на месте. Он напряженно пытался сообразить, что же случилось, почему вдруг он оказался... словно замурованный в склеп, и куда пропала Вероника - ведь она только что была здесь, рядом, разговаривала с ним. Так почему же он не видит и не слышит её, а?

Он вспомнил, как вчера днем, благополучно сдав последний экзамен, он заехал за Вероникой домой, дабы торжественно и официально просить её руки у её родителей, и как Михаил и Рая, хотя они и показались ему бесконечно печальными, ответили ему хором "да", а Рая еще и перекрестила его, и как весело хохотала в это время сама Вероника, наблюдая за ритуалом, и как они приехали сюда, в квартиру, что Роман снял неделю назад, потому что они с Вероникой решили начать жить вместе, сразу же после окончания сессии, и как началась их первая ночь любви...

Он набрал в грудь побольше воздуха и задержал дыхание, словно для того, чтобы прополоскать плевральные полости, омыть их чистым кислородом, и - выдохнул. И отдернул занавеску.

На этот раз он поднялся на поверхность. Он преодолел мертвую зону, когда нечем дышать и кажется, что легкие вот-вот и разорвутся, преодолел и увидел, как она лежит... перекинув через край чугунной ванны ноги, так, что они свешивались, будто ей захотелось ими поболтать. Круглые гладкие колени - две слепящие фары на фоне черного кафеля стен. Голова, грудь, живот, руки - где-то там, за ними.

Роман нагнулся - через её бедра, таз, живот - и заглянул ей в лицо.

По странной прихоти мгновенная смерть мало изменила её черты. Она почти не тронула их, не лишила привлекательности, не исказила гиппократовой гримасой. Лишь кожа побурела и натянулась. Но он все равно подумал: "Нет, это не Вероника. Но где же Вероника? Она - исчезла. Верони-ка-а... А это кто? Не помню".

Роман вышел из ванной комнаты. Он еще раз прошелся по квартире: кухня, зал, спальня, прихожая. По пути подхватил с пола тренировочные брюки и рубашку и натянул их на себя, в прихожей сунул босые ноги в легкие разболтанные сандали, открыл дверь...

Ни ключа, ни денег, ни документов.

За спиной автоматически защелкнулся замок.

Резиновые подметки заглушили звук шагов. Четвертый этаж, третий, второй, первый. В подъезде позади него полная тишина. Он толкнул тяжелую металлическую дверь - и солнечный свет резанул по глазам, как бритва по запястью.

-Вероника, ау.


* * *


Неведанная сила и цель, о которой он никак не мог вспомнить, вместе подталкивали его вперед. Но городу, погрузившемуся с рассветом нового дня в трудовые будни, вязнувшему в них с каждой проходящей мимо минутой все глубже и глубже, не было до него дела.

Он не шел, бежал. Не быстро и не по-спортивному, не разгибая колен и, в целом, нелепо, подергиваясь, подпрыгивая, но - бежал, останавливаясь лишь тогда, когда ему казалось, что кто-то зовет, прорываясь сквозь царившую в нем тишину.

-Роман, Роман, Рома.

На свое имя он реагировал! Как собака. Как кошка. Как лошадь. Ему хотелось на него отозваться. Приостанавливаясь, он растерянно озирался, но, не найдя глазами того, кому мог бы принадлежать голос, произнесший только что - "Ром-м-ма", тот голос, что прозвучал у него в голове, он снова начинал бег, будто кто-то опять завел его, закрутив против часовой стрелки ключик, что незаметно торчал в боку, до отказа.

Вскоре он понял, что звук зовущего голоса - галлюцинация, и что он - в существующей реальности - одинок. Это знание пришло в него без принуждения. Оно влилось в его распахнутую душу естественно, как в опорожненный сосуд, заброшенный в океан с острова. Он ощутил это, синхронно мобилизовав все органы чувств, свои и предшествующих поколений тоже, что в виде генетического кода, в виде насечек на спирали ДНК, присутствовали в нем, он ощутил это всей человеческой запрограммированностью на выживание, всей памятью эволюции, спрессованной в глубинных слоях его воспаленного мозга, и тотчас понял, что одиночество, овладевшее им, не сравнимо ни с чем: ни с одиночеством снежного человека или голодного волка; ни с одиночеством Робинзона, еще не повстречавшего Пятницу; ни с одиночеством матроса, запертого в отсеке подводной лодки, легшей на грунт; ни с напряженным одиночеством хирурга, склонившегося над обнаженным телом больного; ни с горьким одиночеством скрипача, потерявшего смычок. Нет, его одиночество было космическим и неизмеримым - таким, с каким не поспоришь, чей круг не разорвешь. Он догадался - он единственный человек на Земле.

Впрочем, иные виды жизни сосуществовали вместе с ним.

По шоссе проносились - не часто - огромные жуки. Их крылья были спрятаны за спиной и покрыты блестящим разноцветным хитином. Они шуршали своими ножками, которых у них было по четыре, утробно рычали, а иногда что-то пронзительно выкрикивали, будто хотели напугать. Кого? Его, Романа! Они проносились мимо, не останавливаясь. Что ж, вероятно, у них своя жизнь, а у него - своя. Нет, он не боялся этой неизвестной ему формы жизни, нет, он вообще не боялся никого, вот только... ему кажется, он что-то забыл. Да. Но, когда он увидит, он вспомнит. Обязательно! Он уверен! А пока... Они испускали лучи из сфер, расположенных впереди. Возможно, это были их глаза - он не знал точно, но каждый раз, встречаясь с ними взглядами, он на короткое время терял часть своего зрения. В конце концов, привыкнув к этим вспышкам, этим мигам погружения в тьму, Роман перестал придавать им значения. Положившись на инстинкт, он опустил веки и, не замедляя темп, продолжал бежать в темноте.

Наконец, один из этих "зверей-жучков", из этих пленников скорости, подал ему сигнал, жук произнес... А потом еще и подмигнул.

- Что? Повтори! Что? - крикнул Роман, и сам своих же слов не понял, как не понял в ту минуту и того, что скрип тормозов и автомобильный гудок - звуки, присущие дорогам. Неотъемлемая часть движения упорядоченного.

Он бросился вперед, раскинув руки в крест, в распятие.


* * *


Положив руки на руль, Ас на секунду запрокинул голову назад и зажмурил глаза, и... Опухшие веки, расширенные зрачки; две дорожки на грязных щеках, что оставили подсохшие слезы; рот, размазанный по ветровому стеклу, будто отогревает с него иней - эта картина вновь пронеслась перед его мысленным взором.


Прошлое: 1998.

Человек, ведший машину, был худ... нет, скорее, жилист, потому что с первого взгляда становилось ясно, он силен, ловок и, возможно, даже опасен. Он был среднего роста, у него были светлые прозрачные глаза, но не голубые, но и не блеклые, а, пожалуй, золотистые, широкие, среднерусского типа скулы, прямой, без горбинки или крючка на кончике нос. Волосы он носил не короткие и не длинные, и казалось, что они выгорели. Все в его облике располагало к себе, только вот почему-то не запоминалось. Разве что глаза.

Молча и сосредоточенно он смотрел на дорогу, разматывающую перед ним свое серое однотонное полотно.

Он подумал, уже близко, и тут же произнес эту фразу вслух, словно проверял себя: - Уже близко.

Он взглянул в зеркало заднего обзора, что располагалось в салоне, затем в наружное, в боковое, а потом, не доверяя зеркалам до конца, боясь пропустить что-то важное, то, что возможно находилось в мертвой зоне его обзора, быстро обернулся влево... Но не увидел ничего необычного. Дорога. По обочине - заросли высохшего кустарника, которые то здесь, то там резала колея. За ними, за этими ломаными кустами растений неизвестных видов и сортов - пустырь, заросший сорняком и низкорослыми деревцами, сбившимися в кучки по двое, по трое. Метрах в двухста - перекресток, от которого он стремительно удалялся.

Эта улицы, а точнее, отрезок её длиной в километр, сторона равнобедренного треугольника, что соединял в своих вершинах два новых микрорайона и больничный комплекс, напоминала загородное шоссе.

- Настоящая трасса, - подумал он и произнес, - четыре минуты.

Третья скорость, теперь - четвертая и снова - третья.

До поворота метров сто, прикинул он на глазок. Он еще раз посмотрел влево и, как и в первый раз, повернул вполуоборот голову. Улица по-прежнему оставалась пустынной.

Машину вел ас. Каждый раз, садясь за руль, ему приходилось сдерживать себя, потому что правила, требующие своего соблюдения, были для него, как железная клетка. Ему нужна была погоня. Да. Погоня! Именно её жаждали его душа и тело. Скрип тормозов, визг раздираемой резины и соприкосновение бамперов, отдающееся глухими ударами не только в голове, но и в сердце. В такие секунды, а в свое время ему довелось их испытать, он чувствовал себя хорошо. Легко. Будто вопреки закону тяготения, терял часть своего веса - парил, слившись с металлическим болидом в единую тень, избавившись от своей материальной оболочки - туловища, ног, рук, головы, превратившись в сгусток чистой энергии, в протоплазму. И такое ощущение не имело для него аналогов в повседневной жизни. Об этом ощущении он мечтал. Но не в этот раз. Сегодня он старался быть только осторожным и с этой целью мобилизовал все свое мастерство и хладнокровие. И удача уже грезилась сквозь кратковременность распланированного действия.

Мизинцем левой руки он ударил по рычажку, расположенному под рулевым колесом, опуская его вниз, и сигнал о предстоящем повороте влево затикал и одновременно замигал зелененьким огоньком.

Два эти действия его и отвлекли.

Человеческую фигуру по правому краю дорожной разметки Ас заприметил давно. Человек двигался легкой трусцой, только вот как-то неровно, спотыкаясь, оглядываясь, и немного забирал вправо, на проезжую часть, но затем - выравнивал, продолжая прокладывать себе путь по обочине, усыпанной мелким гравием. На дороге он возник внезапно.

Ас вильнул влево. Он, по сути, продолжал тот же маневр - поворот налево, но соприкосновения избежать не сумел.

Тело, подброшенное вверх, опустилось на капот с глухим стуком, но рев двигателя перекрыл этот шмякующий, чмокающий...

Лоб, сломанный нос, щека, прильнувшие к ветровому стеклу, вдавленные в него центростремительной силой инерции, струйка крови от виска...

Мгновение человек находился на капоте. Автомобиль продолжал разворачиваться. Вектор приложения инерционных сил изменился согласно изменению направления движения и приобрел центробежный характер. Отброшенное в сторону безжизненное тело покатилось по грязному пыльному асфальту.

Ас, действующий в секунды столкновения на полном мышечном автоматизме, - его кисти, сжимающие руль, превратились в тиски, успел заметить, как сбитый им человек упал и, кувыркаясь и перекатываясь с боку на бок, пересек пространство проезжей части и скрылся в неровной ленте придорожного кустарника. Он не остановился. Сбросив скорость и перейдя на вторую передачу, он свернул на грунтовую дорогу, и только по прошествии двадцати, тридцати секунд, а, возможно, и целой минуты, принялся анализировать произошедший эпизод и скоро пришел к выводу - его вины в этом происшествии нет. Вернее, он виноват в одном: не остановился, не помог.

- Полторы минуты, плюс две минуты, чтобы вернуться к парню, - он посмотрел на часы, - в запасе у меня минут десять.

Поставив машину в гараж, он вернулся к месту происшествия, как и рассчитывал, ровно через три с половиной минуты. На дороге никого не было. Пусто!

"Пустынно даже, - меланхолично, невпопад подумал он, - ...туманным одиночеством степных разъездов на рассвете, когда встречный - непременно задерживает, и приходится ждать, ждать... ждать... Вот так и сегодня. Но где же он, где?".

Ни на асфальте, ни на утрамбованном грунте обочины, усыпанной гравием, в тех самых кустах, ни за ними - никого! Ни мертвого, ни живого.

"Ну, и слава Богу. Значит - ничего серьезного", - решил Ас и, еще раз бросив взгляд на часы, широким решительным шагом двинулся в том же направлении, откуда несколько минут назад прибыл.


* * *


Прошло два часа. Роман пришел в себя.

Он лежал на животе, уткнувшись лицом в полусогнутый локоть левой руки, и той причиной, что заставила его неосознанно напрячь силы и вернуться из блаженного небытия, был приступ удушья - следствие неудобного положения. В следующий миг он перекатился на спину и, широко открыв рот, сделал несколько вдохов. Несколько минут он так и дышал, часто и даже судорожно, всасывая в себя всё: воздух, выхлопные газы, пыль, мелкую мошкару, что роем вилась над его лицом, норовя забиться в ноздри и под веки, и только почувствовав, что ему не хватает слюны, чтобы смочить подсыхающий язык, он сомкнул губы и попробовал втянуть воздух через нос. Не получилось. Он расслышал булькающий звук, и это была кровь, сочившаяся из переломанного носа. Она медленно стекала по верхней губе и попадала в рот, давая время распробовать её солоноватый вкус, и дальше - по подбородку, и густея, будто прокисая, огибала шею и терялась где-то там, за затылком. А воздух через носовые ходы не проникал. Он снова открыл рот...

Теперь Роман попробовал встать. Первая попытка оказалась неудачной. Головокружение и острая боль в правом плече вновь бросили его на землю, заставив задуматься... Он сумел констатировать, что небо - безоблачное, что светит солнце, а он лежит на земле - на серой голой земле, давно не знавшей дождя и... и - все! И больше - н-и-ч-е-г-о. Чистая страница. Tabula raza. Кто он? Как его зовут? Как он попал сюда? Что произошло раньше, вот до этого момента, зло, с ненавистью вырванного из реальности, - нет, вспомнить не удавалось. Как он вышел из квартиры, оставив за захлопнувшейся дверью мертвое тело; как бежал, убегая неизвестно от кого; как его собственное бесчувственное тело ударилось об асфальт, ломая кости лица и правую ключицу; как он, придя в себя, полз и успел пересечь асфальтовое полотно, что по удивительному стечению обстоятельств было в тот миг свободно - два светофора с противоположных сторон дороги, уподобляясь игральному автомату, выкидывающему Джек Пот, оба высветились красным - он не вспомнил, и как вновь забился в кусты, инстинктивно прячась, но уже с другой стороны дороги, где и лежал сейчас. И он опять потерял сознание.

Два часа дня. Он снова очнулся.

Оберегая травмированную правую руку, отталкиваясь от поверхности земли одной левой рукой, перенося центр тяжести назад, он сначала сел, потом - встал на корточки, потом, зафиксировав свой взгляд на случайном камне, валявшемся неподалеку, так у него меньше кружилась голова, встал на ноги - ноги, спина, шея и, чувствуя, что равновесие в вертикальном положении не удержать, он накренился вперед и побежал.

Два пятнадцать. Павел Андреевич Родионов покинул здание больницы.

"Понедельник, - размышлял он, - день "неоперационный". Что делать хирургу на рабочем месте, если операции на этот день не запланированы? Обход больных? Сорок минут. От силы. Осмотреть больных в перевязочной? Еще столько же. Размножить свой "автограф" по историям болезней? Хм, все равно никто и никогда не станет читать - пусть это займет еще час. Выпить три, четыре, пять чашек кофе... А чем же занять еще целых четыре свободных часа? Интересно, как проводят свое рабочее время терапевты? Ведь они-то, в отличие от нас, хирургов, не заняты в операционной и в перевязочной, а число больных для курации - то же. У них, и у нас. Да, интересно".

Подобные рассуждения - были чистой тавтологией. Павел Андреевич - врач опытный и умный, и со стажем, превосходно представлял, чем заняты врачи-терапевты, что следует делать врачу-хирургу, да и большой когорте докторов, принадлежащих к иным, более узким специальностям. Он оправдывался перед собою за то, что сегодня, в преддверии недели, обещавшей стать насыщенной и занятой, он ушел пораньше. Они не разминулись!

Не дойдя до поворота, там, где дорога сворачивала к троллейбусной остановке, Павел Андреевич буквально столкнулся с молодым человеком.

"И полминуты назад на дороге никого не было, ни впереди, ни сзади", - подумал Родионов. А это означало, что прохожий выскочил из жиденькой "лесопосадки", которая тянулась вдоль шоссе неровным пунктиром, с проломами и просеками, что появлялись тогда, когда растения погибали. "Что он там делал?" - задал себе Родионов риторический вопрос.

Неожиданная встреча потребовала подобного и подробного анализа - не без причины. Неизвестный не шел и не бежал, а летел. Прямиком на Павла Андреевича, рискуя вот-вот потерять равновесие и упасть вперед, по ходу своего стремительного движения, и сбить при этом Родионова с ног. Кроме того, он был определенно не здоров.

Избит, что ли, первая мысль, что пришла Павлу в голову, но уже в следующую секунду он правильно определил причину повреждений - автодорожное, да, авария! Только вот почему он так странно одет. И, сожалея о том, что придется измараться, он подхватил незнакомца под руку.

И вовремя. Туловище того уже достигло критического наклона по отношению к плоскости земли, и только вмешательство извне предотвратило неминуемое падение.

Поднимать было бы сложнее и грязнее, философски подумал Родионов и спросил: - Что случилось?

Ему было лет двадцать пять. Не больше. Лицо, густо покрытое потеками засохшей крови, обильно впитавшей в себя перед тем, как затвердеть и превратиться в коросту, пыль и грязь, казалось, непоправимо деформированным. Правая половина его отекла, и этот отек нарастал, и Родионов понял - сюда пришелся удар. Глаз с этой стороны уже не открывался. Левое глазное яблоко вращалось и закатывалось, и уводило зрачок в сторону, все дальше и дальше, в поле периферийного зрения, и казалось, что он ждет или ищет кого-то, кто должен появиться сбоку или, возможно, из-за спины... да, взгляд - блуждал и, скользя по Родионову, на него не реагировал, словно он, Павел Андреевич - плотный, отнюдь не маленький мужчина, стал прозрачным, бестелесным. Сломанный нос - распухший, неровный, он был синхронно сдвинут в том же направлении, куда был наведен зрачок уцелевшего глаза, и это было бы смешно, если бы... Изуродованный, грязный, одноглазый - он был страшен.

И, наконец, самое важное, что наспех сумел в этот момент отметить Родионов - на лбу справа, под коркой, покрывающей ссадины, вмятина! Она становилась особенно хорошо видна при повороте головы, когда природная выпуклость его лба - слева направо - уплощалась. Сначала до ровной площадки шириной несколько сантиметров, а потом - темнела, словно вбирала, всасывала в себя тень там, где было углубление в кости, которого в норме быть не должно.

"То ли фронтальная пазуха проломлена, то ли вообще, лобная кость", - решил Родионов и повторил свой вопрос, легонько встряхнув при этом незнакомца: - Так что же случилось?

Бессмысленный взгляд, тремор, что передавался по плечевой кости, как по бамбуковому шесту, - в ответ.

- Ух, ты, как его, - мысленно посетовал Родионов. - Что-то надо предпринять.

До своей "родной онкологии" было, конечно, ближе. Э-э, нет, не по профилю, рассудил Родионов и направился в сторону БЭМП. До нее было дальше метров на триста.

- Да уж ладно, доберемся, - невесело усмехнулся Родионов и повел своего нежданного протеже туда: осторожно, побаиваясь не удержать его или упасть вместе с ним.

- Вот и добрались, - вздохнул Родионов с облегчением через несколько минут. В приемном покое БЭП, весело болтая друг с дружкой, курили сразу четыре медсестры. Он представился и в ожидании дежурного доктора занял единственный стул, что стоял рядом с кушеткой, на которую уложили пациента.


"Ушел пораньше, ...мать!" - подумал Павел, втискиваясь в переполненный салон троллейбуса.

Прошло сорок пять минут и значительная часть сотрудников сразу нескольких больниц, расположенных неподалеку друг от друга, к этому времени освободилась. Наступил час пик.

И более этот эпизод для Павла Андреевича Родионова ничего не значил.


Второй план.

## Глава 3. Пустая квартира. Вероника


Кап, кап, кап - негромко, дробью. Капает из крана вода. Кап, кап-кап - будто тикают часы, будто бьется крошечное сердечко. Никто не слышит. Потому-то - и страшно.

Каждая капелька, а все они на подбор - одинаковой формы и веса, звучно разбивается о металл, превращаясь на миг в вулканический кратер. Со временем короткий щелкающий звук удара воды о металл, знакомый каждому, доводящий порою до бессонницы, до истерики, меняется. И он уже, по своей сути, и не удар, всхлюп-всхлип. Будто кто-то плачет.

Хлюп. Хлюп. Хлюп. Вторую неделю.

Сток плотно закрыт пробкой, и вода постепенно набирается. Капля за каплей. Секунда за секундой. По капельке, но неуклонно! Процесс скучен, но неумолим в своем конечном результате - когда-нибудь объем излившейся воды непременно превысит объем чугунной емкости, в которой покоится Она. Вторую неделю. Восьмой день. В своем последнем одиночестве. Её лицо - под водой. Мертвые глаза, в день смерти сгоревшие и высохшие, вновь омыты и увлажнены вдоволь. Они так и не восстановили свой блеск: живой, естественный. Что умерло - то, значит, умерло.

Жур-р, жур-р. С края ванны полился ручеек. Но пока никому нет дела до озера мертвой воды, что в необитаемой квартире-гроте на затерянном плато пятого этажа в доме-замке, что затерялся посередине равнодушного города. И гулкая пустота привыкла к своему обитателю.

Квартиру взломали, когда неудержимый поток воды стал изливаться с потолка квартиры, расположенной на этаж ниже, ввергая в неистовое возбуждение в ней проживающих. На двадцать третий день от смерти.


Запаха почти не чувствовалось. Видно, его приглушил слой воды, покрывающий почти всё тело. Вот только от ног, свешивающихся через край ванны...

Сосед снизу, инспирировавший проникновение - главный моторинг этого события, сам по себе солидный мужик сорока пяти лет, прораб и дачник - круглый живот, боксерской грушей выпирающий над резинкой просторных семейных трусов, обширная лысина, обведенная ободком рыжеватых, коротко остриженных волос, наподобие аккуратной иезуитской тонзуры, и мешки под глазами, рвавшийся в квартиру к своим неосторожным соседям как на последний решительный бой, желающий "разобраться", "добиться своего" - враз притих и похудел, когда увидел эти ноги.

Извлекли. Осторожно, осторожно, чтобы, не дай Бог, Оно не расползлось и не распалось, чтобы не отвалились колени, удерживаемые наполовину прогнившими связками, чтобы головка плечевой кости, легко раздвинув мягкие, как вареные-разваренные мышцы плеча, не выскочила бы вдруг наружу, неукрощаемо перемещаясь, невправимо вывихиваясь - уключина, не попадающая в паз, чтобы шея, уже непрочная и ненадежная, как высохшая ветка, что все еще хранит свою форму, вводя в заблуждение дереволазающее поколение дворовых пацанов, не обломилась бы неожиданно, отчленяя отяжелевшую голову. Извлекли. Упаковали в черный водонепроницаемый мешок и увезли. А воду спустили.

И только пучки спутанных волос по стенкам ванны, забившие слив, среди них легко было различать волосы головные и лобковые, да пятно слизи, натекшее с ног. Зловещий, сводящий с ума интерьер.


Второй план.

## Глава 4. Мухин и Петрович


Грубых повреждений, переломов, разрывов или исчезновения органов - обнаружено не было. Вследствие чего наступила смерть - оставалось неясным. Но, учитывая состояние тела, в этом, собственно, не было ничего удивительного, и неопределенность подразумевала под собою естественную причину.

Но Виктор Петрович Засюткин - опытный врач-патологоанатом, проработавший на должности штатного судмедэксперта областной прокуратуры лет тридцать, повел себя неожиданно: пренебрегая давлением со стороны "компетентных органов - их тоже можно было понять: неохота "вешать" себе на шею очередной "глухарь" - он, оформляя посмертный эпикриз, выставил непосредственной причиной смерти "странный" диагноз: асфиксия-утопление.


* * *


- Но ты же, Петрович, не уверен! А вдруг несчастный случай! Оступилась, поскользнулась, грохнулась головою о край и померла. Амба! Сама! - с нажимом сказал опер Миша Мухин.

Морг. Как и всякий нормальный человек, Миша морги не любил. Сегодня он присутствовал здесь по служебной надобности. В его задачу на текущий момент входило - упросить, убедить, уломать Петровича, добиться того, чтобы переписал он свое злополучное заключение.

- Уверен! - отчужденно посматривая в сторону опера, ответил Виктор Петрович и, выдвинув вперед подбородок, что был - как половинка кирпича, упрямо моргнул умными, но больными глазами, отяжеленными характерными мешками, что напоминали еще одно третье веко.

-Абсолютно уверен,- повторил он, разливая по граненым стаканам спирт.

-Ну, Петрович, ты же знаешь - глухарь! Зачем он нам? Рассуди. Какая кому польза? Ну, Петрович, ради меня, а?

- Душа не позволяет! Не лежит. Не стоит. Не могу!

- А если поставлю литр? Коньяку? Прямо сейчас? Душа позволит? Раньше ведь позволяла, а? - не оставлял своих попыток Мухин.

- Не в этот раз! Жалко девчонку! У меня у самого дочь! Разбавляешь? - переключился Виктор Петрович на дело безотлагательное.

- Не-а. Лучше запью, - ответил Мухин.

- Правильно! И я, - одобрил выбор своего молодого друга пожилой врач.

Они одновременно подняли стаканы и выпили без тоста.

- А если, как в суде присяжных? Ведь есть шанс, что друг её... ну, тот, что исчез, не виновен. Есть, есть такой шанс, не возражай, Петрович. Я лично думаю, был кто-то еще. Ага, третий! А парня - тоже убили. Но тело его увезли, чтобы подозрение пало как раз на него. А может быть, и живого. Вывезли в "лес" и - пли! Файер! Огонь! Найдут, не найдут - неизвестно. Её, ты говоришь, задушили? Хорошо, утопили. А если вовсе нет криминала? Поскользнулась она, упала, потеряла сознание и захлебнулась, а? Или, например, фен... Какой фен? Чтобы волосы сушить. Слышал о таком приборе? Фен валялся на полу. Вдруг её убило током? Ты спросишь, куда парень делся? Пошел и утопился, например. От несчастной любви! Как Ромео! Или попал под машину, например. А мы ему убийство шьем! Нет, не мы, а ты - ты его в убийцы записываешь! Ведь на сегодня он наш единственный подозреваемый. Подпишешься на "утопление" - значит, он убийца! Единственное сомнение в его причастности к её смерти - это причина смерти. Естественная - нет криминала, неестественная - он виновен.

- Да ты не фантазируй, выдумщик. Придумал тоже, под машину попал, утоп. Не смеши! Попал под машину человек - значит, или в больницу, или ко мне. И там, и тут документы, протоколы, акты. Все по форме! Человек не иголка. А его три недели нет как нет. Значит - прячется! Значит - виноват! Ищите. Докажете, что он не виновен - хорошо. Я буду рад. А написать, что смерть естественная, так вы натурально искать не станете. А девчонку - жалко, - добавил он после паузы и посмотрел на стоящий перед ними сосуд - большую пузатую колбу, содержащую в себе еще, по крайней мере, граммов сто пятьдесят.

Опер этот взгляд перехватил.

- Ладно, добьем, но больше не уговаривай. Надоел, - пробурчал Засюткин сердито.

Они снова выпили.

-Ищите! - сказал потом Петрович, и получилось - как приказ отдал - властно.

-Ладно, - вздохнул Мухин, - ты, Петрович, не серчай. До свидания.

- Пока, Миша, иди.


Веронику похоронили в закрытом гробу.


Второй план.

## Глава 5. В реанимации


Роман постарался открыть глаза. Это оказалось непросто. Ему удалось приподнять одно веко. Только одно. Второе не поддавалось - оно было сдавлено обширной гематомой, напоминавшей своей синюшной выпуклостью грибную шляпку, и никак не убиралось в складочки. Но и одного приоткрывшегося глаза было достаточно - яркий свет, вспыхнувший внезапно, прожег его. Роман моргнул, сразу же зажмурился и попытался поднять правую руку, чтобы защитить глаза. Он попробовал и не смог. Левую? Будто тяжелые гири придавила обе его кисти, а само движение - незаметное, с незначительной, совсем крохотной амплитудой где-то на уровне нижней трети предплечья, вдруг причинило боль в запястье, будто вокруг него сжалось проволочное кольцо. И не только руки были скованы, но и ноги - ими он тоже не мог пошевелить: ни раздвинуть их в бедрах, ни согнуть в коленях. Они были схвачены широкими кожаными ремнями, трижды перехватывающими их, - казалось, что они резали его бедра на части. А на уровне живота и груди он был перевязан скрученной в толстый канат простыней. Тогда он снова открыл глаз и огляделся. Он парил в воздухе. Но пространство не было безграничным. Стены и потолок, выкрашенные в бледно-зеленый цвет, присутствовали в нем, а еще - свет: голубой, холодный, к нему - не привыкнуть. Тогда он спросил: - Где я? Он ощущал, как двигаются его губы, но вместо членораздельных слов услышал лишь сухой свистящий звук. Тогда он закричал. То ли хрип, то ли свист. Две связки, расположенные в гортани, предназначенные к тому, чтобы тембром своей вибрации создавать голос, не шелохнулись. Короткая металлическая труба, тускло поблескивающая сизыми краями, торчала у него из шеи ниже голосовой щели - через неё он дышал.

Впрочем, предпринятая попытка заговорить не прошла для него бесследно - все, что окружало его, и все, что находилось внутри него, тут же закружилось в стремительном водовороте. Неведомый повар запустил в кашу, что варил, свою поварешку и стал мешать с бешеной, с постоянно возрастающей скоростью - в центре вращающейся субстанции образовалась правильной формы воронка, в неё и ухнули все его попытки разобраться. Разболелась голова. Он не удивился, не испугался. Ведь для того, чтобы удивиться, требовалось сравнить. Сравнить было не с чем.

- Очнулся, - расслышал он голос, показавшийся неправдоподобно громким.

- Да, - подтвердил второй голос - высокий надтреснутый фальцет.

- Лежи спокойно, - несмотря на туман, пеленающий мозг, Роман догадался - обращались к нему. И он в ответ кивнул. И хотя нечто мягкое, толстое, будто большая варежка, укутывало его череп, а это были белые полосы бинта, ему, вроде, удалось склонить голову на бок, и он, прильнув щекой к теплой поверхности - к подушке, внезапно понял, он не летит, он просто лежит, и что теперь именно так - в одной неизменной горизонтальной плоскости ему следует воспринимать мир, что окружает его...

Он увидел два лица, склонившихся над ним. Две пары прищуренных глаз, внимательно наблюдающих за ним, всматривающихся в него, как будто он стал... Кем? Он не знал - его способность познавать, анализировать, оценивать не предполагала сейчас использование метафор и аллегорий.

Люди, что хмуро смотрели на него, не улыбнулись, приветствуя его возвращение в Жизнь, они продолжали разговаривать между собой.

-Очаговой симптоматики нет, - сказал бас.

- А глаз? А носогубная складка? - с сомнением в голосе, отозвался тот, чей голос был повыше.

- Нет, не думаю - отек мягких тканей.

-Отек? Ха!

Ни один из говоривших не отступал от своей точки зрения, сомневающийся - сомневался, настаивающий - был безапелляционен.

- Пора бы и разрешиться. Обычному банальному отеку, говорю. Две недели ведь прошло.

- Ну и что? Подумаешь! Две недели! Срок? Он лежит, не ссыт, не жрет. Пульс - сорок восемь ударов в минуту. Вся физиология замедлилась. Этот парень, как змея, как медведь в спячке. Вот отеки и держатся.

-Хорошо. Ушиб головного мозга.

-Тяжелый, тяжелый, - перебил второго первый.

-Ушиб головного мозга тяжелой степени без очаговой симптоматики. Так и запишем? А так - бывает?

-Бывает! Все, старина, бывает! - раздраженно отозвался первый. - А, в общем-ка, пригласи невропатолога! Чтобы диагноз сформулировал. Чтобы потом нейрохирурги не смеялись. Хорошо?

- Конечно. Вызову. Обязательно. Я сам об этом думал. Ждал вот только, пока в себя придет. И надо же - две недели без сознания, и очнулся!

-Да-а.

-Ага-а.

Круг разговора замкнулся, но тут же, разорвав завершенное кольцо, вышел на новую спираль: - Трахеостому следует закрыть. Пусть дышит сам. Нос сломан, значит, через рот. Теперь, когда он пришел в сознание, язык западать не будет. Правильно?

-Точно! Закроем, - снова охотно пообещал второй врач.

-Вызови хирурга.

-Хорошо. Сделаем. Сегодня же, по дежурству.

-Ну да.

Среди множества слов, брошенных отрывисто, в ответ или невзначай, с недоговоренной связью между предыдущей или последующей мыслью, встречались такие слова и выражения, которые Роман не понимал совсем, - он и в самом деле слышал их впервые. Значения некоторых ворошили в нем залежавшийся пласт, но, как осенний, прошлогодний слой перегноя, слишком толстый и массивный, чтобы смести его запросто или хотя бы приподнять, - и они не находили отклика в образах. Да, большинство слов оставались без своего внутреннего смысла - пустой звук, сотрясение воздуха, но вот самые простые, служащие для выражения эмоций или обращения, - он определенно знал.

Он не мог говорить, но захотел кивнуть, подать знак, он - понимает. Он - живет.

Подошла медсестра. Оба реаниматолога, одновременно и как-то привычно-одинаково поправили стетофонендоскопы, болтающиеся у них на груди, посторонились, отступив на шаг-полтора назад, и перевели свои взгляды... Медсестра, повернувшись округлой попкой к врачам, склонилась над Романом. Кусочком влажной ватки она протерла ему кожу на плече и, ловко держа пластмассовый шприц тремя пальцами, погрузила стальной наконечник иглы в мышцу. В следующий миг Роман почувствовал - стали неметь язык и губы, и приятное тепло стало распространяться вдоль позвоночника, а в глазницы - кто-то начал лить жидкий бетон. Еще через секунду чернота заволокла всё!

Он не слышал, о чем, стоя рядом с ним, тихо, вполголоса, продолжали переговариваться врачи.

Фальцет спросил у баса: - А что милиция?

- А что милиция? Ничего. Моя милиция меня...

- Бережет?"

-Да нет. Другое.

-А-а.

-Знаешь, кстати, чем милиция отличается от полиции?

-Чем? Полиция - у них, а у нас милиция. Условность, в общем-то.

- Не совсем. Термин "полиция" происходит от слова polis - город, и полисмен означает городской человек, городовой. А название милиция получилось от military, что означает оружие, вооружение. Милиционер - это вооруженный человек. Человек с оружием. Да, в этом суть. Вот что заложено изначально в смысле и роде деятельности. Насилие! Понял?

-Понял, - равнодушно отозвался фальцет.

-Думаешь, что-нибудь изменилось?

-Нет. А что?

-Ты о нем? О личности потерпевшего? Не установлена. Документов при нем не было. Заявление об исчезновении к ним не поступило. По телеку показали фото - никто его не узнал. Ищут пожарные, ищет милиция... Знак ГТО на груди у него, больше не знаем о нем ничего... Помнишь? Вроде этого. И тогда никого найти не могли, а уж сейчас - и подавно. Но - посмотрим! Парень очнулся, может, и опомнится, - последние слова врач произнес с сомнением. Было ясно, он и сам в них не верит.

Доктор не ошибся. Несколько дней назад фотография Романа действительно промелькнула в "Криминальных новостях". Её демонстрацию сопровождал обычный в таких случаях текст: если кто-нибудь знает этого человека... Фотография, отснятая недавно. Истощенный человек на больничной койке. Измученные и одновременно пустые глаза, отрешенные. Не сросшиеся еще кости носа и лба, в бугорках и кочках. Асимметричное, страшное лицо. Кто узнал бы в нем, обритом наголо, студента университета? Двадцатилетнего парня по имени Роман, по прозвищу Вода? Кто? Большинства из тех, кто знал Романа: его однокурсники и однокашники, друзья и подружки, педагоги и преподаватели - в городе не было. Часть студентов разъехалась по родителям да по родственникам. Другая часть отправилась на заработки. Поделившись на стройотряды, они широкими шагами мерили пыльное расстояние дорог, что тянулись вдоль бескрайних полей, кто-то считал километры, складывая в уме полосатые столбики, что мелькали мимо окошка служебного купе, мчащегося на юг вагона, другие - хороводили в пионерских лагерях и таскали чемоданы в сочинских гостиницах. Немногие - отдыхали сами. Встретившись с тем, кто подвязался в гостинице на должности беллбоя или полотера, однокашники демократично пили пиво ...За счет отдыхающего. Но даже те, кто прозябал летом в том заветренном, обожженном неуемным солнечным жаром городе, не засиживались перед экранами телевизоров. А проводили время в компаниях, предаваясь беззаботному студенческому веселью - сессия позади, забудьте; ночные бдения над учебниками, кофе литрами, предэкзаменационный "мандраж" и нарушение "цикла" на нервной почве - все мираж, недосмотренный сон, забудьте!

Кто? Никто. Забудьте!

И Роман продолжал оставаться тем, "который на третьей кровати". Неизвестным. Неопознанным. Мистером Джоном Доу. Гражданином Никто.

Из реанимации его вскоре перевели в нейрохирургию, а оттуда - в неврологическое отделение. Не сумев пробудить потухшее сознание и там, констатировав отсутствие какого-либо эффекта, его, следуя врачебной логике, переправили в "психиатрию" - в тот загородный филиал, что принимал бесперспективных и хроников, всех тех, кто страдал неизлечимой, с точки зрения медицины, патологией души.

Да и рассудить - с момента травмы прошло восемь недель. Опасения за его жизнь давно развеялись, а он, несмотря на проводимое лечение, оставался, невменяем. Не помнил, не узнавал.

Ну и ладно. Пять кубов аминазина, и в дорогу!


* * *


Следствие, возбужденное по делу о насильственной смерти девятнадцатилетней Вероники Жмуриной, велось вяло. Разыскивали некоего Жору. Это имя назвали её родители. Но, так как внешнего давления на процесс расследования не оказывалось - Раисе и Михаилу, убитым горем, было не до выяснения причин и обстоятельств: ведь её не вернешь, оно постепенно сходило на нет, гасло, как влажные осенние костры по дворам, питаемые лишь павшей листвой.

Наступил сентябрь. Потом - октябрь. Отсутствие Романа в университете не трактовалось вовсе. И не вспоминали. Бросил, "загудел", свалил за бугор или... да мало ли какие обстоятельства у человека? А в далеком городе N, откуда он был родом, о нем позабыли еще раньше - в тот день, когда он уехал в Волгогорск учиться.

Гражданин Никто!

И все-таки однажды показалось, что появилась ниточка! Тоненькая, почти не заметная. Уж слишком странный сосед жил на той же лестничной клетке!


* * *


Дверь, обитая дерматином, отворилась. Первое впечатление, возникшее у Яковлева, что мужчина, стоящий перед ним, одетый в полосатые пижамные штаны с пузырями на коленях и грязную майку, напуган, - впоследствии оказалось неверным.

- Гражданин Клинкин? Правильно?

- Да.

Втянув ноздрями застоявшийся воздух и уловив в его составе какой-то необычный и специфический компонент, Яковлев, решительно отстранив хозяина, прошел вглубь квартиры. Неубрано. Грязно. Плотно закрыты окна. На круглом столе, что стоял посредине комнаты, застеленном ветхой засаленной скатертью, - полупустая бутылка водки.

-Добрый день, - начал с приветствия Яковлев.

-Добрый день, - эхом отозвался Клинкин.

-Клинкин, э-э...

-Да. Я - Клинкин, - повторил Клинкин еще раз, убеждая в этом уже не Яковлева, а самого себя.

-Живете, Клинкин, один? - спросил Яковлев, решив в данном случае именем-отчеством пренебречь.

-А-а? Нет, с женой. Она в отъезде.

-Давно? - Яковлев прищурился.

-Месяца два, - ответ прозвучал неуверенно.

-А точнее? А где она?

Мысль, что он напал на след серийного убийцы и маньяка, уже зародилась у Яковлева в уме, и он подумал: "Сейчас этот тип соврет!".

-Не знаю точно. За границей.

Ноздри Яковлева раздувались сами собой. (О, предвкушение удачи).

"Этот запах определенно о чем-то напоминает. Неприятный запашок, но, нет, не сортирный, - подумал Яковлев и, непроизвольно передергивая плечами, поморщился, - но все-таки ужасно мерзкий".

-А вы - кто?

- Как же так? - игнорируя вопрос, заданный ему, продолжал допытываться Ростислав Станиславович, - жена отсутствует, а вы - не беспокоитесь? Странно.

-Я беспокоюсь, - тихо отозвался Клинкин.

-А вы знаете, что произошло в квартире напротив? - Яковлев решил ударить в лоб. Он внимательно наблюдал за реакцией человека в майке, но упоминание о случае в соседней квартире, казалось, не произвело на того впечатление.

-Я очень сильно беспокоюсь. Я так её люблю.

-Кого? Веронику? Да? Любили? - с напором спросил Яковлев.

-Нину. Я очень люблю Нину. Она там одна, знаете ли.

-Кто это - Нина? И где она? Вы её зарыли?

-Нина? - переспросил Клинкин. - Я же сказал, она в Париже. Потом поедет на Кипр. Оттуда, кажется, в Афины. Впрочем, боюсь ошибиться. Я очень, очень беспокоюсь.

-А Вероника?

-Вероника? Кто она?

-А вы не знаете?

-Нет.

-Ваша профессия?

-Я... я... Я - врач, - запинаясь, будто стыдясь этого, выдавил из себя Клинкин.

"Врач! Вот! И знание анатомии. Как типично", - сказал Яковлев про себя. Он тут же припомнил несколько примеров из "Истории криминалистики", из которых самым впечатляющим оставалась незавершенная история о Джеке-Потрошителе, и у него зачесались ладони.

Он вдруг обратил внимание на то, что по щекам Клинкина текут слезы.

"Определенно - псих. Неуравновешенный. Не владеющий собой. К тому же врач. Сейчас расколется", - решил Яковлев.

- Можно я выпью? - спросил Клинкин, шмыгнув носом.

-Да, - разрешил Яковлев.

-А вы знаете, она меня любит, - сказал Клинкин, махом опустошив три четверти граненого стакана водки.

-Кто? - переспросил Яковлев.

-Нина, ну же! Но вы знаете, она - уходит. Уезжает, да! А я жду. Я - жду! А вы женаты?

Вопрос был задан вовремя. Яковлев женился только что: три недели назад, и медовый месяц, хоть и миновал фазу чего-то многообещающего, но не наполнил еще его душу горечью похмелья.

- Да, - твердо ответил Яковлев, - да, - повторил он как человек, приветствующий существование института брака в его классической форме моногамии и патриархата, - да!

И что-то шевельнулось в Яковлеве в эту минуту, что-то - меняющее его отношение к этому жалкому человеку.

- Рад за вас, - икнул Клинкин. - А вы знаете, сначала я думал, что у нас всё будет хорошо. И, поверьте, я старался. Я - могу. Я - хочу..."

Речь Клинкина стала несвязной, обрывочной. Следить за смыслом его слов и фраз стало значительно труднее, и Яковлев пожалел, что разрешил ему выпить, но продолжал слушать, не перебивая, надеясь выхватить нечто ценное, важное, значимое.

"Пусть рассказывает о жене, даже интересно, про Веронику спросить еще успею", - решил Ростислав Станиславович.

-И вот однажды она пришла с одним. Увы.

- Ну и что, это еще не конец света, - ободряюще улыбнулся Яковлев. - Старый, как мир, прием: явиться с другим, чтобы привлечь ваше внимание к собственной персоне, вызвать у вас ревность, заставить вас действовать.

- Да? - встрепенулся Клинкин. На короткое время, лишь на несколько мгновений из его голоса пропали пьяные интонации и стал рассеиваться туман, что не только застилал его глаза, но, казалось, лился из них наружу. В следующий миг он снова поник.

-Она лежала с ним в нашей супружеской постели. Вон там, - кивнул он в сторону широкой двуспальной тахты, стоявшей у стены.

- Ах, вот как, - растерялся Яковлев. - Это - уже серьезно.

- Еще как, - удрученно подтвердил его флегматичный собеседник и потянулся к рюмке.

Яковлев понял, что впечатление об испуге, который будто бы промелькнул у Клинкина в глазах в первые секунды их встречи, было ошибочным. Выражение его глаз было просто унылым. Без страсти, без куража.

- Ну, а ты? - Ростислав Станиславович не заметил, как перешел на "ты", - что же ты сделал?

-Я? - переспросил Клинкин, удивившись. - Я? - как будто ответ, а, следовательно, и его действия в той ситуации были очевидны. - Я? А-а, я закашлялся.

-Не плохо. Ново. А она?

-Она, кажется, не услышала, - снова тягостный вздох.

-А он? Он тоже не услышал? - Яковлева все более и более занимала эта история.

-Он-то? Он - услышал.

-Выставил тебя? Да?

-Нет, почему же? Он сказал мне: примите "доктор Мом". Помогает.

Бум-м-м - прозвенела разорвавшаяся нить. Закрученное в спираль умозаключение не выдержало своего собственного напряжения и теперь по инерции раскручивалось в сторону прямо противоположную.

"Конечно, не он. Нет никаких оснований подозревать его в том, что произошло. Нет ни фактов, ни подозрительных обстоятельств, ни показаний свидетелей, ни, тем более, улик - ничего, кроме ощущения его психической неполноценности. И это, безусловно, тревога, но ...Нет, все-таки не он, - пришел Яковлев к окончательному выводу. - Безусловно, придется все проверить: выяснить, где сейчас его супруга, расспросить о нем соседей, его коллег по службе, взять отпечатки... Ах, обычная работа. Рутина, требующая своего исполнителя". Но интуиция подсказывала ему, нет, не он. И мечта раскрыть серию убийств, задержать серийного убийцу, нехотя, но посторонилась под напором скучной прозаичной реальности. Тупик. Пустышка. Мыльный пузырь, лопнувший тотчас - в миг обретения формы.

- Я выяснил все, что меня интересовало, - сухо произнес Яковлев, обрывая пьяное бормотание, что неудержимым, неуправляемым потоком лилось теперь из уст его собеседника, - спасибо за помощь, за откровенность. Возможно, еще увидимся.

Он протянул руку. Клинкин понял его правильно и вяло ответил на рукопожатие. В нос Яковлеву вновь ударил непривычный и необычный запах и, избавляясь от него, он поспешил уйти.

Уже на лестничной площадке он еще раз посмотрел на дверь напротив. На ту самую, что была опечатана, на ту, что хранила за собой тайну... тайну преждевременной смерти.

"Тайну? Нет! Не уточненные в обстоятельствах и последовательности факты - вот, что мы имеем", - отмахнулся он от Настоящей Тайны и стал спускаться по лестнице, стараясь отделаться от мысли, что было что-то еще - какой-то мелкий фактик, какая-то ничего не значащая деталь, знак. Что-то общее между местом преступления и гражданином Клинкиным.


Непараллельные прямые пересекаются. Всегда. Если истинно не параллельны.

И линии судьбы однажды перекрестятся в обозначенной точке, не нарушая аксиом и правил, а в силу неотвратимого воздействия физических законов и математических величин на мир реальный, подчиняющийся этим законам беспрекословно, каким бы случайным ни казалось воплощение их вероятностей.


Второй план.

## Глава 6. И танки горят


Прошлое: 1 февраля, 1996.

Зина шла из школы домой. Она не спешила. День был хорош: ясен, бодр. Она не собиралась задерживаться, дома её ждало много дел и в первую очередь уроки, но почему бы не насладиться морозной хрустящей свежестью, коей пропитан воздух.

- Эй, Зинка - корзинка, корзинка - подстилка, - выкрикнул дразнилку Алек Иреев, её бывший друг детства, а ныне - её самый лютый дворовый недруг, прозванный среди ребят Попугаем. Он стоял на углу их дома и, топая время от времени озябшими ногами, грелся сигареткой.

-Дурак, - уронила Зина, проходя мимо.

-Зинка - подстилка, станет - училка.

Подонок. Он ведь и раньше оскорблял её. Вернее, такое произошло однажды. Что он сказал тогда? Да, кажется, то же самое, вспомнила она. Это случилось года полтора назад. Незадолго до того, как Игорь ушел служить. Зине в то время было пятнадцать с половиной, а Игорю - полных восемнадцать. Они дружили полгода. Целовались и вместе "ходили", но, конечно, о постели речи не было и в помине, нет, но именно это показалось Ирееву. Ну, болван и высказался тогда на свою безмозглую голову. Она не жаловалась. Просто кто-то кому-то передал, а потом - еще кому-то, и сказанное дошло до Игоря. Игорь Иреева избил. По-настоящему, по-мужски. Разбил ему нос, врезал ногой в живот, да и в пах - тоже, и пообещал поломать пальцы, если узнает... А он узнает, рано или поздно, о том, что Иреев - гад и сволочь - обидел Зину. Иреев - трус по природе своей - испугался до полусмерти и уже в течение полутора лет обходил Зину стороной, а, сталкиваясь с нею носом к носу, вежливо здоровался. И он по-прежнему вызывал у неё неприязнь.

Теперь-то ждать недолго, мысленно перескочила Зина на светлое, на приятное, перестав думать о плохом, о Ирееве.

Но тот не отстал. Он вдруг загородил ей дорогу и, выдохнув сигаретный дым ей в лицо, дождавшись, чтобы она закашлялась, с откровенной издевкой произнес: - А твой дружок - пшик.

Она не хотела останавливаться и говорить с ним, но его неприкрытая наглость и счастливые глаза заставили замереть её сердце в предчувствии беды, и она спросила, стараясь, чтобы голос её звучал как можно ровнее, спокойнее: - Что означает твоё "пшик"?

-А то и означает, что говорю - пшик! Сгорел Игорек. В танке. Живьем. Весь. И голова сгорела, и ноги, и руки, и член его - тоже, - расхохотался Иреев довольный собственным остроумием.

- Когда?

- Тридцать первого декабря, - отчеканил мерзавец.

Было около двух часов дня. Внезапно стало темнеть. Так случается, если наступает солнечное затмение.

Она заспешила домой и не расслышала более ни одну из тех фраз, что для неё заранее припас Иреев, а теперь - кидал их, как камни, ей вслед.

"Оказывается, прошел уже месяц, а я и не знала, - думала Зина с острой тоской. - Под самый Новый год. А я - танцевала".

Вставив ключ в замочную скважину, она открыла входную дверь и вошла, и закрыла за собой дверь, и разделась: сняла шубу и сапоги. Она аккуратно поставила школьную сумку на её место, под тумбочку, на которой стоял телефон, прошла на кухню. Выпив стакан молока, завернула в туалет, оттуда - в комнату и, только тут почувствовав себя в родном гнезде, где всегда тепло, разрыдалась.

Плакать было легко. Слезы лились сами собою, и становилось легче, но вскоре они почему-то кончились.

Около семи с работы вернулась мать.

Зина сидела в своей комнате и молчала. Она так и не проронила ни слова за весь вечер.


2 февраля.

В восемь, как обычно, Зина вышла из дома. По привычке, устоявшейся за многие годы, она захватила с собою сумку, забитую учебниками и тетрадями, но в школу, однако, не пошла.

Сначала Зина бесцельно бродила по городу, и так прошло два часа. Было холодно. Дважды она забегала в магазины погреться. Зайдя в третий раз в булочную, она встала у окна, но уже через две минуты сердитая тетка-уборщица, похожая на дворника, нахлобученная и помятая, прогнала её, хмуро сказав ей, нечего тебе, поблядушка, здесь делать. Она ушла. И снова бродила. Потом она присела на первую попавшуюся лавочку. Оказалось - напротив памятника героям-комсомольцам. Погибшим, разумеется. Монумент этот был установлен в центре Ленинского проспекта в крошечном садике, состоящем из четырех березок и двух кустов сирени. Встречные потоки транспорта огибали этот оазис городской пустыни. Деревья и цветы чахли, сохли, вдыхая автомобильные выхлопы, а бронзовый юноша высокого, метров четырех роста, стоял, понурив голову, и тоскливо озирался вокруг. Зина, встретившись с ним взглядом, снова расплакалась.

Около четырех часов дня Зина попробовала встать. С трудом двигая онемевшими ногами, движением рук помогая себе удерживать равновесие, а руки - тоже, как и ноги, слушались плохо, со второй попытки она поднялась.

Она опять отправилась в путь!

Тут ей повезло, она уткнулась в двери Центрального универмага. Людская река двигалась центростремительно. Течение подхватило её и внесло вовнутрь, где она и затерялась еще на несколько часов. Она подолгу стояла около разных хорошо освещенных витрин, и никто не обращал на неё внимание. Перед самым закрытием - около восьми часов вечера, с последней порцией покупателей-посетителей, она покинула этот гостеприимный "дворец".

С тепла - на холод. Оказавшись на морозе, ей неудержимо захотелось писать. Она не делала этого весь день. Не зная, где находится общественный туалет, да и есть ли таковой поблизости вообще, она свернула в первую же арку-подворотню, что поманила её своей кажущейся безлюдностью, столкнулась там с тремя бомжами, соображающими на троих, проскочила её, делая вид, что никого не замечает, еще раз повернула, побежала, промчалась мимо припаркованных у подъездов автомобилей и села на корточки прямо посередине довольно просторного двора, прикрывшись лишь елью, что по случаю лежала там на боку, как расстрелянная, взывая о милосердии: сожгите.

И опорожнила мочевой пузырь.

Поднялась и увидела молодого человека, держащего в руках свернутый поводок.

Он с любопытством глядел.

Она натягивала на себя трусы, колготки, джинсы и никак не могла справиться с их металлической пуговкой: кончики пальцев уже потеряли чувствительность, а плотная голубая материя, словно сжалась на морозе, стала еще неподатливее, чем была. Наконец-то! И прочь. Прочь! Позабыв на снегу сумку-портфель, что-то еще...

Парень подошел, брезгливо отворачиваясь от желтоватого пятна на подтаявшем снегу, нагнулся, подобрал лежавшие в сугробе перчатки и сунул их себе в карман, затем - пошарил в школьной сумке, и, убедившись, что в ней - только учебники, и ничего, что бы представляло интерес, выпрямился, пнул её ногой и грозно крикнул, подзывая своего пса: - Бест. А уж тот растрепал её, разорвал, выпотрошил, будто это была не искусственная кожа, а живое мягкое тело кролика, а он - не сыто-мордатая домашняя собака, а серый волк, обреченный соответствовать своему несчастно-ненасытному кровожадию.

Давно стемнело. Наступил вечер. А по зимнему времени - практически ночь. Улицы пустели и, казалось, становились шире. А блики искусственного света и то сияние, что создает снег, если он чист и девственен, саднили в сердце непрошеной и ничем, в общем-то, не оправданной ностальгией.

И снова - скамейка. Она просидела еще один час, стараясь отдышаться. А становилось все холоднее. Но теперь ей казалось, что морозит поменьше - с некоторых пор она перестала чувствовать ту покалывающую боль, с которой боролась еще утром.

На этот раз она встала, потому что у неё появилось новое намерение...

Ровно девять. Куда идти, она не знала и свернула в первый попавшийся переулок.

Переулок - перпендикуляр. Сто - сто двадцать метров. Пройдя его, Зина вышла на неширокую темную улицу.

Она по-прежнему оставалась в центре города, в пяти минутах ходьбы от "Брода", что на Ленинском проспекте, - места молодежной тусовки лет пятнадцать тому назад, в трехста метрах от "Победы" - самого большого в городе кинотеатра, и от гостиницы "Волгогорск", и от здания медицинской академии, да и до дома - одна остановка. По какой-то невероятной случайности, раньше тут она никогда не бывала. (Неизвестная улица, как другой город, как чужая страна). Неоновая вывеска привлекла внимание.

-Зкусочная", - прочитала она, подойдя поближе.

То, что искалось! Она вошла. Оказалось, что двадцати пяти рублей - тех денег, что были у неё с собою: её сэкономленные "школьные завтраки" - хватает. На водку. Или на портвейн. Клиенты, посещающие это заведение, не отличались разнообразием в своих пристрастиях, ничего другого в ассортименте не значилось.

Ничего крепче шампанского она раньше не пробовала. Какая водка на вкус - не знала, но пить её не решилась и попросила себе портвейна.

Бармен - он же и хозяин, пожилой, горбатый армянин - охотно налил в белый пластмассовый стаканчик сто пятьдесят граммов бурой жидкости и протянул ей. Она заплатила.

Два столика были заняты. За одним сидели два подростка и что-то цедили из высоких непрозрачных стаканов "хай-болл", а за другим - два парня постарше. Перед ними стояла бутылка водки. А три стола были свободны. Зина присела за один из них, держа легкий стаканчик обеими руками. Она села и сразу же выпила половину.

Потом она сидела и молчала. Как вчера у себя в комнате. Она ждала, что опьянеет, но такое чувство не приходило, и она еще отпила четверть. Теперь в стаканчике осталось на один палец. "Оставлю, - решила она, - и посижу до закрытия".

Было тепло и тихо, а тусклый свет капал гноем.

Она передумала и допила.

В этот момент вошел Пятак. Сейчас Пятак никуда не спешил. Весь день он работал с подозреваемым, которого собственноручно задержал сорок восемь часов назад. После семи - оформлял бумаги: завтра этому типу следовало предъявить обвинение. Собираясь уходить, заглянул в соседний кабинет, его занимали Суслин и Стегин, и, конечно, задержался - посидел с ребятами, выпил водки, поговорил, в разговоре отметил, что день выдался спокойный: ни задержаний, ни нахлобучек от шефа - подполковника Карапаганова, заместителя главного прокурора города, ни погонь с перестрелками, что, вообще-то, порою случалось, и в последние годы - все чаще и чаще. Обычный день. Или, наоборот, необычный? В десять он вышел из здания прокуратуры. Нет, пока - не домой. Он заглянул еще в пару "мест", что находились неподалеку, получил там причитающийся ему гонорар - на капитанскую зарплату не проживешь, а что голодный и жадный мент - опасен, и доказывать не надо, и только теперь, пребывая в благодушном настроении, немного усталый, но с легкой душой, направлялся домой. Закусочная старика Адаряна - всегда по пути.

"Не заглянуть ли?" - спросил он себя, зная ответ заранее, и открыл дверь.

- Добрый вечер, Аристарх Генрихович, - почтительно, по имени-отчеству, поздоровался старик-бармен.

-Привет, - бросил Пятак сухо, но доброжелетельно.

Пятак уже успел оглядеться, и его цепкий профессиональный взгляд зафиксировал и отметил множество деталей. Часть из них была обычна, другая - вызывала вопросы, на которые он - с высокой долей достоверности - тут же подыскал ответы. А вопросы без ответов он не любил, но сегодня - да, нет, ничего сверхнеобычного, ничего такого, чего нельзя было бы объяснить с ходу. Посетителей - раз-два и обчелся, но он знал, здесь - так всегда. Бывает и побольше, да, а иногда - и вообще никого, да. Представители армянской диаспоры, богатой и дружной, сюда, к своему соплеменнику, не захаживали, предпочитая заведения классом повыше. Студенческая золотая молодежь - тоже, и по той же причине - бедно. Кто? Случайные прохожие: опрокинут пятьдесят, сто, сто пятьдесят граммов водки, зажуют их палочкой из морских субпродуктов и - дальше, не присев, не передохнув. А завсегдатаев немного. Разве что он? Да еще с полтора десятка мужиков, да три проститутки. А зимой? И говорить нечего! Те двое крепких парней - лет по тридцать каждому, они сидели за столиком, что был ближе всего к выходу, кивнули в ответ на его приветствие. Он оценил их сдержанность. Они знали, кто такой Пятак. Он - кто они. Не авторитеты, но и не отморозки, но и не мясо, а так - "братва" среднего класса, или, скорее, деловые. То есть - при деле. Один из них, кажется, сутенер? Который? Не важно. Второй из секьюрити, из фирмы. А значит - из рэкетиров. Бывший борец, кажется. Ну, да Бог с ними. За другим столом - малолетки. Видно, что разгильдяи и хулиганы. И до них ему дела нет. И кто же остается... И женщина. В такое время? В таком месте? Блядь? Прежде, чем он успел сделать заказ, стакан водки и блюдечко со свеженарезанными дольками лимона без сахара уже стояли перед ним. Пятак сделал глоток, закусил кислым ломтиком, повернулся к бармену спиной и оперся локтями на стойку.

Нет, это - не блядь, подумал он, не женщина, не девушка, девчонка. Лет пятнадцати. В лучшем случае, ей - шестнадцать, позволил он себе поправиться, и все-таки... шлюха? Пятак поморщился. Шлюх такого возраста он не любил, ему их было жалко, но на своей службе насмотрелся всякого: и тринадцатилетние, и даже двенадцатилетние зарабатывали и минетом, и анальным сексом. Он бы пропустил и эту - не его дело, весь мир не переделаешь - если бы не её лицо. Отмороженное. Если бы не её руки.

В третий раз он рассматривал её долгим пристальным взглядом. Она была пьяна. Он определил это сразу, и, пожалуй, что очень. Но глаза её - выпуклые, увеличенные толстыми стеклами больших очков, несмотря на мутный осадок в них, все равно оставались такими... беззащитными. И почерневшие полосы кожи на щеках - он догадался, она плакала, плакала на морозе, и ручейки соленых слез - крохотные моря, опрокинутые через края - замерзли сначала, а потом, оттаяв, оставили черный след. Отморожение второй степени - не шутка, черт возьми, выругался он про себя. А сама она - подросток. Это он рассмотрел. Отойдя от стойки и не забыв прихватить вновь наполненный стакан, он уселся за её стол.

- Девушка, - начать диалог он решил традиционно.

Она не ответила. Она не отреагировала вовсе. Голова её склонялась то в одну сторону, то в другую и - падала. Каждый раз она вздрагивала и пробовала выпрямиться, но у неё не получалось. Мышцы шеи перестали ей повиноваться. Как чашечка цветка, что еще сохранила бутон, благодаря специальным средствам и бальзамам, предохраняющим от увядания, но вот тонкий стебель уже сник, надломился. Наконец, голова её упала на грудь, и она заснула. Во сне черты её разгладились, стали мягкими и совсем детскими.

Он сделал знак, и Вартан, так звали хозяина армянина, тут же побежал к нему. Пятак взглядом показал на девушку.

- Сидит, э-э, - осторожно начал Вартан, не понимая еще, какую информацию, с какой целью и под каким углом желал бы услышать капитан, а то, что Пятак - капитан милиции, Вартан не забывал ни на минуту. - Выпила. Портвэйна. Целый стакан!

-Твоего? - с преувеличенным ужасом застонал Пятак.

-Нет, что вы. Дэвушка совсем молодой. Пить не привыкла. Я же вижу, - смущенно стал объяснять бармен, - обычного. Того, что дэлает нам государство. Слушай, а? Да разве такое должно быть вино, а?

-Не теряй нить, - прервал его Пятак.

-Сидит, - еще раз повторил Вартан, пожимая плечами. - А я что? Клиент заказал, я налил. Э-э, дэвушка хорошая. Я её никогда - никогда нэ видэл, - затряс он головою.

-Точно?

-Мамой клянусь, Ари-джан. Выпила вина и все. Больше - ни-ни! Нэхороших предложений никому нэ делала. Ни с кем и не пыталась... Ни с кем даже не разговаривала. Вон и Сухарь подтвердит, - он кивнул в сторону сутенера и его напарника, что сидели за дальним столиком, немногословно переговариваясь. Сухарь издалека почтительно кивнул.

-Первый раз её вижу, - продолжал божиться армянин, - я её спрашиваю, покушать хочешь, сладкая? Она молчит. Вы меня знаете, Ари-джан, мне неприятности не нужны. Я человек мирный. Девочки, мальчики, попочки, пипочки - меня не интересуют. Ари-джан, я вина ей налил. Хорошего.

Пятак захаживал в эту забегаловку, потому что по пути. Изредка, чтобы пообедать или перекусить, чаще - перехватить сто пятьдесят на ходу, по дороге, впопыхах. Этого было достаточно. Его считали здешней "крышей". Забегаловку и её хозяина не трогали. Но денег Пятак у Вартана не брал, и горбун был ему за это благодарен. Даже предан, как бывают преданы по-восточному. А Пятак и сам не знал, почему он так поступал, и, в общем-то, не задумывался об этом. Может быть, потому что младший сын Вартана, заболев однажды острым лейкозом - неизлечимым заболеванием, умер, а дочь - изнасиловали? Года два назад дело об изнасиловании семнадцатилетней армянки проходило через его отдел. Да и пострадала она случайно. Её тронули для острастки. Трахнули - походя. Две банды, обе, претендующие на часть скудной прибыли, что имел Вартан, не договорились между собою. Всего-то лишь! Нефть, наркотики, цветные металлы? Нет, жалкая питейная точка! Маленький пятачок, где "бедные" люди пили паленую водку и самопальный портвешок, скудно закусывали и, согревшись, уходили - не более! Не договорились. Вартан был готов принять все условия, предложенные любой из сторон. Он понимал, что отдавать придется, но что и себе - останется, понимал. Ведь система рэкета основана на том, чтобы и работяга - тот, кого доят, имел бы на хлеб с маслом. В противном случае, кто же будет работать? Какая из банд схватила её, Вартан так и не узнал. Через сутки её отпустили, а к нему - пришли. Вартан забрал заявление из милиции, порадовался, что дочь осталась жива, и начал исправно выплачивать положенный на него процент. Дочка осталась беременной. Родила. Заболела, так и не оправившись после надругательства. Сына возненавидела. Присела на наркотики: сначала на кокаин, он был популярен среди её сверстников-армян, потом перешла на героин. Вартан, потеряв терпение, отправил её в Армению, к тетке, что жила в селе, а сам стал воспитывать двух внуков. В другом районе города два его сына - старший и младший успешно вели свой собственный бизнес. Получалось у них неплохо. Они часто навещали отца и мать, помогали им, семья была обеспечена, и вроде - отдыхай, Вартан, пей вино, любуйся детьми, но старик упорно продолжал собственноручно открывать бутылки, словно ему это нравилось, протирать столы, пересчитывать, мусоля пальцы языком, мелочь.

Дешевая закусочная. Хрупкая девочка с разводами на щеках. Они - не вязались: место, обстановка, Она.

В тонком искусстве соблазнения Пятаку практиковаться практически не удавалось. Женщины разных возрастов и социального положения прыгали на него: впивались в губы, мертвым захватом обхватывали шею, перекрывая дыхание, а бедрами - его мощный торс и ягодицы, и не отпускали до тех пор, пока у них хватало сил, а у Пятака - терпения. Но ведь он не собирался обольщать её, сопливую девчонку, так? Он потряс её за плечо. Она открыла глаза.

-Здорово, - сказал он.

Она в ответ кивнула.

А уж чего Пятак не умел совсем, так это поддерживать разговор с шестнадцатилетними девушками. Пятак вдруг услышал, как рассказывает ей довольно-таки похабный анекдот.

-...Да, ночь не сложилась, - закончил он на растерянной ноте.

Именно эта фраза, в которой и заключалась, как говорится, вся соль, была до боли неуместной. Пятак подумал, осуждая себя: "Я - дурак. С чего мне пришла в голову эта пошлятина. Она же ребенок".

И все равно, он оставил бы её, но сначала он все-таки спросил: - Устала детка?

- Нет, - ответила она серьезно. - Просто хочу умереть.

Время, что кружилось весь день в хороводе, стало уставать.

-Выбираешь, значит, смерть, - серьезно переспросил Пятак.

-Да, - обреченно опустила столетние веки Зина. - Да. Так будет лучше.

-А ты знаешь, что самоубийство - грех. Гореть тебе в аду, девочка.

-Наплевать.

-Жить, и нет более верного способа окончить свою жизнь самоубийством. Поверь на слово.

-Я хочу сейчас.

-Несчастная любовь?

-Любовь.

"Убедить себя в том, что надуманное ощущение, что возникло однажды в пятнадцать, или даже в семнадцать, и есть самая безоглядная любовь, - легко. И как же просто растянуть это чувство на всю жизнь! И уж заведомо легче, чем пережить смерть любимого", - подумал Пятак и промолчал.

Зашевелились малолетки. Симпатичный, но на порочный лад: разухабистый, наглый, испорченный, подразумевающий свое пристрастие к извращениям уже в том, как он стоял у стойки бара: облокотившись на неё, скрестив перед собою ноги и выставив вперед лобок, где под кожаными джинсами в облипочку угадывались все складки его полового члена, тщедушный паренек лет пятнадцати - потенциальный педераст, еще не педераст по образу жизни, а лишь по сформированному менталитету, лениво оторвал свои предплечья от заляпанного пластика и, не спеша, демонстрируя тем самым уверенность, подошел к Пятаку и хмуро попросил: - Дядя, отвали.

- А что? - поинтересовался Пятак, находя в ситуации больше смешного, чем противного. Он рассматривал в меру пьяного, в меру обкуренного субъекта, чьи бедра в обхвате едва ли равнялись толщине его бицепсов, как рассматривают насекомое - брезгуя и удивляясь.

-А то! - пытаясь изобразить крутого, ответил пацан. - Она - наша девчонка. Заказана уже. Вот-вот подойдет клиент.

-Пошел вон, - равнодушно отрезал Пятак.

Два "братана", не имеющие, как видно, ничего общего с несовершеннолетним, услышали этот диалог и переглянулись, спрятав улыбки, но на Пятака, хотя и были сейчас на его стороне, посмотреть-таки не решились.

Паренек, демонстративно поморщившись, как от кислого, отошел, подмигнув своему партнеру.

Серьга в ухе, лента, вплетенная в густые перепутанные меллированные волосы, зачесанные назад - натягивая рукава кожаной куртки на кулаки, будто пальцы замерзли, малолетний правонарушитель ленивой походкой, пересекая по диагонали короткое расстояние закусочной, двинулся в сторону Пятака, но, уловив момент, когда тот отвернулся, прыгнул...

В искусстве предъявлять весомые аргументы Пятаку было равных немного. Пятак даже не встал. Кулак вонзился в живот. Нападающий застыл. Нож, кувыркающийся в его пальцах, вдруг тоже застыл и превратился в птичье перо, не более. Потом, корчась от боли, он упал.

- Пошли-ка, девочка, отсюда.

- Ага. Пошли, - не стала она возражать.


## Глава 14. Незабудки моих белых утопий


Июнь, 2000.

Нина разделась и залезла в ванну, и стояла там, вытянувшись в струну, расправив плечи, разведя пошире ноги, и с наслаждением ощущала, как прохладные струи воды смывают с её горячей кожи толстый слой пота и прилипшей к нему пыли. В этот момент раздался телефонный звонок.

После третьего звонка искушение не брать трубку еще не покинуло её, но когда звонок, словно поддавшись раздражению, повторился в седьмой раз на особенно пронзительной ноте, Нина не выдержала и, выбравшись из ванной, мокрая и нагая, шлепая босыми ногами по паркету, прошла в гостиную и среди диванных подушек и разбросанной по комнате одежды принялась разыскивать телефонную трубку.

-Ну, наконец-то! - вместо приветствия сказала Светлана.

-А-а, это ты. Здравствуй, дорогая, - откликнулась Нина. Они не разговаривали уже целый месяц.

-Нинуша, мне нужна помощь, - начала Светлана без предисловия, и Нина на расстоянии почувствовала, как она взволнована.

-Конечно, дорогая, конечно, - произнесла она мягче. - Что опять случилось?"

-То же самое, - неопределенно произнесла Светлана.

-Рассказывай, подруга, не стесняйся, - Нина уже знала - что...

-Необходима консультация и потом... Одним словом, организовать, устроить все то, что будет потом, - прекратив запинаться, выпалила Светлана. - Понимаешь?

-Да.

Светлана справилась и не разрыдалась.

-У меня знакомых среди врачей нет, а без связей - все так трудно.

-А у Саши? - спросила Нина.

-Нет, мне не хочется его беспокоить.

-Почему?

-По разным причинам, - ответила Светлана уклончиво.

-Напрасно, - укоризненно хмыкнула Нина.

-Возможно, ты права, но я не стану его беспокоить, - решительно сказала Светлана.

-Ладно, поняла, - не стала настаивать Нина. - Дай-ка минуту подумать.

Обе женщины замолчали. Во время возникшей паузы Светлана постаралась отвлечься, она подумала, что обязательно надо бросить курить и возобновить посещения бассейна, и тут же потянулась за сигаретой, а Нина напряженно размышляла: "Светка нервничает и, кажется, по-настоящему. Значит, есть основания, - пришла она к выводу, - ей стало хуже? Да, очевидно. Теперь и она, дура, видит, что у нее никакая не гематома, а опухоль. И в обратном - её не убедить. А ведь я говорила ей, уговаривала. Я даже настаивала: сходи к специалисту! А-а, что теперь? Все - к лучшему! Получилось удачно. Естественно. Сама виновата! Ну, ладно о прошлом. Теперь, как видно, все по-другому. Значит, надо ей сказать правду! Ту правду, что я знаю уже в течение двух с половиной месяцев: у тебя, моя подруга, рак! А это все меняет!"

- Слушай-ка, - оборвала Нина затянувшееся молчание, - я перезвоню тебе через десять минут. Наведу справки, и так далее. Поняла?

-Да. Давай, - ответила с другого конца провода Светлана и опустила телефонную трубку на рычаг.

Нина, в свою очередь, с трубкой не рассталась, она продолжала вертеть её в руках и после короткого раздумья набрала знакомый номер.

"При таких обстоятельствах - стесняться нечего. Не для себя стараюсь", - успела она подумать, прежде чем ровный и спокойный голос произнес: - Мансов.

- Привет, дорогой! Я по делу! - весело заговорила Нина.

Он перезвонил ей минут через десять и назвал новую фамилию: Тускланов.

- Тускланов? - переспросила Нина.

- Мой хороший знакомый, - усмехнулся на другом конце провода Мансов. Федор лукавил. Они вовсе не были знакомы. Просто Мансов всегда знал, кто ему нужен, и умел использовать человеческие слабости в своих собственных интересах.

- Помогите, Петр Семенович, - мягко и доверительно произнес Федор, впервые набрав номер кафедры онкологии лишь несколько минут назад. - Без Вас - никак! Нет, что Вы, не родственница, - продолжал он говорить тем же тоном. - Ну, что вы! Я бы не посмел. Абсолютно посторонний мне человек, но молодая привлекательная женщина, знаете, такая немного порывистая, немного несчастная, трогательная. Не созданная для очередей. Понимаете?

А Петр Семенович Тускланов - доцент кафедры онкологии любил медицину альтруистически. Он был далек от меркантильной суетности жизни, воплощенной для многих во власть и деньги. Он был просто порядочный и обязательный человек.

Но прежде чем Федор позвонил к Тускланову, он задумался. Взять да позвонить Сиропову? Главный врач - он сразу всё решит. Сиропова Федор знал хорошо. Нет, не стоит, передумал он.


* * *


Две недели назад Светлана рассталась с Аристархом.

Это произошло на шестом свидании, сосчитала она потом, не считая, конечно, самого первого - той бурной стычки, что как на войне - на краю оврага, на окраине земли. Тогда казалось, что временные пласты сместились, сжались до своего необратимого искривления, и вот - оно, последнее мгновение, и впереди - ничего. Неизвестность. И, стоя в её преддверии - стоит достичь самого дна. Или - вершины?

Он, состоящий из кусков мясо, порубленных, утрамбованных, он - сильный, как скала, забросив руки за голову, лежал сейчас на её супружеской кровати, занимая её всю, и курил. Она, примостившись с боку, закинув свое правое бедро на него, - она все еще чувствовала им его в половину потерявший эрекцию, но по-прежнему большой и толстый член и, положив щеку на его широкую грудь-монолит, тоже курила.

-Это была ошибка, - произнесла она, не глядя на Пятака.

-Что?

-Всё! Наши встречи. То, чем мы занимаемся.

Она сползла с него и, оттолкнувшись от его тела, как от неодушевленного предмета, встала с кровати.

На узкой полосе каштановых волос, что внизу её живота, повисли капли спермы. Немного её растеклось по бедру. Светлана провела там рукою и, почувствовав на кончиках своих пальчиков липкую прохладу, поморщилась. Он заметил и жест, и то, как изменилось выражение её лица, но не подал виду. Она заметила, что он заметил её жест, и то, что на его лице, казавшемся таким же каменным, как и все в нем, как грудь и руки, бедра, не дрогнул ни один мускул, и подумала, что же все-таки произошло с ним в тот день, полтора месяца тому назад? Она вспомнила, как раздувались его ноздри - как у быка на корриде, у быка-победителя, как вздымалась его грудь, она постаралась припомнить его тогдашний запах, терпкий, горький. И не смогла. Но где-то глубоко внутри своей памяти или, скорее, подсознания, она знала, та их встреча не была случайной. Да и что такое случай в цепи случайностей, что цепляются одна за другую, и тем - метаморфозируют в закономерность?

- Шутишь? - спросил он с улыбкой.

Кажется, улыбка ему удалась. Улыбка на поломанном некрасивом асимметричном лице неожиданно высветилась добротой и мужественностью - мужской притягательностью. Она озарила его лицо полностью - откликнулась каждая черточка: глаза, спрятанные под тяжелыми бровями, что в сотнях мелких шрамов-рассечений, что казались морщинками, губы - бесформенные, разбитые кулаками и лбами, да и ногами противников - тоже, и расплющенный ниже переносицы нос, все лицо: от крепкой линии подбородка до границы коротко остриженных волос.

"Его улыбка, и в самом деле, обольстительная. Кажется, я впервые вижу, как он улыбается", - отметила она про себя.

И - все. И - не более.

Пронзительная, изнурительная борьба двух тел в течение двух часов, закончившаяся равным счетом оргазмов - по два, опустошила её тело и душу.

Улыбка получилась хорошая, верно, но время Пятак выбрал для неё неудачное.

"Расписание! Четверг, с одиннадцати до двух, пока Дима в институте, а Софья в школе - Аристарх. Пятница, с трех до шести - Александр. Воскресенье - мужу. И все - одно и то же. Как я устала", - последнюю мысль она додумывала в ванной комнате.

Струя воды, вырвавшаяся из душевого смесителя, ударила её в живот, а шум напора заглушил звуки.

Телефонный аппарат стоял рядом с постелью. Трель телефонного звонка прозвучала робко и не вырвалась за пределы комнаты.

Пятак отреагировал мгновенно и механически: его тяжелая кисть метнулась в сторону и подхватила трубку.

-Да? Да, слушаю, - глухо ответил Пятак, успев сообразить, что совершил ошибку: а вдруг - муж? Трубку брать не следовало.

Шорох, пауза, короткие гудки.

"Значит, муж, - решил Пятак, но тут же проникся к этому факту безразличием, - разберутся".

В комнату вернулась Светлана. В легких розовых трусиках, натягивая на плечи лямки бюстгальтера и одновременно отряхивая с кожи груди капельки воды, она выглядела еще привлекательнее, чем двадцать минут назад, когда, полностью обнаженная, раскачивая из стороны в сторону и вверх-вниз своими тяжелыми грудями, сидела на его бедрах, а он, лежа под нею, смотрел... Он видел её набухшие напряженные железы и шероховатые соски. Он дотрагивался до них, приподнимал их и отпускал, и знал, что доставляет ей боль, но с высоты опыта искушенного мужчины думал - эта боль ей сладка.

- Спасибо тебе. Мы больше не будем встречаться. Всё!

Её слова обдавали холодом, но кожа Пятака была такой же плотной и толстой, как литые мышцы его рук.

- Я тебя не удовлетворяю? - задал он тривиальный вопрос.

-Вполне! Не в этом деле. В постели ты сильнее всех.

-Ты не сказала лучше. Он - лучший? - продолжал допытываться Пятак.

-Не знаю.

-Или он трахает тебя в подъезде, на дороге, в грязи? Или это тебе нравится? - ядовитая струйка враждебности проникла в его голос.

-У тебя нет основания негодовать. Ты получил то, что хотел, и - достаточно. Я не знаю, что и за что я тебе должна, но большего - дать не могу. Убирайся, дорогой.

-Тебе звонил муж?

-Муж? - Светлана удивленно подняла брови.

-Не знаю. Он не представился.

-А зачем ты взял трубку?

-Машинально. Прошу прощения.

-Не переживай. Наплевать.

-А если не муж?

-Наплевать, - немного подумав, повторила она холодно и устало.

-Что ж, значит, прощай, Персефона.

-Прощай, Аристарх.

Ну, как он мог не узнать голос своего лучшего друга Аристарха Ученика? Его густой бас, что соответствовал комплекции? Пожалуй, это был единственный голос, который он узнавал всегда и мог за то поручиться. И Терехов положил трубку.

На следующий день после разрыва с Аристархом Светлана получила по электронной почте уведомление об увольнении но, позабыв о телефонном звонке, не связала эти события. Да и сам факт этот, да и сама форма его - не задели её - ведь в последнее время она частенько пренебрегала своими обязанностями: позволяя себе не выходить на работу, ссылаясь на недомогание, отказывала Александру, не боясь его обидеть, и без объяснений.

Что с ней происходило? Нет, физически она чувствовала себя достаточно хорошо, только вот - всё как-то разом надоело.


* * *


-А что такое ВКК? - успела спросить Светлана у своей соседки.

Она и еще несколько пациентов, двенадцать, а то и все четырнадцать, разнородной кучкой: мужчины, женщины, молодые, пожилые, старые - стояли под дверью кабинета.

-Врачебно-консультативная комиссия, - ответила ей женщина её возраста, но преждевременно увядшая и по-больничному тусклая.

-Вэ-Ка-Ка, - глубокомысленно пробормотала себе под нос Светлана и снова погрузилась в сопор ожидания.

А в следующую секунду громкий мужской голос, который показался знакомым, выкрикнул её фамилию: - Эрбеле, пройдите!

Её вызвали.


В позавчерашний день она была на приеме у Тускланова. И все прошло гладко. Тускланов внимательно осмотрел её и не сделал ей больно. Во время подобной процедуры - в первый раз, отметила Светлана про себя, и сразу же прониклась к нему симпатией и, разобравшись в появившемся чувстве, с удивлением отметила, что он первый из врачей, кто вызвал в ней такую реакцию. И это чувство было приятным. Оно обнадеживало, ободряло.

- Следовать чужим советам глупо. Безвозмездные советы подозрительны, а оплаченные - всегда конъюнктурны. Советы близких не объективны. Советы посторонних - или безразличны, или завистливы. Советы дилетантов - смешны в своей наивной простоте, и критиковать их так же глупо и нелепо, как и принимать. Советы профессионала преследуют цель получения выгоды и, достаточно часто, упрощения его же собственной задачи.

Светлана одевалась. Тускланов говорил в сторону, будто вовсе и не для неё.

- Итак, нас интересует концепция излечения и организация процесса лечения?

- Да, - подтвердила Светлана.

- Необходимо определить приоритеты!

Из-под складок век, что были вырезаны из бледно-голубой тонкой, словно папиросная бумага, кожи, чуть измятой, на неё внимательно, изучающе смотрели блеклые, выцветшие, вылинявшие, как у всех немолодых людей, глаза, но не безразличные и не усталые. Кроме того, в его взгляде искрилось участие.

- Приоритетов или, проще, целей - обычно всего две. Основная - вылечиться, точнее, выздороветь.

Стакан с молоком, наполненный до самого края, обычный, граненый, но помещенный в массивный серебряный подстаканник, казавшийся литым, стоял рядом, на столе. Он сделал глоток.

- Наша вторая задача - обеспечить во время лечения нормальные условия! - закончил он начатую мысль. - Пусть будет третья маленькая цель: завершить весь путь в максимально сжатые сроки, но с оптимальным эффектом! Ах, да, и четвертая: с минимальными материальными затратами. Последнее условие входит в противоречие с первыми тремя, и поэтому мы не считаем этот пункт главным. Постараемся уменьшить их, но - не избежим. Как на войне, неизбежные потери...

- Сколько это будет стоить? - спросила Светлана.

-Деньги? - усмехнулся он. - Разве деньги - самое главное. То, что для всего населения земного шара является самым дорогим: человеческая жизнь, - для русского человека ничего не стоит. Ведь у нас, у россиян, у каждого их по девять. Жизней. Как у кошек. И медицина у нас бесплатная, что в обществе, где существуют товарно-денежные отношения, есть абсурд и нонсенс, и ложь, поскольку в реальной жизни этого нет и быть не может. Убогие доктора, работающие за нищую зарплату, беспокоящиеся не о повышении своего профессионального уровня, а о том, чтобы выжить, совмещающие основную работу и труд на полях - вот что такое "бесплатное" медицинское обслуживание, если разобраться. А бедность - она без претензий. Она - не гордая. И менталитет российского врача уже испорчен возделыванием картофеля. Или с огорода, или в огород. Посадить, прополоть, оросить. Собрать, вывезти, заготовить. Битва за урожай - перманентная, отчаянная, неистовая - вот наша локальная гражданская война. Впрочем, вы правы, - оборвал он сам себя. - Собственное здоровье стоит любых денег. Нужно только знать..."

Он снова потянулся за стаканом.

- Что? - не выдержала Светлана.

- Кому платить, - он лукаво прищурился.

- А кому?

- Заплатив, вы будете привязаны к "своему" лечащему врачу деньгами. А он, возможно, окажется не лучшим, а посредственным. Но деньги - их жалко, ведь вы уже заплатили, и тогда, догадавшись, что он не тот, кто вам нужен, вы все-таки не станете отказываться от его, навязанных вам, услуг. И ой, как трудно ему будет поступить с вами честно - передать вас другому специалисту, признав тем чужое превосходство и отказавшись от денег, - ведь вы ему заплатили и, вероятно, заплатите еще. Но самое главное - выздоровление, - вернулся он вдруг к началу монолога.

Он замолчал, и Светлана подумала, что на этом, и в самом деле, все. Консультация-беседа пришла к своему логическому завершению, и, несмотря на кратковременность, имела в себе некую полезность в виде сформулированных постулатов, исходя из которых ей следовало оценивать ситуацию как в целом, так и тех частных отношениях, что складывались в настоящее время между нею и медицинской средой.

Она давно оделась и сидела напротив него на жестком неудобном кресле без подлокотников. Она стала приподниматься.

- А куда мне идти теперь? Я не знаю, - она вдруг поняла, что так и не узнала, что же ей делать теперь, к кому обращаться дальше, и она спросила. - А куда мне деваться? К кому обращаться?

- Вот незадача, - воскликнул Тускланов, будто и не ждал, что она задаст этот вопрос. - К Родионову, конечно.

И он отвел её в кабинет к Родионову.

Ей снова пришлось раздеться. И снова одеться. И привычно отдаваясь этому процессу - подтягивая, расправляя, одергивая, она неожиданно для себя отметила, что боль - та, которая внезапно поразила её тело два месяца назад, - уже почти не беспокоит её, и удивилась, и чуть не пропустила негромкие слова, обращенные к ней: - Вам надо ложиться.

- Да, знаю, - кивнула она и, воспользовавшись паузой, спросила. - Когда?

Она удержалась от следующего вопроса, который так и вертелся на языке: - А что у меня? Как называется эта болезнь?

- Послезавтра, - ответил Родионов.


* * *


Но еще раньше наступило "завтра".

С момента начала её болезни прошло ровно два месяца, прикинула она, но окончательный диагноз, сформулированный в своем неизменном, единственном варианте, определяющий и последующую тактику её лечения, и образ её жизни на ближайший год, до сих пор так и не прозвучал. И, наконец...

"Ах, вот что такое ВКК - экзамен!" - подумала Светлана. Она стояла посередине комнаты перед длинным столом. За ним сидели люди, одетые в белые халаты.

"Шесть", - машинально сосчитала Светлана. - Рак?

- Рак, рак. Что же еще? А вы как думали? - молодой щуплый человек, обладатель пышной шевелюры, зачесанной назад, и плохого подбородка, безвольно скошенного по направлению к выступающему кадыку, что, собственно, и придавало его лицу злое, даже злорадное выражение, напоминающее о грызунах - о хорьках и сусликах, говорил торопливо, нервно, грубо.

- Рак у вас, рак, - присоединился к нему еще один доктор - нелепый коротышка со смешной фамилией - Зеленушкин и, задиристо отбросив голову назад - так, что кадык из напряженной шеи вылез грецким орехом, с неприязнью посмотрел на Светлану из-под густых бровей, кончиками закрученных вверх. - Рак!


"И все остальные смотрели на меня, я - на них. Их губы двигались, меняя форму: растягивались, сжимались. Они все говорили одновременно, и пламя вырывалось у каждого из нутра, чтобы поглотить меня, сжечь. - Рак, рак, - долетали до меня ненавистные слова. И уже кто-то другой, следующий, сидящий справа или слева, подхватывал и повторял: - Рак, рак, рак у вас. Кто они, произносящие самые скорбные в моей жизни слова? Кто они? Двуликие призраки, облаченные в белое, - потомки лимурийцев, познающие истину третьим глазом? Парки, прядущие нить моей судьбы? Разгневанные мойры, сестры Горгоны? Или ясновидящие оракулы, непререкаемые предсказатели будущего? Или святые аскеты, постигающие высокое знание, посредством укрощения плоти? Кто они, кто, кто, кто? Что, что, что? Неужели смысл слов, что слышала я, совпадал с их истинным значением? Что, что, что, повторяла я. - Рак! - мне на шею надели ошейник. - Рак! Рак, - раздавали мне пощечины, и кровь из моих разбитых носа и губ, и мои слезы, смешавшись между собою, стекали мне на грудь, становясь водою мертвой, не живой. - Рак, - повторила и я, как сомнамбула - и осознание смысла этого слова, превращенного в факт моей судьбы, черной отравленной пеной заполнило мою черепную коробку, вытеснив всё остальное. - Рак, - содрав с себя причудливо переплетенный ажур белья, голые и бесстыдные в своей наготе сложились в значение. А что за ним - я пока не знаю. Пока только страх, шок, мгла. Рак тождественно смерть, а значит... жизнь - заканчивается? Моя сладкая, моя горькая. И ни течения времени, ни силы тяготения надо мною... И незабудки моих белых утопий - завяли".


## Глава 15. Мансов инструктирует своих подручных


Дни, эти наштампованные частички времени, мелькали. Кто-то щелчком пальцев сбивал их с доски, разбитой на черно-белые квадраты.

И не Александром одним был занят Мансов, а он был занят. Но вот на странице его ежедневника, что всегда лежал поблизости и в середине года был уже изрядно потрепан, мелькнула знакомая фамилия - Терехов.

"Пора встретиться? Нет вроде, - покачал головою Федор. - Нет повода? Вот именно: нет!"

Ежедневник был все еще открыт, и он почти автоматически пролистал несколько страничек назад. Среди множества заполненных строк, содержащих разнообразную информацию: имена и фамилии, указанные полностью или одними инициалами, числа и цифры, что складывались в номера телефонов, даты и денежные суммы, среди пометок несущественных, перечеркнутых, вписанных случайно, и небрежно найти еще одно имя - легко. Он наткнулся на то, что, как ему помнилось, отметил для себя. В самом верху страницы было написано одно слово - капитан. За ним числа - дата и время.

С того дня прошло три недели. "Где же ты, капитан? - Федор задумался. - А капитан-то - исчез", - пришел он к выводу.

Капитан о выполнении последнего задания не доложил.

"Хм, какого такого задания-поручения, - поправил себя Федор. - А все-таки почему? Что могло случиться?" Капитан - бывший спецназовец, закончивший свою службу именно в этом звании, слыл человеком многоопытным и сильным. "Могло случиться разное, - решил Федор, - хорошо бы это выяснить".

Но к концу дня выяснилось одно - узнать, что же на самом деле произошло, не так-то просто. Никто Капитана не видел вот уже... да, точно, три недели!


Мансов сидел, но присесть своим собеседникам - их было двое - не предлагал. Они стояли перед ним в трех-четырех шагах, демонстрируя одновременно и внимание, и определенную долю независимости, что выражалось в особого рода напряжении. Оно явственно присутствовало в них. Да, особого рода. Оно не было обусловлено каким-то внешним воздействием, например, страхом перед Мансовым, а имело свою внутреннюю природу и, исходящее изнутри, было направлено наружу, в окружающий их мир, частью которого, кстати, был и Мансов.

- Дай Бог, - произнес Мансов, - отыщется.

-Дай-то Бог, - поддакнули оба.

-Объявится. Всенепременно, - утвердительно кивнул Мансов.

-Да, - одновременно сказали оба.

И все трое подумали, что никогда он, к черту, не найдется, что такие люди, как он, пропадают раз и навсегда, и что если удастся хоть что-то разузнать, чтобы представить, как, где и при каких обстоятельствах их подельщик закончил свою земную жизнь - считай повезло.

-Оставим его в покое, - повторил Федор немного двусмысленно. - Но одно мое поручение он так и не выполнил.

-Мы - сделаем, - охотно согласились оба, и, дав свое согласие прежде, чем Мансов ввел их в курс дела, подчеркнули, что готовы - на все.

-Групповое изнасилование - если хотите, назовите это так. Вас что-нибудь смущает?

-Нисколько, босс, - ответили они.

-Надеюсь, вы помните вашего последнего клиента?

-Да.

-Терехова, - уточнил Мансов.

-Да, босс. Вы извините нас, подвели мы вас тогда.

-Я как раз об этом. Помню, вы высказывали некое пожелание.

-Да, босс. Это Капитан предложил, но мы, разумеется, готовы, - оба криво ухмыльнулись. - А что, Капитан не справился?

Это была не шутка. Вопрос был задан всерьез. И Мансов так же ответил серьезно, откровенно высказав свое мнение: - По большому счету, я не думаю, что Капитан исчез, выполняя мое поручение. Во-первых, он знал, да и вы знаете, что представляет из себя Терехов. Ноль против Капитана, так?

- Да, конечно, - охотно, в унисон согласились оба.

- Во-вторых, он не должен был вступать с Тереховым в контакт вообще. И только по какой-то нелепой случайности Терехов мог помешать.

- Капитан случайностей не любит.

-Вот именно! А в-третьих, ну, что может быть проще - изнасиловать женщину? И не она же его... Он запнулся, подыскивая слово: замочила, убила, укокошила, и, так и не выбрав, замолчал.

- А что? Такие случаи бывают. Я читал, одна баба, когда ей дали в рот, взяла да откусила член, и мужик от потери крови тут же на месте и откинулся. Скорая - не успела, - вдруг разговорился один из его наемников.

-А член? - поинтересовался его напарник.

-Что?

- Проглотила, спрашиваю?

- А-а, нет. Выплюнула.

-Ой, бросьте! Эта не откусит. Ну, и потом... Вас-то будет двое, - раздраженно оборвал бессмысленный диалог Федор.

- Извините, босс. Пикантный случай, я к тому. Извините.

- Пардон, босс. Баба - не мужик. Трахнем с нашим удовольствием.

И Федор понял, что в этой реплике не было намека - субъект, что стоял перед ним, не был способен к иносказанию.

- Хорошо, - сказал он мягче, - перейдем к делу. Подругу Терехова зовут Светлана. Она - референт-переводчик. Работает, естественно, у него. В той же фирме.

- Естественно, - повторил один.

- Референт-переводчик, это ясно, - повторил второй.

-Не забудьте, процесс необходимо задокументировать - запечатлеть, чтобы было что предъявить.

- Видео?

-Нет, достаточно фото.

-Ясно.

-И, пожалуйста, не переусердствуйте. Ни травм, ни увечий. Ясно вам?

-Ясно.

-Итак, послезавтра вас жду. Успеете? Дело, в общем-то, не срочное. Но Капитан-то пропал. Вдруг что-то прояснится. Сделаете?

-Сделаем, босс.

-Хоть сегодня, босс.

-Нет. До послезавтра.

Через сорок восемь часов, явившись к нему в назначенное время, они сообщили, что приказ его - выполнили.


Второй план.

## Глава 7. Хандра


Прошлое: 3 февраля, 1996.

Этот день Зина провела лежа на диване в квартире Аристарха Генриховича Ученика.

Вчера вечером, повинуясь неясным импульсам, природу которых в себе он не понимал, он притащил её к себе домой, и, пренебрегая её пассивным сопротивлением, уложил спать, а сегодня... Пятак повел себя еще более странно. В течение дня он несколько раз подсаживался к ней - стараясь при этом, не стесняя её, уместиться своим большим телом на узенькой полоске диванной поверхности - и поил её чаем, молоком, кофе. Борясь с последствиями отморожения, он помазал ей лицо растительным маслом - единственным лекарством, что нашлось у него в доме. Трижды, как тяжелобольной, он помогал ей подниматься и водил в туалет - справить там естественные надобности. Он помог бы ей до конца, но каждый раз, останавливаясь на пороге интимного заведения, она оборачивалась и пристально смотрела ему прямо в глаза. Её шатало и трясло, но он отпускал её, прося не запираться. Она - не запиралась. И снова ложилась. А вечером она сказала ему, как её зовут и номер своего домашнего телефона.

Пятак позвонил.

Её мать - невысокая моложавая женщина лет сорока - появилась минут через двадцать.

- Где? - выпалила она, буквально вбежав в квартиру.

Пятак закрыл входную дверь.

-Там, - лаконично ответил он, движением головы указывая себе за спину.

Оттолкнув Пятака, она влетела в комнату.

Зина, до шеи укрытая шерстяным пледом, полулежала на диване. Увидев дочь, женщина остановилась, и Пятак, стоявший у неё за спиной, понял, насколько изменилась подобранная им девчонка за прошедшие сутки с небольшим.

-Садитесь, - предложил Пятак, пододвигая стул.

Мать села и еще несколько секунд молчала, а потом - будто её прорвало - она заплакала, заскулила, запричитала.

Пятак ушел на кухню.

Зина сухими глазами смотрела поверх её плеч.

Минут через тридцать Пятак потерял всякое самообладание и снова вернулся в комнату.

-Послушайте, мамаша, - грубовато начал Пятак. - Вы, пожалуйста, её оставьте. Видите, с нею все в порядке. Жива... э-э... здорова. Переночует у меня. Я - капитан милиции. Все будет в порядке, я вам обещаю. А вам и самой... э-э... надо отдохнуть. Представляю, что вы пережили. Лучше вам выпить... э-э... валерианки.

Она дала себя убедить. Она просто окончательно потеряла волю, и, конечно, она никак не могла сопротивляться ни грубоватому натиску Пятака, ни молчаливому холодному протесту дочери - та аура, что густым облаком витала в этот час над Зиной, как космическая черная дыра, поглотила её энергию, оставив лишь никому не нужную оболочку - скелет, обтянутый кожей. Машинально отпив из стакана, что подсунул ей Пятак, и не заметив, как видно, что махнула водки, а не воды, мать ушла.


4 февраля.

С утра Зина попросила поесть.

Пятак приготовил яичницу. На завтрак. Он приготовил яичницу и на обед, но бутылка пива спасла положение. После обеда он перешел к решительным действиям и сбегал в соседний магазин. Он купил там пачку пельменей, пять творожных сырков, полкило сыра, три больших пакета картофельных чипсов и коробку кукурузных хлопьев, и мороженое. Она выбрала хлопья - сладкие, хрустящие и навязчивые, как семечки, и стала есть...

С этого дня ела в течение двух месяцев беспрестанно и беспрерывно.

И жизнь - тронулась. Она и до этого была немного тронутая, а тут вообще потекла странно.

В школу Зина не ходила. Она вообще никуда не ходила.

Пятак, напротив, как человек государственный, своими рабочими обязанностями манкировать не любил - тот день, что он провел с нею, был скорее исключением. Уходил он рано утром - около семи, она еще спала, а приходил довольно поздно, иногда глубокой ночью - Зина опять спала. Целый день она проводила в пустой квартире. Лежала на диване и смотрела в телевизор или в книгу. Читала ли она? Нет. А что показывал голубой и одновременно разноцветный экран - смотрела? Нет. Порой она даже не замечала того, что он не включен. Она жевала, спала, просыпалась, чтобы сходить на кухню, порыться там в запасах, о которых скрупулезно беспокоился Пятак, чтобы выбрать хлопья или чипсы, раскупорить бутылку пива и начать новый круг.

Иногда Пятак возвращался пораньше. В те вечера они сидели вместе, пили пиво и пробовали говорить. Легче всего получалось обмениваться фразами относительно неприхотливых сюжетов сериалов.

Конечно, навещала мать. Если Пятака не было дома, она ей не открывала. Мать стояла на лестничной площадке, под дверью, и всхлипывала, время от времени срываясь в плач: - Моя ненаглядная, вернись домой. А-а-у-у.

Однажды, придя пораньше, её там застал Пятак.

- Послушай, - сказал он ей сочувственно, - не приходи пока.

Мать испуганно посмотрела на него

- Ты что, дура? - угадал он её мысли. - Я её не трону. А ты? В психушку хочешь её сплавить? Ведь у тебя - её заберут. А у меня - нет. И никто не тронет.

А Зину Пятак ни о чем не спрашивал.

Она ела, молчала и... то ли смотрела телевизор, то ли плакала без слез.

Он перестал приводить домой женщин и перешел на режим случайных и скоротечных встреч в своем рабочем кабинете.

Она день за днем прибавляла в весе и, пожалуй, только этот процесс можно было охарактеризовать как стремительный в её жизни.

Он, подходя к дому, смотрел на окна своей квартиры.

Она засыпала, не гася свет.

Мать раз в неделю приносила ей чистое белье.


Второй план.

## Глава 8. Стирка


5 апреля.

Зине показалось, что день начался как обычно. Она проснулась, но не встала, а по привычке полежала еще, наверное, с полчаса, пока не захотела писать. Тогда она поднялась и не одеваясь: не натянув ни трусов, не набросив халатик, пошла в туалет. Короткий коридорчик, что в двухкомнатных квартирах соединяет "большую" комнату и кухню - первая дверь ведет в ванную, следующая - в туалет. Пройдя мимо, и уже взявшись за ручку, она вдруг сообразила, что дверь в ванную комнату приоткрыта и оттуда доносится шум льющейся воды. Сообразив, что она абсолютно голая, она развернулась и побежала в спальню, но в последний момент - вмиг избавившись от сонливости, словно разом сбросив с себя тяжелое влажное покрывало, она успела увидеть, Пятак, согнувшись пополам над ванной, стирает белье. И он, как и она, почти наг (узкие черные плавки в счет не шли).

Через полчаса она услышала, как хлопнула входная дверь - Пятак ушел. Во второй раз она вышла из комнаты: заглянула в туалет, потом - в ванную. На шнурке, натянутом параллельно краю ванны, висела мокрая рубашка и две пара носков, а на полу стоял таз. В нем ворохом лежала другая одежда, предназначенная к стирке.

Она покрутила кран. Полилась вода. Она подняла таз с полу и поставила в ванну. Вода журчала. Ей снова захотелось спать, но она, преодалев в себе накатившую волну сонливости, в спальне не пошала, а осталась на месте. Она стояла и смотрела. И не могла оторваться.

Вода заполняла таз. Мужские рубашки всплывали, надувались пузырями. Вода лилась и лилась. Музыка, подумала она, и, поискав глазами вокруг себя, нашла, что искала - коробку стирального порошка.

Никогда в жизни она не стирала мужскую одежду.

Выстирав и развесив то, что лежало в тазу, она прошла к себе в комнату, собрала там свое белье - всё, что валялось "по углам": две ночные рубашки, несколько бюстгальтеров, трусики - и, вернувшись, положила в тот же таз.

Когда она закончила, было часов десять. Значит, проснулась она, прикинула Зина, в половине восьмого - не позже: не в одиннадцать, как вчера, позавчера, третьего дня и пятого.


Второй план.

## Глава 9. Зина вернулась в школу


6 апреля.

На следующий день она появилась в школе и ввергла в шок весь педагогический состав, работающий в старших классах, - теперь им вместе предстояло наверстывать двухмесячное отставание. Она привычно заняла свое место на второй парте... Шесть уроков прошли обычно.

Из школы - она гуляла.

Магазины и магазины, киоски союзпечати, отражающие глянцевыми обложками журналов мягкие солнечные лучи, и киоски продовольственные, заставленные бутылками сухого вина и пива, филиал сбербанка и почтовое отделение, и городской кожвендиспансер, и опять киоски, на этот раз торгующие дешевой парфюмерией, предлагающие прокладки и презервативы, представленные в разнообразии, создающем проблему выбора, и книжные лотки-развалы, и лотки-холодильки, с которых торговали мороженым - вывески мелькали, а праздно шагающее население города Волгогорска шло ей навстречу и по пути.

"Медицинская косметология" - гласила реклама, вывешенная над входом в парикмахерскую. Не раздумывая, она вошла.

Процедура первого посещения - есть такое понятие. Самая дешевая из них - пирсинг: всего-то пятьсот рублей.

Пребывая в состоянии приятного мандража, она легла на стол-кресло, застеленный чистой простынею, и показала живот...


Школьные экзамены Зина сдала кое-как, но, просидев два месяца над книгами, успешно сдала экзамены вступительные, и её, вместе еще с двумя девушками из полусотни абитуриенток, зачислили в ВСШ - Высшую следственную школу на факультет следственной криминалистики.

Приложил ли к её поступлению свою руку Пятак - осталось неясным. В конце концов, он был рядовым капитаном.

Зина изменилась. За пять месяцев, с февраля по август, она набрала шестнадцать килограммов.

Но с некоторого времени это перестало её обременять.


* * *


Декабрь, 1995.

Потеряв сознание в тот миг, как ракета, наполненная голубым огнем, ударила в танк - через несколько секунд Игорь очнулся. Он - словно проснулся и с ужасом обнаружил, что находится в полной темноте. Глаза, которых уже не было, никак не хотели открываться. Ощущение было жутким. Он попробовал встать, но что-то придавило его к сиденью, крепко обхватив за плечи. Он попробовал вырваться. Он замахал руками и тут же каким-то краешком своего сознания догадался, что и рук у него тоже уже нет, вместо них - обгоревшие до плеч черные культяпки. Он закричал, но крика своего не услышал, а лишь, глотнув обжигающий легкие газ, весь кислород в котором практически уже выгорел, задохнулся, закашлялся. Вместе с кашлем в его мозг ворвалась невыносимая какофония шумов, источник которых был не снаружи, а внутри его черепа, потому что мягкие ткани на нем: волосы, кожа, мышцы под ней - тоже давно сгорели - всё громче, громче и громче. В следующий миг, под нарастающий сливающийся шум, его мозг закипел, и он, наконец-то, умер.

Но о том, как Игорь Жмурин провел последние секунды своей жизни, Зина, конечно же, никогда не узнала.


## Глава 16. Жара


Июнь, 2000.

Город пылал в неистовом пламени отпочковавшегося протуберанца. Солнце на небосводе - не голубом, абсолютно белом - сочилось жиром: скворчащим, сковородочным, прикопленным за зиму. Неподвижный воздух, щедро насыщенный этим расплавленным и растекающимся золотом, казался осязаемым. Он звенел густым колокольным звоном, и звук этот, то ли медный, то ли бронзовый, возникший враз, тревожил каждого жителя мегаполиса и не оставлял надежды на облегчение в завтрашнем дне. И город плыл по последней декаде июня, как ладья Харона по Лете, неотвратимо и обреченно. А люди, собранные в ладье-ковчеге по прихоти проведения, по совпадению места своего рождения, мучались от жажды, страдали от кожного зуда и старались уснуть, обернувшись в мокрые простыни. Они старались остаться в живых.

Не удавалось. Число смертей от острой сердечно-сосудистой недостаточности, от инфарктов и инсультов, возрастающее день ото дня с начала лета, в этот день достигло своего пика. Количество кровотечений: желудочно-кишечных, легочных, маточных, кровотечений из распадающихся опухолей и трофических язв росло синхронно сердечной патологии. Уровень сахара в крови у страдающих сахарным диабетом, не отвечая на вводимый инсулин, не снижался, а, напротив, полз и полз вверх, достигая неправдоподобных показателей, доводя больных до комы, если ранее не случался инсульт. Росло число травм на производстве. Удвоилось число утонувших, поразив осводовцев, видавших виды. Количество сложных непрогнозируемых родов в совокупности с преждевременными, перепроверенное на предмет статистической ошибки, составило такой процентный скачок, что его просто было неудобно повторять в отчетах, выражать в диаграммах и таблицах.

Скорые не успевали, врачи спешили и, разрываясь между "тяжелыми" пациентами, нервничали, ругались, ошибались, бросали себе под ноги недокуренные окурки, ругались матом, не стесняясь, забывали вовремя перекусить, а в конце смены, всухомятку дожевывая "дежурные" бутерброды - черствые уже, сквозь зубы причитали о тех, кого не довезли. Росло число самоубийств. Приходящее желание умереть, заложенное в каждом человеке уже в силу того, что он - человек-мыслящее существо, страсть к саморазрушению, что стыдливо зовется "благородным риском", "смелостью", "отвагой", раскаленная добела полуденной жарой, находила выход... Тринадцатилетние девочки, влюбленные в выдуманных кумиров, вылетали из окон, как из гнезд. Им казалось, что последние мгновения их коротеньких жизней, проведенные в парении, на не доступной простым смертным территории, там, где живут гордые, свободные птицы, достойны восхищения... Но они стремительно падали вниз. Мешками. Респектабельные бизнесмены, измученные размышлениями о потенции и головной болью, и бессонницей, и скукой, доставали из дипломатов дорогое автоматическое оружие: незаконные беретты, зауеры, парабеллумы - чтобы поиграть в русскую рулетку. Алкоголики-бомжи из бывших мэнээсов, а то и из "кандидатов" от многочисленных и разнообразных в своих целеустремлениях лабораторий и кафедр, конструкторских бюро и закрытых институтов, вышвырнутые высокой наукой со столбового пути, давно потерявшие умение фантазировать, нашедшие утешение в бутылке, примитивно набрасывали себе на шею веревку и, толкнув кухонную табуретку в сторону, непринужденно ставили свой последний эксперимент. Рядовые автолюбители, положив руки на рулевое колесо, а затылок - на тугой валик, засыпали в удобном кресле, вдыхая сладкий газ, вырывающийся из выхлопной трубы, словно то был воздух озер и гор на рассвете. Зрелые женщины, пережившие и любовь, и расставание, ощутив их похожий горький вкус, пили - как водку, залпом - концентрированную уксусную кислоту, сжигали себе пищевод и погибали не сразу, в мучениях. Романтические юноши, прошептав про себя любимые есенинские строки, пересекали себе вены. (Но их обычно успевали спасти).


* * *


День выдался утомительным. Утром Нина работала в своем собственном офисе. Она сверяла картотеку, стараясь отыскать подходящих по параметрам кандидатур на два многообещающих заказа - мужчины из дальнего зарубежья требовали блондинок. После обеда она переводила для Саши. Технический перевод - Александр попросил сделать эту работу срочно, сегодня - был сложен и кропотлив. И жара. Жара! Стоит ли удивляться, что она была выжата, как лимон.

Но, как видно, и Саша чувствовал себя не лучше - в конце рабочего дня он лишь легко поцеловал её в щечку и попрощался: - До завтра, дорогая.

Ну, и слава Богу.

И день кончился.

Наступил вечер.

Добравшись домой, она целый час провела в ванной комнате, наслаждаясь прохладой. К концу первого получаса она принялась напевать. Затем, не вылезая из воды, маникюрной пилочкой поправила себе ногти, и без того - безупречные. Эту процедуру она выполнила молча - манипуляции, производимые вокруг кончиков пальчиков, требовали сосредоточения. Перед тем, как выбраться из ванны и завернуться в широкое махровое полотенце, она посмотрела на себя. Зеркало немного запотело, но она осталась довольна общим впечатлением. Она потянулась, запрокинув руки назад, за голову, грудь её приподнялась и обрела классическую чашеобразную форму - в плавных линиях её нижней полусферы чувствовалась томная тяжесть, некая спелость, грузность. Она повернула корпус в одну сторону, в другую, тщательно изучая движение складок кожи в талии, и задумалась о том, не пора ли возобновить посещения тренажерного зала - и пришла к выводу, что никакого объективного повода для этого нет. Пока. Живот - не плоский, как доска, а женственный - над пупком видны контуры прямых мышц, разделенных на квадраты, а ниже - мягкая припухлость над складочкой, составляющей верхнюю границу темнеющего внизу треугольника. Она посмотрела на лицо. Кожа, за день потерявшая было часть своей упругости, подтянулась - вода освежила. Мешочки, что с недавнего времени стали скапливаться у неё под глазами к вечеру, сейчас - ушли. Может быть, поменять прическу? Отпустить кудри? Перекраситься? Нет. Рука потянулась к бритвенному станку - кое-что подправить... Да, теперь - хорошо.

Баночки-скляночки, что стояли по полочкам, открывались одна за другой как по волшебству, отмеряя строго необходимую порцию геля, крема, капель.

Еще минут сорок она одевалась. Она примерила четыре платья. Светло-коричневое, шелковое - вот что подойдет в теплый летний вечер, наполненный медным отсветом заходящего солнца. Что же еще? Никаких браслетов и колец. Сегодня ей хотелось выглядеть беспечной, беззаботной, но не соблазнительной, нет. Сегодня она встречалась со Светланой. Они не виделись уже два месяца. Вот и хорошо, что не забыла - и она набросила на свою красивую шею тонкую золотую цепочку, посередине которой скромно болтался желтый камушек - краешек янтаря.


В клубе царствовал дух подиума и распродажи. Женские силуэты - одинаковые, будто одна-единственная манекенщица представляла всю коллекцию - пересекали небольшой тускло освещенный пятачок в центре зала, чтобы сразу же, следуя неуловимому знаку, выбрать нужное направление и снова спрятаться в густом мраке ниш и полу кабинетов, скрыться за высокими спинками диванов и кресел, а там - под навалившимся центнером вспотевшего мяса самца уж постараться... И воздать должное мужской потенции. За доллары и рубли.

Нина наблюдала за происходящим с плохо скрываемым безразличием. Женские наряды её не интересовали. Мужское внимание - обременяло. Она присела у самого края стойки и тянула коньяк, изредка посматривая в сторону входа.

- Добрый вечер. Вы сегодня одна? - мужской голос раздался откуда-то из-за спины.

Она обернулась через правое плечо, готовая произнести фразу, разом обрывающую попытку завязать беседу, но пред нею никого не было. Тень. Он, ускользнув от её взгляда, стоял слева.

- Вы двигаетесь, как рассерженная кошка, - произнес он с легкой усмешкой.

Его слова ей понравились. Но он уже смотрел в другую сторону. И она снова не рассмотрела его лицо. Пожав плечами и ничего не ответив, Нина уткнулась в свой стакан. Он остался стоять рядом. Через минуту она вдруг поймала себя на мысли, что забыла о его присутствии. Едва скосив глаза влево, она посмотрела... Тень. Только тень. Будто он и не двигался, и не дышал.

"Что ему надо?" - Нина сделала маленький глоток коньяку.


- Ну, что, что вам надо? - кричала девочка. Слезы уже катились по её пухлым, как у кукол-пупсов, щекам.

Пятеро мальчишек шли на неё сдвигающимся полукругом. Им, как и ей, было, наверное, лет по тринадцать.

В отчаянии она затопала ногой. Раздался дружный смех. Смеялись четверо, и лишь самый рослый, он шел впереди и сейчас был ближе всех к ней, и смотрел на неё в упор, не мигая, оставался серьезен. Ей показалось, его взгляд наполнен грустью. Она увидела... она поняла, он - что-то решил. По-настоящему. Окончательно. Он решил это сделать! Ей стало страшно. Она своим пробуждающимся женским чутьем вдруг догадалась, что он задумал. Это знание не было определенным, ясным, покров таинственности, еще не сорванный в девичьих мечтаниях и фантазиях, покрывал детали, но ощущение непоправимого, уверенность в том, что если это случится, она не сможет дальше жить - неудержимо росло с каждой секундой. Она умрет? Она закричала. Её крик разбудил птиц, что, прикорнув в ветвях вязов, отдыхали, и комаров-москитов, разом поднявшихся облаком над их головами, кузнечиков и ящериц, шорохом ожививших полосу травы, что тянулась от границы леса до обрыва, круто уходящего вниз, к узкой полоске пляжа вдоль Реки, чья неподвижная поверхность в этот безветренный вечерний час напоминала льняное полотно. Крик получился слабым, не громче их хохота. Её никто не услышал.

Нет, решила она, собрав остатки своей воли, и, уже не обращая внимания на остальных - хохочущих, кривляющихся, гримасничающих, посмотрела ему в глаза. То же выражение, тот же взгляд без фокуса, и... не желание, нет, а тупая злобность мутанта, самого перетерпевшего и унижения, и неудачи. И, конечно, Нина не могла оценить всю тяжесть того груза, что довлел над ним, но вдруг поняла, он вовсе ей не сверстник, как она прикинула поначалу, столкнувшись здесь, у кромки берега, с ватагой пацанов - таких же школьников, как и она, как её одноклассники, что бродили сейчас где-то поблизости, собирая сушняк для ночного "комсомольского" костра. Он - старше. Наверное, ему лет девятнадцать, двадцать, подумала она, и догадалась... слабый, вот он и пристал к пацанам, чтобы верховодить среди них. Паника исчезла. Испарилась. Будто время, глотая одну за другой секунды и минуты, заодно проглотило и её.

Дальше все случилось быстро.

"Вперед, - подумала она, проявив для девочки-восьмиклассницы, очутившейся в подобной ситуации, недюжинную сообразительность и хладнокровие, - надо подойти поближе, не дожидаясь пока кто-то из них встанет у меня за спиной, замыкая круг".

Она сделала шаг, потом - еще один. Он не обратил внимание на то, что слезы её давно высохли, и она больше не кричит, вопрошая, что же им надо, не кричит - не зовет на помощь, она молчит, сжав свои губы... толстая девчонка с распущенными по плечам волосами.

Он ухмыльнулся, кривя рот, обнажая металлическую коронку на нижнем левом клыке.

Удар в промежность попал точно в цель. По мошонке. По яйцам.

- По яйцам! Ой! - он не произнес эти три слова, а, скорее, издал звук. Слабый, едва различимый. Скорее, стон. А потом медленно опустился на колени. Не упал, а присел, кряхтя, ухватившись обеими руками за пах, и под полные немого изумления взоры своих сотоварищей, тоже парализованных неожиданным поступком "девчонки-жирной-задницы", тоже - с округлившимися лицами, до конца еще не поверивших даже, что их предводитель - уже повержен, он заплакал.

Она повернулась и, некрасиво, неловко переваливаясь - одинаково стыдясь подушечек жира около колен и своего плоскостопия, побежала. Подбежав к краю обрыва, она, не раздумывая, прыгнула. Ветер ударил ей в лицо - ей показалось, что она задохнулась, но уже в следующий миг она приземлилась. Она упала на зад и немножко - на спину, и совсем не ощутила боли, а только прикусила нижнюю губу. Еще метра три она двигалась вниз по инерции, как дети по зимней горке, распахивая в рыхлой почве широкую колею. Разбрасывая из-под себя комья сухой глины, она подняла целое облако пыли и сама же - успела её наглотаться, пока не остановилась. Тогда - она сразу вскочила, и едва не сделала кувырок вперед, но - удержалась. До воды, а точнее, до прибрежной полосы песка было метров восемь - половина того расстояния, что она пролетела. Несколько прыжков - и опасный участок пути преодолен. Перед ней - ровная, как беговая дорожка, полоса чуть влажного песка. Она стелилась вдоль русла реки и уводила за поворот - мягкий изгиб, что делал поток по своей прихоти именно здесь. Только сейчас она посмотрела вверх. Она увидела край насыпи и убедилась, что никто за ней не гонится. Но она все равно побежала - да, по плотному, как асфальт, песку, да, виляя и задыхаясь, припадая то на правую ногу, то на левую. Медленно. Но - как могла. Она знала, бежать недалеко - их временный лагерь, разбитый в три большие палатки, находился, ну, в метрах в двухста, двухста пятидесяти, не дальше, и кто-то из её одноклассников, а, может быть, и сам Леонид Иванович - учитель физкультуры, сейчас наверняка на берегу. К ним! Закричать? По воде звук разносится лучше, чем в лесу, и её - услышат. И хотя в классе у неё нет ни друзей, ни подруг - её не любят, ей все равно помогут, её - защитят. Спасут. Кто-то примет в этом участие, потакая своему максимализму и азарту, кто-то - боясь прослыть трусом среди товарищей, а, в общем, из принципа: потому что против посторонних непрошеных чужаков, забредших на территорию, что сегодня принадлежит им и только им - ученикам восьмого класса "В" школы номер восемь. Неважно, что не из-за неё, и не важно, из-за чего и почему... Нет, отвергла она эту мысль, я и сама справлюсь. Справилась. Она расслышала слова, доносившиеся из-за спины.

- Убью, - кричал он тонким фальцетом. - Убью, жирная сука.

Она не испугалась. Она остановилась и подошла к воде и, не сняв туфель, вошла в неё по щиколотки. "Холодно, - подумала она и нагнулась, чтобы умыть лицо, - в сентябре - вода холодная". В следующую секунду она услышала знакомые голоса, раздававшиеся с другой стороны, оттуда - куда она направлялась.


- А что означает буква "С" на вашем кулоне?

Неожиданный вопрос. Все тот же голос. Но на этот раз - он прошептал слова ей на ухо, и его дыхание коснулось его кожи.

Да когда же он смог разглядеть? Да и с какой стати ей отвечать - это мое, интимное знание.

- Светлана, - произнесла Нина раньше, чем сообразила, как же следует себя повести. - А какое вам, собственно, дело?

Но рядом с нею уже никого не было.

Отвалил, ну и слава Богу, подумала она, сбрасывая с себя оцепенение, что охватило её - то ли выпитый коньяк, то ли прошлое тому виной. Впрочем, воспоминания о том субботнем дне из ранней осени, что она со своими школьными товарищами провела за городом, у излучины Реки, не угнетали её. Школьные годы - как давно вы минули. Ну и пусть у неё не осталось подруг - она уже пережила их детскую неприязнь. Да. Почему? Ведь она не была ни глупой, ни заносчивой, ни бедной, ни богатой, она даже не была толстой - просто по-детски пухленькой. Она была дикаркой, догадалась она через много лет, и дружила... Да с кем же она водилась тогда? С братом! И тогда уже любила. Кого? Да, черт его побери, единственного мужчину, что был рядом... брата!

"Где все-таки Светка?" - Нина огляделась. Людей вокруг было немного, своего "недавнего-на-несколько-минут" спутника она не заметила. Отодвинув рюмку, подхватив со стойки свою сумочку, она сделала знак бармену - сейчас вернусь, и прошла в туалетную комнату.


И у Светланы день выдался не лучше. Посещение больницы полностью вымотало её. В тот миг, когда услышала свой диагноз, она будто бы получила удар электрическим током - словно молния пронзила её, прошла через мозг и сердце, везде оставив следы ожогов.

Едва добравшись до дома - а к тому времени пробило уже четыре часа - она рухнула на кровать и погрузилась в сон. Не в сон, в забытье.

Она спала без сновидений и проснулась все с той же мыслью, что и уснула, - завтра она ложится в больницу.

Она встала, приняла душ и, только остудив свое тело и немного освежив разум, вспомнила - ведь у неё сегодня встреча, да, с Ниной, и она сама настояла на ней. Успеет? Не успеет? Сколько же времени? Восемь. "А мы договаривались... а? На восемь. Поеду", - решила она.

Солнце катилось по орбите, и до его заката оставался еще час как минимум. "Она меня дождется, - думала Светлана, - мне надо ей сказать..."

С того времени, как она проснулась, прошло сорок минут - и она опоздала на сорок минут. Она прошла к стойке и, пристраивавшись за широкой мужской спиной - та что-то скрупулезно заказывала, закурила и осмотрелась. Полупустое помещение. А ведь три месяца назад здесь было не протолкнуться. Нет же, сообразила она, просто наступило лето. И все - и те, у кого есть деньги, и молодые люди, и уж совсем зеленая молодежь - все как один, игнорируя жару там, пренебрегая кондиционером тут, предпочитают-таки тусоваться, кушать, выпивать, флиртовать на свежем воздухе. Флиртовать, влюбляться... Мужчина, стоящий перед ней, обернулся и оценивающе оглядел её - он взглядом сорвал с нею одежду и... и интерес в его глазах вдруг погас. Он отвернулся, сказал еще что-то бармену и отошел, и тут же скрылся за границей света - желтого тусклого пятна, падающего на пол отвесно от единственного светящегося плафона, расположенного в центре потолка, напоминающего китайский фонарик, заболевший проказой.

Ах, нет, она не придет. Или - уже ушла, подцепив одного из них, Светлана подумала о всех тех мужчинах, что пришли сегодня сюда с одной целью - уйти отсюда с женщиной, и её затошнило. Она подумала о чудовищах, живших на острове Моро, и удивилась - о, как непредсказуемо человеческое сознание, о, как многообразны и абстрактны связи, соединяющие меня и мир. Те существа - наполовину люди, а наполовину дикие звери, созданные скальпелем хирурга, порождение его гениального извращенного ума, страдали почему-то абсолютно по-человечески. А потом её вдруг сразу стало клонить ко сну. Она с трудом сползла с высокого стула, немного подвернув при этом стопу, - и боль, хотя и не сильная, встряхнула её, и она, и она, пользуясь этим моментом, заспешила...

А большая рюмка коньяку, наполовину недопитая, так и стояла на дальнем краю стойки-бара, вырезанной из цельного ствола дуба. Одиноко. Ах, видно, кто-то позабыл допить.


* * *


Скопившиеся в тканях газы, наконец-то, сделали свое дело, и труп, отчленив в правом голеностопном суставе собственную стопу, всплыл, оставив груз-канистру на дне. И что? Узнать разложившееся тело было невозможно - во-первых. Во-вторых, это произошло ночью, и не сильное, но постоянное течение речушки тут же затянуло останки в прибрежные кусты, и заволокло, и закружило, и сокрыло в тамошней неразберихе водорослесплетений, и превратило его в остров. Островок. Одинокий и пустынный. И только ручка ножа, торчавшая из глазницы черепа - неоспоримое свидетельство того, что этот экземпляр "гомо сапиенса" умер смертью насильственной, мешала гармонии природы.

Совпадение, но буквально на следующий день было найдено еще два мертвых тела.

Было шесть часов утра.

Они лежали, "спрятавшись" за деревянной перегородкой детской песочницы, на выровненном, будто его приготовили для прыжка в длину, песке, рядышком, сложив руки на груди, словно приготовившись принять свечку, лежали даже как-то аккуратно, стесняясь своего собственного присутствия.

Причина смерти не могла подвергаться сомнениям: пулевые ранения.

Погибли они не здесь. Несмотря на то, что крови на теле и на одежде было довольно изрядно, на почве, в данном случае - на сухом желтом мелкозернистом песке не было ни капли. И, слава Богу, на них наткнулись не дети.

- Кто же их обнаружил? - ни к кому конкретно не обращаясь, спросил майор Стегин.

На место происшествия он прибыл в качестве главного дежурного по городу. Подответственные ему сутки должны были вот-вот истечь, но он интуитивно, еще до того, как сам появился на месте, почуял в этом двойном убийстве что-то значительное и посчитал целесообразным выехать лично. По этой же причине он парился в кителе и сейчас чувствовал разочарование, усиленное дискомфортом тела, - дело вырисовывалось "глухарем". Глухарем из глухарей.

- А вон тот, невысокий, - ответил Мухин и показал пальцем на подтянутого худощавого мужчину, одетого в шорты, майку и шлепанцы, стоявшего немного поодаль.

На вид ему было лет тридцать. Он курил, но не волновался: затягивался с удовольствием. Он посматривал вокруг себя, на то, как работает следственная группа, без интереса, но своим присутствием, в отличие от покойников, не маялся, желания побыстрее уйти - не выказывал.

- Спортсмен? - поинтересовался Стегин, окинув взглядом ладную мускулистую фигуру. Сам он спортсменом отнюдь не был, да и ростом был пониже, чем этот свидетель, что, впрочем, не помешало ему несколько секундами ранее согласиться с тем определением, что небрежно кинул Мухин, - невысокий.

- Не-а. Собачник.

- Да? Что, профессия у него такая? - с недоверием поинтересовался Стегин.

- Не-а, хобби, товарищ майор. Собаку свою он выгуливал. Гладкошерстную таксу. Вот песик и привел.

- Ну и слава Богу, что песик такой умный, а то - так и лежать ребятам весь день на жаре, пока не протухли б, и никому бы и дела не было. А они, кстати, и в самом деле... того... не протухли?

- Да нет. Свежаки.

- Позови-ка эксперта.

Мухин громко крикнул: - Петрович.

На его оклик врач-патологоанатом подошел к ним.

- Привет, Петрович, - жизнерадостно, даже немного бравурно, поздоровался Стегин - неосознанно он старался хоть немного развеять ту пасмурную атмосферу, что - сгустившись в нимб - всегда витала над головою Виктора Петровича Засюткина.

- Здорово. Дай закурить.

- Угощайтесь, Петрович, - вытащил из кармана пачку "Бонда" Стегин. - Чем удивите?

- А чем? Ничем. Застрелены! Первый - одним выстрелом. В грудь. В область сердца. Выстрел, безусловно, смертельный, но возможно, пару минут после ранения он еще жил. Когда пуля в него попала он находился в вертикальном положении, - добавил Виктор Петрович, - кровь лилась обильно, но - вниз.

- То есть - он стоял? - уточнил Стегин. - В позе руки вверх?

- Почему вверх? Я этого не говорил, - мрачно возразил врач. - Просто стоял. Руки вдоль туловища. А потом, но до того, как он упал - а после пули, что попала в сердца, каждый непременно падает.

Это была шутка, и Стегин вежливо рассмеялся.

- Его корпус так и оставался - в вертикальном положении. Он то ли у стены стоял и в тесном пространстве, так что по-хорошему свалиться было затруднительно, то ли его попридержали, пока кровь из него еще схлестала как из свиньи. Минуты две, я думаю, от силы три. При таком ранении, когда сердечная мышца получила пробоину, в самые первые секунды кровь - водопадом, а потом уж давление падает - и все, кровь уже не идет. Воротничок его остался чист и свеж, значит он стоял в момент выстрела и... так и стоял. И касательно него - это, пожалуй, все, что могу пока сказать. У второго три ранения, а пули в нем, я думаю, две. Одну рану он получил в плечо, и там пули, по-видимому, нет. Но это, наверное, не имеет значения.

- Не имеет, пока не уточним истинное место убийства.

- Как же, уточните, - хмыкнул Петрович.

- Постараемся, - вяло пообещал Стегин.

- Один выстрел и второму тоже попал в грудь, но в правую половину, и потому - смертельным не был, но, наверное, сбил его с ног. Обе эти раны обильно кровили, и, возможно, он умер от потери крови, а выстрел в голову - контрольный - был произведен уже после того, как он умер, или, по крайней мере, потерял сознание, что произошло, наверное, довольно скоро.

- Как скоро?

- Минут через двадцать. Но в это время он довольно активно передвигался. В том числе на животе. Вон, глянь-ка, как вымазался.

- Видел, - коротко ответил Стегин. Пока ничего принципиально нового он не узнал. Он и сам обратил внимание, что один из мертвецов был буквально перепачкан кровью, с ног до головы, но ведь и повод к тому был - три пулевые раны. Да и другой, на взгляд Стегина, выглядел не многим лучше: не только рубашка, но и брюки его до колен были пропитаны густой вишневой влагой: - Когда?

- Думаю, часов шесть-семь назад, - быстро ответил Засюткин, - с поправкой, что их не держали в холодильнике.

-Это ведь легко установить?

- Легко, но только в случае, если их замораживали, то есть если окружающая температура была ниже нуля, тогда ткани будут характерно разрушены, образовавшимся внутри клеток льдом, а если нет, то - сложно. Да ты не беспокойся, нигде их не держали. Я так... Умозрительно. Трупное окоченение наступает часа через два со времени смерти и продолжается вот при нынешней температуре, мать её, жару, совсем вымотала, часа четыре, пять от силы. На данный момент мы имеем лишь следы этого процесса, получается - максимум семь часов, - заключил Засюткин.

- В одиннадцать, в половине двенадцатого, - произвел свои собственные подсчеты Стегин.

- Да. Время - детское.

- Ресторанное время.

- Да. Можно выразиться и так.

Оба, почувствовав чужой взгляд, одновременно обернулись.

И в самом деле, человек, первым набредший на страшную находку - два безжизненных тела - и сохранявший, однако, удивительное самообладание, смотрел в их сторону. Увидев, что его заметили, он не смутился и не отвернулся, а улыбнулся и пожал плечами, давая, видно, понять, что сожалеет, но ничем более помочь не может. Именно так расценил его жест Стегин.

Он снова обратился к Засюткину: - Остальное - потом?

- Конечно, если что-то появится. Протокол вскрытия передам к концу дня. Точно, - сказал он запнувшись, видно, что-то прикидывая в этот момент в уме, - а полный отчет - дня через два, уже после лабораторных анализов. Процедура, однако.

- Ладно. Причина смерти, в общем-то, явная. Ничего другого мы не ожидаем? Верно?

- Явная. Не ожидаем. Верно, - согласился с каждым положением Засюткин.

- Ну? - терпеливо спросил Стегин, зная манеру Засюткина выдавать факты по кусочкам, по фрагментам.

- Ах, да, вот еще что, - Засюткин затянулся сигаретой, зажатой в зубах и процедил. - Повреждение на руке. На правой кисти.

- Типично? На кулаке? - уточнил Стегин, подразумевая последствия удара по зубам.

- Нет, не типично. На кончиках пальцев содрана кожа, будто он сам пытался что-то содрать. Два ногтя - на среднем и безымянном - даже сломаны, и на всех, за исключением, естественно, большого, тот - не поврежден, подушечки истерты до мяса. Если бы не оторванные ногти - можно было бы предположить, что таким варварским способом пытались уничтожить отпечатки.

- Но это не так? Ты уверен?

- Да.

- Это повреждение посмертное или прижизненное?

- Скорее всего, второе. А если и посмертное, то - сразу. Сразу же после того, как он умер, а вот если прижизненное - то совсем не обязательно, что оно произошло одновременно со временем смерти.

- Петрович, мне кажется, ты хочешь запутать следствие, - усмехнулся Стегин.

- Ранки, кстати, на пальчиках кто-то обработал - помыл, йодом прижег, - продолжал объяснять Засюткин.

- Кто-то! - хмыкнул Стегин. - Тот, кто убил, я думаю.

- Следов крови нет. Ребята, конечно, возьмут породу из-под ногтей, но - не уверен... Впечатление такое, что их уже хорошенько почистили.

- Что делать, - философски заключил Стегин, - работаем с тем, чем располагаем.

- Ага.

- Мишаня, ты где? - громко спросил Стегин, оглядываясь вокруг.

- Здесь, - бойко отозвался Мухин, выскакивая откуда-то из-за спины Засюткина.

- Что еще мы имеем?

- Калибр.

- Да, калибр, - задумчиво повторил Стегин, потирая суточную щетину.

- Двадцать два миллиметра, почти наверняка, - подсказал Мухин.

- Сам вижу, - отрезал Стегин, - и что ты по этому поводу думаешь?

- По поводу...

- Да, я о его выборе, - нетерпеливо сказал Стегин.

Разговор, касательный калибра оружия, Засюткину был не интересен, и он снова подошел к песочнице, и снова принялся изучать кисть. (Будь человек жив, те незначительные повреждения, что имелись, не удостоились бы внимания врача, нет.)

- С одной стороны, смешно, - начал рассуждать Мухин в ответ на заданный вопрос, - профессионал и двадцать второй? Дамская игрушка, из него и кошку-то завалить сложно. С другой стороны - настолько смешно, что задумаешься, а нет ли здесь тайного смысла. А если он есть - значит мы имеем дело все-таки с профессионалом, для которого и двадцать второго - предостаточно.

- Да уж, вполне, если стрелять с двух шагов и в сердце.

- Вот и выстрел в голову. Для профессионала - вещь обязательная, и вне зависимости от того, куда попал в первый раз. Потому этот выстрел называется - контрольный. Но он его не сделал.

- Да, в одном случае - не сделал, - подтвердил очевидный факт Стегин.

- Вот именно! Потому что не было необходимости, - с воодушевлением продолжал делать выводы Мухин, - потому что стрелявший был абсолютно уверен, что тот - уже мертв. А способность это оценить - это, товарищ майор, уже не качество профессионала-киллера, а просто - профессионала. Кто на все руки.

- Или - удача дилетанта.

- Или удача.

- Вы со свидетелем отработали? - решил оставить теорию и вернуться к практике Стегин.

- Да, товарищ майор, - отрапортовал опер.

- Кто он?

-Морковкин Семен Викторович, проживает... Да вот в этом доме он и проживает. Лет двенадцать назад отбывал. За угон. По малолетке. Год.

- Сам рассказал?

-Да. Мне кажется, он ни при чем. Женат. Детей нет. С собакой гулял, - добавил Мухин сочувственно.

- Знаю. Уже говорил. Так отпусти человека. Зачем держишь?

- Вы с ним сами хотели побеседовать, - напомнил Мухин.

-Я? Значит передумал. Что? Закругляемся?

- Так точно, товарищ майор.

Ко времени, когда были произнесены эти слова, оперативная группа проработала "на месте" удивительно мало: минут сорок, но уже всем стало ясно, что никакой информации, кроме очевидной - констатации двух смертей, получить здесь не удастся, и что все дальнейшие следственные действия будут определяться тем, кто они - эти погибшие. И каждый в душе знал, что раскрытие этих убийств - дело малоперспективное. Уж больно все в нем попахивало "заказухой".

Однако к трем часам дня, после того, как Стегин получил и прочел патологоанатомическое заключение, он свое мнение изменил.


* * *


Скучно, думал Федор Владимирович Мансов.

Глоток коньяку, и он машинально посмотрел на часы, фиксируя начало "употребления". Две главные стрелки вот-вот должны были стереть любой намек на угол между собою.

Почти шесть, а температура под сорок. Пить коньяк в такую жару! О, что я делаю! Но - все равно!

Он сделал еще один глоток, но настроение его не изменилось.

О, Боже, как скучно! Следует найти себе занятие - иначе я повешусь!

Промелькнувшая мысль была лишь чем-то вроде литературного штампа.

Или - нет, задумался он на краткий миг.

Тут ему вспомнилось кое-что из Мао Цзе-дуна. "Стройте ветряные мельницы, стройте, - говорил председатель, - не прячьтесь от ветра".

И Федор не удивился, почему он вдруг набрел в своем сознании именно на эту мысль. "Правильно, - поддержал он великого китайца, - действовать..."

Время - оступилось.

Измученный томлением бездействия, Федор передумал. Конечно, Терехов ему нравился, но... "Ясно и неоспоримо, - говорил себе Федор, - дело есть дело, нельзя смешивать бизнес и личное, и позволять своим чувствам преобладать над разумом, подчиненным интересам выгоды, но иногда можно, раз хочется, оставлю-ка я его в покое" Но сегодня он передумал. И каковы бы ни были мотивы, которыми Мансов руководствовался: избавлялся ли он от собственного суицидального синдрома, нет ли, мстил ли кому-то, или же развлекался, но, так или иначе, Александр Петрович Терехов получил несчастливую возможность испытать его отношение на себе.


* * *


"Все, вроде, в порядке. Дела? Как по глубокой колее, которая ведет в правильном направлении. Вот только Светлана... - переживал Александр, - а я действительно был к ней привязан. Но сколько оборванных связей за плечами каждого мужчины к сорока? А у здорового и богатого, и не ведшего под венец невесту, а? Сколько?" (О, мужское себялюбие, мужская самонадеянность - иллюзии, без которых не прожить). "Все в порядке, - продолжал он успокаивать себя, - так почему же мне так тоскливо, почему меня так мучительно тянет..."


* * *


По удивительной прихоти судьбы их мысли в тот день - на двадцатый день первого месяца лета, совпали! И по своему звучанию, и во времени, почти до минуты - будто они окликнули друг друга. Стрелки часов как раз вытянулись в прямую линию и разделили циферблат на две равные части. Как будто разделили жизнь. Время вступило в миг завершенности, потому что... А что есть более завершенное, чем прямая в своей простоте, в своем неповторимом уникальном лаконизме? Проведенная через две точки в пространстве, а? Она - как луч света, который не сворачивает, как наикратчайшее расстояние между пунктом А и пунктом Б, между началом и концом. И даже неровные изломы кардиограммы неминуемо и неумолимо трансформируются со временем в прямую линию. Между датами.


* * *


Интермедия.

Голос. Совершенство? Кто сказал, что совершенство - это прямая?

Человек. Логика прямой против запутанных каракулей и изломов, против мерзких зигзагов, уводящих в сторону...

Г. Ненавижу лестничные пролеты. Заплеванные, загаженные. Спуск! Скоростной спуск. По прямой! Ощущение - не рассказать!

Г. Так напиши.

Ч. Книгу? Для кого?

Г. Хороший вопрос. Вечный! Для себя! Книга, как женщина - она прекрасна и пленительна в процессе собственного самосозерцания. Или они врут?

Ч. Врут!


Второй план.

## Глава 10. Вскрытие


"Тело правильного телосложения", - записал Виктор Петрович Засюткин и задумался. Нет, это выражение ему определенно не нравилось. Чем? Теперь он задумался над этим. Разве не так он начинает каждый протокол? Так. Но вот сочетание: тело и телосложение. Что-то в нём не хорошо, пришел он к выводу, и, помедлив еще пару секунд, он все-таки зачеркнул слово "тело", и выше него написал - "мужчина". "Мужчина правильного телосложения". Хорошо. "Рост..." - в этой графе он оставил прочерк. Рост непременно потребуется для ориентировки, особенно если личность покойника не будет установлена в ближайшие часы, и точную цифру он впишет потом, после вскрытия. Он перешел к следующему пункту: "Возраст..." Возраст? Лет сорок, похоже, прикинул Виктор Петрович: такое впечатление оставляли руки и шея, и подтянутая фигура, может быть, сорок два, и написал, выбрав интервал побольше: 40 - 44 года. Национальность? Твердой рукой он вывел: славянин, и машинально посмотрел на второй труп, лежавший пока не на прозекторском столе, а на каталке, стоявшей по соседству. Тоже русский, довольно равнодушно подумал он, но, продолжая анализировать свое впечатление, вдруг поймал себя на мысли: а вот выражение на лицах у них разное? Нет, мерещится, тут же прогнал он ненужную мысль, трактовать эмоции мертвецов - дело не благодарное, это - чересчур даже для меня. Но... На лице у первого покойника, у того, который был убит единственным выстрелом в грудь, и, вероятно, что в сердце, уточнил про себя Засюткин, осталось выражение удивленного разочарования, так бы я определил, сказал себе Засюткин, а у второго - напряженной злости. Ну, а вот этого я благоразумно не напишу", - решил он и встал из-за стола.

Проволока. Длинный металлический прут. Прутик. Он лежал на подоконнике и, оказывается, имел свое предназначение.

Засюткин встал и подошел к окну, и взял прут, и, поигрывая им, как дирижерской палочкой, подошел к первому трупу, и, используя проволоку в качестве зонда, проник им в рану. Металлический предмет легко, не встречая препятствий, погрузился сантиметров на двадцать. Засюткин удовлетворенно вздохнул и тут же предпринял следующую попытку - он попробовал выполнить аналогичную процедуру и над вторым телом, но зонд, скользнув по раневому каналу сантиметра на четыре, уперся в ткани. Он не оставил своих попыток. Свободной левой рукой он взял мертвеца за кисть и приподнял его руку и поводил её из стороны в сторону, заставив её двигаться в плечевом суставе, одновременно ковыряясь своим металлическим проводником в ране, но так и не поймав того верного соотношения различных тканей: мышечных пластов, нескольких слоев жировой ткани, соединительно-тканных перемычек, что составило бы непрерывный раневой канал, то есть тот, что оставила пуля в миг, когда она пронзила тело, бросил.

"Хм, как я и предполагал, - хмыкнул он, извлекая зонд. - Ясно, что если в первом случае пуля попала в человека, когда он стоял неподвижно, просто стоял, опустив руки, а значит - и не ожидал её, то во втором случае - все случилось по-другому: в момент непредсказуемого, несинхронного, сложно-составленного движения тела, неравномерно напряженного, то ли на вдохе, а то ли на выдохе".

Теперь трупы можно было раздеть. Собственно, эта часть работы не входила в компетенцию врача, и даже в обязанности санитара морга - следовало пригласить следователя, но причина смерти была вроде ясна, и никто не рассчитывал на дополнительную информацию, и оставалось лишь взять кусочек материи на экспертизу, тот, что был прожжен пулей. Это было необходимо, чтобы определить, с какого расстояния были произведены смертельные выстрелы.

Засюткин закурил и принялся за дело. И чтобы больше к этому не возвращаться, раздеть он решил сразу обоих.

Начать он решил со второго. Просто тот лежал ближе. Раз, два - и перемазанные кровью летние парусиновые брюки, скомканные, упали в пластиковый мешок. За ними - трусы. Теперь - рубашка. Виктор Петрович аккуратно расстегнул все пуговицы и стал стаскивать рубашку с мертвеца - в этот момент он отметил, что легкая, пропитанная высохшей кровью материя - она плотно прилипла к коже, покрытой на груди ковром густых мужских волос - в области раны, кажется, плотнее... Что? Нагрудный карман. Он как раз пробит пулей по центру. Понятно, что одежду уже обыскали, и, конечно, в остальных карманах ничего не нашли, но вот в этот карман - не заглядывали. Точно. Потому что просвет в нем, теперь, когда кровь высохла, надежно отсутствовал. Осторожно, одним пальцем, он расслоил его - он сунул туда палец и, осторожно разделив два листка материи, нащупал...

- Вот черт! - воскликнул Виктор Петрович и вытащил оттуда клочок бумаги. Это была, безусловно, ценная находка. Зацепка? След? Улика? Вещдок? Да что бы это ни было - на фоне полнейшей пустоты это было нечто. Сложенный пополам прямоугольник плотной бумаги был весь в крови и тоже - пробит посередине, и, хотя в данный момент круглое отверстие с опаленными краями было затянуто непрочной пленкой застывшей крови, давно потерявшей свою текучесть, и не зияло, его происхождение не вызывало сомнений. Его проделала пуля. А, в общем-то, листочек уже высох и не грозил ни исчезнуть пеплом, ни развалиться на отдельные волокна целлюлозы, а был вполне подходящ для изучения. Засюткин развернул его и тут же сообразил, что это такое. Квитанция. К сожалению, на ней не было ни слова, ну, за исключением слогана: "Кодак - контроль и качество", но и это, скорее всего, не имело значения. Важен был факт её существования - факт наличия документа, что предполагал за собою нечто... нечто гораздо более ценное. Кто и что могло быть запечатлено на той пленке, или на тех фотографиях - оставалось догадываться. Как раз это и предстояло выяснить. Возможно - убийца. Возможно - что-то такое, за что убили. Все - возможно.

Ай да я, подумал Засюткин, с удовольствием предвкушая свою встречу со Стегиным. Ух, вот он ему укажет на ошибки следствия! На некомпетентность одних, профессионализм других! И уж если и этого Стегину окажется мало для того, чтобы выйти на личности убитых, то за что тогда их всех держат?

Но звонить, чтобы сообщить о своей находке, он не поспешил.

Он раздел их полностью и увидел такое!

Вот теперь пора пригласить и Стегина, решил он.

Сняв перчатки, он прошел к себе в кабинет, где обычно работал над документацией, и, подняв телефонную трубку, набрал знакомый номер.

Но до того времени, когда буквально возбужденный звонком Стегин - а вместе с майором приехала и вся опергруппа, включая фотографа-криминалиста, появился в морге, Петрович успел закончить еще два дела: сначала он выпил граммов сто чистейшего неразбавленного спирта, а потом - сделал еще одно открытие.

Так и не начав вскрытие - подождет, причина смерти, в конце-то концов, ясна, он принялся изучать ссадины, что были на кисти одного из покойников. Поближе пододвинув к секционному столу стул, чтобы понапрасну и без повода не напрягать спину, он сел и заинтересованно склонился над рукою покойника. Он осторожно потрогал каждый травмированный палец, кончик - к кончику, зачем-то подвигал ими в суставах, и даже, чтобы, как видно, обострить свою тактильную чувствительность, содрал с себя резиновую перчатку. Не обнаружив других повреждений, кроме поверхностных: ни переломов, ни вывихов - он принялся рассматривать поломанные ногти и ободранные подушечки в лупу, что оказалась под рукою. Потом он взял пинцет и осторожно, рассчитывая свои малейшие движения, поковырял им в мертвых тканях, но тут же отложил этот инструмент в сторону и снова принялся их пальпировать, то есть осторожно мять, надавливать на самые их кончики, да и по бокам, словно собирался взять из них по капельке крови на анализы. Наконец, он взял клок ваты, обильно смочил его спиртом, и тщательно, и смачно протер каждый из четырех объектов своего исследования, начиная с указательного, кончая мизинцем. Остатки йода смылись, обнажив там, где она была не ободрана, кожу. Та поражала своею удивительной неживой бледностью. Все из той же четырехсотграммовой колбы, что хранила спирт на все случаи, он щедро, не жалея, плеснул этой жидкости в пол-литровую банку, и... нет, на этот раз он налил не себе, и запихнул туда кисть - так, что до середины средних фаланг пальцы мертвеца оказались в него погружены...


Часть 4. Больница


## Глава 17. День первый


21 июня. 11.00.

День первый.

- А выпить можно?

- По правилам, конечно, нет. Но, если хочешь... Пей, но не напивайся, не буянь, - молодая, лет тридцати пяти, полная и, как видно, словоохотливая женщина в пестром халате говорила с легким украинским акцентом. - А у вас есть? - закончила она с надеждой.

-Есть, - кивнула Светлана, - водка.

-А-а, - откровенно облизнулась её собеседница.

Светлана заметила, как еще одна женщина, лежавшая на дальней койке у окна, повернула в их сторону голову.

-Присоединяйтесь, - кивнула ей Светлана и вопросительно посмотрела на разговорчивую товарку, - где?

-Здесь, - Украинка уже доставала из своей тумбочки нож, два граненых стакана и сверток.

Через минуту импровизированный стол был накрыт на больничной тумбочке, традиционно застеленной пожелтевшей газетой. В промасленной бумаге, как выяснилось, лежали изрядный кусок сала и не меньший кусок полукопченой колбасы. Третья емкость - красная пластмассовая кружка нашлась у самой Светланы и, наполовину наполнив её водкой, она обратила внимание, как дрожит, сжимая полукруглую ручку, её рука.

-К черту! Все будет хорошо, - подумала Светлана и залпом выпила. Теплая водка на последнем глотке ударила в нос. Запершило. Она закашлялась, прикрываясь ладонью.

-Что? Не в то горло? Подожди, полежишь здесь месяца три - привыкнешь, - сказала её соседка, а пациентка с кровати у окна только тяжело вздохнула.

-Нет, все нормально, - икнув, ответила Светлана, - три месяца? Так долго? Нет, я - на пару недель.

-Ну-ну.

Выпив, обе собутыльницы как-то сразу потеряли интерес к продолжению беседы и, одернув свои застиранные халаты, побрели к своим койкам.

Светлана почувствовала, как мягкая волна опьянения накатила и на неё. Она присела на свою кровать, а потом легла...

Огромный ярко-красный рак, царапая нежную кожу неровностями своего жесткого хитинового панциря, прополз по её груди и, разведя на долю секунды свои клешни в стороны, сомкнул их на горле.

Светлана попыталась закричать, но у неё не получилось, и она заснула.


Второй план.

## Глава 11. Зина рассматривает фотографии


21 июня. 13.15.

Зеркало - магнит. Во все периоды жизни оно притягивает. И тогда, когда черты перепаханы морщинами, обогащены мешками и ползут, как акварельные краски с холста, и тогда, когда беспокоят лишь прыщи - гордые символы бунта гормонов (и самый большой - на самом видном месте: на кончике носа; но как же хочется рассмотреть его, потрогать и сравнивать его сегодняшний лоск, отливающий багрово-фиолетовым, с тем оттенком, что был еще вчера). Смотреться в зеркало - все равно что рассматривать фотографии.

Зина любила рассматривать фотографии и в своем пристрастии не была одинока. Она принадлежала к большинству - ведь каждый любит рассматривать фотографии. Свои. Это - правда, хоть и не каждый признается. Но не зависимо от того, признается человек ли в этом проявлении себялюбия и эгоизма и относится к своей невинной слабости спокойно или же наоборот - раздражается, не понимая, однако, истинную причину своего скрытого или явного недовольства, - человек смотрит на самого себя... (О, самосозерцание - самый древний наркотик, сводящий порою с ума. А Нарцисс - его великолепная жертва). И даже те, кому по роду их занятий и в силу обстоятельств следует скрывать свои лица, - к ним относятся преступники и тайные агенты, но и они (о, тщеславие - неизлечимая болезнь) не в силах преодолеть соблазн запечатлеть свой образ рядом с известным артистом или певцом, героем-победителем-спортсменом или под руку с депутатом - избранником народа, или же с министром, или с банкиром, и с проституткой, и с популярным писателем, и еще черт знает с кем.

Зина своей страсти не скрывала. Ей просто нравилось смотреть на картинки - на цветные, яркие, глянцевые, вызывающие; и черно-белые, что поражали своею резкостью, или, наоборот, туманными наплывами, скрывающими нечто, что искусно осталось не в фокусе схваченного ракурса.

Фотолаборатория областного УВД располагалась на первом этаже в том же здании, что и областная прокуратура.

- Привет, Степаныч, - жизнерадостно бросила Зина, распахивая дверь, опечатанную строгой вывеской, - посторонним вход воспрещен. Но Зина - не посторонняя. Вот уже месяц, с начала своей пост-дипломной стажировки, Зина повадилась приходить сюда ежедневно во время своего обеденного перерыва, убивая этим - как она думала, двух зайцев сразу: во-первых, она удовлетворяла свое любопытство, во-вторых, отвлекалась от навязчивых мыслей о еде.

- Привет, подружка, - Николаю Степановичу Плеганову было около шестидесяти. Откинувшись на спинку стула, он сидел за широким столом, заваленным фотографиями разного формата: смятыми, разорванными на мелкие кусочки, аккуратно порезанными на части, и, наоборот, гладкими, ровными, только что отглянцованными, собранными в кучки и стопки, лежащими ворохом. Он вертел в руке пачку сигарет, словно раздумывал закурить, не закурить, и на звук отворившейся двери повернулся... Он был тощ, сутул и ворчлив и занимал должность заведующего этой лабораторией последние тридцать лет, из которых - половину чистого времени провел именно здесь: в темном квадратном - четыре метра на четыре - помещение, где воздух - неподвижен и пропитан запахом химикатов и сигаретным дымом, а сохнущие пленки, свисающие с невидимых капроновых нитей, протянутых от стены к стене, - как дождь... как содранная кожа.

- Привет, подруга, - улыбнулся он в ответ, не скрыв своего доброго к ней расположения. - Вон. Суточные, - показал он рукою на пухлый конверт, что аккуратно лежал по краю царящего хаоса.

- Интересные? - поинтересовалась Зина. Она подошла и взяла в руки большой коричневый конверт, и почувствовала его тяжесть: - Ого, целый альбом.

- Да уж, кому как. Нормального человека - затошнит, а нам с тобою - не в диковинку.

Зина присела на единственное кресло, что, кроме стола и двух стульев, имелось в распоряжении лаборатории и стояло в углу, сразу же за дверью, и не спеша принялась перебирать плотные листы специальной бумаги.

Суточных фотографий, то есть тех, что были сделаны за истекшие "дежурные" сутки, оказалось около трехсот - довольно много. Они еще не были рассортированы по месту происшествия, а лишь маркированы цифрами, обозначающими номер пленки, номер кадра и время съемки, в которых мог разобраться только один человек - Степаныч, и представляли собою некий калейдоскоп произошедших в городе событий - событий неприятных, ведь основную работу фотограф-криминалист выполнял на происшествиях со смертельными исходами. К ним относились убийства, самоубийства, серьезные аварии. Мертвые тела, их немыслимые положения. Крупные планы отчлененных голов и разбитых лиц, превращенных еще при жизни жертв в кровавое месиво, в бифштекс; рук, сжатых в кулак, чтобы ударить, или сжимающих в кулаке последнюю улику - оторванную пуговицу, которые уже не раскроются в ладонь; скрюченных пальцев - то ли рвущих, то ли корябующих, сведенных судорогой или скованных окоченением, и ран, и поврежденных тканей - сожженных, пробитых пулями или ножами, разорванных стамесками, отвертками, зубами, размозженных ударом топора или осколком гранита, и развороченных салонов дорогих автомобилей, вымазанных кровью и испражнениями, что фонтаном излились наружу, когда разбитый двигатель, перемещенный вовнутрь силой, равной его весу, перемноженному на скорость, - бил внезапно в живот... и снова - искалеченных, искаженных предсмертным страданием человеческих организмов, - снимки, запечатлевающие мельчайшие детали, порою ускользнувшие от живого взгляда, и которые уже неминуемо не существуют к тому моменту, когда они будут напечатаны, затем - высушены и, наконец, попадутся на глаза следователю. Они призваны помочь оценить направление удара, его силу и расстояние, определить вид оружия и угол столкновения, выявить тайный след, что оставил на месте преступления небрежный преступник или невольный свидетель, одним словом, воссоздать событие, чтобы, в конце концов, узнать одну-единственную истину - кто виноват.

Удивительным образом, фотографии не производили впечатление гнетущее. Небритые мужские лица, перекошенные злобой и пропитанные водкой так, что чувствовался перегар, женщины - они порою попадали на такие фотографии и живыми - жертвы надругательств, в кровоподтеках и ссадинах, с обнаженными гениталиями - на этих фотографиях не вызывали ни жалости, ни симпатии, но и не внушали отвращения; нравиться, конечно, не могли, но вызывали профессиональный интерес. Да, рассматривать фотографии Зине определенно нравилось! Странно? Нет. Из-за глянца и цвета, что был живее, чем натуральный, все казалось приукрашенным: крупно выхваченные детали походили на компьютерную графику и граффити, увечья на человеческих фигурах и выражения страдания на лицах смотрелись не натуральными, кинематографическими.

Сюжет доброй сотни фотографий из тех, что она сейчас держала в руках, вертелся вокруг двух мертвых тел, лежавших в детской песочнице.

О двойном убийстве она узнала еще вчера утром на общей планерке, что ежедневно проводил заместитель прокурора города, курирующий уголовные дела, и первый вопрос, тотчас пришедший ей на ум, - почему же вчера... вчера, а не сегодня, эти снимки не попались ей на глаза? Но, не успев об этом спросить у Степаныча, она уже нашла ответ - часть фотографий была сделана в морге, а значит - позже. Их общий план был скучен - два голых мужика лежали на столах, рядом. И необычным было лишь то, что этот снимок вообще был сделан, - ведь приглашать в морг фотографов было не принято. И даже те фото, что потом изредка помещали в газеты, - пропал, вышел из дому и не вернулся, разыскивается - чаще всего делались на натуре. Но то, что камера зафиксировала на этот раз... вывела точно и беспристрастно на первый план, было и в самом деле примечательно и даже более того - относилось к разряду экстраординарного и объясняло упомянутый факт.

Несколько композиций были посвящены низу живота! Включая пах. Пахи, как потом, через несколько минут, догадалась Зина, потому что на фотографиях фигурировало два живота. Ну, да, убитых-то - двое, подумала Зина. Животы были подтянуты, мускулисты и, на первый взгляд, очень похожи - у обоих были одинаковые шрамы в правых подвздошных областях: косые, сантиметров по шесть - семь в длину. Просто аккуратная белесоватая полоска, ровненькая и почти незаметная. И три черные точки-родинки, что, будто капельки, "срывались" с уголка рубца у одного из них. Два живота! Два разных тела! Два человека! Теперь - мертвые.

Кажется, такие рубцы остаются после аппендэктомии, вспомнила Зина, значит - оба в свое время болели воспалением червеобразного отростка. Ну и что? Что? А ведь было что-то еще - то, что бросалось в глаза. Некое несоответствие, несуразица. Неопределенное впечатление иррационального. То, что вызывало общее недоумение, тревожило, заставляло думать: эй, вроде так не бывает, что-то тут не так. Что? И снова - одна и та же деталь на двух фотографиях: и на тех, на которых был изображен тот, что с родинками и, конечно, на других. Но вот что - сразу Зина не ухватила. Она посмотрела еще раз. Вернулась к общему плану. Снова взяла в руки две фотографии, чтобы сравнить. Животы. Рубцы. Границы пахового оволосения. Складки мошонок, лежащих меж бедер. Она анализировала каждый квадратный сантиметр каждого изображения.

Собственно, это и в самом деле не выделялось.

Потому что это была деталь отсутствующая, недостающая, минусовая.

В отличие от детали присутствующей, лишней как бы, плюсовой.

- Вот это да-а! Ба, да вот же чего им не хватает! - не сдержав изумление, воскликнула она.

У обоих мужчин отсутствовали половые органы. Точнее, яички-то были, а вот половые члены - отсутствовали. Вот теперь она это рассмотрела. Небольшая ранка - просто черная точка, но на этот раз не родимое пятно, а пересеченная уретра, зияющая мраком своего просвета, и без следов крови даже. Но как била в глаза, как резала и жгла ей взгляд.

Она отложила фотографии в сторону. Она не стала искать объяснений.

"Позже прочту выводы в заключении патологоанатома", - подумала Зина и продолжала смотреть. Несколько фотографий ротовой полости - на этих карточках были видны чужие руки в желтых перчатках. Они сдавливали покойнику щеки, помогая тем самым пошире раскрыть ему рот. Будто для того, чтобы заглянуть туда. Да. Так и есть. А тот инструмент, коим его ухватили за язык и тащили язык вверх, одновременно отводя в сторону, усиливал иллюзию врачебной процедуры.

Зрачок фотоаппарата старался выхватить что-то из глубины. Получилось плохо - то, что лежало в глубине глотки, идентификации не поддавалось, но вот на тех фотографиях, что отображали последовательное извлечение этого предмета, - он был хорошо виден! Пенис! Он, судя по пропорциям, был не большого размера, не сосиска, а, наверное, одна её треть, и кадр, фиксирующий его на ладони, только подчеркивал впечатление о гороховом стручке. И еще одна фотография привлекла её внимание - татуировка на коже у одного из них. Не очень-то полагаясь на свой небогатый опыт, Зина решила, что эта татуировка - не обычная. Не просто рисунок, нанесенный на кожу в одном из полулегальных тату-салоне, как дань старейшему направлению в боди-арте, а такая, что имеет свой тайный смысл, не имеющий ничего общего с эстетическим. Ведь художественных достоинств в этом произведении было не много. Код. Знак различия. Сообщение. Пиктограмма. Под левой подмышкой одного из убитых была нарисована игральная карта. Туз пик. В натуральную величину. Не король, не дама - вот материал для художника, вот где возможность выразить себя выражением чужого лица. Нет. Латинские буквы и сердечки с хвостиком, заключенные в контур. Буквы А - по углам. Это и значило - туз.

"Туз и отрезанный пенис? Нет, это не глухарь, - решила Зина. - Киллер-профессионал, чья задача - физическое устранение человека: конкурента-противника, кредитора, должника, начальника, помощника-подельника, - так никогда не поступит".

Обобщив в этом выводе свежеполученные профессиональные знания и свой личный опыт - производное российского быта: теленовостей и газетных сплетен, кинофильмов и многочисленных романов для легкого чтения, дворовых слухов, разговоров, она спросила: - Степаныч, можно я одну фотку себе возьму? Посоветуюсь с Аристархом.

- Какую? - настороженно поинтересовался старый фотограф.

- А вот эту, с рисуночком. Можно? Аристарху покажу, - во второй раз упомянула она "заслуженного" капитана.

- Ну, что ж, эту - можно. Эта - безобидная. Покажи. И привет Аристарху Генриховичу передай. Он - как? По службе не скучает?

- Со мною - не соскучишься, - самокритично заметила Зина.

- Вот тут ты права, - без тени иронии согласился Николай Степанович.


* * *


Приблизительно в это же время в отделении судебной медицины состоялся другой диалог.

- И вовсе не такой уж зависюк! Согласен? А? В свете новых фактов, - радостно воскликнул Стегин.

- И квитанция. И заноза, - напомнил Засюткин.

- Конечно, и квитанция, и заноза - твоя заслуга! Да что мы без тебя, Петрович. Так - пфук на ровном месте. А ты... Спасибо тебе огромное.

- Спасибом э-э... не закусишь.

- Понимаю, Петрович, понимаю. Обещаю. Будет. Я к тебе еще как-нибудь заскочу. Договорились?

- Договорились, - согласил врач.

Ранения в грудь, что имеются у обоих, это - одно, а вот выстрел в голову - достался одному, рассуждал тем временем Стегин, этот факт сам по себе наводит на мысль о дилетанте. Профессионал нажимает на курок по привычке и по условному рефлексу, и вне зависимости от того - уверен он, нет ли в том, мертв ли, жив ли его "кабан". Ампутировали пенисы! Отрезали, оторвали, отгрызли? Хм. Отсекли! Или хирургическим скальпелем, или бритвой. И после смерти - тогда, когда кровотечение уже прекратилось, а мертвецам давно стало безразлично все. И вложили в рот. Аккуратно и глубоко. Не напоказ. Так глубоко, что у одного из них его вообще едва нашли - небольшой обескровленный отросток практически провалился в пищевод, и только настойчивые попытки Засюткина, питаемые некой долей общей уверенности, что он - там, ну, должен быть там и не где-нибудь еще, непременно, позволили-таки подцепить его зажимом и извлечь.

"Если это заказуха, - пришел Стегин к выводу, - значит, речь идет не о бизнесе, нет, мотивы здесь другие, личные. Месть? Вероятно. Но людей, поступающих следующим образом по отношению к кому-либо, а чаще - к своим близким, много не бывает - значит теперь необходимо еще более, чем показалось изначально, установить личности убитых, а уж зная, кто они... У каждого человека есть свои связи. Каждый ест, пьет, ходит по магазинам, встречается с любовницами или любовниками, покупает одежду, пользуется общественным транспортом, заправляется на автозаправках, платит за квартиру, входит в неё и выходит, сталкиваясь на лестничной клетке со своими соседями, наконец, ходит на работу, иногда или ежедневно. Найдем!"


Второй план.

## Глава 12. О дефлорации


Прошлое: 6 апреля, 1999.

Закрыв за собою дверь, сбросив в передней босоножки, Зина уверенно прошла в комнату, условно именовавшуюся залом, и принялась раздеваться. Она торопилась. Она буквально сорвала с себя легкую кофточку, выскочила из юбки, скинула бюстгальтер и содрала трусики и, раздевшись до гола, ринулась в соседнюю комнату. Там на стене, справа от кровати, на которой спал Пятак, висело зеркало.

Три минуты она простояла перед ним обнаженной, оценивающе разглядывая и свое тело, и результат работы хирургов, - пупок побаливал и чесался, однако, кожа вокруг сережки уже немного отекла - сережка перестала болтаться, и боль постепенно уменьшалась.

Затем, будто бы успокоившись, она прошла на кухню. Там - плотно поела, запив еду пивом. Теперь - ванная. Приняв душ и не вытершись, мокрая, она забралась в постель и, укрыв простынею только низ живота, стала ждать. Прошло шесть часов. Зина, пребывая в стране, что зовется Предвкушением, времени не замечала.

В десять часов вечера домой пришел Пятак.

- Заманчиво, - сказал Пятак, войдя в комнату, - однако - оденься.

- Заткнись. Иди ко мне, - сказала ему Зина по-взрослому.

Пятак медленно расстегнул первую пуговицу на голубой форменной рубашке.

...Сначала он осторожно лег на неё, и она вскрикнула, когда он упрямым настойчивым движением разорвал нежную пленку, разъединяющую их до этого мига.

- Хватит на сегодня. Тебе больно, - попросил он, будто не ей, а ему было больно.

- Заткнись, пожалуйста, - повторила она, - и продолжай.

- Хорошо, - сквозь стиснутые зубы едва успел ответить ей Пятак, потому что возбуждение - волна, цунами, неуправляемый природный катаклизм - уже несло его на рифы.

Он высунул язык и - новая метаморфоза произошла с его телом - язык его стал расти, увеличиваться, будто и в этом его органе возникла эрекция, и вот - уже толстой неповоротливой анакондой он опустился во впадину её пупка и кончиком прикоснулся к их - его и её сердцам. К серебряному значку. И на этот самый миг - именно эта точка её тела стала сосредоточением её жизни. Он слышал, как у неё бурчало в животе, и ему показалось, что он - такой большой, огромный вдруг весь оказался у неё во чреве: петли кишечника оплетали его, а наверху, прямо над ним - хижиной лежал раздутый желудок, перерабатывая брошенные в него, как в сопло кочегарки, продукты-топливо: жареный картофель, сыр, грибы, соленые оливы и прохладное темное пиво - ярый катализатор утилизации. А тем сводом, поддерживающим этот внутренний мир, была, конечно, матка. Она парила с расправленными по бокам крылышками-яичниками.

А он погружался все глубже и глубже - в бездонный водоворот, в туннель, что вел к центру Земли. Он перестал понимать, что окружает его, что происходит. Ад, рай, нирвана и апокалипсис, высший разум, исчезнувшая Атлантида и расколовшаяся Гондвана - все понятия приобрели для Аристарха равновеликое значение - превратились в Ничто.

Похожие чувства испытывала и Зина. И у неё внутри все трепетало и пылало, и эти ощущения - были новыми. Разноцветные треугольники, кружочки, ромбики, лепесточки, как разноцветные бабочки, порхали в голове, а перед глазами плескались волны и бились о лоб, как о камни, но не снаружи, а изнутри. Каждый раз она будто бы погружалась под воду, а в следующий миг - всплывала с зажмуренными глазами, открывала их, едва успев, и тут - накатывала новая волна. Их периодичность, этих приливов и отливов, совпадала с тем неповторимым и таинственным ритмом, что потрясал её тело, но исходил он не от него вовсе - её повелителя, а зарождался где-то вне их обоих, возможно - в Космосе, и совсем не совпадала с биением Зининого сердца, которое билось отчаянно и громко.

Потом - они очнулись.

Пятак поймал её взгляд и понял, она ни о чем не жалеет, напротив, счастлива.

Он поднял ладони и положил на них её по-женски большие и тяжелые груди, словно хотел взвесить.

- Каждая килокаллория - твое нереализованное вожделение, - сказал он усмехнувшись.

- Бархатом кожи дикого зверя... - произнесла она бессмысленные слова и прикоснулась к его груди указательным пальцем и, вычертив у него на груди большую восьмерку, похожую на знак бесконечности, и, не закончив ни фразы, ни мысли, впилась в его сосок своими губами.

Потом она села на него и вобрала его всего в себя, и он удивился этому.

Потом, не дав в этот раз ни ему, ни себе закончить, она повернулась к нему спиной, оперлась обеими руками о его колени и сама заерзала, завертела своим задом.

И он удивился - откуда в невинной девушке столько страсти и умения.

Он смотрел на капли пота, что, как жемчужины, блестели среди белых волосков, покрывающих ямку, чуть ниже поясницы.

А потом он перестал удивляться.


Второй план.

## Глава 13. Карта


1 июня. Вечер.

То, что, на взгляд Зины, было копией игральной карты, воспроизведенной искусным мастером по живому, по мнению Пятака, таковой не являлось. Во-первых, отсутствовала симметрия, что в картах - атрибут обязательный! И если в правом нижнем углу и в центре знаки - символы масти, как родимые пятна причудливой формы, были скопированы безупречно, то в левом верхнем уголке все было неправильно. Латинская буква А, первая от короткого английского слова Аs, размером поменьше, чем аналогичная, расположенная по диагонали, нанесена была не черными чернилами, а выведена фиолетовым цветом, а пресловутое сердечко, насаженное на шип, и вовсе под нею отсутствовало. Зато рядом, то есть на том же уровне, их было целых два. На этот раз - черных. Два больших черных жирных значка. Вот что делало картинку не картой, а чем-то иным.

Пятак задумался. Дефекты техники? Художник начал работать одним цветом - не понравилось. Не знал, как выглядит игральная карта? Навряд ли, кто не знает. А что еще здесь есть необычного? Ага, расположение, сообразил Пятак. Носить татуировку, которая не бросается в глаза? Зачем? Странно. Вот на плечах, на груди, на спине - нормально. Даже те, что на интимных частях тела, и те, для того, чтобы их при определенных обстоятельствах и в строго выверенные моменты видели, лицезрели. Безусловно. А здесь? Хм, под мышкой. Передний контур по среднеподмышечной линии, а задний - по краю подмышечной ямки. При опущенной руке рисунок не виден. Закрыт - полностью! А ведь это - рисунок. Рисунок? Карта. Может быть, и в самом деле, карта? Только не игральная. Нет. Опять не то. Надпись, код?

- Какая у него группа крови, - спросил Пятак у Зины.

Они сидели рядом: она, положив руки ему на плечо и уперевшись в них своим подбородком, на старом диване в его спальне, на том самом, на котором пять лет назад она охотно рассталась со своею девственностью, и вместе разглядывала все тот же снимок.

- Не знаю. А что? Это важно?

- У него вторая группа крови, - пробормотал Пятак. - А у второго?

- Тоже - не знаю.

- Такая же татуировка у второго убитого есть?

- Думаю, нет. Была бы еще одна фотография.

- Ты уверена, что не было, - полувопросительно, полуутвердительно поинтересовался Пятак.

- Ну, да. Уверена. Степаныч мне дал всю пачку. Там было штук триста. Десять пленок. Но больше - ничего похожего.

- Ух, - опять задумался Пятак. - А что же у второго под мышкой?

- Как что? - не поняла Зина. - Что и у всех, наверное. А что?

- Может быть, у него там шрам, рубец?

- Не знаю. Наверное, ничего интересного. Как, к примеру, и у тебя. У тебя там ни-че-го интересного! Кроме твоего запаха.

- А чего хотелось бы? Чтобы у меня там удобно лежал "Макаров", со снятым предохранителем, а весь я был бы агентом 007? - усмехнулся Пятак.

- Нет. Мне хотелось бы, чтобы ты сначала посмотрел на этот рисунок, потом - подумал и, наконец, высказал бы свое мнение - что он означает. Ведь ясно, что не для красоты, - хмыкнула в последних словах Зина.

- Я уже на втором этапе. Я уже думаю.

Зина не обратила внимание на последнюю реплику и серьезным тоном продолжала: - Мне кажется, это знак, обозначающий принадлежность к какой-то тайной организации. Знак положения. Туз! Руководитель! Глава!

- А под ним короли, дамы, валеты, десятки, шестерки?

- Да.

- Так чего же его занесло в детскую песочницу-то. Не понятно. Не укладывается как-то в положение туза-то, а?

- Всякое бывает в жизни.

- А смерть - у каждого. Я имею в виду, что у всякого в жизни неминуемо случается то, что она заканчивается, но... Зинуля, не усложняй. Конечно, в блатной среде символика популярна до сих пор - эполеты, погоны, Сталин на груди, голая девка на пузе, но среди серьезных людей подобные детские развлечения в последние годы не в ходу. К тому же эта татуировка отнюдь не кустарная и не времен оных, а сделана недавно, машинкой, и возможно даже - временная. Перманент. Впрочем, последнее - уже не имеет значения. А то, что ты напридумала: тайные общества, карбонарии и масоны - ну, да, в некотором роде этот человек принадлежал к одному из таких. Только вот, конечно, никакой он не туз.

- Почему?

- А потому, что он её не показывал, а скрывал. А ты и впрямь становишься сыщиком. У тебя появляется нюх.

- Ну, и когда же ты на мне женишься? - перебила его Зина. - Я уже стала сыщиком. Получила звездочки. Скоро начну получать ранения.

- Да что это ты все об одном и об одном? - притворно обиделся Аристарх. - Пять лет задаешь один и тот же вопрос.

- Неправда. Не пять. Года три.

- Три года? Помню, три года назад и тоже - летом был у меня похожий случай...

Но случай из практики Зина слушать не стала.

- Черт с тобою, иди ко мне, - произнесла она тихо.


- Что? - переспросил Пятак. Они снова вернулись к обсуждению значения странной татуировки.

-Эта татуировка что-то скрывает.

-Правильно. Что?

-Вот и расскажи-ка, - притворно рассердилась Зина. - А то - все я да я, я - раскопала, я - подумала...

- Ту, что была раньше.

- Раньше чего?

- Раньше, чем была сделана эта.

Зина смотрела на Пятака, широко раскрыв глаза.

- Понятно, - протянула она. - А ты сам понимаешь, какой несешь бред. Ту, не эту. Раньше чего? Самой себя! Думаешь, нормальный человек разберется в этой тавтологической белиберде? Объясни по-человечески!

- Хорошо, - усмехнулся Пятак, - объясню. Но сначала повторю, чтобы ты уловила в моих словах смысл. Эта татуировка, как я думаю, нанесена поверх другой, той, что была сделана раньше, и таким образом скрывает её.

- Наконец-то! Объяснил! Связал-таки междометия словами. Значит, нынешний рисунок - это что-то вроде черного квадрата Малевича. Что там было нарисовано раньше - неизвестно. Похабщина. Просто матерное непечатное слово? Или таинственный орнамент. О, догадалась, он, наверное, из племени майя. А разве татуировку нельзя было удалить? - спросила она, снова став серьезной. - Зачем её скрывать. Зачем подобная маскировка? Её через таможню не везти. Исторической и художественной ценности в ней, я уверена, не было.

- Удалить, разумеется, можно. Но останется след - рубец, шрам. Непременно останется. И этот знак будет еще красноречивее.

- Значит ты знаешь, что там у него было изображено? Или написано? Да? - Зина пристально посмотрела ему в глаза, пытаясь разобраться, шутит он с нею или нет, верна ли её собственная догадка, нет ли.

- Догадываюсь. Группа его крови. Вторая. Вот эта буква А, как раз и значит - вторая.

- А почему А - означает вторая? - с удивлением перебила его Зина. - Ведь она первая буква алфавита.

- Первая группа обозначается нулем. И не спрашивай меня почему! За буквой, дублируя её, обычно следует цифра. Второй группе соответствует римская двойка.

- Слава Богу, что не тройка!

- С них, с докторов, станется, - рассмеялся Пятак, - кроме того, фиксируя группу - где бы то ни было, и на коже, я думаю, тоже - всегда указывается резус-фактор. Он бывает плюс или минус. И вся эта пропись теперь - вот за этими жирными пиковыми сердцами. Видишь, их тоже два. Это потому, что за одним, все, что там было нацарапано, - не уместилось. И расположены они рядом, а не под буквой. Так на картах не бывает. Никогда.

- Ну и хорошо, что группа, - возразила Зина. - Удобно. Если несчастный случай, ранение, кровотечение. Зачем её прятать, раз уж она есть? Не понимаю.

- А у тебя есть?

- У меня - нет. Сам прекрасно знаешь.

- Знаю. И у меня - нет.

- Знаю. Нет.

- Ну?

- Что ну?

- Поняла?

- А-а, - протянула Зина, - что-то я слышала. Сейчас, сейчас, вот что-то вертится в мыслях.

- Давай, думай, - весело, одобрительно сказал Пятак. - Наверное, уже горячо.

- Поняла! Как в войну - в войсках SS? Так он что, эсэсовец? - спросила Зина, сама немного ошарашенная вырвавшимся вопросом.

- Группа крови под мышкой по-прежнему у тех, кто рискует. У бойцов спецподразделений - из ВДВ, из "Альфы", "Варяга", "Омеги", у разведчиков из ГРУ. Эти организации посерьезнее, чем блатное сообщество. И, разумеется, уйти из подобной конторы - проблема сложная. Просто так они никого не отпускают, - для пущей убедительности своих слов Пятак даже погрозил пальцем. - Теперь ясно тебе, зачем скрывать то, что вроде бы и так незаметно?

- Ясно, - неуверенно ответила Зина. - Откуда ты все знаешь?

-Я - старше!

-А.

-Я, пожалуй, на днях загляну к Петровичу. Сам на этих скопцов посмотрю. За что их так? Как ты думаешь?

-Брось. Зачем тебе? Не твое дело. Не лезь в дерьмо. Я ведь так - без тайных мыслей показала тебе рисунок. Вроде любопытный. Не более. Предлог, чтобы зайти к тебе, - призналась она.

Он мягко улыбнулся: - Любопытно. Вот именно! Заодно и про группу крови уточню.

- Ох, - охнула Зина по-бабьи, словно что-то предвидела. Неприятности.


## Глава 18. День третий. Прогулка, свидания


1.1. Прогулка

23 июня.

"Двое суток, - считала Светлана, - здесь! В городе Зеро! Как я очутилась в нем? Какие повороты моей судьбы определили мое присутствие тут? Чья воля отправила меня сюда - не знаю. Но не уйти, не сбежать из сгустившегося, сжавшегося пространства, из времени, скатанного в комочек, из мира, что скользит по перекрученной ленте Мёбиуса. Меня не отпускают... Наверное, этим и отличается Город от Замка - в Замок не попасть, не проникнуть, и потому - он милосерднее. Его окрестности не лабиринт, а просто дорога. Свернуть с неё на обочину, в кювет - и Замок отпустит. Город - никогда. Он всасывает в свое нутро и переваривает до косточек. Я - в Городе. Меня кормят, экономя на моем содержании: хлеб, каша, компот. И я живу - пока не умерла. Но мое тело, способное родить и - банально и грубо - удовлетворить, никому уж больше не нужно. Я - та загнанная кобыла. А загнанных лошадей пристреливают, не правда ли? Правда. Пристрелите меня. Двое суток, тягучих и липких, как размазанное дерьмо".


Больница - не гостиница и не санаторий. Единообразие в ней отсутствует. На одном этаже есть цветной телевизор, на другом - нет, зато там одуряюще пахнет столярным клеем новая мебель. Перестеленный линолеум - и тоже есть чем гордиться заведующему отделением. На этаже поскромнее - свежие шторы на окнах и горшочки с цветами. Но не эти различия составляют главное. Каждый этаж населен непохожими людьми. Больные, исковерканные по-разному, как расы и национальности, - их отличительные признаки зависят от недуга.

Вот и Светлана придумала себе развлечение - она путешествует.

Она отправляется в путь!

Седьмой этаж. Её. Он заполнен одногрудыми женщинами: наклон в сторону её отсутствия означает, что операцию выполнили недавно, а если позвоночник привычно искривлен в сторону противоположную, в здоровую, в сторону оставшейся груди - значит давно. Потому что осанка меняется в результате действия веса - веса молочной железы. Только те, у кого их две, не замечают его.

"Великий фантазер Марко Поло описывал амазонок, отсекавших себе грудь, чтобы удобней было натягивать тетиву лука, совсем не так. Наверняка, не так. Хм", - горько усмехается Светлана.

Седьмой этаж - Светланина гавань.

На шестом этаже её встретил устойчивый, постоянный, пропитавший обои и дерматиновую обивку кресел и потому все-таки менее отвратительный, переносимый запах кала. Там лежат те, у кого болен желудок. Или кишечник. Или поджелудочная железа. Или печень. И заживает ли рана под аккуратными швами или неистово и неудержимо сочится лимфой, серозной, гноем - все равно, ведь каждый миллилитр пространства насыщен этим запахом - тусклым, неприятным запахом испражнений и болезни. Она стремительно уходит, чтобы тут же очутиться на четвертом...

О, ужас, эта "территория", оказывается, населена детьми! Нет, они уже не дети, пришла ей в голову ошеломляющая мысль, просто невзрослые, малолетние больные создания. Среди них - и худые, и по-нездоровому толстые, одутловатые, с белой кожей - белее белил, и с желтой кожей - симптомом печеночной недостаточности, и с синей - признаком гипоксии, и с искаженными страданиями лицами, и с лицами без выражения (у тех, кто уже навсегда устал), и с лицами, деформированными опухолями, растущими изнутри: из носоглотки, из придаточных пазух, из мозга. Захотелось закричать - "о-о-оо". И с воплем, что, просверлив ей мозг, так и остался внутри неё - "несправедливо, несправедливо", Светлана убегает. А вслед ей по коридору разносится плач. Негромкий, без надрыва, обессиленный. И - смех. Неожиданный. Неуверенный. Лучистый.

Четвертый этаж - детский сад.

На третьем этаже её поразили люди в париках. Или - без них. Лысые. Ну, может быть, не совсем, а так, с легким намеком на что-то. Эдакий несерьезный пушок на обнаженном черепе. Впрочем, некоторые женщины носили косынки. А мужчины? Они были строги в своем облысении и не беспокоились. И, еще не понимая того, что она подметила, Светлана догадалась: облысение - результат лечения.

"Лысые мужчины? Это Ничего. Но лысые женщины, лысые, как... - сравнение она не подобрала, но, оглядевшись, подумала: - А в целом - здесь совсем не страшно. Даже мило. Спокойно и чисто".

Она присела на диван, стоящий в холле. Ей требовалось время пережить то, что она только что видела этажом выше.

"Всего несколько минут, - подумала Светлана, - и пойду дальше".

Несколько пациентов, рассредоточившись полукругом по креслам и стульям, смотрели телевизор.

Она бросила взгляд на экран: "Ха, комедия! Эдди Мёрфи! Ха-ха".

Но неясное беспокойство вдруг коснулось её. Сначала - легким ветерком, потом... Светлана с некоторым удивлением ощутила, что ей становится жутко неуютно. И непонятно почему. Но это неизвестно с чем связанное чувство набирало силу и вскоре стало столь сильным, что заставило её на время позабыть о детях. Она закинула ногу на ногу и задумалась - что-то происходило. Здесь. С нею ли? Со всеми? Что? Она все еще не понимала. Как удар молнии, шок, выстрел - до неё дошло: вокруг неё никто не смеялся. Даже не улыбался.

"Эдди Мёрфи! Это же смешно! Товарищи", - захотелось воскликнуть ей. И волна тоски, словно нагуляв в открытом море мощь течений, вобрав в себя силу приливов и прибоя, обрушилась на неё, сбивая с ног.

Третий этаж - косметический салон: новые прически, маски на лицо.

"На второй этаж и пусть он станет последним в моем сегодняшнем путешествии, - решила Светлана, - загляну ненадолго и вернусь к себе. Как раз - к обеду".

Но и там она задержалась - застыла, замерла посередине длинного и, по обычаю больниц, темного коридора. Не обращая внимания ни на кого, а только - на них. Ей показалось, она попала в фильм, да, в дурной фильм ужасов. И вот её окружают монстры! Нет, конечно, люди, пациенты, но... Она поймала себя на мысли, что несколько - ах, всего-то несколько - приковывают её внимание, и что ведет себя она неприлично, как подсматривающий подросток, как импотент-вуйярист, как "последняя дура", наконец, но - не могла себя перебороть. Секунды, минуты... Сколько? Наверное, минут двадцать она смотрела на человека без носа. Поймав её бесцеремонный взгляд, он молча склонил голову и скрылся в палате. Откуда-то из глубины отделения, словно ждал именно её, появился человек без нижней челюсти. В правую ноздрю его носа была вставлена длинная пластиковая трубка в палец толщиною. Её второй конец прятался за воротник его запачканной рубахи, а из шеи, которая начиналась сразу же от верхней губы, торчала еще одна трубка, металлическая - она отливала серебром и казалась механическим разъемом к источнику питания, её основная длина была спрятана в его горле. О-о, Господи, да ведь у него не было половины лица! И он исчез, промолчав в ответ на её взгляд, лишь зло посмотрев в её сторону. "А умел ли он... а мог ли он говорить?" - подумала Светлана с тоской. В следующее мгновение она очутилась в центре бесконечного хоровода. Как тени, мелькали силуэты. Их уродливые, обезображенные до гротеска лица, и, в то же время, серые, худые, с запавшими щеками и распухшими губами, со следами подсохшей слюны и слизи под носом, на подбородке, на воротничках сливались в один фантастический образ, в единый усредненный образ, не принадлежавший ни мужчине, ни женщине, и ни человеку вовсе: отекшие веки и глаза, такие, что только уколи - и из них тут же и под напором брызнет струя гноя, и обольет, и намочит; распухшие носы под черными кляксами меланом - как прогнившие грибы; рассеченные, перекроенные губы; рубцы, что странгуляционными бороздами пересекали высохшие шеи.

"Сколько их? И не сосчитать, - лихорадочно думала она. - Десять, двадцать, тридцать? Или больше? Но почему я не могу убежать, а стою завороженная? Ах, фестиваль уродов и уродцев, живая кунсткамера, достойная лицезрения здоровых, чтобы те смогли оценить всю прелесть и гармонию здорового тела. Мир, где безобразное - правильно, а прекрасное - не существует вовсе. Хватит!"

Второй этаж - кинематографический.

2.1. Свидание первое

Лифт, дрогнув и натужно прогудев, остановился и раскрыл свои двери.

"Седьмой этаж - моя остановка", - в последнюю минуту вспомнила Светлана и едва успела выскочить. Вслед за нею вышел еще один пассажир. Светлана непроизвольно обернулась. В какой-то момент ей показалось, что мужчина, точнее, больной, последовал именно за ней. Среднего роста, худощавый, но не хилый, а, скорее, поджарый. По его спокойному лицу и осанке нельзя было определить, чем же он болен. А в его глазах, когда Светлана единожды поймала его взгляд, читалось живое любопытство. А он уже прошел мимо, направляясь в тот конец коридора, где были расположены мужские палаты.

Показалось. И она, поглощенная своими раздумьями, тут же позабыла о нем.

"Как это странно звучит: мое отделение, моя палата, моя койка. Палата - дом, койка - супружья постель", - размышляла она, пока шла по длинному больничному коридору: мимо сестринского поста, мимо ординаторской, мимо столовой, дальше - домой.

А Сеня Морковкин - именно на него обратила внимание Светлана, выходя из лифта, - больницы любил. Сеня любил негромкий гул, царивший в поликлинических холлах, когда соседи по стулу в длинном ряду вдоль стены говорят приглушенно и таинственно, а их мысли, которые Сеня читает, как по книге, в липком тумане, в ядовитых влажных испарениях, в холодной слепящей пурге, сбивающей с дороги. Сеня Морковкин больницы любил. Ему нравилось слушать страшные рассказы про больных, доведенных до смерти людьми в белых халатах, выполняющих свой долг недобросовестно и коварно. Он млел от семейных, почти рождественских историй про злых невесток и добрых снох, про внучат, сдающих кровь для своих дорогих "бабушек-дедушек", и про других - бессовестных, бросающих в беде своих престарелых родителей за ради нищенской выгоды: освобождающейся квартиры-холупы. Он прислушивался к советам, исходившим от людей опытных, лежавших в разных больницах, в отделениях различного профиля. Все это ему нравилось, потому что сам он был отменно здоров, в больнице никогда не "лежал", а только - работал.

Да, профессия у Сени Морковкина была редкая. Он был больничный вор.

Вором он стал давно - в юношестве отсидел два года за кражу автомобиля - "жигулей-копейки" и больше не попадался, а по больницам начал работать года три назад. С того времени экспресс его жизненного успеха неизменно катил в гору, все выше и выше, туда, где теплее солнце и чище воздух.

Переодевшись больным: облачившись в широкие спортивные брюки с лампасами, накинув на подтянутый корпус клетчатую фланелевую рубаху и приклеив под неё к своему обнаженному телу квадратный лоскут марли - повязка на теле была непременным атрибутом маскарадного костюма, - наложенной по всем правилам, отчетливо различимой через тонкую хлопчатобумажную ткань рваной майки, - он вливался в больничное сообщество естественно и натурально. Он выходил из-за угла... Он скрылся за ним лишь секунду назад, чтобы, прячась там от легкого ветерка, раскурить свою "последнюю" сигаретку, или выныривал из кустов, словно только что справил малую нужду, и, как ни в чем не бывало, через парадный вход, по мраморной лестнице в четыре ступени проходил в здание... региональной клинической онкологической больницы, например, и, потерявшись там среди тысячи людей, из которых половина считалась - больными, а половина - вот удивительно - здоровыми, начинал работать. О, конечно, Сеня работал не только в этой больнице, нет, но - а вот это правило он соблюдал строго - только в крупных, многокоечных больницах. Таких в городе было шесть. От силы семь. Появляясь в отделении, он легко выдавал себя за пациента... из другого, соседнего отделения. Иногда он разыскивал своих знакомых, что тоже было естественно, иногда, не скрывая праздного интереса, объяснял свое посещение любопытством. Часто, а точнее, почти всегда, он довольно близко знакомился с кем-то из страждущих и потом искренне сопереживал своему новому товарищу, и - удивительная черта его характера - это не мешало ему при возможности знакомца обокрасть. Перекуры и болтовня, ожидание "за компанию" у перевязочной, у процедурной, в палате, ожидание, заполненное больничными сплетнями, слухами, пересудами - вот что приносило Сене в среднем по пять-семь сотен за полный рабочий день. Нет, не в среднем, а как минимум.

Купюры извлекались из портмоне и кошельков, небрежно разбросанных по тумбочкам, - больные, чьи умы были поглощены иными мыслями, о деньгах думали мало, вспоминали редко. Места их хранения перепроверяли непостоянно. Нередко об исчезновении небольшой суммы денег - в сто, двести рублей - жертва кражи догадывалась только через несколько дней, когда деньги, потраченные на минеральную воду и сигареты, неожиданно складывались в сумму на порядок больше.

- Вот, суки! - выкрикивал вдруг кто-то из обитателей палаты и, переполненный негодованием, вскакивал и тут же, морщась от боли в ране, о которой он на миг позабыл, осторожно опускался на мятую простыню.

- С-суки-и, - второе восклицание звучало обычно удивленно-жалобно, прося о сострадании, о соболезновании: - Суки-и-ииии.

Порой Сене везло. Точно просчитав время, вычислив момент, когда тот или иной врач получал подпольный гонорар, он проникал во врачебный кабинет и буквально в течение нескольких секунд ухитрялся экспроприировать часть суммы.

Выманить доктора из кабинета и на непродолжительное время отвлечь - было совсем не сложно. Достаточно было позвонить по внутреннему телефону на сестринский пост и в резкой спешащей манере сообщить, что доктора-имярек срочно приглашают в операционную.

(- Павла Андреевича - в операционную! Срочно. Да, в пятую!

- Поищу.

-Не - "поищу", а передайте! Срочно!)

В девяноста девяти случаях из ста приглашаемый хирург тут же бросал все остальные дела и направлялся в оперблок. Выяснить в последующем, кто звонил, не удавалось никогда, что, само по себе, не вызывало никаких подозрений. Что-то перепутала сестра или санитарка. Поспешили, позвали, а затем - передумали. За то время, пока наш имярек поднимался на девятый этаж, изменилась ситуация по ходу операции. Правдоподобных вариантов объяснения такого ложного вызова было предостаточно, а пререкание и ругань побеспокоенного доктора и его оппонентов, находящихся в тот момент в операционной...

(-Кто же звонил?

-Сестра-анестезистка, наверное.

-Анестезистка, значит. Ах, операционная сестра? Но она уже вышла?

-И вовсе не она, а девочка-санитарочка, но она только что спустилась в лабораторию, вот вернется - спросим. А кто брал трубку?

- Не знаю.

-Вот именно.)

...давали Сене лишних пять минут. И тогда заработок одного дня удесятерялся! А иногда и та сумма, которая получалась от умножения среднего на десять, в свою очередь, удваивалась и утраивалась! Но самым замечательным было то, что довольно часто об этих "потерях" не имели представления и сами потерпевшие. Деньги, пройдясь по короткой цепочке: больной - врач - вор - из рук в руки, из кармана в карман - обычно не пересчитывались. То есть - не пересчитывались они докторами. Им на это не хватало времени. Потому что на сцене - оперативно, как спецназ - появлялся Морковкин. И всегда Сеня носил повязку. Будучи психологом, не по образованию, по природе ума, он твердо знал, что тень подозрения не падает на больного человека. Не падает - и всё. По бытующему представлению совесть этих несчастных - прозрачна. В силу каких логически обоснованных причин такой человек не может украсть? Вот каких: страдали от Сениного "мастерства" в подавляющем большинстве люди больные, а с точки зрения слабого - он всегда жертва сильного. А кто есть сильный по отношению к больному? Разумеется, здоровый. И получалось, что мнимая Сенина болезнь, а недуг он обычно играл тяжелый, однозначно выводила его из-под подозрения. Ведь для каждого русского юродивый - святой.

(Да, логика. Да, психология. Менталитет. Родина, наконец, Россия!)

Но и это были не деньги, а развлечение и праздник общения.

После обеда он выходил из больницы будто бы на перекур, прогулочным шагом доходил до угла здания (как вариант - до кустов, до мусорных баков, до прибольничной автостоянки) и... и через тридцать секунд вновь появлялся в поле зрения, но уже превратившись в респектабельного человека средних лет. Дойдя до машины, без стеснения припаркованной у стены больницы, он не спеша и удобно усаживался, пристегивался ремнем безопасности и аккуратно отъезжал.

2.2 Свидание второе

Он без стука влетел в палату и, не поздоровавшись, спросил: - Эрбеле - кто? Светлана отчетливо ощутила, как она вся съежилась, уменьшилась: как ушла в плечи голова, как непроизвольно прижались к животу коленки, а грудь - её полная грудь распласталась, упала.

- Это - я, - робко сказала она. Он не понравился ей сразу! Еще до того, как он присел на край кровати, бесцеремонно рассматривая её своими глазами без верхних век. Она поймала себя на этой мысли и тут же опомнилась: "Что со мною? Мне что, спать с ним? Нет! Он не обязан нравиться мне. Неужели дело во мне? Да, похоже, я начинаю приобретать новый менталитет, новую психологию - психологию больной".

На вид ему было лет тридцать пять, тридцать семь - круглое лицо, топорщащиеся усики, жадные глаза с азиатским разрезом и проплешина в центре головы, среди черных, будто бы густых волос, и весь какой-то лоснящийся, как жирный плов.

- Вы - Светлана... - он замешкался и, прежде чем назвал её по отчеству, посмотрел на обложку истории болезни, которую держал в руках, - ...Борисовна?

- Да, это я. А вы мой лечащий врач? Два дня вас жду, - добавила она с долей сарказма.

- Артем Викторович Стукачев, - произнес он бодро, не обратив внимание на её замечание.

- Здравствуйте, - сказала Светлана, стараясь теперь показаться приветливой.

- Уху, хорошо, - протянул он, оценивающе всматриваясь в неё.

И она услышала, что он подумал в ответ, как подумал... Впрочем, все было написано у него на лице. И третья волна неприязни захлестнула Светлану. Но и в этот раз она с нею справилась. Она представила, как он, этот молодой доктор, заботится о ней, как после операции: она - страдающая, исковерканная, беспомощная - выброшенная на берег рыба, лежит, выпростав из-под одеяла тонкие руки и приоткрыв грудь, а он поправляет торчащий из неё мочеточниковый катетер. Ей стало смешно, и она улыбнулась: "Еще и влюбится в меня? А что? Запросто, я - прелестна. Как же я поступлю тогда?"

Врач и больной? Больная? Она, кажется, слышала подобные истории. Врачи влюблялись, женились. И - наоборот. Выздоровевшие женщины бросали семьи, чтобы броситься в объятия человека, оставившего на их телах шрамы. Легенды и мифы. Пожалуй, она в них не верила.

"Ну, не этот, так другой - тот, кто трогал её печень, и яичники, и матку, и желудок, и поджелудочную, и назначал клизму, и собственноручно спускал мочу, потому что у неё в послеоперационном периоде развился парез мочевого пузыря, например, и ежедневно сдирал с её кожи пластырь, заглядывая под салфетку, скрывающую рану, и, заодно, на её голый лобок, покрытый трехдневной щетиной, доктор, кто видел её вот такой - испуганной, грязной, жалкой, с газами в кишечнике и мешками под глазами, с трубками и дренажами, торчавшими из её живота, её, испускающую гной, лимфу, кто познал в ней все - все органы и отверстия, изучил все изъяны... Да чтобы влюбился? Боже упаси! Избави! Ведь это патология, паранойя, - решила Светлана. - Так не бывает".

- Значит, вы - Светлана? На что жалуемся?

"Сколько раз я слышала этот штамп в плохих фильмах про хороших врачей, - подумала Светлана, - про тех, кто самоотверженно жертвует собою и сдает свою кровь. Триста граммов для страждущих. Ах, сколько раз! И каждый раз мне хотелось спросить... Ну, а почему же нет крови на станции переливания? Почему за неведомой, практически только что изобретенной вакциной надо гнать по тундре и лететь на вертолете, преодолевать перевалы (и кто-то ведь обязательно срывается в пропасть, но до него нет дела по простой причине - он не Герой) и переплывать реки в разлив, почему? Почему того, кто умеет оперировать, нет рядом, а, наоборот, он всегда оказывается далеко. И вот, надев сапоги с ботфортами, он прет в них через лес и обязательно под дождем, и обязательно с фонариком, у которого обязательно сядут батарейки. Почему никого и ничего нет в нужном месте и в нужное время? Почему битва за здоровье каждого и населения в целом, как перманентная битва за урожай? И перекручивает в своей мясорубке еще с десяток смежных жизней. Почему?"

- На что мы жалуемся? - спросил он.

- То есть "я"? - переспросила Светлана.

"На свою смерть, что притаилась под полою вашего халата, как враг в засаде, и волочится за вами по коридору, затирая кровавые отпечатки больничных туфель, да, на смерть, что витает надо мною здесь, в этой палате, уж третий день кряду, дыша мне в лицо тяжелым перегаром, а когда я сплю - без стеснения, приблизив свое лицо к моему вплотную, всматривается в мои черты и, прищурив свои глаза, цинично оценивает румянец на моих щеках. Вот на что я жалуюсь", - не сказала она.

- Боль в правой груди, - ответила она лаконично.

- Так, хорошо-о, - протянул он, - и когда заболели? Когда появилась боль? Когда обратили внимание?

- Обратила, когда появилась боль! Это же боль! Болит! Понимаете? На это - обращают внимание! Два месяца назад.

- Так, так. Обратились, естественно, только сейчас? В первый раз!

"И обратилась два месяца назад, - возразила Светлана, но опять не вслух. - Я заболела в апреле. Два с половиной месяца назад. Именно тогда у меня появилась вот эта... Я подумала - гематома, оказалось - опухоль. Два месяца, а кажется - год, десять. Нет, не то. Кажется, что началась совсем другая жизнь. Новая жизнь. Следующая. Как у кошки. Да, точно. Знать бы только, какая по счету?"

- Да, в первый, - сказала она твердо.

- Чем еще болели?

- Ничем не болела. К врачам не обращалась.

- Хорошо. Разденьтесь. Я посмотрю.

- Раздеться? Как? Совсем?

- До пояса. Сверху, - уточнил он зачем-то.

- Встать или лечь?

- Встать. Если потребуется, ляжете.

"Не прозвучало ли это двусмысленно? Нет. Он говорил машинально, не задумываясь. Он сказал бы так и столетней старухе, и мужчине. Почему "люди в белых халатах" обращаются с одетыми в обычное или еще хуже в больничное, или вовсе не одетыми, а раздетыми - вот как она в этот момент, с эдаким снисходительным превосходством, словно остальные - дети, кретины или заключенные? А? Почему? - задумалась Светлана и тут же догадалась. - Они мстят! Да! За свою профессию! Художник или поэт, напиваясь до безрассудства, демонстрирует свою независимость, а люди в униформе - обезличенные этим признаком, уравненные и зависимые им, способны демонстрировать только свое право".

Она встала, скинула халат и осталась в трусах и лифчике.

"Белье на мне, пожалуй, слишком дорогое, - пришла ей в голову мысль, - и хотя я уж с десяток раз раздевалась перед разными докторами, но в этот раз, вижу, он обратил внимание... С каким интересом рассматривает мой кружевной темно-зеленый с черными и лиловыми отливами бюстгальтер и такие же трусики, не скрывающие ягодичных мышц. Да, Нинна Риччи! Но - ах, о чем же я думала, одеваясь? О чем-то особенном? - Она тут же вспомнила о чем. Еще до завтрака, вернувшись из туалета, она содрала с себя вчерашние трусы и выхватила из пакета, где лежало её белье, первое попавшееся. - Ну, конечно, об отвратительном сортире, о чем же еще! Ах, туалетное раздражение. Всего лишь. Двое суток приходится ходить в грязный больничный туалет, и каждое такое посещение - стресс. Как удар. Как изнасилование. А все-таки... Что думает обо мне Стукачев?"

Не расстегнув лифчик, она разом вывалила свои груди над тонкой полоской кружев. Но он отрицательно покачал головой.

- Снимите. Необходимо снять, - начал он настаивать. - Так - смотреть не буду.

- Почему? Ах, хорошо! - резким движением она передернула лифчик по периметру, переводя застежку вперед, - пожалуйста!

Она стояла перед ним и, пожалуй, впервые, ну, может быть, с юных девичьих лет, чувствовала неловкость за свое обнаженное тело. Захотелось прикрыться. Хотя бы ладонями. Хотя бы соски. Противоборствуя этому глупому чувству, она расправила плечи, разогнулась в пояснице - и враз стала выше на целых два сантиметра, а её груди, отвечая остальному телу, колыхнулись мягкой волной в сторону врача.

И он опять поднял глаза и посмотрел...

Наконец, он приступил к осмотру. Она даже почувствовала облегчения в тот момент, когда одна его рука, раскрытая в ладони, легла под грудь, подхватила её, как наполненный шипучим вином бокал, а второй - он нежно провел по коже сверху вниз, плавно следуя по ровной покатой линии холма.

"Уф-ф! Почти приятно", - подумала она и вдруг...

В следующую секунду его пальцы жестоко надавили на женские ткани...

Он мял её груди, как тесто, и ей казалось, что он просто мял их, получая от этого удовольствие. А в тот момент, когда его пальцы нашли опухоль, она не сдержалась и охнула от боли.

- Тю, тю, тю, - сказал он в ответ на Светланин возглас, и это означало: "так, так, так"

И продолжал двигаться по её груди, словно старался взбить твердое замерзшее масло.

Но он ошибался. Её плоть отнюдь не была замерзшей. Она была живой и горячей. Через минуту она не выдержала.

- Мне больно. Хватит, - произнесла она, но не жалостливо, а будто приказала - подняла глаза и посмотрела на него в упор.

- Я вижу, я все вижу, - ответил он ровным тоном и напоследок сильно надавил ей где-то под мышкой, и она сама почувствовала, что и там - и там что-то не так - о, ужас!

- Можно мне одеться?

- Да. Хотя, нет. Ложитесь, посмотрю живот.

Живот, заслуживающий внимания, он осматривал бегло, но продолжал тем временем расспрашивать её: - Лекарства все переносите? Кровь вам когда-нибудь переливали? Венерическими заболеваниями страдали, страдаете? Гормональные препараты принимали? Нет?

- Нет.

- Нет?

-Да нет.

-А контрацептивы?

-Нет.

-Месячные?

-Что?

-Как?

-Что как?

-Регулярные, обильные? Теряете много?

- Да буквально две тысячи баксов каждый раз.

Он не улыбнулся: - Без нарушений? Когда закончились последние?

- Неделя прошла.

- Хорошо. А, вообще, сколько беременностей, сколько абортов?

Вопросы сыпались один за другим, и Светлана опять разозлилась. Она-то думала, что уже исчерпала в себе эту способность, что умеет теперь относиться к бесцеремонности врачей хладнокровно. "Ты еще спроси, с кем сплю", - едва она успела так подумать, как он, к её безмерному удивлению, спросил: - Половой жизнью живете регулярно? Сколько раз в неделю?

- Чего? - не веря своим ушам, переспросила она. - Чего? Оргазмов, партнеров, спринцеваний?

- Половых партнеров, например?

- Четверо, - огрызнулась она.

- Немного.

- Да, не заладилась ночка. У мужа порасспрашивайте, он - расскажет.

- Понимаю, вы шутите.

- Шучу? В историю болезни загляните! Замужем! - повторила она раздраженно и поняла, что вот-вот сорвется, и стиснула зубы.

- Ну, это разные вещи, - протянул он с издевкой. - Я имею в виду брак и половую жизнь. Понял, понял, живете... А что, ваш муж не обращал внимание на это уплотнение?

- Нет, не обращал. Объяснить, почему ему было сложно обратить на это внимание? Может быть, показать как...

Она заметила, с каким любопытством прислушиваются к их беседе её соседки по палате, как исподтишка поглядывают в их сторону, и ей стало смешно.

- Нет, не надо. Это, пожалуй, сейчас лишнее, - нимало не смутившись, ответил Стукачев.

И она вдруг - еще не понимая сама чем - насторожилась.

- Ла-адно, - протянул он, - вижу, что устали. Нам осталось выяснить еще кое-что, но этим займемся попозже. Я приглашу. Позже.

С этими словами он повернулся, как-то исподлобья и по-быстрому окинул взглядом палату, будто проверил, не подсматривает ли за ним кто, и вышел.

Светлана, как была в трусах и без лифчика, села на край своей кровати и постаралась успокоиться. Все-таки она чувствовала и смятение, и волнение - и вроде не первый осмотр, не первый разговор, и ничего нового и страшного она не узнала, но некая недосказанность и скрытность, и ощущение того, что взглядом своих маслянистых поросячьих глазок он давал ей понять... Что?

"Ах, не знаю что", - ответила она себе, но впечатление неприятного, чего-то настораживающего, сохранялось в ней и после его ухода. Она потянулась к своему бюстгальтеру.

Не прошло и десяти минут, как в палату заглянула сестра и объявила, что доктор Стукачев вызывает к себе Эрбеле. Как и обещал.

- Иду, - ответила Светлана.

В кабинете он был один. Она почувствовала запах коньяка.

"Значит, он выпил только что, зная, что я зайду, десять минут назад его дыхание было иным", - удивилась Светлана и в который раз обратила внимание на его липкий, ослизняющий взгляд.

- Да? Слушаю вас, - произнесла она первой.

Сейчас он был без белого халата. Бросались в глаза разводы пота под мышками - как темные контуры крон деревьев, опрокинутых вниз, на легкой хлопчатобумажной куртке. Через тонкую ткань штанов светло-голубого цвета просвечивали черные плавки. Была видна грудь...

"По-женски припухлая и безволосая, как у всех, в ком есть примесь азиатской крови, наверное, татарской", - машинально отметила она.

Он встал из-за стола и, направляясь к ней, а между нами было расстояние в три, четыре шага, коротко бросил: - Разденьтесь.

- Но вы только что смотрели меня, - возразила она, вложив в эту фразу столько сарказма, сколько смогла в ней разместить, не помяв её. - Забыли?

- Разденьтесь, - повторил он настойчиво. - Кое-что требуется уточнить!

И, будто загипнотизированная... Чем? Его униформой, конечно же. ...И все еще не веря в происходящее, она скинула с плеч халат.

- А-а, лимфоузлы, знаете ли, посмотреть... забыл размеры, - бессвязно пробормотал он, приближаясь к ней, вытянув вперед руки.

Она попыталась посмотреть в его глаза, и, когда на мгновение ей удалось поймать их... нет, не взгляд, а лишь его тень, черная волна страха вдруг накатила, накрыв собою её всю: задрожали её губы, сами собой закрылись глаза, сжалась в комок матка, давя на купол влагалища, рожая последнюю ироничную мысль: "Неужели меня хотят трахнуть?"

И она провалилась в пустоту, а когда вновь вынырнула на поверхность, ярко-оранжевый свет заливал собою все вокруг и резал глаза.


Она остро почувствовала, как границы пространства раздвинулись, и задышалось свободнее. В ноздри ей ударил острый едкий запах степи: аромат спелых трав, пыли, лошадиного и человеческого пота. А потом, подхватив её и встряхнув так, что заколыхалось, заболталось, как тряпичное, все её тело и каждый орган в нем - из стороны в сторону, вверх, вниз, и руки, и ноги, и голова на тонкой шее с неповторимым изгибом, и две тяжелые чаши молочных желез - неведомая сила бросила её на землю. Где она?

И вот она увидела себя со стороны. В степи - посредине поля, кажущегося бескрайним. Одна? Нет, над её обнаженной фигурой склонилась еще одна. И та, вторая, была уродливой и страшной. И знание, что с нею происходит сейчас, а что случилось раньше в её короткой, но счастливой жизни, вот до этого жгучего мгновения, ожило в ней естественно, без напряжения памяти, без черных томящих пятен-червоточин: орда, называющая себя золотой, орда диких, но организованных людей с необычными расплющенными лицами, накатилась в этом году на Русь, сметая в своем жестоком и беспощадном порыве все на пути, и она - одна из полоненных.

Низкорослый и скуластый - типичный образец монголо-татарского народа, одетый в шкуры волков и павших лошадей, покрытый заскорузлой кожей под твердой коростой грязи (в ней перемешалось все: и его собственный пот, сдобренный жиром и кровью животных - жутким составом, стекающим по жилистым рукам и скошенному подбородку, по груди и впалому животу во время необузданной трапезы, и влажная пыль тысячи километров, и ночной помет усталых лошадей), он склонился над нею и сожрал её белое тело своим похотливым и безжалостным взглядом. Неожиданно он взмахнул короткой кривой саблей, и металл, описав дугу и блеснув на солнце, зацепил её правую грудь: от наружного края - к внутреннему, и разорвал нежную белую кожу и, продолжая свое движения по кругу, отсек и отшвырнул в сторону кусок её плоти. Ярко-желтая ткань, будто бы вывернулась из нанесенной раны, и тут же покрылась красным. И это красное пятно становилось все больше и больше. Вскрикнув от ужаса и боли, Светлана закрыла глаза и потеряла сознание. Нет. Сквозь помрачение и спутанность, воцарившиеся у неё в голове, она продолжала воспринимать происходящее. Не так остро, но... Он навалился на неё, и она задохнулась. Не под его весом, а от умопомрачительной, мерзкой вони, исходящей от гниющих шкур, в которые он был обернут, и дважды оглушенная - и болью, и этим ядовитым ароматом, она скорее поняла, чем почувствовала, как, раздвинув ей ноги, в неё вошел маленький острый член азиата. А через короткий миг (и все равно - самый долгий в её жизни) в её чистое светлое лоно влилась отравленная струя - черный сок, принадлежавший злому черному пришельцу. И, пережив это скрещивание с чудовищем, с животным из сказов, что рассказывала её бабушка, с чудом-юдом, с Соловьем-разбойником поганым, она заплакала. В следующую секунду, выворачивая суставы её рук, заведенных за спину и связанных, вырывая их из плеч, лошадь, пришпоренная степной колючкой, поволокла её. Теперь она потеряла сознание окончательно. Навсегда.

Лошадь неслась иноходью, и острые растения терзали её кожу, все глубже и глубже рассекая её - до мышц, до брюшины, пока, наконец, из неё не вывалились кишки и не полилась кровь.

Сухая земля, лишь немного взрыхленная копытами табуна, прошедшего здесь вчера вечером, с удовольствием впитывала алую влагу.

Так и не оборвав своей смертью бешеного галопа, она умерла.


Светлана приходила в себя медленно. Мираж, галлюцинация, воплощающая реальность далекого прошлого, бред и страх, сон и ведения, она избавлялась от них, будто поднималась со дна глубокого болота, не дыша, ничего не чувствуя: уже не чувствуя страха, боли, и даже земного притяжения, и, наконец, очнулась. Она снова очутилась в больнице, в отделении, в кабинете, вместе с ним. Вот только лица у него все еще не было. Не лицо, а светящееся пятно в искаженном, отброшенном свете: без глаз, без носа, без губ. Не лицо - плацента, послед.

Пока она, как неживая, неподвижно стояла тут, не реагируя на происходящее, он успел обойти её и теперь приник к ней сзади, и, обхватив её в охапку, положил свои растопыренные в пальцах ладони ей на груди.

"Как Дима. Дима делал так, - подумала она. - Но откуда этот запах гнилого? Этот зловонный аромат? Он из моего фантастического видения. Как странно!"

Между тем - она инстинктивно сопротивлялась: напряжением мышц повело ей плечи, живот стал доской, спина и грудь - черепашьем панцирем, она вся сжалась.

Он прервал молчание: - У вас нет выбора, - ворвался в её сознание хриплый прерывистый шепот-шипение шантажиста, - или же - вам придется заплатить тысячу долларов. За операцию.

Она закрыла глаза и открыла их вновь. Она по-прежнему полуобнажена... Он, навалившись на неё со спины, мнет ей грудь и своим пахом елозит по её ягодицам, и что-то говорит: о деньгах, об обязательствах, о потерянном времени.

"У меня толчковая левая", - вспомнила Светлана уроки физкультуры в школе, а потом, уже не думая ни о чем, согнула ногу в колене и изо всей силы опустила ему на стопу и одновременно толкнула его назад.

Он едва не упал. Широко взмахнув руками, непременно оторвав их от женского тела, он пронзительно взвизгнул: - О-йй.

- Будь здоров, - насмешливо произнесла Светлана.

- Сука! - так же визгливо, как только что вскрикнул от боли, воскликнул он и согнулся, потирая больную стопу.

Теперь его лицо стало мягким, губы стали мягкими, а глаза - жесткими и колючими. Но Светлана не испугалась. С того момента, как её странное видение развеялось, она успокоилась и начала действовать рассудочно, расчетливо.

- Что, убогий? Ты почему таким стал? - спросила она его и мрачно, и в то же время презрительно-насмешливо. - Потому что не был в школе первым учеником - мозгов не хватало? Или потому, что медленно бегал - толстым был? Потому что рос в деревне, а потом, когда приехал в город, тебя называли: "Эй-деревня", потому что так и не выучил английский язык, который вдалбливали в тебя школьные учителя полных шесть лет, потому что не научился правильно ставить ударение в словах, а? Объясни мне.

Он еще раз зло простонал: - Сука, ты на столе у меня подохнешь.

- Если я умру на столе - ты помрешь на следующий день. Запомни это, пожалуйста, - серьезно ответила Светлана и сразу же переменила тон на веселый, и как ни в чем не бывало, будто речь шла о еде или сексе, о том - доволен ли он, нет ли, сыт ли он, спросила его: - Достаточно? Хватит? Удовлетворен?

Капли пота блестели рассыпанным бисером: покрупнее на лбу и под нижними веками, отяжелевшими от ненависти.

- Достаточно! Довольно! Сама вижу. Подотри слюни, поменяй трусы, - она уже накинула на себя халат, подвязалась пояском и, не дав ему опомниться, вышла.

Закрыв за собой дверь, очутившись в больничном коридоре, живущем в своем особом специфическом режиме, - произошедшее внутри тесного кабинета показалось ей смешным. Легкая усмешка тронула ей губы.

"Забыла, - решила она и огляделась, и - вот удача - впереди мелькнул белый халат - меря коридор широким шагом, куда-то спешил Родионов. Его широкая спина удалялась, но она бросилась за ним вслед и догнала его, и не здороваясь, а просто дернув его за рукав, выпалила: - Можно с вами поговорить? Пожалуйста!

- Конечно, можно, - буднично ответил Родионов.


Второй план.

## Глава 14. В морге


23 июня.

- Добрый вечер, - бодро произнес Пятак, остановившись на пороге секционного зала.

- А, Аристарх, привет, - словно расстались они только вчера, ответил на приветствие вошедшего Виктор Петрович Засюткин и, содрав с правой руки резиновую перчатку, протянул ему руку. Пятак пожал мягкую, как домашняя тапочка, ладонь. Он заехал в отделение судебной медицины, выполняя обещание, данное Зине. Он уже сообразил, что явился не вовремя, - Засюткин готовился к вскрытию. Но деваться было некуда. Бутылка коньяку, однако, была при нем!

- Я, наверно, помешал? - на всякий случай спросил Пятак, в общем-то, не надеясь, что Засюткин это предположение подтвердит.

- Что ты! Конечно, нет! Это так, рутина, - указал Засюткин пальцем на лежащий перед ним труп, легко, одним этим движением кисти, опрокидывая на спину последнюю надежду Пятака. - Я тебе рад, рад, что ты жив, здоров.

Последние слова должны были бы приободрить Пятака, но...

- Спасибо. Я тоже, - отозвался Пятак вяло.

- А, ты про это, - почувствовав его настроение, сказал Засюткин. - Не обращай внимание и не смущайся. Я закончу быстро.

Говоря, он натягивал новую перчатку.

(Мертвое тело. Обездушенное. Она! Она лежала перед ними на столе, раскинув на ширину плеч ноги, вытянув руки вдоль туловища и запрокинув голову назад, - все еще всматриваясь широко раскрытыми глазами в небо. Ах, человеческое тело! Земная оболочка, разноцветная упаковка, хрупкая, как фарфоровая чаша).

Засюткин взял скальпель.

"Не скальпель, а длинный-предлинный нож - узкий, с тяжелой металлической ручкой, - машинально отметил Пятак. - Металл - не блестящий, а чуть затуманенный, будто это драгоценная платина. Нет, конечно. Обычная нержавеющая сталь, а страшное орудие - стандартный секционный нож. Обычный врачебный инструмент. Не палача", - поправил себя Пятак и осмотрелся, и подумал, что за последние два года, в течение которых он сюда, не сожалея об этом, не заглядывал ни разу, здесь ничего не изменилось - тот же стол со стоком - по нему сливают и кровь, и воду, тот же въедливый умопомрачительный запах формалина и разлагающихся тканей.

- Ты, вообще, как? - спросил Виктор Петрович, оборвав затянувшуюся паузу.

-Я? - Пятак зачарованно следил за движением ножа - лезвие рассекло кожу от горла и до лобка, на сантиметр или полтора не достигая уголка губ... тех, что покрыты каштановым мхом. - Я-то? Хорошо.

- А я не в духе, - посетовал Засюткин. Металлическим пинцетом с широкими зубчатыми браншами - такие не соскользнут - он оттянул край раны в сторону и, расположив нож по плоскости, снова вонзил его! Раз, два. Его движения были порывисты и размашисты. В следующую секунду он навалился на труп. Всем свои весом - на грудную клетку женщины, словно хотел её продавить. Пятак увидел, как напряглись его худосочные мышцы, и сделал шаг назад. От стола. И вовремя - Засюткин подпрыгнул. Раздался противный звук-скрип. Что-то брызнуло в его сторону, но Пятак уже свинтил пробку. Засюткин просунул свою правую кисть куда-то вовнутрь раны и - выломал грудину! Пятак отпил из горла.

- Давно? - спросил он и посмотрел в сторону. Это не помогло - стеклянные шкафчики вдоль стен, заставленные "черт знает чем".

- Что?

- Не в духе, ты сказал.

- А, лет шесть.

- А что?

- Депрессия, старина.

- А-а, - с пониманием протянул Пятак.

Стальное лезвие короткими частыми движениями двинулось кверху, под горло - пересекло его и тут же ушло книзу. Два окаймляющих движения по бокам - отсечена диафрагма, и вот уже большая часть внутренних органов свободна для того, чтобы их извлечь. Ах, нет, рано. Прямая кишка и мочевой пузырь - все еще соединены со своими естественными туннелями. Он не полоснул по ним с размаха, решая задачу вмиг, нет, он ковырялся и ковырялся. Опустив нож вниз, он что-то подсекал, расслаивал, расплетал. Матку от влагалища, прямую кишку от ануса и, конечно, мочевой пузырь. Все! Левой рукой Засютин ухватился за пересеченные гортань и пищевод, и, помогая правой, поддерживая ею конец кишечника, из которого уже выделялся газ и текли остатки жидкого кала, он извлек внутренности наружу и бросил на металлическую подставку, которая, как триумфальна арка, перекинута через стол, на котором распластана она...

- Бр-р, - сказал Пятак и закурил.

- Требуха. Ничего лишнего. Все, как у всех. Печень - в зернах. Выпивала. Легкие... Видишь? - задал вопрос Засюткин, и Пятак опять перевел взгляд туда, куда он в тот момент ткнул каким-то замысловатым инструментом, - географическая карта. Континенты и страны - эти неровные черные пятна, это - потребленный ею никотин.

Пятак затушил сигарету об стол.

- Где-то там в ворохе жировой клетчатки и в колыхающихся петлях кишечника спрятаны почки. Вот желудок. Он вздут и растянут. Это - естественно. Газы. Под ним - поджелудочная, рядом селезенка.

"Да-а, - подумал Пятак. - Он прав, не опознать. Личность? Её уже нет. Нет лица, фигуры, силуэта".

Ему захотелось посмотреть ей в лицо. Именно сейчас, в тот миг, когда она была опустошена, выпотрошена, разорена, как чья-то древняя могила, как огромное гнездо легендарной птицы Рух. Но лица видно не было. Его загораживала грудина. Сломанная - она торчала бруствером. "Она похожа на лодку, - пришла ему на ум неожиданная мысль и сковала его взгляд, - овальная полость, как выжженное дупло. Каноэ, обтянутое кожей, в нем уместилось бы еще одно тело. Другое. Поменьше. Бр-р". Он снова поднес бутылку к губам.

- Вот слепая кишка, - продолжал свою экскурсию Засюткин, - сердце-шкатулка, матка, яичники, а вот...

- Кончай, Петрович, - попросил Пятак, - а то ничего не останется.

- Хорошо, - обеспокоенно согласился Засюткин, - не к спеху. Закончу потом.

- В конце концов, есть много чего, кроме трупов.

- Кроме убийц, насильников, маньяков-психопатов и малолетних садистов, что разгуливают по нашему городу, как по парку Юрского периода? Я знаю, есть.

- Коньяк!

- Точно!

-И водка!

- Точно.

-Надраться - лучше всего!

-А что? Пожалуй.

-Так дернем? - спросил Пятак риторически, не допуская возможности отказа.

Они дернули. Потом они выпили по стакану портвейна. Потому что коньяк кончился, а в заначке у Засюткина оказался он - портвейн. Потом - неразведенного спирта. Запив водой из-под крана, они отметили его выразительные дубящие качества - слизистая полости рта на короткое время онемела.

- Чистый, - с уважением произнес Пятак.

- А то, - немного взбодрившись, отозвался Виктор Петрович.

Они покурили и, подолгу задерживая дым во рту, восстановили утраченное было чувство вкуса.

Потом Петрович, удивившись, сказал:- Слушай, Пятак, а я - пьян.

- В драбадан, - подтвердил его догадку Пятак.

- В доску.

- В соплю.

- Я так и знал. Давно со мной такого не случалось.

- И со мной. Лучше стало?

- В каком смысле?

- Хорошо, - не стал вдаваться в ненужные подробности Пятак, будучи на данный момент и сам не уверен, что означает лучше, а что - хуже.

Они опять помолчали.

- Я тебя уважаю, Пятак, - неожиданно произнес Виктор Петрович.

- Дерьмо. Не бери в голову.

- Дерьмо!

- Скажешь...

- А как личная жизнь? - решил поддержать светскую беседу Засюткин.

-Двадцать пять, - коротко ответил Пятак, и Засюткин шестым чувством, что возникло в нем уже после того, как он пригубил первую рюмку, понял, что вопросы интимного свойства - не уместны.

- Еще дернем или поговорим? - поинтересовался Пятак.

- Нет, сначала дернем, - подумав, ответил врач.

Они дернули еще. Снова - спирта.

- Знаешь, - в момент просветления сказал Петрович, - я на твоем месте за руль садиться не стал бы.

- На моем месте! Скажешь тоже, Петрович, - пьяно расхохотался Пятак и облокотился на чье-то плечо. Но это оказался вовсе не Засюткин. Засюткин же завалился на правый бок. Хорошо, что рядом стоял еще один стул - вот на него он и прилег. И тогда Пятак спросил: - А ты - кто?


- А я к тебе по делу, - сказал Пятак через час.

- Знаю, - очнувшись, отозвался Петрович и поморщился, потому что синхронно с первым словом в его голове поселилась боль. Она была круглой и заполняла всю полость черепа, и - не била, нет, она равномерно давила во все стороны, как вспухший горох, и грозилась разорвать черепную коробку.

"Если кое-что в сей миг не предпринять, то... Если все пустить на самотек, то... Нет, нельзя ни в коем случае!" - определился Петрович в своем мироощущении.

- Подлечимся, - страдая похожим мироощущением, первым предложил Пятак.

- Всенепременно.

Они выпили.

- Помнишь мужиков? Ты вскрывал их пару недель назад, а?

- Помню, - тут же сказал Петрович, безошибочно угадав, о ком идет речь.

- Я имею в виду... - попытался все же уточнить Пятак.

- Я знаю, что ты имеешь, - кивнул Петрович и двусмысленно подмигнул Пятаку, - ты говоришь о тех, у которых отрезали... И он снова - подмигнул.

- Постой-ка, что отрезали, - не понял его Пятак.

- Пенисы.

- Какие пенисы? - растерянно переспросил Пятак.

- Натурально какие.

- Рассказывай.

-Если интересуешься официальным протоколом, у меня есть вторая копия. Так положено. На всякий случай. Дам почитать. Если хочешь".

- Нет, не надо. Давай своими словами.

- А там, по-твоему, чьи слова? Конечно, мои. Только - записанные.

- Не тяни за мошонку. Я уже проникся. Начинай.

- А что тебя интересует?

- Все.

- Понятно. Все - это немного. Вот когда хотят чего-то в частности...

Пятак поморщился, устав от словопрений.

- Хорошо, - заметив его гримасу, перешел к делу Петрович, - у обоих отрезали... Ну, ты понял что. Сделали это аккуратно. После смерти. И, естественно, после неё же - вложили им в рот.

- Что?

- Все то же самое - отсеченный орган.

- Зачем?

- Не знаю.

- Он... они э-э... торчали? - задал он вопрос, подумав несколько минут.

Настала очередь задуматься Засюткину, вопрос показался неожиданным: - Что значит торчали? Ты хочешь спросить, не был ли каждый ампутирован в состоянии эрекции?

- Вроде.

- Конечно, нет. Э-э, даже напротив. В состоянии глубокого покоя. Я бы сказал, они выглядели э-э... сжавшимися. У обоих.

- Это о чем-то говорит?

- Интересная мысль. Раньше я над этим не думал, но, пожалуй, да.

- О том, чем они занимались? - предположил Пятак, подводя Петровича к некоему выводу, смутные очертания которого возникли у него самого.

- Ну, не в буквальном смысле чем. Но можно сказать, что они были заняты трудом физическим. И даже больше, - добавил он, подстегиваемый энтузиазмом исследователя и тем вопросом, что маячил во взгляде Пятака, потемневшем и обострившемся. - Чем-то особенным. Тем, что требовало мобилизации не только мышечной силы, но и умственной, и что совсем не имело отношения к сексу. Но, конечно, это - условно. Предположение. Не утверждение, - спохватился эксперт.

- Понимаю. Я же не прошу тебя расписаться. Поэтому и отчеты твои - мне только в сортир полраза сходить. Оставь их Яковлеву и Суслину.

-Уже оставил.

- Ну, а зачем он их отрезал? Как ты думаешь? Чтобы напугать?

- Может быть, убийца перепутал?

- Что? - с нетрезвым интересом спросил Пятак.

- Отрезал не то, что надо.

- С перепоя? - ухмыльнулся Пятак, но тут же переменил тон - алкогольную тему он решил не развивать. - Да уж ясно, что не то. Эта вещь имеет ценность только тогда, когда на своем месте. А что, по-твоему, следовало?

- Пальцы! Ну, чтобы по отпечаткам не опознать!

- Нет, не перепутал. Разве перепутаешь? Он - извращенец! Да?

- Да! - энергично подхватил Засютин, будто радуясь, что его мнение наконец-то совпало с мнением еще одного человека.

- Что ж, так или эдак, он своей цели добился. Опознать их не удается.

- Он?

- Убийца.

-Или она?

-Кто?

-Женщина.

- Жена? Любовница? - сарказм в интонации Пятака стал неприкрытым.

Но Виктор Петрович, успешно продвигаясь от одной степени опьянения к следующей, от веселого состояния духа - к мрачному, продолжал рассуждать серьезно: - И то, и другое вместе.

- Как, как?

- А вот так - убила и мужа, и любовника. Обоих!

- Хватил, Петрович.

-Или - любовников. Ну, предыдущего и нынешнего. Третий лишний!

-Да кто же здесь третий, Петрович, а?

-Ну, да... Еще один. Появился последним. Он, вероятно, и убил.

-Что-то ты в своих версиях разошелся. Так мы скоро будем иметь бесконечный ряд. Лучше - выпей еще.

- Удачная мысль.

Петрович налил себе четверть стакана и выпил, а Пятак пить не стал.

- Нет. Я думаю, что женщина тут ни при чем. Те ребята - профессионалы. Таких завалить - не случай. Ревность - не прет. Как мотив, я имею в виду.

-Не прет, - подтвердил Петрович. Он хмелел, но нить рассуждений еще не потерял.

-Членов их лишили, чтобы напугать.

-Кого напугать и чем? Убийство само по себе достаточный повод испугаться, а тот противный факт, что потом аккуратненько, по-медицински ампутировали член - так он в той жизни вроде и ни к чему... Но, безусловно, тут заключена информация, - закончил Засюткин таинственно.

-Да, верно. А ты соображаешь, Петрович. Конечно, информация, - протянул Пятак, как видно, тоже озаренный догадкой, - а криминал, я бы сказал, камерный.

- И-ик. В камере? Ты думаешь? Нет. Сомневаюсь, - не понял Петрович его слов. - Не может быть. В камере такое произойди не может. Это же форменное ЧП.

- Налей-ка себе еще. Для своего просветления. Полнее. Вот так! Вот теперь - по-нашему. Не смущайся, пей один. Никогда? Понимаю. Кого смущаться-то. Ясное дело, что привык один. Понимаю. Они - мертвые. Понимаю. Не спорю. Выпил?

- У-у, да!

- Камерное преступление, говорю, значит - домашнее. Не на публику. Информация в этом факте есть и предназначена она одному, - убежденно произнес Пятак, - и это не код, а просто сообщение. Сделали, мол, наказали. Как заказывали!

- И-ик! Вот, вот, заказуха, глухарь, и-ик, и если бы не я. И-ик! Я нашел улику, я!

- В самом деле? - недоверчиво поинтересовался Пятак и внимательно посмотрел на своего приятеля, стараясь оценить истинную степень его опьянения. - Нет, вроде - ничего, - решил Пятак, - какую такую улику. Похвались-ка.

- Не могу. Э-э, это - тайна следствия. Ты не наш. Ты есть как бы в частной структуре. Частный сектор! Ведь уже не наш, а? - пьяно цедил Засюткин. - Почему, Пятак, а? Почему?

"Нет, все-таки сильно его развезло, - беззлобно подумал Пятак. - Нет, не тот уже Петрович".

-Эй, что за приступ мнительности. Я - ваш. Твой! Это же я - Пятак. Твой кореш. Посмотри-ка на меня.

-Да, ты свой. Из-звини. А я опять - в драбадан.

- Нет пока, - неопределенно возразил Пятак и попросил, - Петрович, ты сосредоточься. Постарайся. И скажи мне, что же ты нашел?

-Я? - переспросил Засюткин, отчаянно стараясь уловить смысл их диалога.

- Ты, - бесстрастно подтвердил Пятак.

- Я! Ах, да, нашел! Квитанцию.

- Какую? Куда? За что?

-Кто?

-Что кто, Петрович?

-Ты спросил, за что... э-э... сидит?

-Кто?

-Эй, Пятак, это я спросил - кто? А ты спросил второй. О чем, кстати, ты хотел поговорить? Я ничего не знаю.

Речь патологоанатома становилась все более медленной. Хорошо было заметно, с каким трудом она дается ему, и Пятак подумал - ну, вот, сейчас он опять отключился. Но пока Засюткин окончательно не провалился в забытье, Пятак предпринял последнюю попытку что-нибудь выяснить. Он схватил Засюткина за плечи и, не стесняясь, хорошенько встряхнул его. Эта мера дала некоторый эффект. Засюткин приподнял веки, посмотрел мутным взглядом перед собою и, узнав Пятака, благодушно произнес: - А, Пятак, привет. Проходи.

- Квитанция! Я хотел тебя спросить...

- Если хотел - спроси, - пьяно кивнул Виктор Петрович и, не удержав голову, уронил её на колени, но прежде чем его сознание снова угасло, он пробормотал. - Квитанция. Кодак. Стегин.

Душа, толкнув ногами плоть, перенасыщенную молекулами этилового спирта, взлетела и сиганула во тьму, в туман.


Пятак обернулся. В дверях, и в самом деле, стоял майор Стегин собственной персоной.

И трех лет не прошло с того времени, когда Пятак и Стегин сидели в соседних кабинетах, расположенных на девятом этаже здания областной прокуратуры и привычно навещали друг друга в конце дня, советовались, обсуждали версии, делились любовными приключениями, вместе киряли с устатку водку.

- Привет, Аристарх, - улыбнулся Стегин, крепко пожимая протянутую ладонь. - Моя помощь, как видно, опоздала. Ты его уже ухондокал.

- Хм, вижу, ты действительно явился помочь, - хмыкнув, кивнул Пятак на бутылку коньку, что Стегин держал в левой руке.

-Да, - объяснил Стегин. - Пообещал старику "поставить". Вот - принес. Он нам здорово помог в этот раз.

- Да? - провокационно бросил Пятак.

-Ага, - Стегин огляделся, прикидывая, куда бы пристроиться самому и куда поставить бутылку.

-На стол, - посоветовал Пятак.

-На этот? На котором лежит...

-Другого здесь нет.

-Вижу! Действительно, что это я, - переборов легкое чувство брезгливости, пробормотал Стегин и, покосившись на босые ноги, напоминавшие гигантские клюшки для гольфа - игры, о правилах которой Пятак, равно как и Стегин, имел смутное представление (они лезли-таки в глаза), поставил бутылку на край широкого металлического стола. - Стакан-то хоть есть?

-Есть.

-Так вот, - Стегин продолжал свои манипуляции с бутылкой и со стаканами, - был тут случай недавно. Собственно с нашей стороны ротозейство. Два жмура в детской песочнице, - Стегин говорил охотно, и некая обрывистость и лаконичность его рассказа вовсе не свидетельствовала о том, что он боялся сказать лишнее, а была лишь формой. - Слышал, небось? Нет? Странно. Ну, мы на месте осмотрели трупы - ничего. При себе у них - ничего: ни документов, ни денег, ни ключей, ни оружия.

-Естественно, - вставил ремарку Пятак. - Или вам теперь паспорт с адресом да визитную карточку с номерами телефонов подавай.

-Опросили живущих по соседству - результат тот же: никто и ничего. Ни одного свидетеля.

-И это не удивительно. Пришили ведь их не там?

-Угадал. Одним словом, пустота. Ну, разумеется, кроме, повреждений. Три ранения у первого, и в сердце - у второго. Отправили к Петровичу. А вот Петрович-то в нагрудном кармане у одного из них и нашел квитанцию, выданную... Где бы ты подумал? В фотоателье. Вот... - протянул Стегин, теряя некую долю своего энтузиазма. - Вот! Вторую неделю разрабатываем.

- И пока - ничего?

- Это только пока, - ответил Стегин с фальшивым оптимизмом, и Пятак эту фальшь опять-таки почувствовал. - Что-нибудь да накопаем. Есть еще одна зацепка.

- И тоже от Петровича? - спросил Пятак. Предполагая, что Стегин намекает на увечья, которыми не обделены были обе жертвы, он усмехнулся. Однако, услышал Пятак совсем не то, что ожидал.

-Да, представь! Взяли мы, как водится, материал из-под ногтей на экспертизу.

- И какой-такой сюрприз преподнесли нам эксперты? Что же они нашли, вынюхали? - любопытство Пятака стало неподдельным, он уже увлекся, и произнесенное "нам" - не резануло слух ни Стегину, ни ему самому - они оба не заметили этой оговорки.

-Не много. Так, предположения, обрывки предположений. Будто бы под ногтями - опилки. Остатки древесины.

-Не скромничай, Стегин. Кое-что! - с уважением произнес Пятак.

- Нет, - не кокетничая, возразил Стегин, - и, в самом деле, немного. Сорт дерева установить не сумели, а без этой детали - событие к месту не привяжешь.

-Да. Пожалуй, - тут же согласился Пятак, - да и опилки как-то на следы борьбы не тянут.

- Не вяжутся. И мне так показалось поначалу, - безрадостно согласился Стегин, - да я не об этом, я же про Петровича...

- А он при чем?

- Он доказал, что опилки... ну, вообще, эта древесина имеет отношение к убийству. Еще до заключения экспертов он сумел из тканей пальца извлечь занозу. Вот такую здоровенную - интервалом между большим и указательным пальцем, - Стегин показал её величину - около сантиметра, разглядел Пятак. - Сантиметра полтора в длину. Толстую - во! Очевидно, что жертва повредила пальцы в момент, близкий к смерти, - с таким бревном под ногтем долго не походишь, да и нагноение началось бы. И это - новый факт! Как он догадался - ума не приложу. Интуиция. Там, собственно, была поверхностная ранка, оссаднение, будто он - убиенный то есть - перед самой смертью к наждачной бумаге прикоснулся. Ссадина и ссадина вроде. К смерти отношения определенно не имеет. Петрович - вот химик, блин, старый - взял и на три часа пальцы мертвеца опустил в спирт. Чистого спирта не пожалел, чертяга, - в словах Стегина явственно слышалось восхищение.

Относительно испорченного спирта у Пятака мелькнула своя мысль. Он тут же постарался о ней забыть. Не получилось.

- Зачем, - спросил он лаконично, мысля в этот момент категориями мелких деталей. - Спирт все-таки. Э-э, напиток. Питьевой.

- А вот зачем. Заноза в результате дубящего эффекта и полного обезвоживания тканей - вылезла сама.

-Сама? И материала для исследования оказалось достаточно? - то ли спросил, то ли констатировал Пятак.

- Да, - подтвердил Стегин. - Древесина - из породы, не произрастающей у нас. И без обработки, - добавил он.

-Что значит не произрастающей? - уточнил Пятак.

- А то и значит, что такие деревья... или, лучше сказать растения, у нас не растут.

- Тем более! Наверняка, можно определить, какое это дерево. Без обработки - значит привезли недавно. Выяснить, как сюда попало, с какой целью. Возможно, саженец. Раз древесина - необработанная. А дальше - дело техники. Не мне тебя учить.

- Ты прав. Что за растения, эксперты-ботаники, разумеется, когда-нибудь... через несколько дней, или, на худой конец, недель, месяцев, но - ответят. Обещают. Хотя время-то идет. Но ладно, их не поторопить. Они сравнивают структуру самой занозы, что в нашем распоряжении, с другими образцами по каталогам. Каталогов таких, оказывается, существует немного. Никому они, естественно, не нужны. Да и характерные особенности древесины, по которым можно дать заключение в таких небольших, по сути, фрагментах, - не особенно выражены. Так что задача сложная. Если они, ботаники, найдут аналог - им потребуется образец дерева, если мы найдем - то будем проводить химический и спектральный анализ целлюлозы.

За разговором - бутылка опустела.

- Ну, я - пойду. Ты идешь?

- Нет, подожду пока Петрович оклемается, - ответил Пятак, довольный полученной информацией.

- Передай, что я заходил.

- Он тебя видел. Лишь бы вспомнил.

- Это вряд ли, - рассмеялся Стегин, - передай, однако, что обязательства я свои выполнил. Ведь выполнил?

- Вне всяких... йк... сомнений, - демонстративно икнул Пятак. - Передам. Счастливо. Рад был тебя увидеть.

-И - я.

Последние слова из уст приятелей прозвучали искренне.

Как пройти в холодильную камеру, где на широких полках вдоль стен и в три ряда хранились трупы, некоторые из них - годы, Пятак, разумеется, знал.

Он поправил Засюткина, чье состояние в данный момент мало чем отличалось от состояния других полноправных обитателей этого скорбного заведения, придав ему - для сохранения равновесия - строго симметричное положение, и вышел из секционного зала, очень тихо прикрыв за собою дверь. Скорее, оберегая свою собственную голову и нервы, тоже - изрядно пострадавшие, а еще - по привычке, потому что никакой шум: ни рев урагана, ни грохот землетрясения не могли бы сейчас потревожить покой Виктора Петровича Засюткина.

Выйдя за дверь и двигаясь по коридору к лифту, что спускал и поднимал лишь на один этаж: в подвал-погреб - огромный двухкомнатный холодильник - и оттуда - наверх, он подумал: "А как же я их опознаю: жмуриков среди жмуров. Их там - мертвецов - человек, наверное, тридцать". Количество припомнилось ему из прошлого опыта. Но, запутавшись в определениях, кто есть человек, всегда ли он - живой, или мертвый - он человек тоже, Пятак тут же вспомнил об их индивидуальном отличительном признаке.

Минут через двадцать пять, вполне насытив свое любопытство, Пятак вновь заглянул к оставленному им в формалиновом безмолвии Засюткину - чтобы проверить, как он там?

Виктор Петрович подавал некоторые признаки жизни. Лучше бы он этого не делал. Этими признаками были позывы к рвоте.

И выражение его лица во время судорог казалось особенно жутким в сравнении со спокойными масками мертвецов.


* * *


23 июня. Вечер.

- Да, я взглянул на них.

- И - впечатление?

- А ты про квитанцию знаешь? - вопросом на вопрос ответил ей Пятак.

-Нет.

-Хочешь, разузнаю об этом деле побольше? Если тебе интересно. Ведь ты все-таки на практике, а?.

-Знаешь что, Пятак, - немного помолчав, произнесла Зина задумчиво, - тебе самому это интересно. Почему?

- Старый волк - не отвыкну. Сую свой нос в норы, - улыбнулся Пятак.

- А-а, брось! - решительно, словно сметала мусор, сказала Зина, - не хочешь поделиться - не надо. Только, пожалуйста, не ври: не говори мне про любовь к профессии, про призвание. Потом ведь расскажешь? - произнесла она совсем другим тоном последние слова.

- Потом нам будет плохо, но это - уж потом. Обязательно, - отшутился Пятак.


## Глава 19. День четвертый


1.1. Свидание третье

Время после завтрака, как мертвая зона по правую руку от водителя, - что ждать от наступившего дня.

Минут двадцать Светлана слонялась по коридору, украдкой заглядывала в приоткрытые двери - в палаты, в перевязочные, в процедурные. Осмелев, она заглянула в ординаторскую - там никого не было. Самое любопытное, что удалось ей увидеть, как в шестой палате голый по пояс мужчина мочился в раковину. И зрелище не показалось ей ни мерзким, ни шокирующим.


Она едва успела прижаться к стенке - мимо, управляемая двумя молоденькими девочками, прогрохотала каталка. Из-под небрежно наброшенной простыни торчали голые ступни. В течение одного мгновения она думала, что вывозят труп, но тут же поняла, что ошиблась, - тело вытащило свою левую руку наружу и положило кисть... приблизительно туда, где, судя по контурам, находился пах. В следующую секунду она увидела его лицо. Худощавый мужчина лет пятидесяти: нахмуренные брови, улыбка. Нет, не улыбка, оскал. Черты его лица искажены гримасой боли, догадалась Светлана . Сама она не испугалась. "Боль? Да разве я не рожала", - с наивной верой здорового человека в свой дух подумала она, но неясное чувство тревоги проявилось. Будто вот эта процессия: больной и его эскорт - сестры, сопровождающие его (как сестры Данаиды, повторяющие свою работу изо дня в день - привычно и буднично), каким-то образом - мимоходом, походя - задели по её судьбе.

- Удачи тебе, - прошептала она ему вслед.

О том, что на полчаса позже происходило в "пятой" операционной, она никогда не узнала.

1.2. Казуистика

Родионов появился в предоперационной ровно в десять - его "сестра" уже "мылась".

- Оля, привет! Как настроение? - бодро поздоровался Павел и улыбнулся.

-Отличное. Добрый день, - откликнулась девушка.

Она сидела на кушетке, по-кошачьи изогнувшись в пояснице, держа кисти своих рук в растворе муравьиной кислоты (тазик с обеззараживающей жидкостью стоял сбоку, а не перед нею, и правый холм её груди - в этой грациозной по-своему позе - выступал горнолыжным трамплином).

- А у вас? - спросила она, скромно улыбнувшись Родионову, улыбку скрыла маска, и, резким движением стряхнув с кожи последние капли едко пахнувшей жидкости, встала.

Павел Андреевич скинул халат и остался в легкой светло-голубой пижаме. Держа легкую улыбку - символ своей удачи, он натянул бахилы, одел маску и вслед за сестрой прошел в операционную.

Разведя руки и положив их на специальные подставки, расположенные с обеих сторон, к которым они в запястьях были привязаны широкими кожаными ремешками, на операционном столе лежал обнаженный мужчина. И пока не спал.

"Эти минуты и есть самые неприятные, - подумал Родионов, и улыбка неохотно сползла с его губ. - Не спит, а уже страшно, вдруг не проснется - первый страх. Вдруг будет больно - второй. Есть, конечно, и третий... Тот, что будет мучить его потом, после операции. А вдруг - у хирурга не получилось? Разрезали да зашили? Вдруг?" Он снова посмотрел на человека, лежащего на столе: голого, беззащитного в этот момент до абсолютной категории этого понятия - человека, доверившего свое тело чужим рукам и мыслям. "Хорошо, что не толстый. Хорошо, потому что легче, - отметил Павел машинально, - не будет вместо раны глубокого колодца, в который и не заглянешь-то толком, потому что со всех сторон прет окрашенная в ярко-оранжевое и надоедливая жировая ткань".

Несмотря на кажущуюся незначительность и легковесность этих мыслей, смысл их был достаточно глубок .

"Угол между реберными дугами не острый Хорошо. Потому что у астеника, с худым и длинным телом, почка, несмотря на то, что рана вроде бы и неглубокая, все равно где-то высоко, далеко, не дотянуться. И не тупой, как у гиперстеников. Хорошо. А то пришлось бы побороться с мощными пластами брюшных мышц, которые, вопреки медикаментозной релаксации, сохраняют-таки свой тонус и, сокращаясь, противодействуя крючкам и рукам ассистентов, выталкивают их, выпихивают бесцеремонно, и непослушные, скользящие сквозь пальцы - как вода, как песок, петли кишечника переполняют операционную рану. Они всплывают из-под влажных салфеток, пузырятся, будто кипят, выпрыгивают на поверхность, как мячики из-под воды, как ванька-встанька, уложенный, но не прилегший, - и не дают работать. А в просвете их - газ и то полужидкое содержимое, что всегда присутствует там. Как хочется ткнуть в раздутую стенку чем-нибудь острым и выпустить весь "пар-газ", чтобы, булькнув или прошипев, кишки, кажущиеся самостоятельным существом, наконец-то, самоустранились бы, отползли бы в сторону, превратившись в заснувшую змею. Но так - нельзя. Ни в коем случае. Нормостеническое тело, - подумал Павел, - даже суховат, пожалуй. Или спортивен? Или "потерял" за период болезни? Первое - неплохо. Второе - хуже! Виден контур прямых мышц, не разделенных на квадраты, но все же. Если это результат тренировок и диеты, то - неплохо. Очень прилично! А если нет? Сколько ему? Ого! Пятьдесят три. Для его возраста - доброкачественный живот. Хорошо. Проблем с разметкой нет. Анатомические ориентиры для её нанесения есть".

Павел посмотрел на операционную сестру. Ольга была готова. Поверх легкого х/б сарафана она уже надела стерильный халат.

"Пора мыться", - решил Павел и вернулся в предоперационную.

Как зовут больного? Как долго он болеет? Есть ли у него родственники, которые беспокоятся о нем в эти самые минуты, волнуются, переживают, - он не знал. Пациент существовал для него только в виде показателей - показателей функций его организма, выраженных числами с приписанными за ними мерами измерений, но не обычными, как, например, килограмм, сантиметр, пусть даже ампер, а странными: промилями, миллимолями в литрах, миллиграммами на килограммы живого веса или на площадь кожи конкретного неусредненного человека, или количеством клеток в поле зрения - в поле, что ограничено окулярами микроскопа, позволяющим увидеть, хотя бы украдкой, совсем иной мир - мир малого и дискретного. Просто тело, с заключенной внутри него опухолью, которую предстояло извлечь, больным органом, имеющим определенные количественные и качественные характеристики - размеры, вес, плотность. Нет, возможно, что потом - во время длительного и томительного послеоперационного периода, в течение которого Павлу Андреевичу еще предстоит и выслушивать жалобы, и следить за его состоянием, и осматривать рану, он станет для Павла Андреевича кем-то большим: гражданином, знакомым, другом. Возможно. Но позже. Если оба захотят.

- Тридцать минут медикаментозного сна, - сообщил Шапкин. - Начинаем?

- Если к правде святой мир дорогу найти не умеет, честь безумцу, который навеет человечеству сон золотой, - процитировал Родионов отрывок стиха. - Кто? Кто сочинил? - спросил он. Улыбки под маской видно не было, но в глазах на секунду вспыхнул веселый огонек. Он любил подразнить своего приятеля Шапкина, с которым дружил еще со студенческих лет, но сегодня Шапкин игры не принял.

- Не знаю. Ты что ли? - отозвался он озабоченно, приподнимая в этот момент голову больного и перекидывая через его затылок ленту бинта, завязанную на трахеотомической трубке, закрепляя таким образом последнюю и предотвращая её случайное смещение или даже выпадение.

- Миллионером ты, Игорь, не станешь. Беранже. Но не надейся, он не вас - не наркозников - имел в виду. Э-э, что-то не так?

- Так. Начинайте.

- Спасибо. Начинаем! Без тени сомнения.

Родионов следил за тем, как электронож плавно раздвигает кожу, и думал, что след, который он за собою оставляет, - две коричневые расходящиеся полосы, две бороздки, обуглившиеся по краям, похож на лыжню, что пересекает поле ранней весной: грязную, замаранную прошлогодней листвой, потемневшей, ржаво-коричневой. И только "снег", по которому была проложена эта лыжня, был не обычный, а будто бы из другого мира: охряно-желтый, местами - бежевый, словно низкое осеннее солнце залило его своим цветом.

Не меняя электоронож на скальпель, он одним движением кисти рассек тонкую прозрачную пленку - фасцию, покрывающую брюшной апоневроз.

- Лапаротомия, - уронил Родионов вполголоса, но так, чтобы произнесенное слово было непременно услышано, - брюшная полость вскрыта, и этот момент должен быть зафиксирован в операционной карте. Еще несколько быстрых манипуляций: к краям раны пришиты стерильные салфетки, в нею введены ранорасширители, рука в резиновой перчатке погружается вовнутрь...

Ревизия! Рука, введенная в рану, уходит в брюшную полость по локоть и двигается там под слоем мышц и кожи. Его кисть легко огибает гладкую поверхность печени, скользит вдоль позвоночника и брюшной аорты - в этот момент будто тень касается его лица, вот - смещается влево и, опять-таки, не задерживаясь, обходит вокруг левой почки и селезенки, будто только проверяя, на месте ли они - на месте. Теперь - главная работа.

- Показывай, Сергей, показывай, - сказал Родионов, обращаясь к своему ассистенту, после того, как извлек свою руку из брюшной полости и тем освободил рану для визуального осмотра.

- Давай! Крючок - под печень, а двенадцатиперстную отведи тупфером. Вот так. Ого! - не удержался он от восклицания, когда освобожденная от смежных органов зона - та область, куда и проецируется из-за забрюшинного пространства правая почка, предстала перед его глазами. - Ого!

Почка выбухала, увеличенная, по меньшей мере, вдвое. Вокруг копошились синюшные черви - блокированные вены. Они вились, соединяясь и разъединяясь между собою, будто в борьбе - они пожирали друг друга, или же... и это касалось самых жирных из них, самых толстых, были беременны себе подобными. По натянутой брюшине, покрывающей почку, полыхали фиолетовым пламенем своего ядовитого сока многочисленные узлы. Они лоснились от своего внутреннего напряжения, будто фурункулы на лице подростка, переживающего свой первый тестостероновый ураган. Казалось - дотронься, и каждый вспыхнет, взорвется и, разбрызгивая вокруг себя черную мерзкую жидкость, окропит её руки, лицо, глаза хирурга, и превратит его в безобразное сказочное чудовище, жителя гниющих болот и дремучих лесов. Бугристые участки, тут - опухоль уже появилась наружу, чередовались с участками втяжений - белесоватых кратеров крошечных вулканов. На этих местах злокачественная ткань лишь подрастала к брюшине изнутри, оставаясь все еще в пределах капсулы почки, - но это уже ничего не меняло.

- Дела, - покачал головою Павел Андреевич.

- Если есть возможность - прекратите, - неожиданно попросил анестезиолог.

- На сейчас или насовсем? - уточнил Родионов.

- Да, насовсем. Что-то не так! Реагирует давлением! Думаю, что на ваши манипуляции. Вы работаете - давление скачет. Вот сейчас - вроде бы нормально.

- Нет! Не могу, - отказал Родионов. - Следи.

- Согласен, - нехотя ответил Игорь Шапкин, - буду следить.

- Следи! - еще раз повторил Родионов, не глядя в его сторону, и вновь - еще глубже погрузил свои руки в рану.

Он чувствовал, что ему удастся. Да! Сегодня ему удастся сделать это - удалить опухоль! Именно сегодня? Да! А почему? А черт его знает, думал он про себя, будучи уверенным, что его настроение, его самочувствие, кураж, наконец, все-таки, имеют значение и что нельзя, нет... вот в таких, сложных, непростых вмешательствах требовать от хирургов потока, конвейера.

Брюшину, ноздреватую, будто соты, пришлось не рассекать, а иссекать - вырезать большим лоскутом, оставляя на почке её фиксированную часть. Не имеет значения, нет, знал Павел, самое важное не это. Предстояло выяснить самое важное - есть ли возможность обработать сосудистую ножку, надежно перевязать сосуды: почечную артерию и вену так, чтобы "спать спокойно", не мучаясь мыслью, а не соскочит ли лигатура. В принципе, только это и стоило уточнить. В остальном - он был уверен. "Отойти" от нижнего края печени, головки поджелудочной железы и брыжейки восходящей части толстой кишки - он сможет.

- Показывай, Сергей, показывай и суши, - в его тоне уже слышалось напряженное раздражение, - осторожно!

Предупреждение прозвучало поздно.

Бам! Зазвенело, загудело.

В глубине раны что-то взорвалось, и кровь обильным фонтаном брызнула наружу, заливая белоснежную марлю, стекла очков и полоску кожи на лбу, не спрятанную под маской.

Бам, бам, бам! И, конечно, никакого звука. Тот грохот, что услышал Павел, прозвучал лишь у него в голове, был его внутренним. Бам-м-м!

- Спокойно, это не вена,- произнес он через полминуты.

А еще раньше, буквально в то мгновение, когда кровавые капли разбивали свои сферы о линзы его очков и расплывались по ним кляксами, его рука уже опустилась туда, откуда, как ему показалось, и возник этот гейзер алого, - зажать, придавить своим весом, перекрыть, остановить этот поток, была единственная мысль, единственная цель. Вот если бы была травмирована вена, нижняя полая вена - сосуд, диаметром от полутора сантиметров и шире... Только те хирурги, кто испытал это, могут представить себе всю меру беспомощности в те ужасные секунды, когда темная вишневого цвета кровь безмолвно и неудержимо заполняет рану. Снизу - вверх. Неизвестно откуда. Равномерно. Не быстро, не медленно. Пока не иссякнет источник. Такие кровотечения - венозные, бывают, пожалуй, пострашнее артериальных. Пульсирующий сосуд, со свистом извергающий из себя... все же виден. А здесь? Только липкий пот из каждой поры да тремор в пальцах, вдруг переставших сгибаться.

- Быстро, помойте мне очки, - приказал Павел Андреевич.

Рука, протянувшаяся из-за его спины, осторожно, за дужку сняла с него очки и через полминуты, так же аккуратно и бережно, надела их обратно.

- Спокойно, ребята. Это не вена, - повторил Родионов, - сейчас разберемся. Оля, большую салфетку мне в руку.

Он старался говорить как можно спокойнее, снимая напряжение, что охватило всех.

- Всякое кровотечение когда-нибудь останавливается, - пошутил он и понял, обстановка - разрядилась. Он услышал, как вздохнул Шапкин, как потянулась рукою Ольга, что-то поправляя у себя на столе, заметил, как опустились плечи у Сергея. "Да, хорошая шутка, понятная не всем", - подумал он.

На лбу, над бровями и вдоль висков скопились капельки пота и уже потекли тоненькими струйками вниз, огибая уголки его глаз, будто слезы. И по пояснице, и по бедрам. Он - не замечал.

Осторожно, не спеша, даже медленно, он пододвинул свою левую кисть, державшую салфетку, под правую, одновременно ослабив в той силу, с которой он сжимал кровоточащую зону, ту зону, где должен был находиться источник...

- Ну, вот, я же говорил, - произнес он, убирая свои руки из раны и вновь опуская их на стерильную простыню, - сухо!

Показалось, что произнес он эту фразу удивленно. Впрочем, анализировать эмоции, свои, чужие, времени ни у кого не было.

- Игорь, давление? - поинтересовался Родионов, беря чистый тупфер и вновь погружая его вовнутрь.

- Повышается.

- Все лучше, чем когда падает, - заметил Сергей.

- Верно.

-Не вена, а что? - спросил Шапкин. За спинами хирургов, склоненных над операционной раной, он не видел, что происходит внутри брюшной полости. - Что? - переспросил он, не дождавшись ответа через минуту.

-Не знаю, - пробормотал Родионов после продолжительной паузы, в течение которой он продолжал внимательно изучать ткани в глубине раны.

-Может быть, лимфоузел? - робко предположил Сергей.

- Может быть, все может быть. Но - не похоже.

- А на что похоже?

- На вену.

- Но ведь не вена, не "кровит" же?

-Не кровит, - согласился Павел Андреевич, - я и не говорю, что вена, я говорю - похоже.

- А в чем разница? - спросил Шапкин.

- Отстань!

- Хорошо! Скажи только, что делать собираешься, мне надо представлять. Что, продолжать "грузить?"

В этом вопросе, безусловно, был резон. Врачу-анестезиологу и необходимо, и положено знать хотя бы предположительное время операции - требуется рассчитать время наркоза и его глубину, и то количество медикаментов, что придется ввести.

- Да. Надолго. "Грузи" по полной. Сергей, наверное, прав. Наверное, распадающийся лимфоузел. Или киста какая-то. Я сейчас залезу в неё пальцем.

- В неё - куда? В вену? - уточнил Шапкин.

-В полость, Игорь, в ту полость, которую мы уже вскрыли. Да, однако!

- Что? - одновременно спросили Игорь и Сергей.

- Вот подойди-ка сюда, посмотри, - игнорируя любопытство своего ассистента, Родионов обратился к анестезиологу.

Шапкин кивнул сестре, чтобы присмотрела за пациентом, он, мол, на время отвлечется, обошел Сергея, жестом попросив его немного отодвинуться, и встал напротив Родионова, приподнялся на цыпочках и, вытянув свою и без того длинную шею, заглянул в рану, стараясь рассмотреть то, на что пинцетом указывал Родионов.

- Вот видишь, - заговорил Павел Андреевич, когда Шапкин занял удобную позицию, - когда я немного отвожу почку, вот так, как сейчас, - он положил свою широкую ладонь на почку и потянул её на себя, смещая вправо, - видишь? В этой области что-то тянется.

- Вижу. Тяж какой-то. Связка, - рассудительно сказал Шапкин.

- А вот, прямо напротив этой "связки", как ты её обзываешь, дыра! Это и есть то место, которое мы только что трахнули. Видишь?

-Вижу! Что дальше?"

- А дальше то, что наша связка пульсирует, а в просвете дефекта не дно, не задняя стенка, нет... плюс-ткань! Опухоль!

Для того, чтобы убедить в своих словах Шапкина, Родионов пинцетом с неровными зазубренными кончиками ущипнул бугристую поверхность и оторвал маленький кусочек.

- На гистологическое исследование, - сказал он и бережно положил крошечную частицу больной плоти на марлевую салфетку.

Шапкин поднял голову и посмотрел на Родионова. Он уже начал понимать, что ему пытается объяснить Павел, что он сам увидел в ране.

- Ты думаешь, что...

- Да, к сожалению, это все-таки нижняя полая вена, но, к нашему счастью, обтурированная эмболом.

- Да-а, - протянул Шапкин, - это - серьезно!

- Очень! - подтвердил Родионов. - Что будем делать?

Вопрос риторический, и все прекрасно это понимали. Решение - что же делать, Родионов примет сам. Он делал это всегда.

Шапкин все-таки высказал свое мнение: - Уходить! Четвертая стадия, это очевидно, в вене - эмбол, тронешь его - оторвется. И что? Смерть на столе. Кому это надо? Давай, уходи, пока не кровит.

- Да, наверное, - выслушав мнение Шапкина и - осмелев, подал голос Сергей, - Павел Андреевич, давайте уходить, ведь ничего не сделаем, так?

- Хм. Да я бы с удовольствием, ребята, но уже не получится, поздно, ребята, уже.

- Как так поздно? - не понял Шапкин и тут же положил указательный палец на сонную артерию, предполагая самое худшее. - Ты чего меня пугаешь?

- Да, нет, ты не понял. Как уйти? Ушить вену и все?

- Ну да! И всё!

-Не пойдет! Дело в том, что вена-то не кровоточит.

-Вот я и говорю. Не кровит! Сейчас! Но - крованула же!

Родионов продолжал объяснять, будто и не услышал реплику: - То, что выделилось, - это не настоящая кровь, а паратуморозный экссудат, что скопился вокруг эмбола. Ведь вена обтурирована полностью! И процесс этот, разумеется, не острый, а хронический. Это же опухоль, а не тромб. Да? А, значит... Что это значит, ну? А только одно - адаптация к состоянию, когда отток по вене прерван, уже наступила. Вот так! Н-а-с-т-у-п-и-л-а! - произнес он по буквам.

- Ну, ладно. Понял! То, что ты сказал, я понял, - продолжая дискуссию, сказал Шапкин. - А что делать-то собираешься?

- Как что? Разве не ясно? - обыденным тоном отозвался Родионов. - Резекцию нижней полой вены.

Решения оперирующего хирурга не обсуждаются. В момент проведения операции он отвечает за всё! И за те неоднозначные и рискованные решения, что могут привести к непредвиденным последствиям. По большому счету, он отвечает за главное - за жизнь! Сказать, что слова Родионова повергли кого-то в шок - нет, но определенное впечатление произвели. И Шапкин, и Сергей, и даже молоденькая сестра Ольга знали - подобная операция в стенах Волгогорской онкологической больницы еще не выполнялась. Не слишком ли это безрассудно, подумали все трое.

А Родионов, предполагая, о чем подумали члены его бригады, и, будто стараясь поразить их еще сильнее, сказал: - Вы даже не представляете, насколько это просто!

Это и в самом деле оказалось просто. Он выделил нижнюю полую вену на участке длиной в пятнадцать сантиметров, перевязал её вверху и внизу, отступя от границ опухолевой ткани на два сантиметра с каждой стороны, пересек её - получилось ровно двенадцать сантиметров, и вместе с почкой, пораженной опухолью, "вырвал" весь препарат единым блоком, не заботясь о кровопотере, - путей кровоснабжения этого органа уже не существовало.


Послеоперационный период протекал гладко. Через несколько дней пациент стал вставать и стало ясно, что никаких дополнительных нарушений кровотока, связанных непосредственно с произведенной операцией, у него нет и не будет, и Родионов, чувствуя в себе не радость и удовлетворение, а некий послед-опустошение, с радостью передал его для курации другому лечащему врачу.


* * *


Айсбергом от ледяного материка - час назад часть опухоли оторвалась от общего конгломерата и, подхваченная стремительным течением, помчалась по направлению к сердцу - и препятствий на этом маршруте не было. Через минуту эмбол вполсантиметра, а, по сути, самостоятельный живой организм, состоящий из миллионов патологических клеток, готовых, как мальки рыбы-пираньи, жрать и расти, очутился внутри правого предсердия. К тому моменту, когда Родионов объявил, что операция закончена, он перестал существовать как единый субстрат. Кружась в вихре турбулентных потоков крови, что поступали и уходили из сердечной камеры толчками, метастаз раскололся и превратился во взвесь - что осадок в вине. Через предсердно-желудочковое соустье венозная кровь, содержащая микроскопические метастазы, переместилась в правый желудочек - оттуда в легочный стол и в легкие. На паренхиме легких, как на фильтре, раковые клетки осели, и в левое предсердие артериальная кровь поступила чистой. И только один крошечный кусочек злокачественной ткани, проскочив малый круг кровообращения, продолжал свой дрейф. Из предсердия - в желудочек, из него - по аорте. Доплыв до места ответвления общей сонной артерии от аорты, этот корабль-остров, по воле приведения, нырнул в её просвет, а затем - в просвет внутренней сонной артерии. Вот так он попал в головной мозг. Просветы сосудов, по которым он теперь двигался, становились все уже и уже и, наконец, стали не проходимы даже для его бесконечно малого размера, и где-то в бассейне левой менингиальной артерии эмбол застрял. Корабль стал островом. На несколько минут клетки, из которых был сложен этот островок, взяли себе передышку, а затем принялись делиться и, питаясь жирной энергоемкой тканью, расти с новым ускорением.

Но ни Родионов, ни Михаил Жмурин - именно он лежал в тот день на операционном столе - об этом пока не догадывались.


## Глава 20. Чередою дни...


1.1. День пятый

Больница - не тюрьма. Но и в ней все-все подчинено режиму и распорядку, и чужой воле, а принуждение - неотъемлемый элемент. А значит, никто не властен над своим покоем и одиночеством.

Тщетны попытки доказать, что право на стук в дверь - священно, право остаться в сортире наедине с самим собою - не менее священно, право отвернуться и не отвечать на вопросы, если не хочется - нерушимое право свободного человека! Если - не тюрьма, то... Или - тоже тюрьма? Ведь не важно, как она выглядит изнутри: просторный ли кабинет с двуспальным диваном и секретаршей на нем, стерильная операционная с жарой до одури под полыхающими софитами, длинный засранный коридор, в которых мертвая тишина нарушается лязганьем редко раскрываемых замков, - в тюрьме всегда пребывают двое: заключенный и его надзиратель.


* * *


В больницах просыпаются рано. Слишком густо замешана бессонница на кубический метр больничного пространства, слишком много её на горстку людей, поселившихся вместе, да и мозгового вещества, продуцирующего одну и ту же мысль, единственную, всеобъемлющую: поскорее бы закончилась эта ночь - через край. А ночь тянется и тянется, будто бесконечный состав, задерживаясь на полустанках, пропуская встречные. Тянется...

Но в действительности больничные ночи коротки. Тот промежуток, когда наступает относительная тишина. Приблизительно - с часа до шести. Приблизительно. Бывает, что вся ночь укладывается - словно шелковый платок, сложенный вчетверо, в крошечный кошелек - в единый и непрерывный грохот колес больничной каталки. От лифта и до операционной. "Что? Рассвет?"

Ночь - время ожидания. Все чего-то ждут. Ожидание и ночь - слова-синонимы. Ждут результатов лабораторных анализов крови, мочи. Однозначных выводов гистологического или цитологического исследований. Ждут оглашения даты операции. Ждут, запертые в мрачных стенах, свидания. Ждут первой инъекции, первого "укола химии", первого сеанса "радиации", первого взгляда в зеркало на себя: на рану, на рубец. Ждут, когда исчезнет боль. Ждут, что подойдет лечащий врач и скажет...

Ждут, не спят, но ежедневно, а точнее, еженощно, повинуясь инстинкту ли, рефлексу ли, или просто своим привычкам "человека общественного существа", гасят свет и молчат. Каждый в одиночку. Как корабль в океане. Как остров на краю Эйкумены, в который не верил Д. Донн. Вот так они преодолевают эти минуты, эти часы - черного, не белого - безмолвия. Как разухабистые километры дороги. Трудно.

"Я боюсь, - думает Светлана. - Прошло три дня, а я смертельно боюсь смотреться в зеркала. Три дня - пустяк. Крошечный кусочек от нашей долгой жизни. Но почему умерли мои глаза? Почему они вдруг стали тусклыми, как немытые стекла наших окон? А?.. Боюсь зеркал. Боюсь заглянуть под свои веки. А разве три дня - мало? Длинные дни. Ночи - еще длиннее", - думает она.

1.2. Ночной звонок

Полночь.

Светлана встала и, стараясь не шуметь, накинула поверх ночной рубашки шелковый пеньюар, пригладила рукой короткие волосы.

Дверь, на удивление, бесшумно открылась. На краткий миг душную темноту палаты рассекла узкая полоса тусклого желтого цвета. Даже этот мимолетный кусочек света, пробежавшийся по затертому до дыр линолеуму, по смятым постелям и обшарпанным стенам, показался Светлане больным. Она вышла из палаты. Дверь также, опять без единого звука, закрылась за нею.

В коридоре никого не было и только из тех палат, в которых двери оставались полуоткрыты, доносились храп, сопение, возня, скрип пружин.

Вот так, в одиночестве и в тишине - гулкой и бурлящей, она впервые шла вдоль опустевшего отделения.

"Не страшно, но не по себе, - решила Светлана и чуть ускорила шаг. - А вот и пост".

Сестринский пост - полукруглый стол за стеклянной перегородкой, два стула, телефон.

Пост не пустовал. За столом сидела молоденькая девочка в белом халате и при свете настольной лампы, положив на свои колени журнал в глянцевой обложке, читала. Когда Светлана остановилась рядом с нею, она подняла глаза.

- Добрый вечер, что-то случилось или просто не спится? - голос сестры был спокоен и доброжелателен.

- Пожалуй, не спится. Как вас зовут? Извините, я "легла" в отделение недавно и всех пока не знаю.

-Вы из восемнадцатой палаты? Поступили в четверг? Правильно? - сестра мельком посмотрела в какой-то список, лежавший сбоку на столе.

-Да, это - я.

- А меня зовут Света. Я работаю только ночью, вот вы меня и не видели, - охотно ответила Света и в конце фразы чуть улыбнулась - на её щеках появились симпатичные ямочки.

- И меня - Света. Здорово! Мы тезки. А я всю жизнь считала и считаю... - она вдруг испугалась, что сказала что-то не то, употребив прошедшее время, и тут же поспешила исправиться, - считаю, что мы, Светы, особенные. Ведь имя у нас особенное - Свет. Ладно, я так, - оборвала она сама себя, - отвлеклась. Разреши мне позвонить. Пожалуйста.

Противная жалостливо-просящая нотка все-таки проскочила в последней фразе, и она потеряла шарм чистой, ничем не обремененной вежливости и приобрела оттенок лести.

Светлана подумала: "Ну, вот, как хвостом вильнула".

- Конечно, звоните, - сестра тоже почувствовала и эту интонацию, и то, как нарушилось равновесие. Две женщины, делящие ночной час задушевным разговором, стали теми, кем были, - медицинской сестрой и больной с установленным диагнозом, и это знание легло между ними. Они обе теперь знали о тех страхах, что очерчены в душе черным контуром, о ночных кошмарах, хорошо прожаренных на кострах оборванных сновидений, о неистовой тахикардии - этом галопе загнанных лошадей.

"Приятная девочка, вежливая и деликатная, умничка", - подумала Светлана и подняла трубку.


- Да, я помню, что нам говорил доктор про процент выздоравливающих - более семидесяти, да... Новые средства? Помню. Сильнодействующие, да, согласна, да. Я уже насмотрелась. Чего? Смертей! Да, за три дня. Нет, к этому не привыкнуть. Да, я понимаю, буду жить без груди, как тысячи других, и ты меня будешь любить, и спать мы будем вместе. Что ты имеешь в виду? И я - не девочка. Помню, что любишь. Верю. Отчего же - нет? Я не иронизирую. Если ты веришь сам и говоришь со мною серьезно. Я набралась терпения и еще наберусь! Я подбираю терпение прямо с пола. Оно разбросано тут пачками, навалено кучами. Забирай бесплатно! Тут все окна заляпаны этим самым терпением! Оно прет из унитаза, мы смываем, оно - прет назад, наше невостребованное терпение. Я спокойна, повторяю, я спокойна. Я - почти счастлива. Хватит! Дай-ка мне Соню. Догадываюсь, что спит - разбуди. Просто хотела услышать твой голос. Извини, дорогая. Спокойной ночи. Буду благоразумна, непременно, но не читай мне лекцию. Не затем звоню. Ах, зачем? - Светлана на секунду задумалась, потом тихо, но отчетливо, выговаривая каждое слово... даже не слово, а звук, произнесла, - за сочувствием и любовью, мой друг. За добротою.


Медсестра сидела, чуть отодвинув свой стул в сторону и развернув его немного в бок, и делала вид, что внимательно читает журнал, и более ничего её не интересует.

- Быть благоразумной? Вряд ли, - прошептала Светлана и осторожно опустила трубку на рычаг.

-Спасибо, Светочка, - мягко сказала она и, вздохнув, добавила, - пойду, лягу! Еще раз, большое спасибо.

- Отдыхайте, - кивнула ей Света.

2.1. День шестой

- Дима, здравствуй, - ей пришлось начать разговор первой, потому что он её не узнал. Он просто задумался, простила его Светлана. - Бутылку принес? - задала она самый важный вопрос. - Много? Да ты что! Я - не сплю! И потом, я же не одна. И врачи рекомендуют: и для аппетита, и как седативное, вместо снотворного, для всего. Не вру! Пойди, спроси, - она разговаривала раздраженно - ей всё надоело. - И давай не будем это обсуждать! Ты что, хочешь чтобы я сбежала отсюда? Нет? Ну и хорошо! Давай!

Он послушно протянул ей вместительный пакет.

Она забрала его и ушла без прощального поцелуя.

3.1. День седьмой

"Понос, понос, понос! Растревоженный все проникающими лучами, мой организм откликается - поносом. Меня "облучают" четвертый день кряду (или - всего четвертый), и он мучает меня, выводит из себя. Понос - по-научному: диарея, неотъемлемое право радиации. О-о! Сначала я ложусь на холодный металлический стол. Потом - терплю! А уж после сеанса грудь ноет, подергивает и распирает себя изнутри, как будто бы в ней кто-то ворочается - кто-то живой и неспокойный. А заканчивается день, как и начинается, - поносом! Я неистовствую и терплю. Вот так и живу: холод, боль, понос", - пожаловалась сама себе Светлана.

4.1. День восьмой

- Прежде, нежели сочетались они, оказалось, что Она имеет во чреве от Духа Святого, - медленно прочитала Украинка и внимательно посмотрела на Светлану. И Светлана ответила...

- Богородица! Дева Мария! Непорочное зачатие? И ты веришь? Да? Ну и дура! Бабы, вы же бабы, что - у вас мужиков не было? Помимо мужей? - обратилась Светлана ко всем сразу - громко, зло и даже гневно.

Что вывело её из себя? Всем ясно. Несколько минут назад в палату заходил Родионов. Зашел и объявил - завтра операция. И каждая из четырех женщин, что лежали в одной палате, подумала - пусть выговорится.

- Вы, что, не представляете о чем речь? Лапшу на уши мужу никогда не вешали? Мол, у подруги задержалась. Позвони-ка, милый, спроси, - она разговаривала так, словно её воображаемый собеседник находился тут же, в палате, и сидел прямо напротив неё. Она почти кривлялась, но и в этом неистовом ерничестве чувствовалась болезненность. На грани истерики. - Вам, что, не приходилось? Ах, вы и представить себе не можете? Ах, ах, ах, какая высокая нравственность! Вы думаете, за две тысячи лет хоть что-то изменилось? Фиг! Ну, телевизор придумали - пусть. Ракеты в космос запускают - тьфу! Да ничего не изменилось! Как было, так и есть! Для того, чтобы родить, надо, чтобы тебя трахнули! Да чтобы так... Да чтобы такой... Чтобы ты стонала и рыдала, умирала, вновь оживала и - возносилась. И если такого нет, что ж, жаль, ничего, значит, не получится. Но Мария смириться не захотела. И дурой она не была. Нормальная баба была. Живая! Нашла себя мужика и не важно, что история его имя умалчивает. Но ведь не захотела-таки она, чтобы тот, кто отцом стать не смог, - отцом считался. О, непорочное зачатие! Хо, хо, вот удумала, умница. Умора! Дух святой под трусы ей пробрался. Знала небось своего мужа, дурака своего! Дух святой ко мне подкрался и... и все за тебя сделал, дорогой, а ты - не волнуйся теперь, лежи себе, спи, повернувшись к стене, да не храпи громко, младенца разбудишь. А Иосиф? А что ему оставалось? Лучше в Дух святой поверить, чем в рога. И поверил он ей. Заставила она его. Вот обхохоталась. За это - и помолюсь. За то, что жизнь Мария любила, и ребеночка себе родила, и радость себе доставила. Да прибудет имя твое вовеки. Эх, нет, помолилась бы я и попросила бы помощи, но только не по адресу. Не больным помогать у неё призвание, а здоровым и веселым.

- А ты что ль не веришь в Бога? - прожевала Украинка.

- В Бога? Нет. Я же умная, - гнев её прошел. Тон изменился, из голоса исчезла страсть, она заговорила глухо, раздраженно и устало. - Во что? В неземное происхождение человека и в то, что бессмертный дух... да, то, что вы называете бессмертным духом или душой, - существует. Верю в многообразие форм энергии, которая не исчезает, но преобразуется. А, значит, и мы, её временные носители, не умираем совсем и навсегда. Верю!

- Я не поняла, в Бога ты веришь или нет? - вновь повторила свой вопрос Украинка.

- Ах, в Бога? - теперь в интонации Светланы появилась ирония и сарказм. - Бог в нас самих. И вся вселенная - в нас самих! И весь мир - наше представление! И не существует идеально-точного отображения его - одного-единственного, нет. Потому что нет на свете разума, способного познать мир и все составляющие его, и оценить весь Космос, и все соотношения законов его, а только - малую часть, песчинку и крошечку его, что просыпались пылью, и преломив в его в себе, исказили его. Идеальным миром, то есть - неизменным, мог бы стать тот, в котором разум отсутствует вовсе, но тогда - кто же скажет тогда, кто произнесет: - "Да, Бог существует, и вселенная существует!" Эх, верую ли я в Бога, а значит и в сотворение мира? Мир, окружающий меня, и вся вселенная, и Бог - всего лишь мое бренное тело, наделенное воображением, а, значит, я и есть... - она не договорила, замолчала.

"О чем я? И с кем, - задумалась она. - Кого я хочу убедить? Себя. Конечно, только себя. Стараюсь убедить себя в том, что когда я умру, я... не умру. Нет, не верю".

- Ну, а в Бога ты что ль не веришь?

5.1 . День девятый

- Красивая, - посочувствовала сестра обнаженному женскому телу.

- Красивая, вроде, - равнодушно отозвался Родионов, широким жестом укрывая её стерильной простыней, - Светлана спала.

-Точно, - процедил Шапкин.

Минуту назад он вставил ей в трахею пластиковую трубку, по которой в легкие уже начала поступать дыхательная смесь, содержащая кислород и закись азота, и сейчас был занят тем, что туго тампонировал её ротовую полость, используя для этого специально приготовленную длинную марлевую ленту - подцепив материю за край, он, напрягая свои короткие - указательный и безымянный - пальцы, впихивал её ей в рот.

-Красивая, - еще раз повторил Родионов без выражения.

Собственно, готовя операционное поле - обрабатывая кожу грудной клетки и молочных желез йодистым раствором, он думал о другом. Ему вспомнились слова Фишера - известного американского врача-онколога: "Каждая женщина имеет право умереть с обеими молочными железами". Он еще раз подивился иронии и правде, сформулированной просто и легко, и тому глубокому, но горькому подтексту, понятному лишь профессионалу: перенесенные страдания, а именно, удаление груди, не спасут вашу жизнь...

- Мы готовы, - посмотрел он в сторону Шапкина.

- Начинайте.

Родионов перевел взгляд на сестру.

-Я готова,- качнула веками Вика.

-Без тени сомнения.

Длинным плавным взмахом скальпеля, выполненным одним уверенным движением кисти и предплечья, он рассек кожу.

Через секунду, вдоль края образовавшейся раны, появились, словно зернышки рубина, капельки алой крови. Они засверкали, отражая трехсотваттовый свет бестеневой лампы, вдруг - стали увеличиваться, набухать и вот - взорвались разнокалиберными гейзерами и заструились ручейками, реками и водопадами, сливаясь в отлогих местах в озера и застывая, как остывшая лава. Операционное поле окрасилось в красное. В этот же момент ассистент марлевой салфеткой просушил рану. Павел подключил электрод, выполненный в виде иглы, и точными короткими ударами в область каждого малюсенького кровотечения принялся за гемостаз. Механизм кровоостанавливающего эффекта заключался как бы в "заваривании" просветов сосудов действием электрического тока. Процедура выполнялась последовательно - от одного края раны к другому. Вскоре ярко-желтые склоны раны покрылись черными кратерами ожогов. Теперь рана полностью окаймляла грудь. Двумя цапками ассистент подхватил кожу по её наружному краю и приподнял её вверх - ткани натянулись, четко обозначая границы самой железы. На секунду замерев, приноравливаясь и, словно, просчитывая то, что ему предстояло выполнить, он погрузил скальпель... Нож как бы обходил вокруг органа, одновременно достигая поверхности большой грудной мышцы. И вот - грудь отделена от кожи и жировой клетчатки. Она все еще фиксирована на человеческом теле своею нижней поверхностью, но уже не ассоциируется с прекрасным вожделенным символом материнства.

(Этот бесформенный кусок плоти, покрытый побелевшей обескровленной кожей, перепачканный кровью, неестественный и чужеродный, этот предмет, сжатый сильными пальцами хирурга, - женская грудь? Манящая, приковывающая взгляды, когда в такт бегу она колышется океанской волной, - это она? Женская грудь?)

Следующий этап - совсем простой. Соединение молочной железы и грудной мышцы - рыхлое, неплотное. Эта зона расположена непосредственно под железой и почти не содержит сосудов - только непрочные соединительно-тканные перемычки, поплотнее паутины, но послабее обычных швейных нитей. Несколько энергичных движений пальцами! Именно пальцами, без скальпеля и ножниц, и молочная железа откинута в сторону - она лежит, развернутая кожей вниз, где-то под мышкой. На пол под ноги хирурга с неё понемногу стекает кровь - темная, венозная, со скользкими желеобразными сгустками.

- Принесите таз. Ну, кто-нибудь! Наташа! - нервно крикнул Родионов.

Но таз - большой, эмалированный, готовый вместить в себя не одну, а две, три, четыре молочные железы, и не литр крови, а два, пять, восемь, - давно стоит под операционным столом по правую от Родионова руку, и, как ресторанной скатертью, залитой вином, занавешен стерильной простынею, ниспадающей складками с неподвижного Светланиного тела.

Выверенным движением ножниц Родионов рассек практически невидимую оболочку-фасцию, заключающую внутри себя лимфатические узлы, укутанные, как мыльной пеной, жировой клетчаткой и...

- Черт! - в полный голос выругался Родионов и, отбросив в сторону окровавленную салфетку, отвел обе руки в сторону и, сжав в кулаки, замер. - Черт, - повторил он через мгновение, снизив тон. -Почему так? Молодая, красивая, веселая.

Даже через маску можно было разглядеть, как заиграли у него желваки.

- Что? Плохо? - спросила операционная сестра, а второй хирург, Костя Малов, оставив крючок, который он с напряжением держал до этой секунды, завел два пальца, указательный и безымянный, под край большой грудной мышцы, и провел, и помял ими где-то глубоко внутри, в не видимой для глаза зоне. Его впечатление выразил короткий кивок и сочувственный вздох, и, понимая, что говорить нечего, - он промолчал.

- Не плохо, а очень плохо! Что мы тут вообще делаем? Все - в узлах! Забито!, - ответил сестре Павел.

- А подключичная вена? - все-таки спросил Малов, хотя только что посмотрел сам.

- Что вена, Костя? Выделим, освободим. Что можно - удалим, но... Ты же понимаешь? Будь она постарше лет на десять - был бы шанс, а так...

- Что делать, - философски заметил Костя Малов, - все равно давай продолжать.

- Конечно, давай. Теперь - чем быстрее, тем лучше, - заключил Родионов.

Настроение было испорчено. Всем было жалко женщину, жалко своего труда, раздражало знание исхода.

Скрупулезно и тщательно Родионов выделил подключичную вену, замурованную в страшный конгломерат метастазов. (Множество лимфатических узлов, связанных между собой сетью тоненьких, практически не различимых для невооруженного взгляда лимфатических сосудов, - расположено именно там. Именно по ним раковые клетки разносятся по всему организму, попадая в новые органы и ткани. В органе-реципиенте злокачественные клетки начинают делиться. С геометрической прогрессией они увеличивают свое присутствие в человеческом теле, разрушая при этом здоровую ткань, нарушая процессы жизнедеятельности. Каждая новая опухоль обладает все той же страшной способностью - воспроизводить все новые и новые клоны себе подобных. И тут - за ними не угнаться).

Затем перевязал артерии, вены...

Препарат с громким чмоканьем упал.

6.1. День десятый

"Способность размышлять, думать - потеряна. Ведь думы, суждения, эмоции - гнездятся в живом мозгу. Мой же - высох. Он, как поле, что не орошенное дождями, перестает родить многосочные обильные урожаи, а лишь пожухлые сорняки, взращенные под пылью и песком... Остановите, наконец, эту кружащуюся карусель-центрифугу - мою кровать. Снимите меня с неё. Дайте заполниться вакууму моих легких, и тогда я, вкусив запретный плод-кислород, найду в себе силы и по кусочкам, по крошкам и капелькам соберу себя в единое целое... Но пока я лишь слышу, как трещит, грозя взорваться, мой череп... Но я все-таки не оставляю своих попыток вспомнить. Помню, как я провалилась в глубокую, уходящую, наверное, в недра земли, яму. Падение было коротким. Вот первое впечатление, оформившееся в логическое умозаключение, отразившее реальное воздействие на мое тело извне: меня - двигали... несли, везли, перекладывали, переворачивали. А затем возник шум, который... Он вдруг расслоился, разделился на тысячи составляющих - я услышала голоса, стала разбирать слова и открыла глаза. Я проснулась. Все в тумане, висящем вокруг ожерельем. Голова болит сильнее, чем грудь, которой нет. Значит - болит рана. И рука. Точно, рука болит по-настоящему. Что еще? Глаза болят, как обычно, болят глаза. Даже не болят. Они, скорее, чешутся, но я знаю, начни их протирать - станет хуже. Я просто их закрою и побуду в темноте. Там - спокойнее. Беспокоит что-то еще? Пока не могу определить. Просто лежу. Двадцать секунд, тридцать. Лежу и анализирую состояние каждой частицы своего тела, каждого самого крошечного органа: от кончиков пальцев - до яичников. Нашла! Вот с пальцами-то как раз и не все в порядке. На правой кисти они онемели: мизинец, безымянный, средний. Я их чувствую, что само по себе - уже хорошо, но ощущение - неприятное. Будто они замерзли. Но - пустяки, говорю я себе, а что же еще... До жжения, до рези хочется помочиться. А как это сделать? Пробую шевельнуться. Напрягаю бедра. Опускаю руку вниз, к промежности. Ну, так и есть! Между ног торчит пластиковая трубка. Катетер. А вот еще одна трубка, похожая. Торчит из-под повязки. Зачем? Позже спрошу у доктора. А сколько же сейчас времени?"

6.2. Она проснулась

- Сколько времени? - с трудом двигая высохшими губами и языком, произнесла Светлана.

- Она проснулась, - медсестра, стоявшая у изголовья её кровати и внимательно всматривающаяся ей в лицо, слегка повернула голову назад и повторила, - проснулась.

- Хорошо, - устало согласился Шапкин. - Проснулась. Наконец-то.

Он неподвижно сидел на стуле посередине реанимационной палаты и неотрывно смотрел на кривые, что вырисовывал перед ним экран монитора. Светлана не видела его.

- Сколько времени? - повторила она чуть громче.

- Шесть, - ответила ей сестра.

- Утра или вечера?

-Утра, дорогуша, утра. Поспи еще.

Сестра буквально на одну секунда отошла от неё и тут же вернулась, держа тремя напряженными пальцами наполненный шприц. И Светлана почти ничего не почувствовала в тот момент, когда тонкая стальная игла вонзилась ей в плечо. И с мыслью, что все придется начинать сначала, она снова заснула.

7.1. День шестнадцатый

"Я перестала за собой следить", - отметила Светлана с изумлением.

Оглушающее осознание этого факта пришло случайно. Если бы она не посмотрела на длинные стройные ноги девушки, поступившей в тот день в отделение, она, наверное, так и не обратила бы внимания на свои...

А ноги той девушки жили отдельно. Покрытые золотистым загаром, они рвались из-под ярко-красного шелка её халатика - как бык на корриде, ослепленный злобой и кровью из-под волн багряного плаща, нанизанного на безжалостную рапиру тореро. И становилось ясно, что их не удержать и не спрятать, что там, куда не проникает свет, им не место, что их цвет и гладкая поверхность портятся в темноте, что такая кожа живет лишь нагой, живет сама по себе. Как туземцы на райских островах далекой и загадочной Полинезии. Особый инструмент, предназначенный не для того, чтобы ходить, а для того, чтобы, скрестившись на пояснице, держать в своем кольце мужской торс. И толстые, словно бочонки, и мускулистые, как у дворовых котов, и худые, худосочные, под белой болезненной кожей, страдающей от ожогов, и слабые, немощные, принадлежавшие седым старикам, и гибкие, и дрожащие, как ртуть, что у робких неопытных, но азартных юношей - любые были бы уместны и сочетались бы с ними. Потому что они были совершенными. А в палате - казались инородными. И на них не было ни единого волоска.

Светлана посмотрела на свои. "Кожа плохо ощипанной курицы", - пришла она к неутешительному выводу. Волосы росли неравномерно, с проплешинами, и отдельные пучки выглядели терпимее, чем многочисленные темные пятна там, где их ростки только-только пробивались. Осторожно, словно она боялась щекотки, Светлана запустила ладони под мышки. Правую - под левую, левую - под правую и... О-о-ох-х! Но она продолжала свое исследование. Опустив правую руку под халат, она провела ладонью в паху - по тому месту, где кожа уже не скрыта краем трусиков. И здесь, на паховой складке, она тоже ощутила жесткость выросшей щетины. Ох-х, а она-то думала, что годы женской зрелости с их ежедневными, еженедельными, ежемесячными ритуалами сделали привычку заботиться о своем теле неистребимой - раз в неделю ножницами по курчавой поросли треугольника между бедер, два раза в неделю - бритвой по подмышкам, через день - несколько коротких движений ею в паху, по бедрам, по голеням. Светлана вспомнила, что не брила под мышками уж дней десять. Пойти взглянуть? О, нет. Вот когда она возьмет спасительное лезвие-станок в руку, а пена для бритья ляжет на ладонь, когда и шампунь, и крем, и духи - всё будет рядом, перед нею, лишь в тот миг она взглянет - о, отвратительное, наверное, зрелище - в эти естественные анатомические впадины.

А в течение последних десяти - двенадцати дней она и не задумывалась о том, как выглядит. Небрежность занятой женщины, пренебрегающей собой во имя работы? Нет. Естественная природная неряшливость - следствие непонимания сути женской привлекательности? Результат плохого воспитания и образования? Синдром Золушки, ловко перескакивающей из одного сценического или кинематографического воплощения - в другой, но всегда - грязной, с грязными ногтями, черными щеками, носом и лбом, испачканными в золе? Или депрессия брошенной, отвергнутой и опустившейся женщины, которую не любят, не желают, не хотят? Нет, нет, нет. Изменились представления. То, что казалось важным, - стало смешным, необходимое - бессмысленным, великое - заурядным, а достаточное - недостаточным. Привычное, то, из чего была соткана её повседневная жизнь: утренний туалет и макияж, завтрак, несколько минут дороги до офиса и необременительная работа, перемежающаяся кофе-брейками и служебными коитусами, а вечером - то же самое, но в обратном порядке: туалет и ночной макияж, и необязательная супружеская постель - все теперь проскальзывало мимо и не казалось ей ни естественным, ни важным, скорее, глупым и пустым.

Она попробовала догнать свои исчезающие привычки и вечером направилась в ванную.

Минул день семнадцатый, и вечер его, и смежная ночь. Дни стали похожи друг на друга. Как китайские кошки в темных комнатах без окон.


Второй план.

## Глава 15. Дело скопцов


Следствие по делу о насильственной смерти неизвестных шло третью неделю. Та пикантная деталь, что будоражила воображение напоминанием о необузданно клокочущих в разуме человека страстях, о вендетте и омерте, - уже поднадоела и позабылась. На первый план выступила новая примечательная деталь - отсутствие каких-либо признаков существования этих людей. Словно и не жили! Будто прокрались они по жизни неслышно, незаметно и не оставили ни следа, ни отметины, словно были они бестелесны. Вообще - ничего. Никто этих людей не разыскивал. Никто не знал. Отпечатки пальцев и зубные слепки в картотеках не фигурировали. Сотни квартир, расположенных в двух десятках домов, что окружали ту злополучную песочницу, обошли, обливаясь потом, опера - ни намека, ни зацепки, два гаражных кооператива в призрачной надежде, что некто - автолюбитель, проезжающий мимо, что-то увидел, что-то запомнил, - с тем же плачевным результатом. И кроме истоптанного песка после того, как два тела, упакованные в просторные черные мешки, подняли и погрузили в милицейскую "Газель" и увезли в морг... Что? Ничего!

- Если мы установим личности жертв, ситуация тут же прояснится, - кипятился Стегин, доказывая свою точку зрения на оперативной "летучке".

- Так в чем же дело, капитан Стегин? Установите! - приказывал ему Карапаганов.

- Предлагаю... э-э... расширить зону поквартирного опроса населения. Квартал, на территории которого расположен объект, где, собственно, и были обнаружены трупы, находится в четвертом микрорайоне, а пятый микрорайон, а это восемнадцать домов, из которых первые шесть ближе территориально к предыдущей троллейбусной остановке, то есть к той, что на территории все того же четвертого микрорайона... - спутанно предлагал тщедушный и косноязычный майор Суслин, второй заместитель Карапаганова.

- Упомянутый объект - это песочница, что ли? - перебивали его ехидно.

Мрачно и зло молчал Яковлев.

- Глухарь, - отмахивались опера.

-Глухарь, - откликалось эхо, испокон дней проживающее в коридорах прокуратуры.

Оставалась последняя надежда - квитанция. И Стегин о ней не позабыл.

- Мне не хватает кадров, - выпалил он однажды на очередном разборе.

- Зачем? - спросил Суслин и осекся, сам же предлагал - расширить.

-Сколько и кого? - поинтересовался Карапаганов.

-Оперов, конечно. Дайте Мухина и... и... - и, не определившись заранее с кандидатурой, Стегин запнулся.

- Ладно, подберу, - пообещал Карапаганов.

И в состав оперативной группы, что занималась следствием по делу скопцов - так оно именовалось в кулуарах, - включили Зину.

Первая "живая" работа! Первое самостоятельное задание! К этому времени она уже почти два месяца работала в управлении и работа её сводилась к одному - она присутствовала на допросах. Без права голоса. Записывала. Всматривалась в лица. Молча кивала, внимая указаниям старших. И снова писала, писала, высунув в напряжении кончик алого язычка, стараясь не упустить мысль следователя, если требуется - сформулировать её удобоваримо, а мрачное признание, что тупо выбубновывалось из плотно сжатых высушенных губ, наполовину скрытых недельной щетиной, записать слово в слово, отсортировав лишь слова непечатные. И ждала своего часа.

"Стенографистка, мать твою! - думала Зина о своих нынешних обязанностях, твердо зная, что придет её день, наступит её час. - А следователь-стажер - звучит неплохо, - мечтала она. - Достаточно хорошо. Второе слово, представляясь, можно произносить тихо и невнятно. Следователь-стржш-р-р".

И в самом деле - порою слышалось: старший следователь. И уважение, что Зина читала в глазах, лакировало притаившийся там же, у них же, у тех, кто был по другую сторону, страх.

Еще четыре опера выполняли то же задание: поиск "заказа", на который была выписана та самая квитанция, что была найдена Виктором Петровичем Засюткиным в простреленном нагрудном кармане.

Ожидалось, что это окажется - или проявленная пленка, или готовые фотографии. А что же еще?

А квитанция - продырявленный кусочек бумаги с напечатанным на нем логотипом фирмы "Кодак", оранжевой буквой К. Ни даты, ни времени, ни адреса, ни росписи заказчика, ни подписи приемщика, ни единого указания на месторасположение того заведения, что выдало этот безликий документ, а только уверенность, что выполненный "заказ", вложенный в фирменный конверт, дожидается клиента. Ведь она - "на руках"? Квитанция! Так? Правильно?

Зину подключили на этапе, когда работа по фотосалонам только-только начиналась.

Все собрались вместе: Зина, Мухин и еще трое незнакомых ей лейтенантов и, определяясь в тактике, устроили что-то вроде производственного совещания. Располагая сведениями, полученными из налоговой инспекции, - теоретически там должны были быть зарегистрированы все предприятия аналогичного профиля, они разделили общее количество точек, что им предстояло обойти и проверить. Для начала. Получилось по тридцать восемь на брата и еще две. Затем они расстелили карту и принялись скрупулезно отмечать на ней адреса, рассчитывая, не сходя, как говорится, с места, выработать маршруты своего перемещения по городу. Тут стало ясно, что чисто арифметический метод - бесперспективен. Из географии местонахождения пунктов проявки и печати под вывесками: "Коника: возьми от жизни все", "Кодак: экспресс-контроль и качество", "Фуджи: истинно японское качество", "Поляроид: цвет твоей жизни" - под контроль решили взять все, не только работающие под маркой "Кодак", резонно предположив, что вывеска, в общем-то, ничего не значит - следовал поразительный вывод: фотографы, любители или профессионалы, не важно, предпочитали проживать в центре города, а окраин - избегали категорически. Другими словами, подобного рода услуги, то есть - фотоуслуги, территориально предоставлялись населению Волгогорска удивительно не равномерно: львиная доля фотосалонов приходилась на четыре центральных района города - на общий центр культуры и культурного обслуживания населения! И где только они там не гнездились. Везде и где придется! Там, где была свободная площадка метр на метр, чтобы поставить худенькую девочку-приемщицу, а рядом - компактный кассовый аппарат. В продовольственных магазинах и книжных лавках, в подземных переходах, на рынках вещевых и колхозных, в кафе, в пивных, на вокзалах - о, обязательно, в проходных подъездах и в каждом кинотеатре.

Ясно, что три наиболее отдаленных района, аккумулирующих в себе несколько химкомбинатов, биохимический завод, цементный завод и несколько ЖБИ-заводов, по жребию выпали на долю Зины.

Зина начала работать!

Она колесила по той части города, что досталась ей, пользуясь общественным транспортом. Уже к середине дня трусы и бюстгальтер у неё пропитывались потом до состояния насквозь промокших, а кожа покрывалась противной липкой пленкой, которая притягивала уличную пыль и легкую мусорную взвесь, что поднималась в воздух колесами проезжающего мимо транспорта, как мед - мух. Через день она натерла себе промежность и бедра - там, где влажные складки кожи, туго наполненные жиром, соприкасались между собою. Её походка потеряла легкость. Несмотря ни на что, её энтузиазм не иссякал. Она методично, следуя карте и списку, что составила сама, ходила от магазина к магазину, отыскивая там среди прилавков и стеклянных квадратов, заставленных разнообразным товаром, один-единственный, тот, что был нужен ей, тот, что согласно имеющейся у неё информации, был арендован фотоцентром "Светлана". Потом она шла в кафе - в нем стеклянная банка в человеческий рост принадлежала фотоцентру "Нина", потом - в подземный переход, где поклонялись богу по имени "Поляроид", пройдя сквозь него, попадала на трамвайную остановку и снова в объятия "Кодака". Вскочив в трамвай - она не садилась, избегая прилипнуть к потертому дерматину порезанных сидений. Проехав одну-две остановки от силы, сходила и шла дальше - переваливаясь, морщась от зуда в воспаленных местах: из кафе - в "давно-забытый-зрителем" кинотеатр, дальше... взгляд на карту, взгляд на угол дома, на котором согласно правилам градостроения и логике почтальона - должен значиться адрес, и - дальше, вперед! И один и тот же вопрос, словно он мучил её, изводил - заказ, который не забрали? Заказ, который не понадобился? Нет? Не у вас? Фотографии, я думаю... Нет? Конверт, а в нем... Что? Мой приз? На который у меня есть выигрышный билет - клочок бумаги, изорванный пулей-дурой, носящий некогда гордое латинское имя - Квитанция. Нет? Ах, жаль.

Метод работы опытных оперов прагматично отличался от методики, предложенной Зиной.

Уяснив себе результат работы за первый день и сформулировав его в нескольких вариантах-синонимах, самый мягкий из которых был - дырка от задницы, на следующий день четверо лейтенантов применили НОТ - научную организацию труда. Отходив и отъездив по городу часа три-четыре, честно проверив с десяток точек, они устраивались в ближайшей пивной и, выводя среднеарифметическое от двух непостоянных величин: времени и расстояния, отмечали кружочками те адреса на карте, которые посетили в своих мыслях и планах.

Дырка от задницы!

Впрочем, попивая пивко, они по большей части времени обсуждали именно текущее расследование. Это - плюс.

Характерно, что многие действия, проводимые в интересах следствия, казались им глупыми и бесперспективными.

- Ну, например, эта квитанция... - рассуждал Мухин.

- Дырка от задницы, - в очередной раз подтвердил общую точку зрения один из лейтенантов.

-Да, что-то вроде. Эти типы вообще, вероятно, гастролеры. И квитанция эта выдана, скажем, в Мурманске или в... в...

-В Находке.

- Почему в Находке? - удивился Мухин.

- Для примера. Далеко же.

Замечание про столь удаленный населенный пункт, коим являлась Находка, вызвало у Мухина смутное ощущение некой неполноценности, но вдаваться в подробности, относительно чего или кого оно возникло, он не стал. Решив более не акцентировать внимание на географии, он веско заключил: - Не в том дело. С осведомителями надо как следует поработать - вот что. Это - единственный шанс.

- Правильно, - поддакнули двое из трех его коллег помоложе, а тот, который знал про город Находку, промолчал.

- А где удобнее всего встречаться? - продолжал развивать Мухин свою мысль.

-С кем?

-Со всеми. В людном месте. Не привлекая внимание. Которое посещают все!

- В пивной! - хором догадались все трое.

-Точно!

- И в ресторане, - робко, будто пробуя босым пальцем воду, предложил кто-то один.

- Верно!

-И в казино, - с нарастающим азартом выкрикнул другой.

-Молодец, - чистосердечно похвалил его Мухин.

Лейтенант зарделся.

- Как я с самого начала не допер-то! Здесь мы имеем карточный долг. Не иначе. Без причин не убивают. Запомните. А уж если вот так, и кажется, что никаких зацепок, - значит точно игра. Шулера, каталы - все, по сути, отморозки. Только для виду у них чистые манжеты, галстуки-бабочки, очки. А в действительности - хуже их нету. Деньги тянут ни за что, ни про что. Просто так! А так, мол, фишка легла! Судьба, мол, - объясняют пидоры. Хуже грабежа! Сажают на счетчик, день прошел - получи свое. Гады. Сволочи, - искренне выругался Мухин и спросил: - Ну, возьмемся?

- Побродить по злачным местам, поспрашивать, присмотреться, - единодушно решили опера и, приподняв себе тем настроение, заказали еще по паре пива.

Количество злачных мест давало сто очков вперед количеству фотоателье, а нагрузка на организм от выполнения "посменной" работы: по утрам - "Кодаки", по вечером - кабаки - грозила сотрудникам милиции катастрофическими, невосполнимыми потерями. На счастье, имея в виду состояние здоровья, к концу второй недели личные сбережения членов оперативной группы бесшабашно закончились - растворились во времени, как прошлогодние овации, и тогда расследование, проводимое во внеурочное время, решено было приостановить и, напротив, вновь сконцентрировать свое внимание на фотосалонах. Вспомнили про Зину. Вновь собрались вместе. Поговорили. Наспех, на глазок, со слов и по впечатлениям оценили свою работу и неожиданно - поразились! Оказывается, проверили сто двадцать два фотоцентра, и, принимая погрешность приписок за реальность - о, статистическая погрешность, стремящаяся при увеличивающемся количестве фотографий, к нулю, получили фантастический результат: ни в одной из фотолабораторий не оказалось ни одного заказа, который не был бы востребован, который бы залежался. Вот именно! Выдающаяся дисциплина! Стопроцентная явка за заранее оплаченным продуктом!

Да, никто не забыл, не пропустил, не оставил. Половина клиентов, как видно, сгорая от нетерпения, забирала готовые фотографии-открытки в течение часа-двух от момента назначенного срока, что, собственно, и обещала им реклама. О, уголок капитализма! "Кодак - экспресс! Контроль и качество!" Еще процентов двадцать - в тот же день, но к вечеру. Около тридцати процентов - на следующий день. И в этих данных не приходилось сомневаться ...Предоставлены Зиной! Кроме того, нарушая конфиденциальность, вторгаясь в чужую личную жизнь, игнорируя тайну самовыражения, Зина все фотографии, подготовленные к выдаче, просмотрела! Все! Сотни и тысячи. Сначала это было интересным развлечением, потом стало утомительным делом, потом - пошлым. Но чувство долга в ней пересилило все. Она, пожалуй, могла бы пренебречь той частью фоторабот, что определенно были отсняты после дня убийства и, значит, квитанция на них никак не могла лежать в кармане одного из потерпевших, но - чтобы оставалось... И повинуясь любопытству - странному чувству, что, чаще всего, рождено Завистью, но благословлено Умом, она смотрела... На улыбающиеся лица. На детей. На обнимающиеся пары. На собак и кошечек. На новые автомобили, сверкающие за спинами счастливых владельцев. На худых и толстых. На пьяных и трезвых. На утомленных женщин с авоськами и на невест, держащих охапки цветов на груди, как держат младенцев. На столы, накрытые к пьянству. На попугаев и хомяков в одинаковых клетках на одинаковых кухнях. На серии снимков ей вдруг показалось, что она видит расчлененные части человеческого тела, но - выяснилось, то были из разряда врачебных наблюдений и фиксировали они моменты операций, чем-то, вероятно, примечательные, а того человека, кто сдавал эти пленки, в ателье знали ...И ни намека на присутствие - хотя бы за кадром - тех двоих, убитых. И детской песочницы - тоже!

Стало ясно, что нить, что вилась в руках следствия и казалась шелковым шнуром, выскользнула, рассучившись.


- Ну, что, Мухин, докладывай! Нашел концы? - мрачно потребовал ответа Стегин.

- Никак нет! Не нашел, - стараясь, чтобы его ответ не прозвучал жизнерадостно, отрапортовал Мухин.

- Значит, и по-твоему "глухарь"?

-Дырка от задницы!


## Глава 21. О загадочном притяжении полов


1.1. Михаил. Из биографии

Июль.

Он ждал пятницы. Светлана в этот день выписывалась - он знал. Он ждал встречи. И в течение томительного ожидания её глаза, опустив уголки: наружные немного ниже внутренних - преследовали его, покачивая густыми ресницами, не давали покоя. Они - эти шикарные женские глаза мерещились ему голографической проекцией, куда бы он ни посмотрел.

С момента его выписки прошло две недели. Из дома он не выходил. Ну, разве что, до ближайшего гастронома за продуктами. Но все равно - спешил. Где-то внутри себя. Он рвался изо всех сил, так, что не мог отдышаться, так, что от напряжения дрожали суставы, а от ветра - по щекам катились слезы. Он спешил к женщине! И боялся не успеть, потому что хотя она и была лет на пятнадцать моложе его - они были ровесники по сроку оставшемуся. Да, согласно сухой беспристрастной статистике выживания. (Хм, выжившие - странная категория: не умершие в течение пяти лет, попадали в зазеркалье, а не доживших до этого предела точно обделили премией за отчетный период). Им остался год. Или - два? Или - год? Год каждому или год на двоих? Год жизни параллельной или последовательной? Год жизни, год ожидания? Ну, конечно, плюс, минус. По статистике! Год. Или два. Или два с половиной. Да и то - если повезет! Если. Потому что среднестатистическая цифра получается путем складывания больших цифр - с меньшими. А значит, каждое меньшее число - жизнь чужая увеличивала его шанс, а каждая из тех, что тянулась дольше, - продолжалась дольше ровно на часть его собственной, недопрожитой... Парадокс? Нет! Статистика.

И принятие неминуемого исхода как факта, как истины, превращало их предстоящую совместную жизнь в эфемерную предсказанность, а все остальные расчеты - в иллюзию. Условия и обязательства - ничто! Социальная адаптация, коммуникативность - смешные беспредметные понятия, не обладающие смысловой нагрузкой, не обозначающие ни правила поведения, ни законы, ни традиции, ни устоявшиеся привычки - для людей, нацеленных на одно... на свою грядущую смерть.


- Светлана, Света, - повторял Михаил, кружа час за часом по пустой квартире.

Он и сам толком не понимал, что произошло. Как родилось чувство, и что за ним. Любовь? Безысходное отчаяние? Надежда? Крошечное зернышко надежды... Или - деформация менталитета, обусловленная болезнью, питаемая доминантной мыслью о скорой и неизбежной смерти, - неизбежной не согласно нормальной человеческой физиологии: рождение, взросление, старение и закономерный исход, а по параметрам, существующим внутри него, в его частной антропологии? Или это остатки сексуальной энергии, не до конца вычерпанной?.. Но он думал о ней, он мечтал о ней, грезил. И в его грезах она виделась ему ясно и четко, с множеством мелких конкретных деталей, подчеркивающих реальность, - как тогда, в ванной комнате.


В конце 1998-го - со дня смерти Вероники прошло немногим больше года - умерла Рая. Причиной её смерти стало небольшое черное пятнышко на коже. Родинка. Размером и формой она напоминала букву "а". Она располагалась у неё на шее, под правым ухом, и не доставляла беспокойства, но вот однажды - сошла с ума и родила сразу два узелка размерами с фасолину. Они появились, будто вылупились, рядом, тут же, один - чуть повыше, второй - пониже.

- Это не болезнь, нет, - не верила Рая ни своим ощущениям, ни тому зловещему стуку, что с некоторых пор стал раздаваться у неё за спиной: кто-то стучал деревом по дереву.

Она начала покашливать. Кашель был сухой, без надрыва и болей в груди, но все-таки какой-то не такой, не обычный - и беспокоил, и не проходил уже месяц. И под грузом смутного беспокойства о своем здоровье, подчиняясь желанию, что кратковременно вспыхнуло в ней, - желанию перебороть те невзгоды, что обрушались в последнее время на неё и на её семью, желанию, наслаивающемуся на глубокую депрессию, она заставила себя пойти к доктору.

Доктор-терапевт - бабушка лет семидесяти, поправляя пряди седых волос, повыбившиеся из-под смешного белого колпака, прикладывала мембрану стетоскопа к обнаженной Раисиной коже и, не фиксируя своего прикосновения ни на секунду, тут же снимала её и перемещала холодный металлический ободок инструмента в следующую точку... Но, покорившись своей интуиции и врачебному опыту, она направила Раису к хирургу и тем самым выполнила свой врачебный долг.

- Липома, - безапелляционно, с профессиональном апломбом заявил хирург, ткнув при этом в тот узел, что был побольше и располагался пониже, почти над самой ключицей. - А что же еще? А вот здесь, - его указательный палец переместился вверх и дотронулся до второго "образования". - Лимфоузел. Немного увеличен. И - что? Вы - "приболели". Покашливаете. Лимфатическая система реагирует... Как положено. Проявление вашего иммунитета! Так-то! А теперь - домой. В постель! Что там вам терапевт посоветовал? Чай с малиной. Отлично. Правильно. Забегите-ка ко мне недели через три. Следующий!

Через три недели "липома" - теперь похожая на благородную ягоду черного винограда, не сорванную, но набравшую сок, готовую забродить, заиграть и превратиться в вино прямо на лозе, она отливала темно-синим, она лоснилась и просвечивала - стала болеть.

Рая чувствовала себя хуже, но заниматься своим здоровьем ей уже расхотелось.

Седативные и водка. По утрам они с трудом приподнимали склеившиеся веки, с трудом находили в себе силы подняться, чтобы выйти на улицу и добрести до работы. По выходным вообще не вставали и не выходили. Между собою не разговорили, а если что - вполне обходились междометиями и местоимениями. И вопрос выживания каждый день и каждый час состоял в одном - хватило бы таблеток.

Во второй раз Раиса пошла в поликлинику по настоянию её коллег, давно подметивших происходящие в ней изменения.

Во взгляде хирурга, что принял её в этот раз, она легко прочла - поздно, ей не помочь, и не почувствовала ничего.

И через десять недель она умерла.

В третий раз за полтора года Михаил шел впереди траурной процессии.

Кладбище. Он знает каждый его перекресток, поворот, закоулок, тупик. Выучил! Кладбище - родная улица.

Он пил три дня - до тех пор, пока не закончилась водка. (Целый ящик. Он купил его в "Ритуале" - спецмагазине, чье назначение низводить смерть и погребение до сезонной распродажи со скидкой. Буднично. По-российски).

Несколько следующих дней он провалялся в постели, потом наступил девятый день, а потом он потерял счет времени. Возможно, прошел срок сорокадневного траура, возможно - нет, какая разница, думал он.

- Наливай! Поровну, поровну, - раздавались со всех сторон голоса, или это он сам, в полупьяном бреду требовал справедливого дележа содержимого очередной бутылки. И каждый прошедший день, проведенный в пьяном полузабытье - без воспоминаний, без целей и планов, надежно заслонял собою всю предыдущую жизнь: - Наливай! Поровну, сука, поровну.

В редкие моменты просветления он с удивлением отмечал метаморфозы окружающего мира. Например, изменения в своей собственной квартире: пропажу одних вещей, появление других. Поменялась и сама квартира. Он продал трехкомнатную и переселился в двух, почти на окраине, но живой и с деньгами, и едва отметил этот факт, не оценив, что в некотором роде ему повезло.


Новая боль была невыносимой! Толстый треугольный стилет проткнул поясницу. Тиски сдавили яички. "А-а-а. О-о-о", - но она не давала себя ни убаюкать, ни взлелеять. Она скручивала и раздирала его изнутри, забивала в него гвозди, рвала щипцами, набивала кишки ядовитыми колючками. К ней нельзя было прислушаться, чтобы хотя бы оценить степень и тяжесть той болезни, что обусловила возникновение. Нет, она не давала ни минуты, ни секунды на размышление. Эту боль перенести... нет, не удавалось!

Мокрый от нездорового пота, Михаил метался по несвежим простыням и орал, брызгая слюной.

Карета скорой помощи, вызванная кем-то из благодеятельных соседей, подкатила к подъезду дома.

Возникший внезапно на пороге одинокого жилища ангел спасения - фельдшер втянул носом застоявшийся воздух, обогащенный запахом перегара, и, не обращая внимания на стоны пациента, по-хозяйски прошел в комнату - вместо приветствия он громко произнес в пустое засранное пространство: - Почечная колика, типичное поведение.

Затем он достал из своего саквояжа шприц и пару ампул, сдавил их, ломая им стеклянные кончики, толстыми заскорузлыми пальцами набрал в шприц раствор и, улучив момент, когда Михаил, перекатываясь с боку на бок, оказался в положении на животе, с размаха вогнал иглу в его левое ягодичное полушарие - левое было ближе, и присел на край кровати, и стал ждать, беспрестанно вздыхая и отдуваясь: "Уф-ф, уф-ф".

Прошло пять минут.

- Полегчало, - удивился Михаил. - Да, легче! - повторил он, прекратив стенания.

- Ну и ладненько, - отозвался медик, - но для полного счастья...

Он взял, словно выхватил из воздуха - так это ловко у него получилось, еще один шприц и, всосав в него жидкость, но на этот раз не из ампулы, а из небольшого флакона, вопросительно посмотрел на Михаила: - Чего ждешь?

- А чего?

- Вену подставляй. Щас как закачу тебе! Забалдеешь!

- А что это? - с опаской спросил Михаил.

- Да ничего особенного. Новокаин. Двухпроцентный. Тебе - в самый раз. Давай. Не задерживай меня.

Михаил послушно закатал рукав замызганной рубашки.

На исхудалой руке вена выделялась извитым жгутом. Попасть в её просвет - не стоило труда. Сквозь прозрачный пластик Михаил увидел, как в шприц стала поступать кровь. Сначала четко очерченной струйкой, будто червь, а потом, растворяясь и окрашивая раствор в розовое. И тут же - поршень пошел в обратном направлении, и новокаин, перемешанный с его собственной кровью, стал поступать в кровеносное русло. Теплая волна покатилась по телу. Голова закружилась. Он почувствовал, что слабеет, - подкашиваются ноги, наливаются тяжестью руки, клонится, не в силах удержать голову, шея. Но сознание, казалось, прояснилось. Михаил внимательно вслушивался в голос, который откуда-то издалека произнес: - Новокаин. Вам станет лучше, но необходимо обследоваться. У вас, вероятно, камень в почке. И перестаньте пить!

С трудом ворочая онемевшим языком, что, однако, не помешало его реплике прозвучать уверенно, Михаил ответил: - А я уже бросил.

И сказал правду. Восьмимесячный запой закончился. Он оборвал его разом, как и начал, - будто щелкнул выключателем.

Обследоваться он, конечно, не пошел. Совет был дан слишком рано. Он о нем забыл.

Второй приступ, случившийся в июне, перевернул в его жизни еще одну страницу.

Еще вчера он обратил внимание, что вода, скопившаяся в унитазе, - та жиденькая лужица, оттуда охотно пьют домашние кошки и псы, что собирается в его пологой части, после того, как низвергнутый из бачка водопад (бутафория горного шумного источника) уносит по переплетению труб и сливов продукты его жизнедеятельности, окрашена в красное!

Сначала он как бы зафиксировал этот факт. Беспристрастно. Без анализа и выводов. Он и заглянул-то в туалет лишь затем, чтобы выбросить обрезки своих ногтей, и уж заодно, как бы нехотя - помочился. И только тогда, когда уже дернул за ручку, розовая жидкость, смываемая мощным потоком, потекла журча, он подумал, а почему она красная? Он вернулся в комнату, допил остывающий кофе, одновременно напрягая мышцы промежности, чтобы захотеть, - и вернулся в туалет. Настоящего желания опять естественно не было, но то скудное количество мочи, что получилось, на взгляд, было вполне обычным: желтым, прозрачным. Пожав плечами, он вернулся в комнату. И опять позабыл. С некоторых пор он хорошо научился забывать.

Была суббота. В среду его госпитализировали в Волгогорскую региональную клиническую онкологическую больницу.


* * *


Прошло полных две недели с того дня, как ему удалили левую почку. Двухсуточное пребывание в реанимационном отделении мерещилось полузабытым ночным кошмаром.

И время болезненных и нервных перевязок - как не с ним. Он чувствовал себя неплохо. Откровенный разговор с лечащими врачами - тоже уже состоялся.

Он забежал в ванную комнату кое-что простирнуть перед выпиской.

А она? Она не притворялась, он был уверен. Тогда, во влажной духоте туалетной комнаты на скрипучей расшатанной кушетке, покрытой потертым куском клеенки.

1.2. День семнадцатый

"Почему я её не заперла? Наверное, забыла", - подумала Светлана, когда дверь по-кошачьи скрипнула.

Она стояла обнаженная. Только там, где раньше была правая грудь - о её полновесной форме можно было судить по оставшейся, лежала повязка.

Светлана мыла волосы. Пыталась. Не получалось. Левой рукой ей приходилось держать душевой распределитель, поднимая его над головой, а вот правую - из-за боли - она поднять не могла. Согнув эту руку в локте и прижав её к туловищу, она наклоняла голову то так, то эдак, поливала себя шампунем - флакон она держала в ладони. Пенящаяся жидкость лилась по лбу, по вискам, заливала лицо, рискуя попасть в глаза, уши, но никак не попадала на затылок.

Она стояла к нему - лицом. То есть - телом, грудью, животом, мшистым треугольником каштановых курчавых волос, давно не подравниваемых, разросшихся вширь, на паховые складки, на бедра.

Она не охнула смущенно, не вскрикнула, не вздрогнула, когда увидела его. Она была слишком сосредоточена. Она - терпела.

Он вошел.

Он сразу же понял, что каждое неловкое движение доставляет ей боль. Ей невыносимо больно, подумал он. Следующее, на что он обратил внимание, - она красивая, да, красивая.

Констатация этого факта усилила его жалость.

Михаил вспомнил - несколько раз он встречался с нею в отделении. Кажется, её зовут Светлана, не ошибся он, и сделал шаг.

Все получилось само собой. Естественно. Вместо того, чтобы извиниться и уйти, он подошел к ней вплотную. Не боясь намочить свою пижаму, он протянул руку и перехватил гибкий, оплетенный в легкие металлические кольца шланг.

- Я помогу, - предложил он.

Она кивнула. Переложив флакончик шампуня в освободившуюся левую ладонь и со вздохом опустив правую руку, она разогнула склоненную к плечу шею: - Спасибо.

- Не стоит, - пробормотал он.

Она намылила голову. Легонько вороша волосы, позволила потокам воды смыть с них посеревшую пену. Эта осевшая несвежая пена уносила в своих мягких альвеолах не только грязь, но и усталость, бессонницу, чувство недоверия к своему женскому началу, к своему телу, что предало её на время - только на время! Затем она намылила шею, плечи, пространство подмышек, здоровую грудь, живот, поясницу, чуть присев и на секунду разведя ноги - промежность, и ягодицы, и бедра.

Михаил безмолвно стоял рядом, меняя направление струи.

- Закончила, - сказала она, наконец, безо всякого выражения, - помогите выбраться.

Он поддержал её. Она позволила. А он позволил ей опереться на него.

Она переступила край ванны и в этот момент улыбнулась. Одними носогубными складками. Легко. Благодарно. Нежно.

- Спасибо.

Она замешкалась: хотела взять полотенце, что висело на гвозде, что был размашисто вбит в стену как раз за его спиной.

Михаил обнял её мокрое тело, властно привлек к себе и начал целовать.

Она не отстранилась. Она не вспыхнула деланным негодованием. Лишь удивившись - взмахнула длинными ресницами, будто лепестками ромашки.

Она поймала взгляд его прищуренных глаз, заглянула в сузившиеся зрачки, ставшие черными, и, постигнув значение их глубины, раскрыв свои жаркие губы - как раковина, что открывает свои створки жемчужине, как цветок, что открывает на утренней заре бутон для вожделеющей и ненасытной пчелы, ответила ему по-настоящему.

Она ощутила, как нарастает его возбуждение. И - её собственное.

Легонько отодвинувшись, а, скорее, лишь обозначив это движение жестом, не разрывая соприкосновение животов и бедер, левой рукой она все-таки дотянулась до полотенца, рывком, не щадя материю, сорвала его и бросила на вытертый дерматин кушетки.

Двигалась она неуклюже. Сначала она села. Затем - нагнулась вперед, опуская единственную молочную железу на живот. Потом - будто бы подобралась и, опираясь на левую руку, привычно оберегая правую, осторожно легла, развела колени и вопросительно посмотрела на него.

Она молчала. Молчал и он.

Он вдруг почувствовал боль в половом члене. От перенапряжения, догадался он и испугался - возбуждение, что охватило его, казалось неуправляемым. Он подумал, если она коснется меня, я - кончу. Он замер в замешательстве.

- Не бойся меня, - прошептала она.

- Черт! - выругался он мысленно.

Он еще раз посмотрел на неё и понял - она ждет, ждет и пылает от нетерпения.

Он забыл о своей боли. Не о той, что появилась только что, - о другой, постоянной, что гнездилась в нем. Он спустил брюки, легко нагнувшись к щиколоткам. Словно не было операции, словно две недели назад не рассекали ему живот, чтобы выдрать изнутри его часть - его собственную почку. Словно всего этого и не было.

Дальше все происходило само собой. И только редко-редко неожиданный болевой спазм, исходящий из ран их растерзанных тел, пронзал их плоти, воссоединившиеся на мгновение.

Их слияние происходило не здесь - в полутемном больничном туалете на скрипучей расшатанной кушетке - на клизменном ложе, ждущем неминуемого опорожнения, впитавшем пот сотен страдающих тел, нет, не здесь - за унитазом - олицетворением нашей сиюминутной цивилизации, вросшим в пол, как дуб на краю откоса, не здесь, а в бесконечном Космосе, среди безрассудной последовательности планет, пожираемых лангольерами, там, где год - пушинка на плече, а век - штрих на циферблате.

Свершилось.

Она встала, снова включила воду, минутку помешкала, регулируя температуру, и, храня равновесие - края ванны, действительно, находились высоко: на уровне середины её бедер, неловко взмахнув левой рукой, влезла...

Не оборачиваясь, но и не стесняясь, подмылась и, видя, что он все еще не поднялся, выбралась сама.

Он вскочил, опоздав ей на помощь. Схватил полотенце и, суетясь и не зная, что сделать еще, подал ей.

- Я устала. Вытри меня, - сказала она в ответ на его жест. Он поверил - его женщина и вправду устала. И речь не об игре, когда утомленные любовники, изучая тела: он - её, она - его, помогают друг другу в омовении, нет, он увидел - её силы иссякли.

Её придется нести, подумал он, но я - я не смогу! Позвать на помощь? Нет, черт возьми, смогу.

Он мягко и теперь уже не стесняясь, просушил ей бедра и ягодицы.

Она тряхнула головой, словно отгоняя туман и хмель, и, пользуясь одной рукой, накинула на свое голое тело халат.

- Завтра поговорим. Я выйду первая. Я - в порядке. Я - дойду, - решительно произнесла она, опережая его слова, готовые сорваться.

На следующий день они вместе сидели перед телевизором, потом вместе стояли в очереди в перевязочную - присутствие посторонних сдерживало их, но под вечер стало очевидно, их роман продолжается.

В Михаиле что-то ожило - он почувствовал себя лучше. Он, словно сбросив десять лет, стал ровесником своей новой возлюбленной.

А Светлане лучше не стало. Рана болела всё сильнее. Постоянно болела голова. В дополнение - разболелось все тело, каждый сустав, мышца, каждый участок. Казалось, что оно покрылось не соскребаемой ржавчиной и коростой. Но она верила, все будет хорошо. Ведь жизнь - спираль и круговорот, а вера - эстакада, что срезает углы.

Еще через день его выписали.

Прошла еще неделя. Её вот-вот должны были выписать.

Он же с нетерпением ждал пятницы - назначенного дня первого свидания вне больничных стен.

Подобное нетерпение, или желание, или стремление - было позабытым чувством. Ведь в течение долгого времени он был полон разочарованиями.

Светлану выписали.

1.3. Светлана дома

Нагая, она смотрела на себя.

Спустив мелкими складками по плечам свой пеньюар, она всматривалась в свое "новое" тело и постепенно привыкала. Шов давно превратился в неровный рубец, насыщенный оттенками красного и белого. Он пересекал её грудную стенку опрокинутой лесенкой и день за днем увеличивался - становился шире. А кожа вокруг него оставалась отечной. Она блестела и лоснилась, и смутные подозрения - здесь что-то не так - тревожили Светлану. Что-то не так! Где-то под мышкой, в глубине, перекатывалось, переливалось, плескалось... Что?

Впрочем, боли в рубце не было, и она, немного беспокоясь, верила - всё, и в самом деле, в порядке.

"Пожалуй, он должен быть закрытым, - думала она, перебирая многочисленные модели лифчиков, имеющиеся в наличии, и - в то же время - напряженно изучая свое отражение, пытаясь представить, какое впечатление "оно" произведет на мужа, - да, закрытым. Чтобы с той стороны, где отсутствует живая ткань, не поползла бы ненароком вата. Но, одновременно, он должен быть достаточно свободным, чтобы здоровую грудь было бы легко извлечь из чашечки, и ласкать её, теребить, кусать. И, конечно, он должен быть красивым, возбуждающим, сексапильным".

Светлана надела ночную рубашку, а трусики сняла заранее.

Дима лежал в постели. Она улыбнулась ему, и он ответил ей плотоядной улыбкой.

Откинув простыню, она легла рядом. Дима тут же приподнялся. Опираясь на локти, он завис над нею и поцеловал. Светлана постаралась ответить на этой поцелуй взасос со всей страстью. "В таком поцелуе с мужем я не сливалась давно, - с невеселой иронией подумала она, задержав дыхание, - легкие обоюдные прикосновения губами во время больничных встреч и расставаний - не в счет".

Она опустила левую руку вниз и поймала его гениталии. Пенис мужа был не напряжен, не увеличен, но это не обидело её, эрекция - тонкая штучка, слишком много причин обуславливают её отсутствие: неудобное положение в постели, элементарный испуг первого контакта, или, например, желание помочиться, пукнуть ...нет, подобная реакция не обидела её, скорее, вызвала азарт.

"Значит, ты думаешь, тебе не хочется? Посмотрим. Надеюсь, что в мое отсутствие ты не стал импотентом. Нет? Тогда - приготовься!", - мысленно усмехнулась Светлана.

Она легонько сжала его яички и перекатила их в ладони. Словно это были два ореха, один из которых следовало раздавить. Почувствовав, как он напрягся, она сразу же отпустила их и ухватилась за его член и, не позволяя мужу оторваться от своих губ, действуя на ощупь, едва ощутимыми прикосновениями своих пальцев сдвинула кожную складку и, оголив головку его пениса, и ногтем большого пальца провела по борозде, разграничивающей нежную розовую слизистую и пещеристые тела. Легко. Едва касаясь.

"Реагируешь!", - с удовлетворением отметила она и потихоньку стала сползать вниз.

Дима догадался, что ожидает его. Он отжался на руках, освободив тем самым тело жены от своего веса. Уже в следующую секунду его член оказался у Светланы во рту. Она по-прежнему придерживала его левой рукой у основания, но теперь - только двумя пальцами. Потому что в нем уже чувствовалась сила. Он перестал быть безвольным и неуправляемым органом.

...Она всасывала его, затем - освобождала, лизала, снова - забирала в себя, снова выпускала - она перемещала его в своей ротовой полости от щеки к щеке. Она меняла глубину, темп, ритм, скорость, не обещая ему пауз и не обращая внимания на свое собственное ощущение. Она старалась добиться только одной цели и уже через несколько минут, и в самом деле, достигла её. Дима был на взводе. Он быстро и шумно дышал, постанывал, а в его неуверенных, нескоординированных телодвижениях просматривались робкие попытки остановить её порыв, прекратить то неистовое упоение, с коим она ласкала его. И преодолев, наконец, её сопротивление, он отбросил свое тело в сторону. И глубоко вздохнул. И - вовремя. Самозабвенно отдавшись своему увлечению, Светлана позабыла, что и ей следует дышать, и теперь легкая гипоксия давала о себе знать: по телу проступил пот, подрагивали руки, веки, кружилась голова.

Передышка!

Они посмотрели друг на друга, и никто из них не проронил ни слова. Все было ясно без слов: сегодня это был не просто половой акт. Скорее, демонстрация. Акт самоутверждения! Тест, наконец! Она по-прежнему остается женщиной! И не просто женщиной, а желанной! Проверить, доказать это - тогда... Тогда она перенесет и боль, и весь больничный хаос, и все унижения, что выпали и еще выпадут ей.

Дима подхватил край её ночной рубашки, и Светлана осторожно, не приподнимая правую руку выше своей головы, но, ловко двигая тазом и спиною, отпуская смятую ткань кверху, выскользнула из неё. С минуту она просто лежала, свободно опустив руки вдоль туловища, словно набиралась сил. (Лифчик еще оставался на ней, его снимать она не собиралась).

...И не закрывала глаз - она следила за Димой, за его реакцией.

Он по-прежнему лежал на боку и тяжело, раздувая ноздри, дышал. Ему мешал её аромат - тот, что поднимался с её шелковой кожи, покрывшейся испариной, и - из её вагины. Вдыхая его, он будто пьянел, и никак не мог справиться со своим возбуждением.

Светлана незаметно для него улыбнулась.

Он не заметил. Приоткрыв рот, непроизвольно вытянув шею, он напряг мышцы бедер и спины.

Наконец, невидимая струна, что несколько мгновений назад перехватила его горло и грудь - ослабла. Дима опустил веки и, пару раз моргнув, будто никак не мог добиться фокуса, посмотрел на Светлану.

- Ложись, - повелительно сказала она. Она толкнула его, опрокидывая на спину.

Он безропотно лег.

Светлана присела, опираясь на колени. Сначала - рядом. Потом - осторожно переступила одной ногой через мужское тело...

Его рука скользнула ей под бюстгальтер, и здоровая грудь, высоко приподнятая плотным краем кружевной материи, вывалилась из него.

"Потребовалась", - успела подумать Светлана, почувствовав приятное щекотание в напряженном соске. Она приподняла зад и, стараясь попасть на напряженную, горячую и увлажненную плоть, стала двигать им назад...

Резкая боль, словно её полоснули ножом, прожгла грудь. Неожиданно. Изнутри! И, вспарывая ей кожу, вскрывая её, как пеструю рождественскую упаковку, из глубины неё выполз на свет... да, притаившийся в дебрях её незаживающих тканей, пожирающий их - безжалостный "лобстер-монстр-рак". Кроваво-красный. Будто сваренный.

Она не удержалась и вскрикнула: - А-ах!

В следующую секунду закричал Дима. Его крик был протяжен и как-то по-женски визглив и фальцетен: - Ой-йей-е. Наполненный не болью, а испугом.

Светлана почувствовала, как что-то липкое и теплое льется из раны, намочив лифчик, льется по коже, по обнаженному животу, заполняя впадину пупка и дальше - на Димино лицо. Кровь? Нет! Что же еще, если не кровь? Лимфа. Водопадом!

Дима лежал ничком, зажмурив глаза, и то, что полминуты назад олицетворяло в нем мужское начало, превратилось в смешной, сморщенный стручок.

Испугалась и Светлана. Пережив секунду шока, в следующую она содрала с себя лифчик и посмотрела на свою грудь, на то место, где когда-то была грудь, потом была длинная неровная полоса рубца - она тянулась единым целым. Как русло.

Сейчас там все было по-другому. Посередине правой половины грудной стенки разверзлась бездна. Рана. С рваными неровными краями, из-под которых выбухало что-то желтое, она, несмотря на очевидное и обильное увлажнение, казалась высохшей, словно обожженной, а её необычный колер, даже не желтый, оранжевый, и очень насыщенного тона, усиливал иллюзию чего-то инородного, нечеловеческого. А еще глубже ткань была серая, покрытая белесоватой пленкой. Мертвая.

Дима открыл глаза. В этот момент Светлана отвела свою руку назад, пытаясь на неё опереться. Это движение выдавило из раны, как из резиновой груши, последнюю порцию лимфы. Тонкой струйкой, но под давлением, она снова пролилась ему на лицо, попадая и в глаза, и в полуоткрытый, в немом протесте рот. В этот раз он не закричал. Он стиснул зубы, удерживая в себе рвотный позыв, и опять зажмурился.

Ему удалось, он справился. Теперь и он понял, что произошло.

Не глядя на жену - она все еще сидела на нем верхом, придавливая ему колени, он резким судорожным движением обоих бедер столкнул её с себя, вскочил и стремительно бросился в ванную комнату.

Светлана осталась на мокрой постели. Она сидела обнаженной и в той же позиции: разведя бедра, опустив ягодицы на пятки, будто заледенела. Истечение лимфы прекратилось, но шов продолжал медленно безболезненно расползаться. Что делать? Она уже оценила ситуацию: "Сейчас же в больницу! Сколько сейчас? Одиннадцать? А какая разница сколько? Вызвать "скорую помощь" и - в больницу!"

Из ванной вернулся Дима. Уставившись взглядом куда-то в пол, приглаживая мокрые волосы, он спросил: - Тебе - плохо?

"Риторический вопрос, но и на том спасибо", - почти равнодушно подумала Светлана. Намокший лифчик, обильно, как губка, впитавший ту желтоватую жидкость с неприятным застоявшимся запахом дохлой рыбы, она все еще прижимала к ране. Он напоминал кухонную тряпку.

- Да, - Светлана вдруг опомнилась. Она машинально опустила правую руку, чтобы ладонью прикрыть половые губы, и повалилась на бок - к нему спиной, ягодицами, и, подобрав колени к груди, сползла с кровати на пол: - Отвернись.

- Ладно.

- Ага, вот она, - она подхватила свою ночную рубашку и, торопясь, не попадая в рукава, рискуя разорвать рубец еще сильнее, стала надевать её на себя.

"Напялила, слава Богу, - подумала она с облегчением. - Как перед посторонним мужчиной. Да что же это такое! Неужели теперь я навсегда обречена стыдиться своего тела, неужели?"

Опустив глаза, она посмотрела в широкое декольте. На рану. Да, так и есть! Рана увеличилась еще сантиметра на два, и теперь по длине была не меньше половины рубца, то есть - сантиметров пятнадцать-восемнадцать, в ширину - шесть.

Ломая барьер неловкости, возникший после несостоявшейся близости, Светлана громко сказала: - Извини, дорогой, не получилось. В другой раз. Я так хотела, чтобы ты меня трахнул, но... Вызови, пожалуйста, "скорую".

- Вызвать "скорую?" - переспросил Дима.

- Да, пожалуйста.

Атмосфера того состояния, что возникает между супругами, когда коитус не получился, присутствовала в спальне.

- Или поедем сами? Чтобы быстрее? То есть - что быстрее? Как ты думаешь? - спросил Дима.

- Не знаю, - растерялась Светлана.

- Давай я тебя отвезу, - предложил Дима.

- Нет, вызывай "скорую", - подумав, сказала Светлана, - так проще.

- Ты уверена?

- Да.

- Хорошо, - согласился Дима.


## Глава 22. Развенчанные мифы


"Скорая помощь" традиционно не торопилась.

Через час они позвонили повторно.

- Кровотечение? Нет? Больная в сознании? - уточнила диспетчер.

- Да.

- Ну, вот, видите, - сказала диспетчер с оптимизмом.

-Да, но...

- Да, я помню, что вы звонили. С вами разговаривала я. Приедем. Обязательно, - механическим голосом пообещала диспетчер напоследок.

Еще через пятьдесят минут раздался звонок. Не телефонный. Звонили в дверь.

- Наконец-то! - в один голос воскликнули Светлана и Дима.

Врач скорой помощи, пожилой коренастый мужчина с широким плоским лицом с грохотом поставил тяжелую сумку на табурет. Содержимое отозвалось металлостеклянным тенором, предвещавшим разлуку.

- Показывайте, - угрюмо произнес он.

- Помойте руки, - из-за спины Светланы тоже угрюмо сказал Дима.

- Показывайте, - повторил врач, словно не услышал сказанное в свой адрес. - Не тяните. Нас ждут другие.


Пробило три.

Дежурный врач спустился в приемный покой. Заспанный и помятый, он мельком бросил взгляд на рану.

- Так вас оперировал Павел Андреевич, - уточнил он, изучив медицинскую справку - ту, что буквально несколько дней, при выписке, была торжественно вручена Светлане, и, словно обрадовавшись, добавил, - придется дождаться Родионова.

Зевнув напоследок, он побрел по темному пустому коридору прочь. Вскоре раздался лязг и грохот - это тронулся лифт. Он возвестил - этот человек, как ангел, сошедший на землю по ошибке, покинул Светланину судьбу насовсем. Возражать и настаивать - сил у неё не было.

В больницу она приехала одна. Дима остался дома.

- Реальной пользы от твоего присутствия в больнице не будет, - сказала она ему. Он легко дал себя в этом убедить. Сейчас она об этом пожалела. Сидеть на стуле в пустом больничном холле и ждать - не весело. Ночная санитарка пожалела её.

- Пойдемте, приляжете пока. До утра - долго, - предложила она, беря Светлану под руку.

Из комнаты, где её осматривал доктор, они прошли в смежную. Здесь, рядом с весами и прибором для измерения роста - деревянной конструкцией, выкрашенной в белое, что по какой-то необъяснимой ассоциативной причуде в эту ночь напоминало о гильотине, стояла обычная больничная кушетка и стул.

- Вы ложитесь, а я - посижу. Вдвоем не так скучно. Хотите - вздремните, не хотите - поболтаем. Хорошо?

- Хорошо, - согласилась Светлана.

Она легла и прикрыла глаза. Нет, не спится. Вновь открыла. Сердобольная санитарочка сидела, откинувшись на жесткую спинку стула, вытянув вперед ноги, и лениво листала иллюстрированный журнал. Она не читала его, а просто разглядывала красивые картинки. Перехватив взгляд Светланы, она кивнула на цветной разворот: - Вот ведь жизнь! Живут же люди!

- Кто? - вяло поинтересовалась Светлана, в основном, чтобы поддержать разговор.

- Они! Знаменитые... Спортсмены. Артисты. Все у них есть. И виллы, и машины. И мужчины у них самые лучшие.

- А вот тут ты ошибаешься, - возразила Светлана.

-Я? Почему?

-Ошибаешься, - повторила Светлана. - Все - миф. Ты думаешь, что каждый нормальный и здоровый мужик мечтает об одной из таких - о знаменитой, о великой, о выдающейся? Нет. Например, все мужики сходят с ума по нашей теннисной звездочке? Другой герой-спортсмен где-то и когда-то трахнул её. О, счастливчик? А ты представляешь, как она ведет себя в постели? Да так же, как и играет: напористо, агрессивно и мощно на подаче и - не умело. И не удивительно, что не умело - некогда было учиться. Она училась другому. Она тренировалась. Она играла и выигрывала. Она посвятила этому жизнь. В этой области она профессионал, а быть профессионалом в различных сферах - не просто. Ох, как тяжело. Но вот этого крошечного нюанса - малюсенького фактика, надоедливого, как муха, потому что он из обычной жизни, из повседневных отношений, а не из великой иллюзии - она как раз-то и не знает. Она искренне думает, что она звезда везде и во всем, и - ошибается!.. Не во всем! Да, она звезда! И как следствие - эгоистична и амбициозна. Ей непременно хочется весь набор - восхищение и привилегии, поклонение и комфорт. Ей хочется всего того, что окружает её в повседневной жизни - и в постели! О, она и там захочет доминировать. Она будет требовать. Она будет давить. И ждать, чтобы было так! Чтобы отражение великой американской мечты, что она воплотила в жизнь, легло своим серебряным блеском на шелковое постельное белье... А её партнер - да кем бы он ни был - не менее известным и обласканным, с теми же комплексами, что и у неё, или же простым парнем из секьюрити, он никогда не оправдает её надежд - ах, то, что в принципе могут дать мужчины, не зависит от их спортивных успехов, ах. Скорее, наоборот. И от способности гениально перевоплощаться на сцене, на экране, и от счета в банке, и от умения сплетать кружева прекрасных слов, легко и непринужденно отыскивая самые красивые, точные, умные, - не зависит! А когда притяжение, возникшее во время первой встречи, и чувство предвкушения поцелуя и объятий заменит привычный поцелуй в шею с утра, перед кофе - недели эдак через три, какие чувства овладеют им: её мужчиной, её любовником, её мужем? Что, кроме раздражения и недоумения к самому себе: как меня угораздило вляпаться? И ты думаешь, что умозрительный любовник "звезды" - о, счастливчик? Сомневаюсь. Любовь на виду у толпы не означает великую страсть и непереборимое желание. И фотовспышки своими беззастенчивыми бликами не высвечивают тайное и сокровенное, что спрятано в непорочной душе, нет, они демонстрируют всем одно - морщины. И только! А то ощущение, когда каждая клеточка твоего тела - как натянутая струна, а каждое слово - как отточенное лезвие, прикосновение - как электрический разряд по всему телу, а в голове Моцарт - оно не определяется титулами, наградами, красивым телосложением и удачными обстоятельствами. Все это внутри тебя, а не снаружи, все - в твоем сердце. И у тебя, у тех, которые на фото, - Светлана взглядом указала на фотографию кинозвезды, отпечатанную на сверкающей глянцевой бумаге. Актриса смотрела на них - на своих незнакомых собеседниц и, широко, беззаботно, демонстрируя большие белые зубы акулы, улыбалась. - Да, да, - повторила она, - твоя жизнь и твои впечатления, твое неутоленное желание и жажда, и то, зародившееся в тебе, что мы обозначаем термином "любовь", - ничем не отличаются от той любви, которую называют великой, о которой говорят и пишут, и которая будоражит мир. Не считай, что их страсти сильнее наших, а любовь чище. Всё - одинаковое. И усталость. И бессонница. И боль расставаний. И боль потерь. И страх - заболеть, состариться, умереть.

Светлана замолчала. Она снова закрыла глаза, но - то проваливаясь в легкую дремоту, то, потревоженная больничным шорохом, всплывая на поверхность реального времени, продолжала размышлять, не теряя нить: "Судьба? Что это означает - судьба? Говорят - с нею не поторгуешься. Разве? Но когда всё знаешь наперед - разве это судьба? Просто цена. И я бы - поторговалась. Ах, нет - останусь внакладе. А прибыль достается времени - безжалостному и неукротимому, упрямому и изменчивому, да, изменчивому, потому что оно, оказывается, растягивается, а значит, и сокращается. Как пружина. И где-то в спирали его напряжения - мое место, моя жизнь, длиною в мою же память - женскую, необъективную. У человека с короткой памятью - короткая жизнь. А у меня?.. Мое прошлое, моя жизнь, она - какая? Большая? Длинная? Высокая? Приземистая? Укороченная! Не знаю. Веселая или печальная? Не знаю. Грустная? Скучная? Шероховатая и дырявая, как протертая кожа? Не знаю. Достаточно ли того, что моя жизнь произвела впечатление на меня саму, потрясла именно меня, а?.. Или, напротив, обескуражила и разочаровала? Достаточно этого? Нет ли? Мечты и химеры, не обретшие форму, не воплотившиеся в звук, в стон, в движение, в образ, в реальность, - вот наполовину мое прошлое. А жизнь - вот смешно - состоит из прошлого. Более того, жизнь есть синоним прошлого. И даже жизнь великого фантазера и предсказателя Нострадамуса есть всего лишь его прошлое, пересказанное в бреду. А настоящее? Наш вздох! Или - тень? В звездный вечер промелькнувшая тень. Летучая мышь, которую трудно разглядеть, схватить, приучить. Прекрасно! Давайте жить кратким мгновением. Все, что впереди, - плод воображения. Позади - исчезающий образ. С каждой секундой он все не четче и слабее. Пока не растает, пока не окажется в невидимой мертвой зоне, там, где не разберешь - кто это, что? То ли это силуэт, то ли мираж, то ли призрак поздних сумерек? То ли просто след на песке, уничтожаемый прибоем нашей забывчивости".

Около шести, неожиданно рано, появился Родионов - дежурный врач все-таки позвонил ему. Длинной, крутой иглой он зашил рану. Светлана перетерпела.

В шесть двадцать пять она вышла из дверей больницы.

Она шла по улице и знакомые очертания предметов: низкорослые деревца по переулкам, недоведенные контуры углов, силуэты редких автомобилей, проносящихся мимо, освещающих себе путь фарами, бросающими на дорогу серый, размытый послерассветной дымкой свет, - не успокаивали, а раздражали её. И даже луна, опустившаяся в это время суток так низко, что казалась огромным дирижаблем, зависшим над полусонным городом.


Второй план.

## Глава 16. Любительские фотографии


Три дня назад состоялась встреча одноклассников. Отмечали первый юбилей - пять лет. Для многих, в том числе и для Зины, этот год совпадал с окончанием вуза. Тем приятнее было отметить.

Встречались дома у Ляли Сентюшкиной - единственной из девчонок, кто уже успела и выскочить замуж, и развестись, и отсудить у мужа двухкомнатную квартиру.

Девочки явились почти все, а вот парней пришло всего трое, и когда Ленка Галактионова, мучимая жаром не только внутренним, но и жарой, первой содрала с себя топик, легкий, как дым, и качнула двумя образованьями, напоминавшими спелые оранжевые дыни... И показалось, что они вот-вот и вырвутся из-под края лифчика без бретелек (о, смешная преграда) наружу: неудержимо и невозвратно, и нет силы, способной удержать их там, (а коричневые соски уже напряжены), ребята посчитали за лучшее покинуть праздник. Вот тут-то праздник и начался! Томный вечер превратился в шумный девичник. Ленка, опять-таки первая, скинула теперь уже и лифчик и, перекрутив чашечки, зачем-то повязала его себе на голову - все расхохотались и тут же сами разделись до трусов. И полилось, поехало - танцевали, виляя бедрами и низом живота над горлышком полупустой бутылки; прицепив к соскам ромашки, что принесли аккуратные мальчики, срывали их губами; мазали кожу мороженым, смачно слизывали его, щекочась языками; лазили друг к дружке в трусы и, задиристо откидывая подбородок и приоткрывая губы, и замирая на миг, изображали сладострастие. И хохотали, хохотали, хохотали. До упаду и до слез. Одним словом - дурачились, как могли. И фотографировались, не смущаясь никого - все свои.

Истратили обе пленки, что прихватила с собою Зина.

Снимки получились смешными и напоминали комиксы. Языки получились пунцовые, а губы - по-настоящему алыми, соски выглядели большими, коричневыми и расплывчатыми, а в глазах у каждой девчонки горел шальной огонек. Или то был отблеск фотовспышки?

Отпечатанные фотографии Зина получила сегодня, и сейчас, ожидая возвращение Пятака домой, то ли в третий, а, может быть, и в четвертый раз, улыбаясь, перебирала их. Внезапно она вспомнила и тот лукавый взгляд-со-значением, что бросил на неё приемщик в фотоателье, и то, как он ловко выхватил нужный конверт из ящика, в котором лежало еще несколько похожих, когда она пришла забирать готовые снимки. Он узнал её! Зина вспомнила, как две недели назад, шатаясь от усталости, страдая от изнуряющей жары и своих собственных натертостей, она носилась, как гончая, по городу, стараясь "обежать" как можно больше пунктов "срочной фотографии". А ведь сегодня она не отдала квитанцию, пришла ей в голову ошеломляющая мысль, а молодой парнишка-пижон, что стоял на "раздаче", и не вспомнил о ней. Не спросил. Не взял.

Тот же прямоугольник из плотной бумаги, но только без дыры с опаленными краями в центре и без пятна подсохшей крови. Но зато с небрежно выведенным числом - 15.

Время! Три часа.

Она сказала: - Да, я хочу получить свой заказ сегодня.

Он ответил ей: - Позже трех. И небрежно черканул эти самые две цифры.

Помимо этой мысли, важной своими еще не определенными, а только брезжащими выводами - она сделает их позднее - Зина вдруг поняла еще и то, что молодой человек видел её! Да и других! Всех! На снимках!

"Их печатает "машина", да, я знаю, - принялась она рассуждать, - но тот, кто раскладывает их по конвертам-пакетикам, и тот, кто заправляет пленку и выбирает готовые фотографии, чтобы они не попутались со следующими. Один ли это человек? И кто? Оператор печатной машины? Или приемщик? Или курьер, доставляющий заказы из лаборатории к пункту приема и выдачи? Любой!"

Некто молодой и с нагловатой ухмылкой лениво потянулся и, взяв в руки первый попавшийся конверт, заглянул в него, затем, потрафив своему любопытству, ах, как и она сама порою - своему, достал пачку глянцевых картинок, запечатлевших яркий кусочек чужой жизни, и, не стеснясь, принялся их разглядывать - представила она и снова бросила взгляд на карточки.

"Мои сиски производят впечатление! Целый памятник большим сискам, - подумала она со вкусом, - не то, что у Ленки. Вот у нее, действительно, что-то растительное".

А вывод был прост! Наличие "на руках" квитанции не означает того, что она не была реализована. Не означает! Отнюдь! Заказ был выполнен, но притом - квитанция осталась в кармане. И никакого учета! Ни корешков. Ни копий, через черный пачкающийся лист. Ничего такого, чтобы позволяло контролировать... И в самом деле, ничего? Ах, нет! Чек! Да. Конечно. Кассовый аппарат и чек. Заплатил клиент - значит, он свой заказ получил. Просто и гениально. "И значит мертвец - а в то время лишь потенциальный мертвец - свои фотографии получил, - продолжала размышлять Зина. - Точно! В одном месте из той сотни мест, что они - а, возможно, именно она - посетили. В котором? "Качество и контроль"? "Бери от жизни все"? В котором же? Снова обойти все эти фотосалоны, на этот раз демонстрируя там портреты убитых, требуя, чтобы вспомнили? Сомнительная идея, ну, а вдруг? А вот если они и вправду не здешние? Ведь полпред цивилизации - желто-красный удав-кодак, соблазнитель и летописец - пробрался всюду".


План операции придумала она. Роль приманки - обнаженная натура!

Требовалось совершить должностное преступление - пустяк, ей Богу!

Она уговорила Аристарха. Он уговорил Мишу Мухина, с которым дружил еще в том время, когда сам носил форму. И втроем - они нагрянули.

Они явились в ателье ровно в девять - к открытию и устроили там обыск.

И никто их не ждал.


Небольшое помещение. Некогда - часть большого. То ли вестибюль, то ли туалет при ресторане, что и в настоящее время располагался рядышком, зарабатывая на жизнь деловыми ланчами.

Тесное помещение. Даже для троих. Прилавок. Витрина. Фотоальбомы. Рамочки. Дешевые фотоаппараты, прозванные "в народе" мыльницами. Пленки. Батарейки. Авторучки. Бизнес, похоже, процветал.

Трое молодых людей занимали стулья... Каждый был занят делом. Приемщик, он же - продавец, сидел за прилавком. Рядом с ним, повернувшись в ту же сторону, то есть к входной двери, расположился его напарник - он листал журнал. Оба - молчали. И - третий: он сидел спиной к своим товарищам и, не отрываясь, смотрел на монитор компьютера, на освещенном экране которого мелькали женские лица.

- Стоять! - хмуро процедил Пятак, окидывая обстановку свирепым взглядом.

- Стоять, кто - где, - отчеканил высоким фальцетом Мухин.

Продублированный приказ прозвучал убедительно.

А Зина плотно закрыла дверь, не забыв выставить в стекло табличку - "Закрыто".

- Кто-нибудь еще в помещении есть? Все - тут? - спросил Пятак. - Отвечать. Быстро!

- Да-а, все, - заикаясь, не скрывая замешательства, ответил компьютерщик из глубины тесного пространства.

А те двое, над которыми утесом навис Пятак, на время онемели.

- Милиция, - разрядил обстановку Мухин и мелькнул перед носом застывших парней красной корочкой. - Старший лейтенант Мухин.

- Да, милиция, следователь облпрокураторы, - выступила вперед Зина, и тоже показала свое удостоверение, но ни фамилии, ни звания своего вслух не назвала - на всякий случай, подумала она.

-Обыск!

- А в чем, собственно, дело?

- Сказано - обыск, - проворчал в ответ на реплику Пятак, однозначно исчерпывая тему.

Легко, в первые пять минут, они нашли то, что искали! Не в сейфе. Не за кафельной плиткой или под ковром, а в ящике стола лежали копии Зининых фото и еще три сотни аналогичных по содержанию. Невинные, скорее, шутливые, чем эротические сюжеты, перемежались с яростной порнографией, в которой чувствовался профессионализм и фотографов, и исполнителей ролей, и ретушеров, искусно пользующихся компьютерной графикой.

Стало ясно, что искать и как.

Зина негодовала и веселилась одновременно. Она не слишком обиделась на молодых ребят, трясущихся сейчас от страха. Девять из десяти здоровых и веселых мужчин, по её мнению, поступили бы так же. Полюбоваться при случае на голую женскую плоть? Что в том плохого? Вот и она притащила "эти" снимки Пятаку, не испросив на то согласие своих "дорогих" подруг, уверенная, что многие из них поступят так же - будут вместе со своими любовниками или, на худой конец, с мужьями рассматривать и... И хохотать! Весело же! Если это не подразумевает незаконный промысел, разумеется, а также - и распространение, и растление, поправила она себя.

- Представляете, во что вы вляпались? - грозно спросил Пятак напуганных ребят.

- От четырех до шести, - весело высказал предположение Мухин.

- От шести до восьми, - веско поправил его Пятак.

- Мы п-пошутили.

-Хороши шуточки. Ха! Производство порнографической продукции. Раз! Незаконное предпринимательство... - хмуро начал перечислять статьи Пятак.

- А там, вероятно, и вовлечение несовершеннолетних где-нибудь высветится. Еще шесть лет, - влез Мухин, продолжая чернить перспективу, - и всего-то - на червончик!

- На дюжину, - серьезно поправил его Пятак.

-Пожалуй.

- Но ведь мы ничего не производили. Оставляли для себя по экземпляру и - все! Понимаете, товарищ, - в этом месте парень, начавший говорить, он выглядел чуть постарше остальных, и вероятно, и по занимаемой должности - тоже, запнулся, просчитывая в уме, какому же званию соответствуют габариты Пятака, - товарищ подполковник, художественная фотография - это своеобразный род искусства, а искусство эротической фотографии восходит к началу века, практически к моменту изобретения...

Тирада прервалась самопроизвольно в тот момент, когда Пятак всей своей глыбой сдвинулся по направлению на голос.

- Эротика в кино, а раньше - Тициан. Я - ничего, - успел произнести он потерянно.

Зина, Мухин и Пятак незаметно переглянулись. Кажется, своей цели они добились: вывели своих "клиентов" из равновесия.

- Это - брак, - нашелся тот, кто сидел за компьютером.

- Видим, что за брак. Хоть сейчас - на выставку, - усмехнулся Пятак, вроде бы смягчившись. - Ладно, если поможете следствию...

- Да, - в один голос пообещала троица.

-Хорошо. Взгляните-ка вот на эти два портрета. Узнаете?

- Нет, - ответил за всех приемщик, - честное слово! Никогда не видел! У меня память на лица хорошая.

- Среди ваших клиентов не было ни того, ни другого? - уточнил Мухин.

-Не было, - не отступил паренек от своих слов.

Было ясно - он не врет. Какой смысл ему врать? Да и шанс, что они с первой же попытки найдут след, что продвинет расследование, был призрачен и равнялся, наверное, одному из тысячи, а то и из ста. Провести же подобные "акции" во всех, уже отмеченных на карте города салонах - казалось нереальным.

Но надеяться на удачу - не запретишь! Прихватив с собою всю коллекцию и посулив напоследок возмездие за болтливость, Пятак, Зина и Мухин ушли.

Шанс обнаружить хоть что-нибудь со второй попытки равнялся соответственно двум из ста тысяч.

Для проведения следующей акции они выбрали ателье, что было расположено поблизости, на другой стороне улицы, практически напротив. И этот салон занимал отдельное помещение.

- Значит - никто не помешает, - единодушно решили Пятак и Мухин, проведя короткую рекогносцировку.

Зина отдала в печать всю ту же пленку.

Пятак и Мухин пропустили по кружке пива в соседней забегаловке.

Через час она пришла, чтобы забрать готовые фотографии.

Зина - с точностью до абсурда - попала в ту же ситуацию, тот же феномен узнавания: лукавые взгляды исподтишка, ухмылки в сторону, толика обузданной похоти, проступающей потом.

Вслед за ней в салон вошли мужчины.

- Обыск! - Зина первая выкрикнула короткое злое слово, послав в нокдаун на этот раз двоих.

- Обыск, обыск. Милиция, - подтвердил Пятак.

А Мухин с удовольствием повторил свое фирменное клише: - Замри, кто - где!

Ворох фотографий. Именно - ворох. Разного размера. Неровные, видно, плохо просушенные. Мятые. Ими был забит целый ящик. Цветными и черно-белыми. Черно-белых было всего тринадцать. Это были они.


* * *


- Не пойму я их, ментов! Что у них блядей не хватает, что ли? Зачем своих-то подставлять? - задумчиво сказал высокий паренек, имея в виду Зину топ-лесс, и поправил ультрамодную обтекаемую оправу. Сквозь её фиолетовые стекла его глаза казались красными.

- На все готовы, лишь бы нас прищучить. Менты - одно слово, - отозвался другой.

-Да-а, - осуждая безнравственное поведение сотрудников милиции, опять протянул первый, - пожалуй, друг, мы с тобою легко отделались.

-Легче легкого! Еще бы! Весь мусор забрали. Там же явный брак, неужели не видно?

-Что они понимают, - отмахнулся ненастоящий очкарик. - Они же из прошлого века. Все еще считают, что информация на пленке и на бумаге. Вот она где! - он ласково погладил корпус стоящего на столе процессора.

-Дилетанты!

-Идея! Я эту сисястую толстуху распечатаю и - по всему городу! На каждый столб! С номером телефона! А?

-Можно, - осторожно одобрил коварное начинание его товарищ. Но затем после короткой паузы, подумав, добавил: - А вообще-то, зачем нам приключения на свою задницу? Если она себя узнает - их не миновать, а если нет - вроде и затеваться не стоит!

- Да. Ты - прав.

- Конечно. Давай не будем, - и, признав свое безрассудство и отказавшись от него, они замолчали.

Через минуту каждый занялся своим делом. Рабочий день давно начался.


* * *


Пятак, Мухин и Зина этот диалог, разумеется, не слышали. Покинув фотосалон в состоянии средней тяжести эйфории, а Зина, пожалуй, и больше - в полнейшей счастливой прострации, они свернули в соседнюю дверь и оказались в той же рюмочной-закусочной, где Пятак и Мухин приложились едва полчаса назад, и, усевшись за столик, расположенный под работающим из последних сил кондиционером, принялись изучать свой улов - конфискованные материалы - и анализировать имеющиеся теперь в их распоряжении факты.

Таких было несколько.

Приемщик Коля Петрухинов (паспортные данные обоих не позабыл выяснить Мухин) опознал своего клиента по посмертному портрету.

- Недели три назад, - предположил Коля достаточно уверенно. - Да, что-то около этого, точной даты, конечно, не помню. - Здесь Коля покривил душой. Точная дата была внесена в компьютер, и уточнить её не составило бы труда, но раскрывать козыри, о которых сотрудники милиции не подозревали, он вовсе не собирался. - Да. Он приходил один, - подтвердил Коля. - И на следующий день, уже под вечер, он был один. Почему запомнил? Ну, во-первых, сюжетец, сами понимаете, а во-вторых, потому что пленка была черно-белая. В настоящее время такую практически никто не использует. Не популярно. И - напрасно, - вставил он свою ремарку профессионала. - Мы, кстати, предлагали ему их раскрасить. Он отказался. Впрочем, тоже вполне естественно - хотел бы получить цветные кадры, взял бы цветную пленку. Сейчас ведь не как раньше, а, наоборот, черно-белая - дефицит.

- На той пленке было что-то еще? Какие-то другие кадры? - спросила Зина.

- Нет. Все - тут, - Коля кивнул, указывая на кучку фотографий, лежащих отдельно. В другой куче, значительно более многочисленной, продолжал тем временем рыться Мухин.

- А почему их тринадцать? - спросила Зина.

- Не знаю, - удивился Коля.

- То есть, часть пленки не была использована? - пояснила Зина свою мысль.

- А, вот вы о чем. Нет, пленка была на двенадцать кадров.

- Бывает и такая?

- Да. На двенадцать, на двадцать четыре, на тридцать шесть, а бывает и на сорок. А на тех, что на двадцать четыре, можно уместить еще по паре, а то и по три кадра, получается, не двадцать четыре, а двадцать восемь, например. А в этот раз получилось тринадцать.

Черно-белый тон подчеркивал контрастность и обострял черты - черты молодой женщины. Её - насиловали. Делали это двое. Их лиц видно не было. Но - на удачу сыщиков - присутствовали другие отличительные приметы. Её же лицо на всех фото попало в кадр. И рука, державшая её за волосы. Было хорошо видно, как до треска натянута кожа у неё на лбу, как вздернуты от этого брови и даже кончик носа. Непоправимо ощущалось, что ей больно. Одна и та же гримаса, повторенная тринадцать раз. Больно! И в то же время чудовищная бесстрастность... или же постоянно-застывшая театральная маска одной и той же роли - проступала через искаженные углы скул, глаз, ноздрей, рта.

- Их - трое, - сказала Зина.

- Тро-ое? - протянул, задумавшись, Пятак. - Нет. Двое. Почему ты решила, что их трое?

- Оба на одной фотографии. Значит - был еще один. Тот, который фотографировал, так? - она ткнула пальцем в лежащие на столе фотографии.

Пятак взял их в руки и еще раз перебрал все. На некоторых - на тех, что были сняты тогда, когда оба насильника "работали" одновременно - они так выворачивали ей шею и так выламывали её в пояснице, что было трудно представить, как же это возможно анатомически, и Пятак в какой-то момент подумал: "А женщина - жива ли, не труп ли трахают эти уроды?" Но еще раз изучив изображение, его статику, он понял, она - жива, а фотографии делались с расстояния отведенной вытянутой руки, и они заставляли её смотреть в кадр.

- Двое, двое. Те - самые, - повторил он, не отрывая взгляда от глянца бумаги, и не замечая того, что мнет её сейчас.

Косые рубцы в правой подвздошной области! Они особенно отчетливо были видны на тех кадрах, где она держала их пенисы во рту, и у одного из них - те самые родимые пятна, донорскими капельками сорвавшиеся с него, черные-пречерные. Будто дьявол ткнул его туда своим ногтем.

- Во всяком случае, причину - почему их замочили, мы выяснили. Если так и не найдем, кто это сделал, то - ничего. Поделом сукам досталось, - резко сказал Мухин.

И Пятак повторил: - Поделом уродам, поделом.

А Зина, разряжая атмосферу, сказала: - А у меня теперь четыре комплекта моих фотографий. За те же деньги! Вот!

В ходе следствия встала новая задача - опознать женщину.


## Глава 23. Химиотерапия


Июль. Вторая половина.

Нечесаная, неухоженная, полураздетая, она проводила дни, сидя перед телевизором, тупо смотря на светящийся экран. Ночами, выпив полбутылки коньяку, забывалась коротким беспокойным сном.

Приближалось время первого курса химиотерапии.


- Вы согласны на введение платидиама? Если - да, начинаем. Безусловно, есть побочные эффекты. Впрочем, все не так страшно, как кажется, - голос доктора звучал спокойно и убедительно. Подобные слова и фразы произносились им не в первый раз.

Не я первая, не я последняя, подумала Светлана. Вслух она произнесла: - А у меня есть выбор? Вот если бы вы заболели сами? Простите".

Он внимательно посмотрел на неё.

- Преимущество врача состоит в одном, - начал он говорить, - врач знает те аргументы, что позволяют ему убедить самого себя в том, что следовать своим советам ...нет, не надо. Своим собственным. А умозрительные предположения типа - вот если бы на моем месте оказались ваша, то есть моя - жена или дочь, что бы я тогда посоветовал, - смешные. Решать всегда должны вы! Спросите меня о чем угодно, а потом - решайте".

- Вот я и спрашиваю, вы бы согласились? - повторила Светлана свой вопрос.

Он тихо, но очень четко произнес: - Я, конечно, нет. Но при чем здесь я?

- Я согласна, - так же тихо и ясно ответила Светлана.


* * *


Вот уже час она сходит с ума от головной боли. Любое, самое незначительное движение отдается в голове беглым постукиванием невидимых молоточков, стремящихся пробить черепную коробку изнутри. И это - нестерпимо.

Правая рука с иглой в тоненькой, как ниточка, вене, готовой разорваться при неосторожном движении, туго фиксирована бинтом к перекладине кровати. Повязка сковывает не хуже, чем наручники, и не дает приподнять голову в тот момент, когда жидкая бурлящая субстанция переполняет её - и фонтан рвоты кажется неиссякаемым.

Её тело раз за разом бьется в безнадежных конвульсиях, стараясь очиститься от всего лишнего. Рвотные массы медленно стекают по подбородку, по ложбинке между двумя торчащими ключицами, и еще ниже, на отвалившуюся в сторону левую грудь - давно пустую и измятую, как бумажный пакет. Мерзкое пятно расплывается на застиранной ночной рубашке прямо в области соска. Нет сил ни сплюнуть кисло-горькую отвратительную кашу, ни утереться краем свалявшейся подушки. Тупая, выворачивающая все органы наружу боль постепенно разливается внутри - вот она врезала по почкам, коротким ударом размозжила печень, истоптала матку с яичниками и планомерно, через разодранный анус, мотает на деревянный кол петли кишок.


"И верно, легче подохнуть", - через сутки, когда к ней вернулась способность мыслить, подумала Светлана.

Еще через день с новой интенсивностью полезли волосы. Она, совершенно безболезненно, выдергивала их пучками, грязными прядями оставляла по утрам на мокрой от нездорового пота подушке и монотонно, с какой-то патологической целеустремленностью, выбирала из расчески.

Её опять выписали.


## Глава 24. Свидание с Кромвелем


- Решили? Согласны, Александр Петрович?

Меня об этом уже спрашивали - Мансов спрашивал, подумал Терехов с иронией.

Сегодня этот же вопрос задал другой человек. Терехов поднял глаза и посмотрел на спросившего. Тот сидел за столом, немного наклонившись вперед, положив большие, выглядевшие тяжелыми и сильными предплечья своих рук прямо перед собою, опираясь одновременно и на локти, и на кисти, словно готовился к прыжку. Он был стар, но как-то законсервирован. То ли ему шестьдесят, то ли восемьдесят - не определить. Но, тем не менее, - ведя переговоры с этим старцем, Александр Петрович впервые испугался по-настоящему. Почему? Нет, это не было "давление" в обычном понимании этого термина: он не угрожал и не ставил условия, нет. Старик сухо изложил "предложения" - так он назвал предполагаемый грабеж, и это поразило Александра Петровича более всего, серьезно и без тени сомнения ждал его согласия.

- Подумали?

- Подумал, - обескураженно ответил Терехов.

Кромвель - так назвался старик Терехову, - не обратив внимание на то недоумение, что явственно читалось во взгляде Александра по этому поводу, без интереса, будто знал ответ заранее, процедил: - Ну, и?

И замолчал. Он задал вопрос, и повторять, как видно, было не в его правилах. Он ждал. Чего? Формальной констатации факта.

- Нет, не согласен, - произнес Александр Петрович.

О, если бы его уговаривали! Никто не уговаривал. О, если бы угрожали. Он бы согласился! Да! Но высокий сухой старик с жесткой складкой кожи вместо губ, квадратным подбородком голландца и острым взглядом через роговые очки - единственным атрибутом, казавшимся в его облике нелепым, не тратил время: ни свое, ни чужое.

Он встал, чуть склонил голову в знак прощания и вышел.


* * *


"Сказка про неандертальца! Вот когда все началось, - додумался Терехов, - в апреле. И со Светланой - тоже. О, как она кричала в тот самый день. И в тот же день - та неприятная встреча с Мансовым, окончившаяся ничем. И ужин в одиночестве, чрезмерно чревоугодный, а потом - неожиданно - западня: тьма зассанной арки, удары в живот, унижение". Он отчетливо помнил тот день и вечер. "Вот когда все началось, - повторил он мысленно. - Помню!"

Страх мешал спать три ночи. Отвлечься ему помогала Нина.

Но вскоре в потоке естественного хода событий более мелкие, но насущные вопросы заслонили большие. Налоговая инспекция, пожарная инспекция, кредиторы, покупатели, сделки, проценты - они запорошили сиюминутной пылью образ грозного старика-врага.


Что ж, колесо вертелось. И белка, его вечный неутомимый двигатель, улыбалась ему, как своему собственному отражению.


Прошло месяца два. Ничего не случилось. И хорошего - тоже.

Кое-какую прибыль приносила торговля, а вот его участие в "бензиновом" бизнесе, еще недавно заметное, резко пошло на убыль. В чем было дело - он и сам толком не понимал. Три его партнера, не частные лица, а солидные предприятия - с ними на паях он владел двадцатью автозаправками, разбросанными по области и городу, не поставив его в известность и как-то уж чересчур поспешно избавились от своих акций, а реинвестиции в реконструкцию и без того модерновых заправочных станций, тут же внесенные новыми владельцами, понизили его процент до жалких пяти - семи. Дело приносило барыши, но его участие в нем превратилось в мизер. Александр Петрович догадывался: произошел передел собственности, и закон был нарушен. Не догадывался - знал: "И, следовательно, это не сложно доказать? Нет, все равно трудно. Но возможно? Да!" И он планировал этим заняться в ближайшее время. (О, как необыкновенно далеко это самое ближайшее время, как неизмеримо). "На что же рассчитывают мои новые партнеры? - думал он постоянно. - Незаконность сделки очевидна, это неминуемо всплывет, вопрос времени". Думал, но контрдействия откладывал, оправдываясь перед собою тем, что времени-то ему как раз и не хватает. "Да, времена наступили тяжелые, - думал он, или... - или все-таки все в порядке? Все, как всегда". Ведь он постоянно преодолевал чье-то сопротивление: что-то утрясал, улаживал, приводил в соответствие. Неприятности, неурядицы, накладки - сотни проблем, сотни недоразумений, мелких и побольше, серьезных и несерьезных, смешных и волнительных, требующих анализа и действий в ответ: осторожных или же решительных - возникали как гнойники, вырастали как грибы, скакали-прыгали как теннисные мячики, беспокоили хуже москитов. Но преодоление - неотъемлемый элемент российского бизнеса: что-то искать, с кем-то договариваться, получать угрозы, угрожать самому, добиваться и давать - или не давать - и уверенно двигаться по лабиринту, зная, где есть замок, а где - ключ, не путая.

Жара! Июль закончился. Наступил август. Жара не спадала.


Часть 5. "Я умерла"


## Глава 22. Настроение суицидальное


Август, фруктовый и цветочный.

С того дня, когда она впервые заметила у себя опухоль, прошло четыре месяца, два месяца с того дня, как нож хирурга прошелся по её телу. Операция, о которой врачи говорили как о самом неприятном и сложном этапе лечения, давно забылась. И два курса химиотерапии - позади. А болезнь прогрессировала. Этот факт стал очевиден. Надежда на выздоровление таяла. Быстрее, чем снег.

Новая опухоль, над левой ключицей, сначала обозначила себя незаметной припухлостью, потом выступила на глаза грецким орехом, а затем - поперла и поперла, и вот - спелая сочная слива выросла из пораженных недугом тканей. А еще раньше она обратила внимание на уплотнение в подмышечной области. На этот раз с левой стороны. И сейчас там, как в гнезде, лежало куриное яйцо.

Светлана снова пошла в больницу.

Доктор, ведший прием в поликлинике, осмотрел её в очередной раз. Он наморщил нос. Он вздохнул. И еще раз. И в третий и, наконец, произнес: - Подождите немного. Вас посмотрит Люсьена Леопольдовна. В час дня.

Он тут же вызвал следующего пациента и демонстративно уткнулся в потрепанную карточку, что выхватил из стопки, лежащей перед ним на столе.

"Химия"? Опять, - мрачно констатировала Светлана, услышав знакомое имя-отчество заведующей химиотерапевтическим отделением, и посмотрела на часы: половина двенадцатого, - Нет! Нет ни смысла, ни целесообразности. Я - труп. Трупные пятна вот-вот выступят на мне и расползутся по коже ядовитыми орхидеями, а запах разложения - я чувствую сама. И беседовать мне с Люсьеной Леопольдовной - неохота. А ей? Ей - подавно. Нет, ждать не буду. Не хочу".

Она вышла из поликлиники на воздух.

Больничные двери плотно закрылись у неё за спиной.

Она остановилась. Раздумывала ли она - а не вернуться ли, или думала о другом? Салфетка, пропитанная кровью, выброшенная рукой санитарки из распахнутого окна оперблока, что на девятом, приземлилась на землю неподалеку. Выглянул Зеленушкин, проверяя, на месте ли его голубая таратайка. Пробежал дворовый пес - тощий и облезлый, по-собачьи кряхтя и стуча костями. Постояв с минуту, выкурив сигарету, она, не стесняясь, громко сплюнула, избавляясь от подкатившего к горлу горького комка, и, не глядя по сторонам, пошла в сторону своей машины, стоявшей у самого забора.


* * *


В часы, когда ночь светлела и начинала разгонять свою освежающую прохладу в угоду уходящему, но все еще в правах лету, Светлана, стоя у окна, всматривалась в пространство.

"Что - там, в моем "черном квадрате"? Серый бетон под слоем сгустившейся пелены и все?" - она смотрела пристально и неотрывно и от этого суженного, высверливающего туннель сосредоточения кружилась голова. А он тёк далеко внизу, как река. Она чувствовала его стремительное течение - не могла оторвать свой взгляд, и ей становилось страшно. Ранние сумерки. Почему именно в это время суток её начинал притягивать асфальт? Почему его ровная поверхность приобретала объем, а воздух - вес, становясь осязаемым? Почему? Но прыжок туда - в эту плотную су-ще-ству-ю-щу-ю среду уже не казался безумным и страшным. Как в воду. А в воду, и в самом деле, пустяки.

Но когда естественный голубоватый цвет зарождающегося дня, нанося свой фон, прогонял однотонную грязно-серую городскую гамму, и строения приобретали контуры, вычерченные черным на синем, а город, как королевство спящей принцессы, загадочность, - она успокаивалась. А на склоне дня, когда тусклые желтые пятна фонарей вновь, мешая краски, разводили свою палитру, искажая границу света и тьмы (а редкие силуэты, словно парусники, плыли в этом зыбком туманном океане и исчезали, не оглянувшись), все начиналось сначала - она возвращалась на берег реки, не живой и реальной, что несет свои воды, а неподвижной реки, что растеклась однажды и застыла в вечной мерзлоте.

"Но все реки мира объединяет одно: полет!" - шептала она неслышно и представляла... Обмякшее тело лежит на асфальте, как на льду, как на айсберге, и не нырнуть, не скрыться от нескромных глаз. Лужа крови вокруг. Но, конечно, никаких разбрызганных мозгов! Даже если череп превратится в разбитую скорлупу, кожа не разорвется, она эластична и прочна. Итак, её тело, как мешок, лежит... "Ой, нет! - эта мысль вызывала отвращение, и вторая: а если удар разобьет ей лицо? - Стать неузнаваемой? Нет!"

Она взяла ружье.

Тяжелая двустволка была красива той особенной благородной красотой, что непременно свойственна старым вещам: домам, картинам, оружию, мебели - приближающей эти обыденные предметы к произведениям искусства. Потемневшая сталь, покрытая патиной, давно приобрела бархатный, невообразимо аристократичный оттенок, не шедший ни в какое сравнение с холодным серым блеском молодого металла - пустым. А в этой уже проявлялась глубина и даже что-то живое, а дерево приклада, отполированное прикосновениями, хранило тепло. Зачем Дима хранил её? В общем-то, неизвестно зачем - сам он на охоту не ходил, просто она принадлежала еще его деду.

Светлана вставила дуло в рот и потянулась к курку. Ей пришлось вытянуть шею, отводя при этом плечи назад и сводя их вместе, словно она протискивалась в узкую щель, и в этот момент толстый ствол больно ударил её по верхнему небу. Но она все-таки дотянулась! И сумела сделать движение указательным пальцем. Курок щелкнул, имитируя выстрел.

"Вот так? Ствол, раздвинув губы и зубы, торчит изо рта. Разбитый затылок. Волосы, слипшиеся кровью. Кровь, сколько же прольется крови? И мозги по ковру? Нет, чересчур неряшливо", - брезгливо подумала она и, отложив ружье, снова подошла к окну.

А ей становилось все хуже и хуже. Времени для выбора оставалось все меньше и меньше.

Она пошла в аптеку и купила шприц.


Восемь часов вечера...

Десять...

Полночь...

Два часа ночи.

Ванна набралась на четверть: не больше, но, пожалуй, и не меньше. Ей надоело ждать. Она просто больше не могла ждать. Озноб охватил её тело, будто кто-то злорадно приложил к её коже электроды и пустил ток. Она схватила бутылку шампанского, что предусмотрительно припасла, как спасательный круг. Открыть. Выпить. Но дрожь продолжала трясти её, и она подумала, что - нет, не сумеет. Вот сейчас она грохнет бутылкой о чугунный край ванны... Бутылка - взорвется. Веером разлетятся темно-зеленые осколки. Пенящаяся жидкость с шипением и бульканьем "окатит" все вокруг... И, испугавшись этой картины, она поставила её на стол, враз оторвав руки, будто обожглась. (О, форма, изжившая себя в повторениях. Как и положено, поверх пластиковой пробки был намотан кусочек помятой серебристой фольги, закрепленной мюзле). Она посмотрела на бутылку по-другому. Как на некий загадочный фетиш, и её пропорции вдруг подействовали на неё успокаивающе. Отдышавшись, она опустила руки. Теперь они свободно висели вдоль туловища, и это покойное, расслабленное состояние Светлана постаралась зафиксировать в своей мышечной памяти - стало лучше. Она посмотрела на воду. Она хотела, чтобы тело её погрузилось в воду хотя бы по грудь, чтобы только подбородок, нос и глаза оставались бы на поверхности. "Почему? Разве мне не все равно? Вода? Зачем? Ах, мое последнее желание, - озарила её мысль. - Последнее! Ведь потом не повторить, не исправить, не переделать. Сделать лучше, поступить правильнее, умнее, хуже и глупее - не придется!" И снова она взяла бутылку. Не опасаясь больше, что напиток брызнет, разольется, она сорвала мюзле, и пробка, выдавливаемая сжатым воздухом, легко выскочила из суженного просвета.

"Стакан? Где же он? Я же брала! Ах, нет, не вижу, ладно", - она попробовала выпить из горлышка. Газированный напиток ударил в нос. Ей нестерпимо захотелось чихнуть: "А-пп-чхи! Черт! А-пп-чхи, чхи, хи". Она вытерла нос, и тут же на глаза попался стакан - он стоял на туалетной полочке, среди беспорядка ненужных предметов, среди склянок и пузырьков, баллончиков со сжатым фреоном, расписанных ярко и красочно, и хрустальных изящных флаконов, напоминающих формами окаменевшие цветы, среди миниатюрных коробочек, заполненных тенями, пудрой и другими неведомыми порошками, рядом со стаканчиком для зубных щеток, похожим на него. "Порядок", - обрадовалась Светлана. Осторожно, аккуратно она наполнила стакан до края и мелкими глотками, но, не отрываясь, выпила. "Ух-х. Ик-к", - выдохнула она и отрыгнула газы, не уместившиеся в желудке. Теперь - пора! Одной ногой она переступила край ванны и опустила стопу в воду и тут же... "Ой, забыла, не подумала..." Возникла новая дилемма - снимать трусы или нет? Ей хотелось встретить последние минуты обнаженной, и бюстгальтер с чашкой, туго забитой ватой, она уже сбросила, но трусы... "Придут чужие, посторонние люди. Милиция, эти молодые сержанты. Понятые. И начнут обсуждать её мертвое тело. Конечно, потом, когда её не станет... Но все же. А Софья? Не сочтет ли она смерть матери, точнее, форму, выбранную ею, - безнравственной? Голая. С бутылкой шампанского между ног". Чуть толкнувшись второй ногой, до этого момента опирающейся на кафель, она, наконец-то, вошла в ванну и, всё еще раздумывая, опустилась на корточки.

Горячая вода почти ошпарила, но через секунду она убедилась, что терпеть - можно. Не выпуская из правой руки и бутылку, и стакан с остатком вина на один палец, подстраховывая себя, держась для этого за эмалированный край более сильной левой рукой, она заскользила ногами вперед и осторожно, напрягая брюшной пресс, чтобы смягчить резкость своего движения, не удариться ненароком головой, легла.

Но воды по-прежнему было маловато. "Недостаточно", - посчитала она. Уровень воды подходил под левую грудь, точнее, по подсубмаммарную складку, но не выше, и побелевший рубец, пересекавший грудную стенку справа, был хорошо виден. "Лейся же! Быстрее!" - воскликнула она мысленно.

Она снова наполнила стакан и так же, как и в первый раз, сразу же опорожнила.

"Все-таки надо снять", - решила она.

Одной рукой она сняла с себя мокрую ткань и бросила её в раковину умывальника, примыкавшего к изголовью ванны.

В бутылке осталась половина.

Светлана поставила её на дно и, пододвинув к промежности, сдавила ногами - так было удобно и надежно. Горлышко сантиметра на полтора выступало над уровнем воды. "Как мачта затонувшего корабля, легшего на дно на мелководье", - подумала она и, елозя бедрами, поправила бутылку, придав ей абсолютно точное перпендикулярное положение. (Она намеревалась выпить всё и совсем не хотела, чтобы её последний в жизни глоток по неосторожности опрокинулся бы в воду). А в голове уже зашумело: "Значит - в самый раз!"

Она дотянулась до шприца, который предусмотрительно положила в мыльницу.

Игла и шприц находились в одной стерильной упаковке, но сопоставлены не были.

"Превратить их в одно целое, действуя одной левой рукой - проблема, - мысленно насторожилась она. - А вдруг выскользнет из мокрых рук?"

Она сразу же одернула себя: "Выскользнет, подниму. Не имеет значения: стерильный, нестерильный. Ерунда! Пусть там, на конце иглы, СПИД и сифилис, чума или сибирская язва - какая разница!"

Светлана насадила канюлю иглы на шприц - все обошлось удачно, и, зажав его в кулаке, двумя пальцами правой руки, указательным и безымянным, нашла на запястье пульс.

"Артерия ульнарис. Не самая толстая. Но самая удобная. Конечно, бедренная пульсирует сильнее и тоже доступна, но не в её положении - ведь пах и бедра находятся под водой", - перехватив шприц, Светлана приставила кончик иглы к коже, при этом максимально разогнув свою левую кисть, тем самым как бы выдвигая артериальный ствол ближе к поверхности и одновременно натягивая его, а потом - резко надавила. Острие легко прокололо кожу.

"Не больно, - отметила она, приподняв брови в легком удивлении, - совсем ничего не чувствую. Надо было воспользоваться скальпелем. Ах, нет. Не так быстро, - нашла она аргумент в пользу иглы. - Успею допить шампанское".

А ярко-красная пульсирующая струйка уже заполнила полость шприца.

"Артериальная кровь. Какая красивая! Совсем не такая, как венозная. Та темная, густая, будто, действительно, больная. Задохнувшаяся. А эта..." - она отсоединила шприц от иглы. Аккуратно ввела иглу до половины её длины, рассудив, что раз ей не больно - значит игла определенно в просвете сосуда.

После того, как она отсоединила шприц, кровь легкими толчками стала поступать в воду.

Прошло всего несколько минут: три или четыре. Вода, так и не заполнив ванну целиком, окрасилась в алый цвет, не в розовый или красноватый, а в алый, полнозвучно-насыщенный.

"Какое странное свойство, - удивилась Светлана, - кровь - не разбавляется".

Шампанское. А потом еще, до остатка, до капельки.

Пустая бутылка скользнула на дно, выпустив напоследок воздушный пузырь.

Светлана закрутила кран и легла, откинув назад голову.

Звук журчащей воды затих. Наступила тишина. Лампочка в ванной комнате светила тускло и не мешала, и она, обратив на это внимание, тихонько рассмеялась: "А муж всегда жаловался, что ему бриться неудобно - темно. Скоро заменит. И будет светло. Светло?"

Она вытащила руку из воды, через иглу по-прежнему изливалась кровь. "Хорошо", - не поворачивая головы, а только скосив глаза, она посмотрела по сторонам, а потом прикрыла веки, и последняя мысль, посетившая её усталый мозг, была: "Я - умерла".


## Глава 23. Из генеалогии


1654-й.

На нем был бледно-голубой шелковый плащ, изысканно расшитый белыми лилиями, - символом королевской власти. Длинные волосы, сегодня утром уложенные мягкими волнами в итальянской цирюльне, покрывала кожаная шляпа с высоким пышным плюмажем. Высокие сапоги с ботфортами, тонкая батистовая рубашка цвета свежего масла - её широкие рукава спадали к запястьям тяжелыми волнами - и бархатные шаровары... Человек был одет в костюм королевского мушкетера. И он - негодовал!

Его восприятие происходящего зиждилось на постулате своего неоспоримого превосходства и права на это. Оно было неверным и потому - опасным, смертельно опасным для него самого.

Его рука, облаченная в перчатку белой тонкой кожи испанской выделки, сжимала эфес обнаженной шпаги.

Выпады вперед этим грозным оружием он чередовал с размашистыми взмахами, слева направо и - обратно. И сталь рассекала воздух со свистом, словно плеть. В этом звуке таилось коварство змеи, но, одновременно, этот звук ласкал его слух и тешил душу.

Мушкетер наступал. Он был отважен и искусен. В его сердце не было места для страха. И для осторожности. Он был опытен, и, несмотря на возраст - по меркам его однополчан, скорее, преклонный, чем зрелый, ему исполнилось сорок, был здоров и быстр и потому - превосходен и в бою, и в драке!

Он наступал! Его противником был молодой простолюдин.

"Простолюдин?!"

Именно это вывело из себя шевалье де Кулени. Простолюдин, ремесленник или, того хуже, вор, что имел наглость окликнуть его и даже - о, оттолкнуть! "Нищий, представитель сброда, которому есть единственное имя - народ".

Пссис. Снова просвистело лезвие. Ату его, ату! Ну, сейчас он расправится с ним!

Нет, не азарт правит им.

Азарт - то самое чувство, что, зародившись где-то в глубине живота, над мочевым пузырем, заставляет вибрировать каждую мышцу тренированного тела, и в блаженные секунды поединка, когда, прочертив перед собою коротким взмахом шпаги крест, равные противники начинают сходиться, становясь сильнее силы притяжения, легко, как перья плюмажа, приподнимает бойцов над землею и бросает их навстречу друг другу - в кровавые объятия смерти. Нет, гнев, ярость - душит его. Слепая, не контролируемая разумом, необузданная. Не та, о которой говорят - холодная, а вскипающая, обжигающая в своем мимолетном соприкосновении... ярость! Она, опустившая перед его глазами черную пелену, непроницаемую штору, наподобие тех, за которыми в дорогих каретах скрывают свои лица прелестницы, подталкивает его вперед!

Пссис, пссис. Ладонь в перчатке немного вспотела.

И этот "откуда-ни-возьмись" появившийся плут толкнул его тогда, когда он ухватил-таки эту милашку за руку. "Да, да, схватил и сжал, как прохладную рукоять своей шпаги, её узкое запястье".

Он и раньше встречал эту простушку, но сегодня - рассчитывал иметь её в своей постели.

Она вышла из прачечной с корзиной холщового белья, наверное, еще влажного; и шла по переулку; и ничего не подозревала.

Расстояние, разделяющее их, всего-то метров сто. В карете, она стоит под навесом трактира, ожидает мушкетер Жак дэ Эрестен, друг его и соратник. Он готов прийти на помощь и рассчитывает быть в утехах вторым. Быть вторым? Не так плохо!

На помощь? Ха-ха. Шевалье де Кулени, потомственный дворянин, бретёр и забияка, покоривший и похитивший тысячи женских сердец и тел, справится сам. Он всегда управлялся сам.

Шевалье - приблизился. Сейчас между ними всего тридцать шагов, двадцать, десять. Он видит, как тяжела её ноша, - эта уродливая корзина. Он думает - на ней самой сейчас такое же грубое полотно, как и это, что она несет, - только что отстиранное. А он - родовитый шевалье, такое не носит, не надевает даже на ноги. И он решает - он поведет себя грубо! Как это бельё, к которому она привыкла. Да. Он предвкушает тот момент, когда ворвется, неистово разрушая преграду. В том, что она девственница, он абсолютно уверен! Он представляет, как почувствует запах крови, как слизнет её первую каплю, и как потом его хлыст разорвет её нежную на ягодицах кожу. И снова появится кровь. А через десять-пятнадцать лет, став старухой, она вспоминала б своего первого мужчину - благородного шевалье де Кулени; и гордилась бы, и рассказывала бы своим дочерям, одна из которых, возможно, будет зачата сегодня. Впрочем, родится ребенок или нет, ему наплевать, но пусть она расскажет потом...

В ту секунду, когда он, поглощенный своими ожившими мыслями, сделал последний шаг и уже схватил её за руку, эту потаскушку - хорошо, не потаскушка, но скоро ею станет, так вот - в тот миг и появился непрошеный защитник. А ведь девушка даже не успела закричать. Она еще не понимала... Недоумение и изумление - вот что он успел прочесть в её глазах.

Но тот, кто окликнул его, словно читал его мысли.

- Эй, монсеньер, оставьте-ка мою сестру, - и тут же, не дожидаясь ответа и опережая тот момент, когда шпага - лучшая любовница каждого мушкетера - выскочит, как вихрь, из ножен, молодой человек с прической а-ля Людовик XIV - волосы зачесаны назад и открывают красивый, благородных линий лоб, сильно толкнул шевалье в грудь и разорвал этим движением неравное соединение рук (мушкетер, пораженный неожиданным нападением, да, именно, нападением, не удержал-таки девушку), и, загородив её собою, уже насмешливо, смотря ему прямо в лицо, но обращаясь не к нему, а к ней, произнес: - Беги, домой, Нинон. Господин обознался.

Тогда рука мушкетера легла на эфес.

Девушка, её имя де Кулени слышал впервые, наконец-то, сообразила, что происходит, и, не оглядываясь, заспешила прочь. Её ноша - ворох влажного белья - вдруг перестала казаться ей тяжелой, и, пройдя не больше десяти шагов, она побежала.

А молодой человек, одетый в свободную куртку серого цвета и такие же штаны - обычная одежда ремесленников - пропыленные и не первой свежести, по-прежнему стоял перед благородным шевалье и улыбался.

Переносить подобную наглость далее? Терпение шевалье де Кулени - не безгранично. И вот оно закончилось. Он выхватил шпагу.

Простолюдин отступил на три шага назад.

Шевалье сделал свой первый выпад.

Его противник - бездействующий, безоружный, но не покинувший поле завязавшегося поединка, снова отступил - еще на пару шагов.


Они двигались по переулку. Молодой человек пятился, легко избегая фехтовальных приемов, а вошедший в раж мушкетер преследовал его, не давая опомниться. Казалось, еще немного, и он нагонит своего оскорбителя и тогда - все в воле благородного господина.

Неожиданно ситуация изменилась. Как видно, заготовленная на случай драки заранее, в руках простолюдина вдруг появилась дубина. Или шест. Одним словом, длинная палка толщиною чуть поуже предплечья, казавшаяся крепкой. С неровным расщепистым изломом на конце.

Вот как это произошло. Молодой человек вдруг присел, а когда выпрямился - он уже держал свое оружие в руках. Он просто подхватил эту дрыну с мостовой, даже не переведя взгляд вниз, - она была припрятана там - среди развороченных булыжников и комьев свежей земли - специально.

И направление его отступления было не случайным.

А шевалье-то думал - его противнику некуда деться!

А теперь обоим - некуда деться!

Шевалье позабыл о девице.

- Поиграться захотел! Уф-фр, - прорычал он, оскалив зубы в свирепой ухмылке. - Получай! Убью! Сначала - не хотел. Избил бы я тебя. Глаз бы выколол. Но теперь, раз у тебя палка, убью!

Он сделал выпад.

Поза была красива и достойна резца скульптора. Он опирался на выставленную на один шаг, напряженную и полусогнутую в колене ногу, и острие клинка сливалось с вытянутой рукой, а наклоненный вперед, по направлению удара, корпус удваивал длину оружия. И мышцы всего тела - вихрь, порыв, полет. И заточенная сталь почти достала выемки на горле, что над разворотом рубахи, и почти коснулась черной родинки на коже парня, расположенной здесь, точно по средней линии, будто и вправду мишень, почти... Деревянный шест оказался длиннее!

Смельчак-простолюдин держал свое оружие в опущенных руках, сжимая пальцы до белых полос под ногтями, и с силой ткнул им нападавшего.

Ось перекрестилась с осью.

Шевалье бил сверху, практически по прямой.

Его противник - защитник сестры - снизу, от пояса.

Его удар пришелся под вытянутую от плеча до кисти, будто стрела, руку. Под мышку.

Расщепленное дерево легко разорвало шелк камзола и батист рубашки и воткнулось в кожу. (Покрытая тонкими рыжеватыми волосками с отложившейся ни них солью, что выкристаллизовалась из пота, даже у грубых и мужественных воинов кожа в этой области нежная). Словно это не заостренная палка, а стальной наконечник копья, оно разорвало кожу и, легко раздвигая жировую клетчатку, едва задев за края большой грудной мышцы, так же натянутой и напряженной, ушло под неё и, продвигаясь в том же направлении, вышло на подключичную вену, а тут - деревянному древку ничего другого не оставалось, как превратить этот, хотя и крупный, но тонкостенный сосуд в лохмотья.

Кровь полилась, обагрив и томный маслянистый батист рубахи, и голубой, как небо, что бывает только над югом Франции, шелк камзола и плаща.

В этой боевой позиции, ничего не почувствовав, кроме щекотки, шевалье де Кулени умер; в результате обильного кровотечения артериальное давление упало практически моментально, он сразу же потерял сознание и, когда опустился на землю, так и не расслабив свои сведенные мышцы, а молодой победитель подошел к нему и заглянул в лицо, был уже мертв. Всего-то несколько секунд.


Федор склонился над телом и внимательно посмотрел в лицо убитого, всматриваясь в его расплывающиеся черты. Уже в начале поединка, когда он лишь только толкнул зарвавшегося мушкетера, они показались ему знакомыми. Он смотрел и смотрел, и впечатление, что перед ним его бывший начальник - незабвенный Аркадий Валерианович Попов, росло.

Кто-то коснулся его руки. Федор обернулся.

- Ближе к делу, - услышал Федор Владимирович сакраментальную фразу. Оказалось, что произнесший её обращался к нему.


Мероприятие, на котором в этот момент присутствовал Мансов, именовалось совещанием. А точнее - советом. Советом директоров. Оно имело повестку и регламент.

Они сидели за большим овальным столом, окруженным двумя десятками стульев, часть из которых была занята. Кроме Мансова в комнате находилось еще восемь-девять человек, одетых в дорогие строгие костюмы темных неброских тонов.

Федор увидел, как председательствующий поморщился и повторил: - Ближе к делу. Ну, что там? С Волгогорском?

Все присутствующие в просторном полупустом зале были немного похожи. Они были не молоды и грузны, но производили впечатление физически здоровых и мощных. Одинаковые костюмы в широкую полоску. Красивые заграничные оправы. Широкие галстуки неброских тонов. Респектабельный фасад, необходимый для того, чтобы приглушить то напряжение, что генерировали их жестокая воля и звериная сила. Но укрыть за очками эти тяжелые подбородки... сгладить, обтянув дорогой материей, бугры массивных плеч... не удавалось. Они были похожи на лесорубов: сильных, раскрепощенных свободой неимоверно тяжелого труда, дышащих широкой грудью, и чтобы изо рта обязательно вырывался пар, а на плече лежала тяжелая и уродливая механическая пила, разговаривающих на жаргоне, шокирующем школьных преподавателей словесности. Да, лесоповал - вот где смотрелись бы их, словно вырубленные из дерева лица, наделенные широкими ноздрями; расплющенными носами; небольшими, злыми и колючими глазами под тяжелыми надбровьями, в окружении глубоких морщин, порезами пересекающих коричневую, задубевшую кожу.

Они сидели за столом, все как один, будто в строю, положив руки перед собой, готовые в любой момент вскочить и, оттолкнувшись руками от гладкой полированной поверхности и отбросив ударом ноги в сторону стул - мешающийся ночной горшок, ураганом ворваться в завязавшуюся драку, и бить, и крушить, и рвать.

Все они выглядели опасными и богатыми и не выглядели честными.

Только два человека выделялись на общем "скалистом" фоне.

И выделялись по-разному.

Человек, сидевший во главе стола - облеченный властью, а не равный остальным, был значительно старше. Не в иерархии, а по возрасту. Ему можно было с уверенностью дать, как минимум, шестьдесят, если прогнать мысль, что ему уже за семьдесят. Он был сед и сух. В его позе, тоже по-своему строгой и малоподвижной: с прямой, как у Менделеева на постаменте, что у здания московского университета, спиной, ровно посаженной головой и подбородком, направленным перпендикулярно вниз, руками, ладонями прижатыми к столу, будто демонстрирующими - смотрите, я безоружен, не чувствовалось того искрящегося электричества, заставляющего потрескивать воздух, что исходило от остальных. А четвертый слева, расслабленно-развалившийся, чем, собственно, и обращал на себя внимание, был Мансов. Ни тяжелого подбородка, ни той широкой кости, глаза не обладали характерным прищуром, а линия губ была проведена мягко, как у женщины. От него пахло духами, и, вдобавок ко всему, он выглядел неподобающе молодым и одновременно вальяжным, а это противоречило самому понятию "дисциплина", что витало в тот час в этом зале. Иногда он откидывался корпусом назад, придерживаясь за край стола лишь тремя пальцами левой кисти. (На безымянном и среднем пальцах были нанизаны два перстня: массивная золотая печатка и золотой перстень с бриллиантом, о размерах которого можно сказать, что они нескромные. Передние ножки стула в этот момент отрывались от пола... И казалось, что он, Мансов, не стул - вот-вот и пересечет некую критическую точку эквилибра, и, наконец-то, высоко взбрыкнув ногами, облаченными в "под стрелку" отутюженные брюки, и под оглушительный хохот присутствующих, грохнется.

Никогда ничего подобного не происходило.

Да и то, что данная аудитория способна была рассмеяться, оставалось сомнительным.

Седой старик не видел выражение лица Федора - тот был закрыт чужими непробиваемыми спинами, и он переспросил: - Ну, что же с Волгогорском?

Сидящий рядом с Федором бугай, высокий даже в положении "ссутулившись-сидя", подергал его за рукав: - Тебя.

Федор обернулся, возвращаясь...

Он сидел вполоборота, удобно закинув ногу на ногу, положив на стол левую руку. Что происходило с его телом, когда его душа вот так, как несколько минут назад, путешествовала во времени, он не знал, но подобных мгновений не боялся - напротив, он наслаждался ими и с радостью отдавался тому порыву, что уносил его. Пожалуй, это было неуместно лишь здесь и сегодня.

В ответ на заданный вопрос Федор качнулся на стуле раскованной амплитудой, чудом удержался и, маятником вернувшись в исходное положение, начал говорить...

Он говорил с диссонировавшей снисходительностью и сарказмом, с предвзятой иронией и откровенной издевкой, иносказательно и с подтекстом, но то, что он говорил, имело свой смысл и значение, и относилось к делу, и нравилось узкому кругу его слушателей - этим людям было наплевать на эмоции.

Заканчивая свой отчет, он сказал: - Есть хорошие новости!

- Наконец-то, переходим к хорошим новостям, - усмехнулся председатель.

- Предприятие, что интересовало нас в предыдущую сессию, практически полностью перешло под наш контроль. Соответственно - прибыль удвоилась. Существует некая проблема в виде возможного судебного иска от бывшего руководителя. Вы, господин Кромвель, встречались с ним лично.

- Помню.

- Одним словом, мы хотели по-хорошему, надеясь - он поймет.

- И предупредили?

- Да. Ну, знаете, обычное предупреждение, мягкое. Э-э... Процедурного характера.

- Конкретнее.

- У него сгорел магазин. Точнее, два. Как-то вечером на него напали хулиганы. Избили. Слегка. Скорее, напугали.

-А он?

- А он готовит иск, - с интонацией удивления, словно сам только что узнал эту новость, ответил Мансов. - Сведения достоверные. Документы, кстати, уже готовы, но по инстанциям пока не пошли. Юрист, по нашей просьбе, тянет. В целом, ситуация простая и для нас безопасная, но я все же предлагаю решить проблему радикально. Окончательно! Понимаю, не в наших правилах...

Последняя фраза вызвала улыбку у собравшихся здесь людей. А казалось ведь, что их не рассмешить.

- Не в наших, не в наших, - все восемь синхронно кивнули.

-Не в наших, - произнес те же слова председатель, давая, однако, понять, что скрытое веселье - неуместно. Он как бы легализовал серьезность, а не иронию заключения. - Не в наших правилах! Но вам, Федор Владимирович, на месте виднее. Так что действуйте, как сочтете правильным. А перед нами, - он кивнул по сторонам, присоединяя к себе окружающих его единомышленников, слегка кивнул, лишь обозначил это движение своими дрогнувшими веками, намекнул на него незначительным сокращением мышц своей худой шеи, обтянутой кожей, как пергаментом, - а перед нами - отчитаетесь! Детально! Следующий вопрос у нас сегодня будет...

- Ясно. Хорошо.

Остальные промолчали. Кто-то почти незаметно кивнул, реагируя на твердое резюме, кто-то будто и не услышал. Вдаваться в подробности, уточнять, что же предлагает Федор, по их мнению, было незачем. Наученные своим жизненным опытом, они предпочитали не знать лишнего.

А старик смотрел на Федора, самого молодого из присутствующих.

"В этом мире меня устраивает всё. Хороший мир. Ненадежный, непонятный, но - хороший. И я принимаю его таким - каким представляю. И я готов примириться со всем. Что? Внеземные контакты, космические полеты, сотрудничество цивилизаций - пустое, бред, сумасшедшие игры ученых, но - пусть, готов принять, признать, не хочу, но могу и, значит, перетерплю. Конечно, я не люблю этот подлый, глупый, жадный и неуправляемый... Но готов смириться с его очевидной несправедливостью и неравенством, с тем, что в нем существуют тюрьмы, а в них грязь и блевотина, тюрьмы, в которых выворачивают наизнанку, обнажая человеческие испражнения. Но меня устраивает и это! Готов знать, что есть голод и обжорство, алчность и страсть, признать, что бедность и богатство - яд. Испытал на себе! И смириться с тем, что вокруг война, сеющая смерть, война - как фестиваль: регулярная, с призами и победителями, бессмысленная. Меня устраивает и смерть, её существование и присутствие, и моя собственная, и чужая. Меня устраивает в этом мире, что сконструировал создатель себе на потеху, всё, кроме... старческой дряхлости! Впрочем, люди моей профессии доживают до неё редко", - думал Кромвель.

Собрание деловых людей.


* * *


Судьба Александра Петровича была решена. А он и не знал. Утро, что легкий влажный лепесток, - тот свеж и атласен сам по себе, по природе своего происхождения. Теплый вечер, согретый жизнедеятельностью огромного мегаполиса, а за его пределами, на Реке, прохладный... День, не доступный к повторению, и потому - умопомрачительный, обворожительный в своей исключительности. Ну, что стоило ангелу-хранителю - самому никудышному, захудалому, с надломанными пожелтевшими крыльями, некрасивому, слабому, но - ангелу, но что стоило одному из них появиться, прилететь и, загородив Александра, грозно взглянуть, строго нахмуриться, а?

Забурлило в кишечнике. Александр Петрович закашлялся и переменил позу - подтянул ноги к животу, ослабляя, тем самым, давление брюшного пресса. И только!


## Глава 24. Появляется Сиропов


"Ведь о её разрыве с Тереховым я узнал с опозданием", - корил себя Мансов.

На самом деле, повода для самобичевания не было - он знал о Светлане все или почти все. Откуда и зачем? Договариваясь по просьбе Нины о консультации у доцента Тускланова, он "навел справки" и о Тускланове, и о Светлане Борисовне Эрбеле - о тех людях, кто в своей жизни невольно, не зная об этом, коснулись его собственной жизни, его памяти. Ах, зачем? Тогда и он не знал. Без умысла. По привычке профессиональной. Знать! Знать, что и для кого! Потому что именно информация обеспечивает Власть и держит её на себе!

Сейчас он подумал: "Как же тесен наш мир и как же все в нем складывается просто и удачно".

Он покачал головой в такт своим мыслям, усмехнулся: "Вот теперь - пусть расстарается Сиропов". И он набрал нужный номер.

Тем не менее, встречаться с Сироповым Мансов не намеревался. Сначала он хотел обо всем договориться по телефону, но, услышав елейный, растекающийся голос, передумал и, преодолев неприязнь, произнес: - Хочу с вами увидеться. И утвердился в принятом решении: "Так будет лучше. Чтобы не возникло между нами недопонимания".

Сиропов узнал его голос и уже рассыпался в любезностях.

Мансов, не вслушиваясь, повторил: - Необходимо встретиться. Сегодня. В восемь. У меня.

И положил трубку.


-Федор Владимирович! Добрый вечер!

Вобрав голову в плечи, наклонившись вперед, насколько позволял ему тяжелый округлый живот, Сиропов, семеня толстыми короткими ногами, будто ступал не по глубокому мягкому ковру, а шел по льду, рискуя упасть, спешил навстречу Мансову. И пыхтел, и посапывал.

- Евгений Моисеевич, как здоровье? Все хорошо? В порядке? Рад! Искренне рад, что откликнулись на мою просьбу и заглянули, - холодно произносил Мансов радушные слова.

- Спасибо, не жалуюсь, спасибо, - Сиропов сел. Волна, прокатившаяся по складкам его жира - небольшое, но ощутимое-таки землетрясение, - стихла.

- Вот и отлично. Коньяку?

Два больших фужера, наполненных ароматной коричневой жидкостью заранее, стояли на невысоком столике, расположенном между ними.

- Не откажусь.

Они выпили. Мансов - медленно, смакуя. Сиропов - торопясь, боясь "задержать" Мансова.

Сиропов выпил и вопросительно посмотрел на Мансова.

Федор Владимирович молчал.

"Каждый имеет свою цену, - думал он в это время. - Сколько стоит женщина по имени Светлана? Не знаю. А Сиропов? Человек-муха, назойливый и опасный, как муха. Человек-мутант, влюбленный в свое новое состояние. Его алчность, неудовлетворенные амбиции и тщеславие, физическая ущербность, нелепые фантазии и мелкий ум для маленьких обид? Добавим расходы на техническое обеспечение: транспорт, время, оружие - вот составляющие преступления, которое я оплачиваю. Сколько? Немного. Ведь Сиропов - дешевка в силу своего главного качества: способности продаваться легко и каждому, кто платит. А цена за Терехова иная. Выше! Она включает в себя меня. Часть моей собственной стоимости".

И - правда, Терехов Мансову нравился, но только в воображении. В мыслях. В представляемых образах и картинах. Виртуально. А в реальном времени не менялось ничего.

- Меня интересует ваша пациентка, - начал Мансов. - Светлана Борисовна Эрбеле. Она лечилась у вас в клинике.

- Внимаю, внимаю, - увлеченно произносил Сиропов в те короткие мгновения, в течение которых Мансов набирал в свои легкие воздух, чтобы говорить дальше.

В конце разговора, изложив полностью просьбу-приказ, уточнив каждый нюанс, каждую, казалось бы, незначительную деталь, Федор Владимирович подумал, что, в общем-то, было бы достаточно лишь умозрительного - в некотором роде гипотетического существования Светланы, а её непосредственное участие в событиях - элемент совсем не обязательный. И тут же возразил себе: "Важно, важно, чтобы она - сама. Да и Сиропов теперь знает. И ухватился. И предвкушает. Нет, менять первоначальный сценарий, пожалуй, не следует".

О, предвкушение - это течка!


## Глава 25. Воскрешение первое


Она проснулась от холода. Она лежала в остывшей воде, окрашенной в красное. Болела голова. Движение рукой. Первое. Она извлекла руку из воды и, с трудом вращая глазными яблоками, словно ими раздвигала тиски, посмотрела на запястье: окруженная ореолом подкожной гематомы, набрякшей, как фиолетовый плод смоковницы, из предплечья торчала игла. Только алый сок через её просвет уже не струился. "Гейзер", имевший своим источником внутренний огонь, иссяк. Почему? Два фактора: не достаточно толстая игла и слишком горячая вода - привели к образованию тромба.

"Жаль, - подумала Светлана. - Повторю ли? Не знаю".

Она отдавала себе отчет в той опустошенности, что наступила в ней. Не осталось ничего, даже желания умереть. Во всяком случае, сейчас. Не получилось. Жаль!

Неимоверными усильями воли она заставила себя подняться и теперь стояла, разглядывая свое отражение в зеркало. Напряженное лицо в кровавых подтеках. Шрам на месте правой молочной железы. Лобок, выделяющийся разросшимися зарослями, среди которых приютились кровяные сгустки.

Ей предстояло вымыть ванную и ополоснуть себя. Она включила душ.

Холодная вода. Теперь - слишком холодная.

Холод взбодрил, но головная боль усилилась.

Светлана выбралась из ванной. Полотенце? Нашла. Часы? Они по-прежнему лежали на туалетной полочке, там, куда она, прежде чем разделась, собственноручно положила их, следуя многолетней привычке. К её удивлению, на время её короткой, но все-таки смерти, они не остановились. Без пятнадцати четыре.

"Я лежала в воде два часа. Два часа смерти! Неплохо. Начинать лучше с малого. В следующий раз умру на подольше", - горько усмехнулась она.

Струя воды ополоснула белую эмаль.

Бутылка из-под шампанского, полузаполненная красноватой влагой, осталась лежать на дне.

Она вышла из ванной комнаты, забыв погасить в ней свет, или просто посчитала это усилие чрезмерным.

Она добрела до своей спальни и обессиленно рухнула на кровать.

На следующий день около двенадцати Дима, обеспокоенный тем, что жена до сих пор не встала, вошел к ней в комнату и нашел её спящей.

Её сон был ровным.

Следы марганца, подумал Дима, рассматривая простыни в розоватых разводах.

В этот же день, ужиная, Света попросила своего мужа: - Положи меня в больницу. Договорись.

- Договорюсь, - кивнул Дима. - Завтра.

Было воскресенье.


## Глава 26. Сделка


Она и доктор сидели в мягких креслах друг напротив друга в одном из кабинетов на третьем этаже - на территории химиотерапевтического отделения.

- Что же еще, что? - доктор суетливо потирал руки. Его глаза, лишь немного навыкате, через толстые линзы очков в простой черной оправе, казались выпученными и круглыми. (Рыбьи, сразу же пришло ей на ум сравнение). А куцая рыжая бородка, скрывающая невыразительный подбородок, напоминала о хрестоматийных изображениях В.И.Ленина. (Они не нравились ей все. Её раздражал и вызывал бурный внутренний протест и тот эзопов язык, который по непонятной причине был в обиходе в их среде, - среди врачей и медсестер. И в данный момент - тоже).

- Что же еще вам предложить? - потирал он свои руки, только что, в очередной раз, ощупав её молочные железы и вспотевшие подмышки. (Последнее время, берущее начало от рубежа её новой жизни, составной частью которой были нескончаемые осмотры, она начинала потеть рефлекторно - как только подходила к больничным дверям, и ароматические салфетки, которыми она набивала свою сумку, не спасали). Словно продолжая мять её грудь, он двигал своими толстыми и короткими - совсем не врачебными пальцами, покрытыми на первых фалангах рыжеватыми волосами, и это шевеление, приковывающее внимание, вдруг вызвало в ней приступ тошноты. На мгновение ей померещилось. Ладонь - культя, а жирные гусеницы выползают откуда-то из глубины тканей, занимая пустующее пространство на месте отрубленных пальцев. Впечатление было не реальным. Гротесковое. Впечатление - производное не страха, брезгливости.

Она оторвала взгляд от его рук и подумала, что, отключившись на время, что-то пропустила. Но - нет. Доктор повторял все те же слова: - Что же еще? Что?

"Надоел. Похоже, опять неудача", - и только она подумала так, как он решился и, наконец-то, закончил фразу: - Всегда есть, что предложить. Таксодер, например! Слышали о таком препарате? Нет?

- Нет, не слышала.

- Превосходный препарат! - воскликнул он с фальшивым восхищением и напускным энтузиазмом. - Препарат - резерва. Из арсенала последних средств!

- Его можно как-то достать, получить?

-Ну, конечно, милочка, - начал фамильярничать доктор. - В наше время в России доступно все! Но, разумеется, за деньги. Лекарство дорогое.

- Понимаю. Сколько?

-Сколько? - повторил он за нею. - Один курс - это полторы тысячи. Проводить меньше, чем три курса, и затеваться не следует. А желательно - десять. Но, понимаю, понимаю. Не каждому доступно. Вы согласны? Не можете ответить сразу - подумайте.

Он говорил что-то еще: проценты... сроки... симптомы. Что-то про деньги: рубли, доллары, евро. Он переводил одну валюту в другую и тут же назад, объясняя выгоду, и - говорил, говорил. Половина из произнесенного им имела скрытый смысл. Вторая - "вода". Она не имела никакого смысла - ни конспиративного, ни явного. Посередине - ничего. Пустота. А какая она - эта пустота? Серая. Какая же еще. Она окружала её, и требовалось усилие, чтобы мир вокруг нею вновь наполнился звуками, цветом и объемом. Чтобы зашевелились губы и руки, вдруг скованные холодом.

Она сделала это усилие и переспросила с надеждой: - Три курса - четыре с половиной тысячи, и все?

- Плюс, разумеется, мой гонорар. Итого - шесть.

В голове царил сумбур. Головная боль, возникшая остро от левого виска и распространяющаяся сейчас пульсирующими волнами к затылку, будто кто-то бил туда - усердно, старательно, со знанием своего дела... эта боль с каждым новым ударом проникала все глубже и не давала сосредоточиться. И все-таки её осенило: "Продам машину. Точно. Вот и решение!"

И, преодолевая эту нестерпимую боль, она, медленно выговаривая слова, все еще взвешивая, прикидывая, произнесла: - Я согласна на все ваши условия. Согласна!


## Глава 27. Катя, Бабенко, Сеня


А Сеня Морковкин больницы любил. Причаститься больницей ему случилось три года назад.

Как-то раз Сенина жена Катя - худенькая женщина со спокойными голубыми глазами, обратила внимание на свою же собственную грудь: кое-что ей в ней не понравилось. Нет, ничто не беспокоило её. Грудь не болела. Но где-то в глубине её тканей перекатывался небольшой, но плотный орешек - совсем маленький комочек. Даже Сеня не чувствовал его в те мгновения, когда настойчиво и властно мял и ласкал белые Катины холмы.

Но Катя за своим здоровьем следила. Следуя инструкции, услышанной однажды в передаче, посвященной "здоровью", она регулярно, один раз в месяц, осматривала свои молочные железы. Раздевшись до пояса, Катя сначала внимательно смотрела на свою грудь в зеркало, стараясь заметить что-то особенное, и только убедившись, что внешних признаков плохого нет, осторожно брала в ладони правую железу и начинала её мять. Конечно, щадя себя, но в то же время - настойчиво, сначала правую, а потом левую, и, прислушиваясь к тому, что чувствуют ее тонкие пальцы, и как отзывается эта процедура где-то внутри неё: то ли в подкорке мозга, то ли где-то под ложечкой, то ли в яичниках, сосредоточенно пыталась понять - здорова ли? Она всё делала правильно!

И вот однажды она прощупала в своей левой молочной железе что-то необычное - что-то промелькнуло под пальчиками. И выскользнуло, как соленая оливка. Как ни "копалась" в тот день она - в своих не слишком больших, но и не маленьких грудях, - так ничего и не нашла. Не воспроизвела этого мимолетного ощущения, когда ей показалось, что в грудь ей вдавили, как в ком пластилина, что-то инородное, не смешивающееся с общей пластичной массой: камешек - голыш с гладкой приятной поверхностью, выровненной водой и пеной за столетья.

Месяц она прожила спокойно: тридцать дней, час в час, а когда в положенный день сняла бюстгальтер и, подведя левую ладонь под левую же молочную железу и чуть приподняв её, накрыла правой, она сразу же ощутила - да, уплотнение есть! На том же месте!

Теперь она уже достаточно четко могла определить его размер - около сантиметра. Ненамного больше горошины. Оно не болело. Легко смещалось в любую сторону. И, по её мнению, не могло быть чем-то страшным, нет. Но все-таки опухоль! И Катя без истерии, по-деловому, решила: "Пойду к врачу. При случае".

Случай представился. Сеня-муж покинул её! На время, на время. Уехал по делам ("...В командировку", - виновато буркнул он в день отъезда).

Переживать и волноваться за него, как он там, в чужом городе, - долг добродетельной супруги.

"Вот повод отвлечься, - вспомнила Катя о своих планах. - Займусь-ка собою".

Катя отправилась "по докторам".

Первый день "пришелся" на очередь в регистратуру, второй - к специалисту. К маммологу.

Катя к подобным мелочам относилась с философским стоицизмом. Она не связывала очереди - где бы то ни было, куда бы то ни было - с политикой: внешней и внутренней, и с тем переполохом, каким казалась работа Государственной Думы, с точки зрения нормального обывателя, нет. Мелкую неприятность - очередь она воспринимала как неотъемлемую необходимость в своей счастливой - без оговорок, без маниловщины - жизни и... стояла.

Стояла. К "обеду" второго дня она попала "на прием".

Невысокий, начинающий полнеть, с по-деревенски простоватым лицом, жадными губами и красноватым носом доктор буркнул в её сторону: - Меня зовут Сергей Арнольдович.

И Катя подумала: "Какой симпатичный".

И даже в тот момент, когда он, озираясь по-вороватому и машинально понизив голос - в кабинете кроме них двоих никого не было, сообщил ей, что необходима операция, она будет стоить три тысячи рублей, её легкое удивление не переросло в негодование, а симпатия - не развеялась. Она знала, деньги в доме есть, что самое ценное - это здоровье, что любимый муж Сеня одобрит её решение, поймет и ни в чем не упрекнет, и если потребуется - даст и больше. Она была в этом уверена!

Сергей Арнольдович сгущал краски, рассказывая о грозящей Катерининому здоровью опасности.

- Оперировать! Срочно! Немедленно, потому что - смертельно... - говорил он фатальным тоном.

Катя же, интуитивно чувствуя - все не правда, это не может быть правдой, тем не менее, легко со всем соглашалась.

- Но ложиться в больницу не обязательно, - объяснил Сергей Арнольдович и назвал дату операции.

"Вот и хорошо, - с оптимизмом подумала Катя. - Скоро!"

На следующий день Бабенко принял Катю вне очереди, и она передала ему деньги.

Наступил назначенный день.

Её уложили на стол, предупредив, что она не уснет.

Только теперь, обнаженная, укрытая лишь тонкой простынею, Катя немного испугалась. Совсем не сильно - тому, что будет больно.

А как же роды? Терпят. Приходится терпеть, и эта мысль вернула ей мужество. Ах, в своей жизни Катя не испытала ни того волшебного статуса женского тела, когда в нем - задуматься - живут сразу двое, ни, естественно, кульминации этого процесса - родов. Не довелось. И, преувеличивая страдания рожениц, она приготовилась страдать, Бог поможет, уж как-нибудь.

Началась операция.

- Больно! Ой! - ойкнула Катя.

Первый укол, и в самом деле, оказался болезненным.

- Это все анестетик, - охотно объяснил Бабенко, продолжая свои манипуляции. - Его сюда не хватило.

Прошло еще несколько секунд. Немного пощипало и - всё, она вдруг перестала понимать, что делается там - на территории, что раньше была доступна только одному мужчине - Сене, и подвластна только ему, в молочной железе?.. Будто часть её плоти все-таки уснула. Она чувствовала, как тупой предмет (какой?) елозит по коже на груди и повыше, а горячая жидкость течет по грудной стенке и, собираясь в лужицу во впадине пупка, переливается, и течет дальше по склону её живота, и - вниз, становясь в тех частях её тела совсем прохладной, а потом и опять-таки от груди, организовавшись во второй поток, течет-льется куда-то в бок, в подмышку, второй струйкой, и добегает до лопатки и обильно мочит под нею простыню, а хирург что-то тянет из неё, тянет - хочет оторвать.

И только за несколько секунд перед тем, как Сергей Арнольдович громко и удовлетворенно произнес свои первые слова (за время, что Катя с раскинутыми в стороны руками, будто на кресте, смирно лежала на операционном столе): - Ну, вот, и все!, она ощутила несколько болезненных уколов и догадалась, ей уже накладывают швы.

Прошло тридцать минут.

В течение следующей недели она дважды приходила на перевязки. А за день до возвращения Сени швы сняли.

Она была рада - все закончилось раньше, чем вернулся муж.

Сеня её восторга не разделил. Он осторожно снял повязку, которая прикрывала у неё четверть груди, и - посмотрел... Рубец был не большой, но не красивый. Сеня ласково провел вдоль него своим указательным пальцем и поцеловал Катю в губы.

На следующий день, отоспавшись с дороги, Сеня появился в больнице.


Пятница. Послеобеденное время. Около двух. Посетителей немного.

Он чуть было не разминулся с Бабенко: тот как раз выходил из своего кабинета, одетый по-уличному.

- Ведь вы - Сергей Арнольдович? - любезно спросил Сеня толстенького человечка, замешкавшегося в дверях.

- Я, - услышал Сеня шлепок толстых губ.

- Очень, очень приятно, - Сеня расточал вежливость, как приманку на глупую рыбу. - Вы оперировали Екатерину Морковкину? Да? Хочу поблагодарить вас лично. Если можно, задержу вас на минуту.

Намек - заместитель мнения, что не следует высказывать вслух.

Намек - заместитель желания, что жжет, терзает, мучает.

Намек - заместитель обещания, что не будет исполнено.

Намек на благодарность - и Сергей Арнольдович, улыбнувшись и сделав дополнительно фамильярный жест рукой, мол, за мной, сделал шаг... Не наружу, вовнутрь.

Сеня не заставил себя ждать. Он вошел следом.

- Сергей Арнольдович, я знаю, Катя отдала вам три тысячи рублей, - без предисловия начал Сеня. - Но, как я понимаю, операция - сложная. Э-э, может быть, что-то не так? Женщины, они... сами знаете, какие они, - тянул Сеня, крася интонацию легким презрением.

- Как слонихи - иметь приятно, держать неудобно, - хохотнул Бабенко.

- Вы скажите, Сергей Арнольдович, не стесняйтесь, сколько добавить, чтобы было нормально? - Сеня замолчал и внимательно посмотрел на своего собеседника.

Если бы так же поступил и Бабенко, он легко прочел бы во взгляде посетителя и откровенную насмешку, и, быть может, иронию, перемешанную с некой долей любопытства, но уж никак не льстивое подобострастие или готовность отдать свое. Посмотрел бы доктор Бабенко, подумал бы. Он этого не сделал.

- Да, операция сложная, - надув щеки, медленно проговорил Бабенко, давая себе время кое-что прикинуть. - А вы, собственно, кто?

- Я? - Сеня ухмыльнулся. - Ваше приключение.

Выразить свое недоумение словесно, Сергею Арнольдовичу не удалось - не успел.

- Не понял. Что значит... - начал он.

В этом месте, на этой полуфразе Сеня оборвал его, вонзив свой острый кулак в цель - в жирный живот. Прямо посередине. Точно в пупок. Он ударил, как принято в карате: от пояса, с поворотом кулака на сто восемьдесят, передергивая противоположной, левой, согнутой в локте рукой.

Бабенко охнул и согнулся пополам.

Сеня продолжал действовать. Он схватил своего обескураженного несопротивляющегося противника за волосы и, лишь на секунду придержав, только на то время, чтобы заглянуть ему в глаза и произнести одно слово: - Молчи. В следующий миг - нанес второй удар. Но уже не прямо, а под углом - сверху вниз. В том же стиле, что и предыдущий. Отработанный часами тренировок.

Контрдвижение левой рукой в противоположном направлении получалось не менее резким, и если бы сзади кто-то оказался по несчастливой случайности, то ощутил бы чувствительный удар локтем. А непосредственно-прицельный удар кулаком пришелся в пах - по бережно уложенным в трикотажные трусы яичкам и по пенису, отведенному влево.

- Ох-х, - Бабенко и не думал кричать. И не мог - перехватило дыхание.

Схватившись за промежность обеими руками, он опустился на колени и выпученными от ужаса и уже слезящимися глазами посмотрел на своего обидчика - снизу вверх.

- Скажи, я - дерьмо, - негромко приказал Сеня.

- Я... я - дерьмо, я - дерьмо, - сначала запинаясь, а потом, словно бы охотно, пробормотал Бабенко.

- Четче!

- Я - дерьмо, - в третий раз проскулил Бабенко.

- Хорошо, - Сеня, в свою очередь, с интересом наблюдал, как у человека, сидящего на полу, под носом собирается большая зеленая сопля. Он проследил за тем, как она сорвалась и упала ему на грудь, оставив на белом накрахмаленном халате длинный влажный след, - гусеница проползла... И только убедившись в законченности этого процесса, произнес: - Ну, вспомнил мою супругу? Вставай, сука! Или ты присел помолиться? И сухо добавил: - Больше бить не буду.

Выделения из мясистого бабенковского носа вызвали в нем чувство брезгливости, погасив злость. Он видел, что цели своей достиг. По выражению глаз - трусость заполняла эти две стекляшки, как пиво кружку, переполняя и вспениваясь. И терять время с этим человечком долее? Смысла - не было.

- В понедельник... ладно, во вторник - с тебя десять тысяч. А ты как думал? Долг плюс моральный ущерб. Мне и жене. И без фокусов. Это я могу в милицию заявить, а не ты. Понял? Рублей, конечно, рублей.

Бабенко кивнул. Сеня прицельно сплюнул, вторично измарав его халат, и вышел из кабинета.

Кате о своем посещении больницы он рассказывать не стал. В конце концов - мужское дело.


Как и обещал, Сеня появился в поликлинике во вторник. Он просунул свою голову в дверь и прежде чем, что-либо сказать, бегло осмотрелся. Сергей Арнольдович сидел на своем месте. За вторым столом, что стоял напротив, расположилась молоденькая медсестра. Пациентка, не успевшая ни присесть, ни раздеться - перед ними.

- Сергей Арнольдович, - смущенно улыбаясь, негромко позвал Сеня, - я пришел.

Бабенко поднял глаза. В них мелькнул неподдельный испуг и, как показалось Сене, какой-то привычный.

"И что же он такой пугливый - всего боится. Впрочем, это хорошо", - решил Сеня.

Бабенко, откашлявшись, искусственно-строгим голосом проговорил: - Хорошо. Я вижу. Вас пригласят, - и поспешно добавил, - скоро. Не волнуйтесь.

- Я не волнуюсь, - пробормотал Сеня, закрыл дверь и присел на стул.

Ждать ему, и в самом деле, пришлось недолго. Через пару минут из кабинета вышла медсестра. Порыскав по холлу, заполненному ожидающими, взглядом и натолкнувшись на Сеню, она подошла к нему, вежливо тронула за плечо и, растягивая гласные и моргая тяжелыми веками, будто ставнями на ветру, произнесла: - Пройдите к доктору.

- К доктору? - изображая дурочка, переспросил Сеня.

- Да, - и в последний раз поманив его колыхнувшимися ресницами, девушка развернулась и, перебирая толстую стопку медицинских карточек, что прижимала к спелой груди, заспешила по коридору в противоположную от кабинета сторону.

Сеня привстал и смущенно, и виновато улыбнулся - как бы испытывая неловкость за то, что его пригласили без очереди. (Очередь его не простила). И вошел в дверь.

В кабинете находился Бабенко. Один.

А где же та дама, была первая Сенина мысль, ага, вот еще одна дверь. В прошлый раз он её не заметил. Наверное, потому, что дверь была достаточно плотно занавешена полиграфической продукцией: большой глянцевый календарь - вид субтропического заката над колонками из чисел; разноцветная таблица, согласно которой десяток сложных медицинских названий, напечатанных в столбик, удостаивались значков плюс или минус; и совсем не к месту, но в самом центре пространства - красочный портрет лошади "в мыле".

Очутившись наедине со своею жертвой, Сеня повел себя по-другому - натурально, естественно, без ложного глянца и лакировки. Он уже не разыгрывал смущение и не пытался быть вежливым. Он бесцеремонно приподнял стул, стоявший от врачебного стола сбоку, - на него присаживались пациенты, и, демонстративно стукнув задними ножками о пол и убрав, даже отшвырнув с него женскую сумку, сел перед Бабенко. Затем он склонил свою голову вперед, выпятил нижнюю челюсть и, пристально глядя в глаза доктора с расстояния сантиметров в пятнадцать - двадцать, зловеще прошептал: - Ну-у?

Сергей Арнольдович в противовес наклоненной вперед тяжелой Сениной голове инстинктивно дернул своею так резко, что рисковал вывихнуть шейные позвонки, но - обошлось, и на вытянутой шее, и с задранным подбородком, в нелепой попытке отстранения от реальности, ударившей вдруг по нему хлестко, реальности в виде Сениного дыхания, насыщенного угрозой, откликнулся, как эхо: - Ну-у?. И через мгновение выдавил из себя: - Здесь. Принес.

- Где? - не оставлял пока своего замогильного тона Сеня.

- Вот!

Из-под бумаг - потрепанных амбулаторных карт, больших коричневых конвертов, из которых выглядывали рентгеновские снимки, полупомятых незаполненных листов размером А4 с грозной шапкой "Региональная онкологическая клиническая больница", наваленных на столе, Бабенко достал белый почтовый конверт: - Вот.

Конверт был запечатан, а протягивающая его рука подрагивала.

- Вот, - в третий раз повторил Бабенко в ту секунду, когда - и не конверт уже вовсе, потому что не письмо лежало в нем, а, значит, сейф, тайник, схрон - переходил из в рук в руки.

К чему заклеивать, с недоумением в адрес доктора подумал Сеня, но вскрывать конверт не стал: - Всё?

- Да, как вы сказали, - понизив голос, сказал Бабенко.

- А чего ты шепчешь? - нормальным, не ужасным голосом, пряча конверт в карман, и откидываясь на спинку стула, и не собираясь, как видно, покидать помещение тут же, спросил Сеня. - За дверью вроде ничего не слышно.

- В коридоре не слышно, - подтвердил Бабенко и кивнул в сторону двери-панно, - но там - слышно.

- Кто там? - настороженно и тоже понизив голос, начал Сеня, но фразу не закончил, сам себя оборвал - лишь вопросительно приподняв брови, - там кто-то есть? Ждет?

- Да. Больная. Лежит на столе. То есть - на гинекологическом кресле. Раздетая, - по-прежнему шепотом объяснил Бабенко.

- А что там?

- Перевязочная. И, вообще, смотровая, - угадал следующий вопрос Бабенко, - можно я пойду?

- Подожди, - властно сказал Сеня.

Он собирался назначить новую встречу и новую сумму, но вдруг его взгляд упал на сумку, им же небрежно брошенную на стол. Из мягкой черной замши выглядывали объемистый портмоне, пачка сигарет, упаковка бумажных салфеток, что-то еще... Портмоне! Изящный женский бумажник, расшитый стразами. Разумеется, именно портмоне привлекло внимание вора.

В голове пронеслись предвестники. Идея? Нет. Её разрозненные паззлы, кусочки, не обратившиеся еще в цепь логически связанных умозаключений. Пока её нельзя было сформулировать и изложить так, чтобы - в блестящей достоверности и неоспоримой правде - убедить самого себя. Пока! Но смутное предчувствие, намек, аура - уже проникли в Сенин мозг.

На данный момент не хватало информации. Сеня, не откладывая "на потом", приступил к её сбору.

- Подожди, - повторил он, вновь вставляя в свой голос угрожающие нотки. - Я с тобою не закончил! Где та баба, что сидела напротив, ну, сестра, что ли?

- Я ее отослал, чтобы мы могли поговорить, а иначе... Как же?

- Молодец, - задумчиво проговорил Сеня. - А это не подозрительно?

- Что? - не понимая, переспросил Бабенко. Он действительно не понял, о чем спросил его этот страшный человек-бандит!

Сеня увидел, что доктор удивился искренне, но, тем не менее, постарался разъяснить свою мысль: - А то, что ты её выпроводил. Спрашиваю, не подозрительно ли? Нормально? Ведь здесь, как я понимаю, её законное рабочее место, да?

- А-а, нет. Вот вы о чем! Что вы! Работа у неё такая. Она - "бегает". То - одно, то - другое. Карточки, анализы и так далее. Иногда я отпускаю её попить чаю, покушать. Сама отпрашивается частенько. В туалет, например. С девочками покурить. Она на месте не сидит.

- Хорошо. Значит, ты "убираешь" её... Из кабинета, черт, из кабинета. В любой момент? Да? Так! - он уже не спрашивал, не ждал подтверждения выводам, а констатировал, - а вон там, в той комнатухе, ты осматриваешь всех?

- Почти. Точнее, э-э... пришедших ко мне на прием впервые. Да... Э-э... Но могу, конечно, если потребуется, каждого... э-э... любую, - Бабенко говорил несвязно, невнятно, беспокойно, но послушно, и Сеня отлично разбирался в сути его ответов на свои вопросы.

- Потребуется, - сказал Сеня, оглядываясь в задумчивости.

- Могу. Всегда.

- Хорошо, - повторил Сеня - его взгляд остановился на портмоне. - Посмотрим-ка, что имеем.

Он взял в руки бумажник и раскрыл его. В нем оказалось десять купюр по сто. "...Рублей. Мелочь", - про себя отметил Сеня. Календарик, две визитные карточки, на одной из которых была напечатана её фамилия, это тут же подтвердил Бабенко, назвав её, а на второй - фамилия доктора, работающего в больнице, это было ясно по служебным реквизитам, и ключи. Две пары ключей.

Сеня сообразил, первая связка - от дома, а вторая, безусловно, от машины.

Идея зрела, набухала, наливалась соком.

Сеня вертел ключи на указательном пальце.

Бабенко, завороженный страшной догадкой, смотрел на этот палец, как кролик на удава.

- Хорошо. Я к тебе как-нибудь загляну, - сказал Сеня.

Замеревшее на миг сердце в груди у Сергея Арнольдовича Бабенко вновь застучало, ознаменовав свой первый удар дикой вибрацией сосочковых мышц: "Уф-ф, пронесло, не случилось. За угон автомашины - отвечать не придется".

Сеня выхватил из веера сторублевок две. Подмигнул Бабенко: - Не заметит, не ссы, - бросил ключи на стол и встал. - До свидания, до скорого, - неопределенно сказал он, оставляя Бабенко зыбкую надежду, что никогда не появится.

"Пронесло? Да, кажется. Надеюсь".

Нет! Не суждено было этой надежде сбыться.

В течение нескольких последующих дней Сеня посещал больницу, как службу - подходил к восьми, с первой порцией больных, организующихся в очередь у дверей в поликлинику еще раньше - где-то около семи, проникал вовнутрь. И когда людской поток, разбавленный теми, кто, как и Сеня, подходил к открытию, вливался в поликлинический зал ожидания и, проносясь через него валом, разбивался о непреодолимую преграду-плотину - высокое стекло регистратуры с вырезанным в нем на уровне живота полукруглым окошечком, и, как всякая текучая масса, начинал клокотать, бурлить, пениться, избавляясь при этом от осевшего в его водах мусора - "а вы здесь не стояли", - Сеня приступал к работе: он начинал выбирать. Для начала, его интересовали те, кто выходил из дорогих машин престижных марок - и отечественных, и иномарок, на что Сеня обращал внимание еще на улице. Предпочтительно - женщины. Таких он обычно набирал пять - шесть. Далее предстоял процесс ведения этих клиентов внутри: от регистратуры - до кабинета; из первого - в следующий; и далее - по коридорам и отделениям, по лестничным пролетам, туалетам и закоулкам, где женщины кончиком платка или одноразовой салфетки подтирали расползающуюся по щекам тушь и нервно перекуривали. Большая часть из намеченного им списка посетителей онкополиклиники сразу же, как только становилось очевидно, что они направляются в другой кабинет - не к доктору Бабенко, не в шестой, вычеркивались.


К больнице она подкатила на новой светло-зеленой "десятке". Ей было лет тридцать пять, ну, может быть, сорок три. Несмотря на уверенный вид, на темно-коричневый строгий деловой костюм - блузка и юбка до колен, определенно дорогой... ну, возможно, не слишком, но стильный, сидевший на ней отлично, сочетающийся с прической из густых каштановых волос и изящными туфельками на широком каблуке, что тоже, в Сенином представлении, свидетельствовало о вкусе и о деньгах - она робко встала в конец очереди.

Сеня ждал около часа по привычке своей, играя: то приближаясь к ней, то вновь отходя, кружа, словно ворон; нервно передергивая плечами, будто было о ком беспокоиться; безмятежно посматривая в окно на раннюю осень, накатившую в последние дни багряно-золотым прибоем. А когда женщина вложила в "окошечко" свое направление, и карточка на нее была заведена, Сеня с облегчением услышал, как сестра регистратуры, возвращая ей паспорт, сказала, не поднимая своих глаз: - Арестова, Вам в шестой.

Сеня успел забежать к Бабенко.

Фраза, начинающаяся словами "сделаешь так...", прозвучавшая из уст злого ангела, не покинувшего раба Божьего Сергея сына Арнольда в гнусных помыслах своих, не обделившего его прискорбным вниманием, не забывшего о нем в непотребной суете и в угоду мерзости, фраза, произнесенная резко, коротко, зло, тоном, которому не возражают, несла в себе значение по существу пустячное, не нарушающее ни врачебный регламент, ни медицинскую этику, ни деонтологию, ни кодекс.

- Сделаешь так: переведешь больную Арестову... - её амбулаторная карточка уже лежала на столе у Бабенко, - в перевязочную. И там задержишь её минут на двадцать, - приказал Сеня. - Ну, и, конечно, отошлешь сестру.

- Ладно, - послушно пролепетал Сергей Арнольдович.

- А что произойдет в пустом кабинете - тебя не касается, ведь так?

- Да.


- Арестова, пройдите!

Одергивая одною рукою юбку, держа во второй сумку, она встала и, заметно нервничая, вошла в кабинет.

Сеня отошел в глубь коридора и, расположившись вполуоборот к прикрывшейся двери, принялся самозабвенно изучать санбюллетень, посвященный, как водится, пагубности пьянства в семье.

Через тридцать секунд мимо Сени фланирующей походкой прошла медсестра.

Выждав еще минуту, Сеня быстрым, решительным шагом направился к дверям кабинета - операция началась!

Он положил свою ладонь на ручку и потянул на себя...

- Сергей Арнольдович, а я вас ищу, - произнес он громко, входя в пустой кабинет.

Сумка лежала на стуле.

Расстегнуть молнию, выхватить ключи - эти манипуляции заняли лишь несколько секунд, со словами: - Я понял. Возьму "анализы" и вернусь", он вышел из кабинета - ключи от "десятки" и брелок лежат у него в кармане.

Он уже на улице. Табличка, выписанная серебряным на золотистом и гласящая, что за Сениной спиной - поликлиническое отделение Волгогорской онкологической больницы, встречала сентябрьский солнечный луч под острым углом и, поиграв им в своих вензелях, отправляла назад - в небо, и Сеня взглядом вслед за лучом, как за путеводным своим указателем...

Он закурил, используя это время, чтобы осмотреться. Большим пальцем правой руки надавил на кнопку, отключающую сигнализацию, легко открыл переднюю дверцу, уселся с приятным ощущением этой простоты на кресло водителя. Двигатель заработал, и вот - он уже выехал за территорию, огороженную невысоким металлическим забором, разделяющим весь мир надвое: больной, здоровый.

Четыре минуты. Он свернул с улицы. Теперь он катил по грунтовой дороге вдоль одинаковых кирпичных блоков, держа ногу на педали тормоза, опасаясь движения навстречу. Но вот - поворот на нужную линию. Еще полминуты - машина перед воротами, на которых рукой предыдущего хозяина выведен номер - семьсот семьдесят семь.

Этот гараж Сеня арендовал еще три дня назад. Никаких договоров, сопровождающих этот акт, он, разумеется, не заключал: из рук в руки четыреста рублей, в обмен - ключи.

Замки отворять не пришлось - утром он предусмотрительно снял их оба.

По давно выработавшемуся в нем рефлексу водителя-аса, он поставил машину на ручник, тщательно протер чистым носовым платком руль, переднюю панель, все ручки изнутри и снаружи и - и со скрипом закрыл ворота.

И два листа пятимиллиметровой стали плотно примкнули друг к другу, и, соединенные толстыми металлическими скобами, продетыми в широкие уродливые дужки, превратились в панцирь, в раковину, в щит, что покрывал неведомое животное, надежно укрывая его от встречи с врагами, друзьями.

И пешком он направился к выходу.

"Три семерки - ведь счастливое число! Но почему же так получилось, эхма", - размышлял Сеня.

Окровавленное лицо молодого человека, которого он несколько минут назад сбил, все еще стояло у него перед глазами, а его самого била легкая дрожь. Но, в целом, он владел собой, своим тренированным телом и продолжал действовать обдуманно, расчетливо.

Выйдя на шоссе, с которого он несколько минут назад свернул, и по которому ему предстояло возвращаться назад, он еще раз огляделся...

"Никого. Странно. Ну, значит, ничего серьезного, а мне - показалось!"

Он постарался отвлечься и сосредоточиться на самом главном, а главное для него сейчас было время - он снова, в который раз, посмотрел на часы.

Прошло не более десяти минут, значит, у меня еще минут десять. Хватает с запасом, сосчитал он. И пошел.

Время, разбитое на секунды, попадало в резонанс с его широкими шагами.

Шестнадцать минут. В резерве еще четыре минуты, он уже пересек порог врачебного кабинета. В третий раз. Там по-прежнему никого не было. Ключи и волшебный брелок, способный посылать невидимые волны, включающие и выключающие механизм автосигнализации, вернулись на место! Снова, как и несколько дней назад, он повертел в руках портмоне. Заглянул в него ради чистого любопытства и, найдя в нем на этот раз помимо отечественных рублей несколько долларовых купюр по сто, лежавших в отдельном кармашке, не взял ни одной, и опять не молча, а громко разговаривая, чтобы его услышали - спасибо, Сергей Арнольдович, до свидания - ушел.

Маргарита Тимофеевна Арестова, главный бухгалтер банка "Русский Юг", задержалась в больнице еще на два часа. После пункционной биопсии, её собственноручно выполнил Сергей Арнольдович, Маргариту Тимофеевну осмотрел гинеколог, затем ей "сняли" ЭКГ, её проконсультировал терапевт, она сходила в туалет и снова зашла к маммологу. То у одной двери, то у другой ей приходилось ждать, но нервное напряжение, владевшее ею в продолжение последней недели, постепенно отпускало её. Потому что сразу после пункции доктор объяснил Маргарите Тимофеевне, что вероятность наличия опухоли - ничтожная, а все, что выполняется, делается, в основном, с профилактической целью. Что-то вроде медосмотра, сказал он.

"Доктор? Как же его зовут? Сергей Арнольдович? Да. Точно! Что ж, имя - необычное. И мил. Мне нравится, - решила Маргарита Тимофеевна. - Он производит впечатление нерешительного, робкого человека, и заметный животик, и немного обвисшие щеки, как ни странно, привлекают".

Она без страха подставила под иглу свою левую грудь, не стесняясь её конфигурации, чуть опавшей.

А когда, изрядно проголодавшись - утром она не завтракала в силу какого-то точно не обозначенного, но укоренившегося предрассудка: посещать поликлинику натощак, когда она закрыла за собой дверь Волгогорской региональной онкобольницы в надежде не раскрывать её более никогда, и в предвкушении хорошего обеда в "своем" ресторане, то есть в том, где её знали, где имели представление о том, что она любит, что предпочитает, где Вова-официант - вежливый мальчик лет двадцати, аккуратно подстриженный, облаченный в белоснежную рубашку и черный "мерзавчик" - был к ней неравнодушен, и когда до всего этого оставалось не дольше пятнадцати минут езды в недавно приобретенной новенькой "десяточке"... так вот, когда осталось лишь мгновение, и оно - наступило, Маргарита Тимофеевна своей машины не обнаружила.


Маргарита Тимофеевна всхлипнула.

Сеня Морковкин, не отрывая взгляда от экрана телевизора, отставил в сторону опорожненную бутылку пива - он с интересом смотрел товарищеский матч по футболу: Россия - Польша.

Бабенко вышел из сортира. "Тьфу ты, черт, как гадко, но до отделения - не добежал бы", - признался он себе.


Главное - идея! А уж потом люди строят корабли, небоскребы, роют каналы, запускают ракеты. И чем она безумнее - идея, проект, мечта, тем притягательнее и выгоднее. Идея, что родилась у Семена Морковкина, стала приносить свои плоды.


## Глава 28. Унижение


Сколько времени? Где она? Дома? Нет! Она лежит в своей постели? С кем? Одна! Болит голова. Все болит! За закрытыми веками проносятся, сменяя друг друга, картины. Словно кадры кинофильма. Дождь. Проливной. Человек, лежащий на асфальте, посредине большущей лужи и протягивающий к ней руку... Взрывающийся череп и кровь. Кровь! Она не вытекает струйкой, нет, это кровавое пятно возникает сразу, будто кто-то подбросил в воздух бутыль, заполненную алой вязкой жидкостью, и она, упав, разбилась с грохотом и осколками. И кровь смешалась с водой и... и Светлана вдруг переносится в другое место. Переполняется ванна, в которой лежит женщина. Её черты кажутся знакомыми. Но кто она? Кто? И вновь вспыхивает, будто освещенный неоном, главный вопрос, оттесняя все остальные. Где она? Дома ли? Спит ли? И всё - лишь сновидения, ночные кошмары, чудовищные видения - порождение разума?

С того времени, когда две пары сильных рук, принадлежавшие молчаливым санитарам, да, специальным "санитарам", "нанятым" именно для этой работы, на этот день и час, буквально "выхватили" её с дороги, по которой она брела, пошатываясь и спотыкаясь, ничего не видя перед собой, и внесли её в салон "скорой", уложили на носилки и без происшествий доставили обратно в больницу и поместили там в отдельную палату, прошло восемь часов. Все это время она действительно спала.


* * *


Август.

- Саша, помоги мне, - сквозь болезненную желтизну её кожи просвечивали голубые сосуды и казались спавшимися - будто кровь по ним не струилась вовсе.

- Чем могу, Светочка? Не знаю, право.

Светлана стояла перед ним. После произнесенной фразы и фразы в ответ она замолчала, задумалась.

- Нет, я никогда не любила его. Он был неплохим любовником. С ним было легко, весело, он нравился мне. Да. Он сильный. И он - моя последняя надежда, - думала она меланхолично.

- Саша, мне нужны деньги, - тихо произнесла Светлана.

- Сколько? - коротко спросил Саша. Тон его вопроса показался ей естественным.

- Он даст, - пронеслась обнадеживающая мысль, но её стремительный полет был оборван на взлете его словами. - Имей в виду, я тебе ничего не должен. Выходное пособие ты получила. Расчет - более чем щедрый. Я ничем не обязан тебе.

- Я знаю, Саша. Я благодарна тебе, но я прошу - помоги мне. Мне нужны деньги, - она набрала в легкие побольше воздуха, перед тем, как назвать сумму, и, решившись, выпалила, - шесть тысяч. И добавила чуть тише: - Долларов.

Сашино лицо осталось спокойным. Или равнодушным. Он лишь слегка качнул головой, давая понять, что расслышал.

Будто воспользовавшись их молчанием - раздался негромкий шум, скорее, шорох. Он обернулся. Но двойные двери, ведущие в "будуар", оставались плотно прикрыты. Он вновь посмотрел на неё. Она поймала его взгляд. Сейчас в нем мелькнуло что-то еще, помимо безразличия и ленивого высокомерия. Он казался смущенным, почти виноватым.

"Он не один, - догадалась Светлана, - ...вижу".

Только сейчас она обратила внимание на плохо заправленную рубашку и галстук - он не был повязан на шее. Красный, в крупный черный горох галстук, свернувшись мертвой змеей, лежал на кресле.

"Он не один и я ему мешаю. Быстрее! Чтобы не задерживать. Надо объяснить".

Она заговорила торопливо, глотая окончания слов, с неровным от волнения тембром, срываясь то на шепот, то на визгливый жалостливый фальцет.

"Переменилась, - с раздражением, перемешанным с некой долей удивления, думал Саша, не прислушиваясь к тому, что произносит Светлана, - женщина, о которой я вспоминаю с нежностью".

Он не врал, не кривил душою - воспоминания трогали его еще вчера.

"Да, как же она изменилась и за столь короткое время - и не виделись-то мы месяца три, не долее".

- Такое лекарство - таксодер. Курс - полторы тысячи. Мне - хотя бы на три курса, Саша. Саша, это же для тебя пустяк, я знаю. Ну, на два. На - один. Умоляю.

- Я ничего тебе не должен, - произнес он сухо, уводя от неё глаза.

Сейчас она совсем не напоминала ту уверенную, бесстрашную Светлану, которую он знал, помнил, которая в асфальтовой пыли и с разбитыми коленями, одним изгибом гордой шеи демонстрировала свое превосходство и независимость. Над всеми, ото всех. Он тогда казался себе дерзким и отчаянным. Хм, наверное, уже через месяц - тот месяц первой близости, что каждый день открывает новые тайны, он понял: все - наоборот. Не он - она пожелала его. Она была властелином и завоевателем. Она - захотела. А иначе - не получилось бы: и не достигла бы своего логического завершения его эрекция, приостановившись на фрустрации. Да и самой попытки - острой и яркой в её интригующей недозволенности, не было бы, не замани она его, не опьяни сумрачным азартом погони. Да, не случился бы роман - не пришла бы она сегодня.

- Я отработаю, Саша, отработаю. Буду делать все, что скажешь. Сутками буду работать. Дай мне денег. Время уходит, Саша, - повторяла она с мольбой.

- Света, - начал он, стараясь говорить ровно, без неуместной экспрессии, которая сама по себе стала бы проявлением слабости - слабости его воли, отступлением от принципов мужского шовинизма и потерей чего-то еще, но истинно мужского, - Света, ты о чем? Ты - не годишься. Твои услуги мне... - он на секунду замешкался, подбирая слово, и закончил с легкой насмешкой, - совсем не интересны. И удачно выбранное слово понравилось ему, и он повторил: - Вот именно - не интересны.

Вдруг - она опустилась на колени. И хотя глаза её в этот миг оставались по-прежнему сухи - это он видел отчетливо, её плечи - задвигались. Судорожно. Характерно.

- Встань! Сейчас же, - такого поворота событий он не ожидал.

Вместо этого она поползла к нему. На коленях. Неуклюже. Почти не отрывая их от пола. Раздирая колготки. Вытянув перед собою руки (как язычница-солнцепоклонница). К нему. И вдруг - потеряла равновесие. Но не остановилась, а, двигаясь вперед, в падении, как в полете, успела ухватить его за рукав.

Саша непроизвольно отшатнулся.

Но она вцепилась намертво.

Он попытался оторвать её руку от своей рубашки. Инстинктивно. Схватив её за пальцы, сведенные судорогой, он почувствовал, какие они скользкие - покрытые липким потом с резким запахом, но не человеческим, сладковато-приторным, порою приятным, а каким-то искусственным, инородным - словно проводка перегорела. Он с близкого расстояния рассмотрел желтую сальную кожу, обтягивающую её череп, кожу, покрытую редким жиденьким пушком, росшим кустиками.

Волна брезгливости ударила поддых. К горлу подкатила тошнота, заставив его икнуть: "Икьки-и", а в следующую секунду, сорвавшись, закричал во весь голос: - Отпусти!

Левая рука взлетела за плечо и готова была опуститься на эту ужасную, совсем будто бы незнакомую женщину, не разбирая, где лицо, где грудь, но Светлана подняла глаза - а глаза, их взгляд, их выражение и то непередаваемое, что притаилось в глубине, то, что видится одному, - глаза были те же. И кулак, намеренный крушить, ломать, уничтожать больное и потому омерзительное существо, замер на половине дороги.

Оба опомнились.

- Извини, - все еще стоя на коленях, произнесла Светлана. - Ухожу. Отойди. Я поднимусь сама.

Он послушался и отошел, и постарался на неё не смотреть, искренне постарался увести взгляд в сторону, но тот был словно прикованный.

Сжав губы в тонкую, жесткую, как графитовый стержень, линию, она оперлась на руки. Она постояла так с полминуты, приводя в порядок дыхание, собираясь с силами.

Он все-таки закрыл глаза.

Она качнулась вперед и, перенеся центр тяжести на руки, с видимой натугой, будто поднимала неимоверный вес, оттолкнулась от пола и встала на корточки и - и в этой позе опять замерла, а затем разогнула колени и, наконец-то, с полуприседа встала.

Он снова поднял веки и опять увидел её лицо - не отдельный фрагмент: глаза, раздувающиеся ноздри, рот - узкую обескровленную складку, покрытый испариной лоб, а напряженное, покрасневшее, с оскаленными зубами и вертикальной морщиной от переносицы, искаженное до неузнаваемости, до гротеска, до маски - до посмертной маски лицо, бывшее некогда родным.

Он отвернулся.

- Извини меня, извини-и, - протянула, повторила Светлана.

- Да, конечно, и ты, - пробормотал Саша.

- У тебя Нина? Да? - спросила она.

В её голосе он опять уловил испуг и ничего не ответил.


Нина все слышала. Несколько минут назад она встала с кровати и подкралась к двери, что вела в зал. Чуть приоткрыв её, дверные петли скользили абсолютно бесшумно, она прильнула к узенькой щелочке.

Она стояла за дверью в том коротеньком коридорчике - два на полтора шага, ведущем из конференц-зала в спальню, голая, с липкими бедрами и растрепанной прической, и подслушивала, подсматривала. Сцена, что ей довелось увидеть, показалась ей жуткой: Светлана стояла на коленях. И Нина пожалела о том, что не поленилась, что оторвала свое истомленное тело от мятых влажных простыней - лучше бы ей такого не видеть.

Но, услышав свое имя, она сбросила оцепенение.

- Побеспокойся о себе, а не о том, кто с кем трахается, - пробормотала она циничные слова.

Но потом она снова задумалась. То, что происходило рядом, вдруг потеряло для неё значение. В памяти ее, словно на экране, замелькали лица. Кто они? Откуда вдруг появились, словно только что родились на свет. Статисты её многочисленных романов? Кто же еще! Она перебирала их в своей памяти, будто костяшки четок, стараясь припомнить каждого. Каждый роман, каждую связь, каждый мужской член, что приходилось брать в руки, чтобы поудобнее ввести во влагалище. И, очутившись во Времени, когда оно не измеряется количеством пробегов часовых стрелок по бесконечной дистанции, а только количеством сердечных ударов в груди да количеством прерванных вздохов, она поняла, в её жизни было, пожалуй, всего два по-настоящему сильных чувства. Две любви. "И что же? Разве это мало? Много", - усмехнулась она, вспомнив слова Ларошфуко: если бы нам с пеленок так много не твердили о любви, большинство просто бы не знало, что это такое, - "...И вправду".


Дверь за Светланой закрылась.

Александр Петрович смачно плюнул прямо на глубокий мягкий ворс коврового покрытия. Он избавлялся от горького привкуса брезгливости, от раздражения на самого себя, от негодования на Светлану, которая разыграла эту сцену, разбив, уничтожив те приятные воспоминания, что, как ему казалось, должны были бы сохраниться в душе каждого: и у неё, и у него.

"А теперь... что осталось?"

Только порция слюны, отхарканная из глубины глотки.

Сумма действительно была незначительной. И в два, в три раза большая - тоже. И в десять раз! Но дарить деньги Терехов не умел и не мог. Из принципа! Он суеверно считал, что подобный поступок означал бы конец его карьеры успешного и удачливого бизнесмена, и боялся проявить жалость. Но он бы дал... Если бы прежняя Светлана просто сказала бы ему - дай, а я возьму. Он бы дал той. Но не нищенке, что умоляла, выпрашивала, стоя на коленях. А дарить деньги чужой женщине, опустившейся и жалкой?

"Я поступил правильно!" - решил Александр.

Он вернулся в спальню.

Нина ждала. Она лежала, повернувшись на живот и приподнявшись на локтях. Черные трусики - тонкий шнур между полушариями ягодиц и ажурный лепесток, прикрывающий лобковое оволосение, её груди, свисающие между локтями, как два белых фонаря, вдруг приковали к себе его взгляд, и какие-то подспудные, неопределенные, но однозначно неприятные эмоции еще одним огоньком вспыхнули в нем - непроизвольная судорога прошлась по его плечам, а гримаса исказила лицо.

- Светлана приходила, - произнес он мрачно, присаживаясь на край кровати.

Нина перевернулась на бок и щекой легла ему на колено.

- Догадалась. Ну, подсмотрела, прости, - сказала она лукаво. - Денег просила?

- И к тебе приходила?

- Угу. Позавчера.

- И тоже за деньгами?

- Угу. За ними.

- И ты дала? - этот вопрос он задал с искренним любопытством и постарался заглянуть Нине в глаза, чтобы убедиться, что она не соврет.

- Дала.

- Сколько?

- Двести долларов.

Нет, не врет, двести долларов дала, а я и столько не дал. И правильно сделал, подумал Саша и насмешливо произнес: - Ну и дура. Двести долларов - деньги. Она их тебе никогда не вернет.

- А я знаю.

- Ах, лапочка, ты у нас, оказывается, альтруист.

- Нет, я у неё кое-что купила.

- Да? Интересно! И что же? Что-нибудь из "косметики"? Ей она, похоже, не требуется.

- Нет, не из "косметики". Ей она, кстати, нужна, как никогда.

- А что?

- Что? Тебя!

- Меня? Ты ей сказала?

- Конечно, нет. Но для себя... Чтобы знать самой, я должна была так поступить. Так честнее, что ли.

- А мне зачем сказала? И потом, я считал, что стою подороже.

- Тебе сказала, чтобы ты не мнил, что ты меня купил. Нет, наоборот! Запомни, пожалуйста. А стоишь ты ровно двести долларов, потому что цена зависит от спроса, а спрос на тебя у меня да у Светки.

- Хм, - высокомерно хмыкнул он, давая понять, что понимает - Нина шутит.

- А почему ты не раздеваешься?

- Что-то не хочется. Нет настроения. В другой раз перенесем? Хорошо?

- Нет. Переносить не будем! И не беспокойся о настроении. Это - моя забота, - последние слова Нина произнесла, уже яростно дергая за его брючный ремень.

"Света мне нравилась больше, - с этой мыслью Александр Петрович прикрыл глаза и откинулся назад, и широкий "двуспальный" диван, покрытый шелковым покрывалом медно-коричневого цвета, в ответ с укоризной покачал всеми своими пружинами, - женщины - противоречивые существа. Им нравятся уверенные и сильные, порочные и богатые, но влюбляются они в слабых, жалких, больных, в тех, кто говорит нежные слова и не делает ничего, чтобы сдержать свои обещания - а потом бросают их. Ведь нежная интонация и каждодневный вопрос: "Как дела? Хорошо? Ты не заболела?" - надоедают. И они снова уходят к сильным, встречающим их возвращение незамысловатым вопросом: "Трахнемся, подруга, а?" Замкнутый круг, как черта вокруг гоголевской Паночки, не разорвать! Значит, следует быть и сильным, и слабым одновременно. Не получится. Остерегаться стать зависимым в самоощущении, что готов отдать всё, зная, однако, что тем не преодолеть ту великую пустоту и однозначность, облаченную во фразу: "А давай-ка трахнемся?" Да, пожалуй. Остерегаться любить вообще? Да! И самый надежный, самый прямой путь к этой цели-освобождению - пусть привязанность умрет. Или - наоборот. Ведь в той игре, что зовется любовью, один - всегда проигрывает. Это - предопределено. Вероятность совпадения силы чувств обоих, их равенства и тождественности - ничтожна мала. В слиянии мужского и женского либидо мы имеем выгоду, комфорт и относительную свободу - с одной стороны, а с другой - неутомимое разнообразие в попытках понравиться и - обещанное заранее одиночество. Разве? Любовь не определяется по конечному результату, по "выходу" продукта. Любовь - процесс самодостаточный своим течением. И несоответствие содержания и кульминации, по меньшей мере, интригует, волнует. Да, черт возьми, важен не только финал-расставание, но и нюансы - путь к нему. Да, в любви, как и в жизни... Потому что она и есть жизнь. В каждый свой миг! А вот брак, дети - при том растрепанном образе жизни, что приходится вести мне, - нет, смешно и не реально... Ах, какие женщины нравятся мужчинам? Веселые? Мне - нет. Скромные? Мне - нет! Агрессивные и самоуверенные? Классические красавицы, сексапильные, с грудью, отреставрированной косметологом по оптимальным пропорциям? Нет, мне - нет. Молодые дуры? Что-то есть, но - нет! Тогда какие? Как она! Что может быть глупее такого ответа? Но - парадокс - так ответит мужчина, испытавший любовь как безумство, как безумие. Миг, мгновение - вот она перед тобою, твоя - и пульс, словно в погоне, не сосчитать. И не знаешь, что сказать, потому что сошел с ума, потому что не можешь вынырнуть на поверхность из глубины её спокойного взгляда. Противоречия? Только на первый поверхностный взгляд. Противоречия, несоответствия, несовпадения... Ха, все, что мы делаем невпопад, - прекрасно. Да здравствуют противоречия! А если бы все и всегда совпадало? Вот и Светлана изменилась".

Только в эту секунду он понял - она умирает. И, испугавшись этой мысли, Александр придумал следующую: "Мы все сумеем перенести смерти наших любимых".

- Я все сделаю сама, - пробормотала Нина, извлекая из-под резинки трусов пока еще вялый, сморщенный мужской член.


Наблюдатель, прильнувший к отверстию в стене и находящийся, естественно, по её другую сторону, видел лишь разведенные ягодицы женщины, склонившейся к пенису. Ягодицы мелко, почти незаметно подрагивали, но, в целом, картина была, скорее, статична и напоминала фотографию. Кроме того, наблюдатель был близорук, и контуры предметов и человеческих тел были размыты и невнятны. Но, несмотря на отсутствие динамики и фокуса, общее впечатление, что производило действо, было достаточно возбуждающим.

Этим наблюдателем была высокая сухощавая женщина. Она стояла, чуть наклонившись вперед. Но не так, как это делают женщины обычно - прогибаясь в пояснице, отводя прямые, расставленные пошире ноги назад, уравновешивая тем самым глубокий наклон корпуса вперед, когда груди своими сосками - перпендикулярно полу, и легонько, но волнующе, покачиваясь всем телом, нет. Она стояла, ссутулившись, выгнув спину горбом, сведя плечи и сжав грудную клетку и без того узкую, подогнув колени, нагнув голову вперед и упираясь на неё, потому что отверстие в стене было расположено ниже её роста, ниже уровня её глаз - прислоняясь лбом к поверхности стены, она правым виском придерживала раму картины. Очевидно - картина, когда висела ровно, прикрывала выше упомянутое отверстие. Левая рука женщины была пропущена между её бедер. Ладонь находилась где-то в зоне промежности, прикрытая складками строгой коричневой юбки, вздернутой сейчас чуть ли не до паха. Правой рукой она влезла в собственный бюстгальтер - под левую грудь, и сжимала её между пальцами, теребя. Иногда она переминалась с ноги на ногу, но, по большей части времени, стояла неподвижно - могло показаться, что она и не дышит.

Впрочем, сказать, что картина, открывающаяся её взору, захватывала и поглощала её до стадии окаменения - сказать неправду. Ей хотелось кричать, сдвигать и раздвигать бедра, скручивать свое застоявшееся тело в пружину, давая выход своему внутреннему возбуждению в судорогах, в спазмах; отдаваться вновь и вновь новым волнам, новым извержениям, происходящим в ней, потрясающим её всю: от стоп - до волосяных фолликулов по краешкам верхней губы; ей хотелось научиться тем немыслимым позам и позициям, что она встречала на нарисованных картинках в пособиях и трактатах.

Её странная - вроде она замерзла - неподвижность была обусловлена понятиями конспиративными, желанием сохранить тайну своего наблюдения. Она - подглядывала.

А сначала комната была пуста. Даже не комната, а большой зал, посередине которого стояло два стола, покрытых зеленым сукном: один - для игры в бильярд, второй - карточный. В углу, за ними и подальше от входной двери - столик на колесиках, заставленный разнокалиберными бутылками. По периметру - кресла и диваны: широкие, приземистые, они изначально производили впечатление очень мягких, таких, в которые проваливаешься сразу, и с тем, чтобы не подниматься оттуда в течение нескольких часов, наслаждаясь отдыхом.

Потом дверь в комнату бесшумно отворилась, и вошла она... Она двигалась уверенно и, пожалуй, расчетливо - без суеты и лишних движений. Сделав несколько шагов по мягкому ворсу полового покрытия, она подошла к картине.

Когда в офисе появилась Светлана, женщина-наблюдатель была на "посту". О том, что пришел кто-то третий, она догадалась по той раздраженной поспешности, с которой Александр Петрович набрасывал на себя одежду. А по тому настороженному взгляду, что она разглядела на помрачневшем Нинином лице, и тому крадущемуся шагу, с которым Нина не замедлила подойти к двери, чтобы, как и она сейчас, подсмотреть и подслушать, она точно определила - к Терехову пришла женщина. Еще одна.

После того, как голая спина Нины скрылась за первой из дверей, охраняющих вход в "альков", она тоже подошла к двери, но, на секунду задумавшись... нет, отворять её и подсматривать в щелку не стала - слишком велик риск, что заметят, оценила она положение. Она приложила ухо к ровной полированной поверхности двери, прислушалась и, хотя и слышала неравномерный гул голосов, полностью насытить свое любопытство не смогла. Но не расстроилась.

"Жаль, не ясно, в чем там дело, подумала она почти равнодушно, кажется там Светлана? И в самом деле?"

Да, она узнала голоса и интонации говоривших. И не удивилась. И вновь отошла к стене - к тому месту, где висела картина. Наблюдать она любила лишь за одним!


Отзываясь на её прикосновение, Александр почувствовал прилив возбуждения. И, воспользовавшись благоприятным моментом и уже не дожидаясь, пока она ему поможет - направит его пенис в нужном направлении, он сам, скользнув рукою вниз, указательным пальцем нащупал её преддверие: ощутил влагу, что переполняла в этот миг её и истекала из неё вспенившимся шампанским, и, резко двинув бедрами и тазом, одним точным ударом ввел его в неё. Нина застонала. Пожалуй, в этот миг она впервые подумала, вот она и дождалась - и её мир закружился в разноцветном карнавале! И ей, очутившись в самом его центре, среди масок и призраков, ей - не выбраться из хоровода?

Потом они лежали рядом. Просто согревали себя остатками жара, что несколько мгновений назад пожирал их обнаженные тела. Потом - просто лежали. Он обнял её сзади и положил руки ей на грудь, а его опавший член комочком теплой липкой плоти легко уместился между округлыми полушариями её ягодиц. Потом они заснули.


"Что со мною происходит?" - спросила себя Светлана, выйдя на улицу.

Из четырех людей, принявших участие в эпизоде, произошедшем в офисе, она была ошеломлена сильнее остальных. Она вдруг поняла - преодолеть ту трещину, что внезапно возникла впереди, и что сначала казалась узкой полыньей посередине озера, а на деле - оказалась широким ущельем, в глубине которого царил мрак, - ой, как нелегко, ой, как трудно.

"Как я могла так опуститься? Ведь я совсем не хотела - не хотела ни умолять его, ни будить к себе жалость, - думала она, касаясь салфеткой уголков глаз, - я пришла взять в долг у своего друга. Ха! У друга? Что же, я уже не могу себя контролировать? А вдруг у меня метастазы в "мозгах", и я уже сошла с ума? Или те клетки, которые доктора зовут атипическими, или просто - злокачественными, действуют. И они - эти опасные вирусы - заставляют мутировать мое тело, меняют меня до неузнаваемости - превращают в монстра, в урода, в жалкую и убогую? Ах, как хотелось бы умереть достойно".


## Глава 29. Терехов меняет решение


Дни летели колесницей. Прошла неделя.

- Как там Света? - невзначай спросил Саша у Нины.

Они сидели в полупустом зале ресторана. Было тихо. Густой воздух, ограниченный в своем перемещении тяжелыми бархатными шторами кроваво-багровых тонов на окнах, дремал.

Они пили белое французское вино и лениво болтали. Говорила в основном Нина, и казалось, что тема её пикантных рассказов о её же приключениях - чаще всего, за границей - неисчерпаема. И вот, во время короткой паузы, Саша спросил.

Прежде чем ответить, Нина рассеянно огляделась и пожала плечами.

Нельзя сказать, что вопрос, касающийся Светланы, был неуместен или застал её врасплох, - пожалуй, нет. Но, без сомнения, он был неприятен. Хотя бы потому, что Саша интересовался другой женщиной.

Три слова упали в неспешное течение бездумной милой беседы между мужчиной и женщиной, связанных определенными отношениями, как боевой снаряд на детскую площадку - Нина вмиг утратила свое вдохновение. Она подумала - вечер закончен. Разойтись по своим одиноким пристанищам: она - в двухкомнатную малогабаритную квартиру, он - в свой двухэтажный, но такой... по-болезненному не заполненный дом? Нет, они проведут ночь вместе. Как уже провели тридцать, или даже сорок ночей с начала их связи. Но атмосфера - невидимый туман, окутывающий их обоих, обособляющий их от всего остального мира, развеяна неожиданно налетевшим порывом. На сегодня. Жаль-жаль, что случайно сказанная фраза, а еще хуже - если не случайно, испортила всё. На сегодня? Жаль, что отношения с Сашей, к которым она так долго и страстно стремилась, - по большому счету, не складываются. А почему - а потому! И неужели её основная цель была досадить своей лучшей подруге - завладев, хотя бы на время, её бывшим любовником? Подруге, у которой всё получалось чуточку лучше. И неужели её бессчетные прежние связи - а она и вправду не могла назвать количество мужчин, с которыми ей довелось разделить постель, неужели из-за неё? Из-за Светланы?

"Ах, разделила постель. Это выражение явно не подходит, - чувство иронии все-таки не покинуло Нину, - постель, ха-ха! Клубные туалеты, салоны машин и вагонные тамбуры - не приравнять к постели. И тень предшественницы за моей спиной лежит на его лице, искажая перспективу. Здесь, сейчас - в этом тесном зале. Или это алые отблески - свет, отраженный от красного полотна, вобравший в себя толику человеческой крови, затуманивает ему взор?"

Она легонько пожала плечами. Она подняла бокал и одним глотком допила прохладную кисловатую жидкость. Буквально в ту же секунду, будто джин из бутылки, рядом с ними возник аккуратный официант. Из серебряного ведерка, заполненного льдом, он, с ловкостью фокусника, с изяществом балеруна, извлек бутылку, обернутую в белоснежную салфетку, и снова наполнил опустевшие бокалы.

Несколько секунд. Им удобно помолчать.

Так же незаметно и бесшумно, как появился, он исчез.

- Болеет, - неопределенно, не глядя на Сашу, поглощенная любованием игры света в вине, протянула Нина, и через паузу добавила. - Машину у неё украли. Еще неделю назад. Кажется, в тот день, когда она приходила к тебе. Или на день раньше - в тот день, когда приходила ко мне.

Впечатления о встрече со Светланой - с той безобразной женщиной, в которую она превратилась, не истерлись, не развеялись, но, будто слились в одно мутное пятно - образ прежней возлюбленной, красивой и уверенной, наслаивался на них, доминируя, возобладая. В чем же заключалась её привлекательность, думал он, в чем суть тех отношений, что связывали его с нею. Единственной... Пленительная. Пленительная и любвеобильная. Как последнее качество ли, свойство ли - отождествлялось в его представлениях с нею, и имело ли оно отношение к их легкому, без серьезных обоюдных обязательств роману - он объяснить не мог, но часто думал над этим. Не "любвеобильной" в том смысле, что она одаривала своею любовью многих - нет! Саша подразумевал только самого себя, забывая о законном муже, с которым она - да, Света этого никогда и не скрывала - по-прежнему спала. Она не была такой в материнском понимании этого слова - её любовь не выливалась в заботу, терпение, прощение. Она не была ненасытной как женщина - порою сама сознательно прерывала половой акт, несмотря на еще сохраненные возможности партнера. Но, отдаваясь, она делала это столь искренне и непринужденно, выплескивая всю мощь своих эмоций, желаний, всю жажду нежности и ласки, подтверждая свою искренность, - теми проявлениями женской физиологии, которые не подделать, не воспроизвести искусственно, что не оставалось сомнений - она любила, она любила любить.

Что не устраивало его в Нине, он тоже не знал. Он легко возбуждался рядом с её телом. Ему, безусловно, импонировал её ироничный и проницательный ум. Она умела занимательно рассказывать и в качестве остроумной и веселой собеседницы превосходила Светлану. Но чего-то неуловимого, чем разнятся красивые женщины одна от другой, Нине не хватало. Обаяния? Возможно. Он не знал и не понимал, чем же различается его близость с этими двумя женщинами - возбуждение, оргазм, эякуляция. Чем же? Но разница - существовала. И где-то в середине его тела что-то ныло, что-то натягивалось и обрывалось, когда он, после того, как сбитое дыхание выравнивалось, всматривался не в те глаза.

И несколько дней спустя он опять видел не ту странную жалкую женщину с желтой обвисшей кожей и лысеющим черепом, что приходила к нему просить. Перед ним, в его личном виртуальном представлении, снова и снова оживала прежняя Светлана. Как знать, будь изменения, коснувшиеся её, меньше... В этом случае оба её образа, и прошлый, когда она была здорова, и сегодняшний - слились бы в нераздельный, в исковерканный? Возможно. "Светлана, Света", - вспоминал он обворожительную женщину.

И воспоминания о той, чужой и незнакомой, перестали его мучить.

Он вернулся оттуда, куда уносили его волны памяти, погоняемые порывами раздумий.

Нина сидела молча, не пытаясь восстановить интимную доверительность вечера. На её лице, не оживленном беседой, стали заметны морщинки у глаз. Она это знала. На время это потеряло значение.

"Уйти? Глупо! Зачем? В конце концов, мне даже не обидно, - думала она. - Ностальгия - в нашем менталитете. Еще проще расценивать наши отношения как бизнес. Ведь я не хочу замуж? Не хочу. Не хочу ребенка? Не хочу. Или хочу? А ночью мы опять станем любить друг друга: не хватит азарта и куража - достаточно будет опыта, навыка, привычки. Пусть выговорится".

Нина поняла - он снова здесь, с нею. Она заметила, как он повел плечами, будто что-то сбросил. Потом он бесцельно потрогал столовые приборы: приподнял бокал и поставил его, не решившись отпить, и снова коснулся рукою хрусталя, и на этот раз - донес его до губ.

Она - опередила. Интуитивно угадав его не сформулированное подсознательное желание, Нина, беря инициативу на себя, неожиданно даже для самой себя, произнесла: - Дай ей денег, дай! Пожалуйста. Если хочешь - отработаю я.

- Слышала, о чем мы с нею в тот раз говорили?

- Конечно, слышала. Подслушала. Да я же сразу призналась.

- Да, помню.

- Я - женщина, и поэтому любопытна. Ты сказал, что она не годится. Ну, а я? Еще сгожусь?

Она потянулась и, огибая своим телом стол, достала рукою до его бедра и, положив свою ладонь на внутреннюю его поверхность - в самом вверху, почти на пах, легонько сжала.

Он улыбнулся: - Оставь, не здесь.

-Хорошо, - она выпрямилась и заглянула ему в зрачки.

- Я дам ей денег, - сказал он и кивнул веками. - Но, пойми, я бизнесмен и поэтому - я сделаю так: я найду её машину и заберу себе. Если найду. А деньги она получит в любом случае. Ей не придется меня благодарить. Это важно, - серьезно сказал он и со вздохом и добавил. - И для неё, и для меня.

- А если не разыщешь?

- Если машина не найдется? Что ж, неверное вложение капитала. Бывает. Риск! В бизнесе - это нормально. Но встречаться с нею я не буду.

- Понимаю.

- Да, ты права, не хочу терять свои воспоминания. Абсолютно не хочу! А, значит - и не буду! Если с нею случится - случится что-то нехорошее, хочу, чтобы во мне она оставалась такой же, как всегда.

Он не сказал, "как тогда, как сейчас, как была". Не задумываясь, он сказал, наверное, то, что думал, - правду.

А Нина с иронией подумала: "Благословенна способность нашего сознания сохранять образ любимой... любимого - неизменным!"

- Не обижайся на то, что я говорю о ней. Она тебе не соперница, не правда ли?

- Я понимаю, - еще раз кратко отозвалась Нина.

Она говорила тихо, опустив голову, и казалось, что и в самом деле переполнена сочувствием, но это было не так. Пена злорадства вдруг забурлила в ней. Ожило и заиграло бликами погасшее было пламя зависти. Она с трудом сдержала свои чувства. И в унисон печальным Сашиным размышлениям, но совсем в другой тональности, подумала, что её подруга - непременно умрет.

- Попрошу тебя передать ей деньги, все объяснить. Но - завтра. А сейчас нам необходимо отвлечься, - закончил он другим тоном, - о ней - больше не будем. Официант!

А тот, чуть склонившись вперед, демонстрируя тем самым внимание и предупредительность, уже стоял за спиной.

Саша заговорчески подмигнул Нине.

- Хороший коньяк усиливает потенцию, - шепнул он ей игриво.

Нина, обнажив белые ухоженные зубы, задористо рассмеялась.

Притворно? Вульгарно? Нет. И блеск её глаз, и морщинки-смешинки, и ямочки на щеках, и - всё, всё было абсолютно натуральным!

- Он похож на моего брата. Чем же? - подумала она и возобновила прерванный было рассказ, вставляя в свое повествование, описывая любовь, только грубые слова.

На следующий день, как и обещал, Саша передал Нине ключ от банковского сейфа, арендованного на имя Светланы Борисовны Эрбеле.

В его ячейке лежала всего одна пачка денег в банковской упаковке - десять тысяч долларов.


## Глава 30. Четвертая встреча, последняя


4 сентября.

В этот день у Терехова состоялась одна-единственная "деловая" встреча.

Александр Петрович сидел на узком сидении расшатанного стула, на одном из нескольких, стоявших вдоль стены в ряд - ножка к ножке, и, несмотря на то, что рядом, да и вообще в комнате больше никого не было, кроме них двоих, чувствовал себя неуютно, неловко, некомфортно - он просил. А Федор Владимирович в этот раз не выглядел благожелательным. Сегодня он разыгрывал роль чиновника: на все вопросы отвечал сухо, односложно, часто рекомендуя справиться в официальных источниках, по официальным каналам.

Лишь один раз он позволил себе улыбнуться.

- Почему? - спросил Терехов. Он и сам не знал, как у него вырвался этот вопрос. Риторический, по сути. Ответ - ничего не менял. Он прекрасно это понимал, но не удержался: - Почему я? Именно я? Я не самый богатый и не самый плохой. Я не убивал конкурентов и платил государству налоги, отчасти, но платил. В конце концов, я не воровал. Почему?

- Расскажу Вам анекдот, - Федор улыбнулся и, держа улыбку, как флагшток: высоко и прочно, произнес, - скорее, притчу.

- Да, - (и вздох), - слушаю.

- В аптеку зашел покупатель - немолодой респектабельный мужчина. Было заметно, что - усталый. Он вежливо обратился к продавщицам: - Тридцать презервативов, пожалуйста, - попросил он. У него были грустные глаза. А продавщицы - их было две - молоденькие девушки, одетые в белоснежные халаты. Они (о, и в самом деле, молоденькие, лет восемнадцати) переглянулись, понимающе кивнули друг другу, двусмысленно улыбнулись... Они хихикали и поглядывали на этого клиента исподтишка. И он заметил их тайные жесты и знаки. Он внимательно посмотрел на обеих и, поймав взгляд одной из них, а потом, заглянув в глаза второй, отрешенно, словно смирившись, сказал фразу: - Ну, хорошо, тридцать два.

- Хороший анекдот, - вяло отозвался Александр. Он не сделал даже попытки рассмеяться.

- Притча, - поправил его Мансов.

- А в чем мораль этой притчи? Объясните. Я не понял.

- Это потому, что Вы расстроены. Да не стоит, право дело. Суть в том, что Вы, Александр Петрович, просто попались на глаза. В поле зрения! Вот и все. Но я Вас предупреждал еще в наше первое свидание: то, что мы видим, и то, что нам кажется, что представляем мы мысленно и что есть реальность, - не одно и то же, и мы все - не только вы и я, а всё - боимся порою совсем не того, чего следовало бы, и пренебрегаем... Впрочем, об этом уже поздно.

Он замолчал, оставив мысль недосказанной - чем же или, возможно, кем так неосмотрительно пренебрег Терехов? Но после короткой паузы добавил: - И еще. Я никогда и ничего не говорю без смысла и значения. Запомните, на будущее. Ха-ха! На будущее! А теперь - до свидания.

Александр Петрович устало встал и, не расправляя широких плеч, а как-то по-стариковски ссутулясь, вышел.

Не по коридору чиновничьего муравейника, а по подземелью, не по ковровой дорожке, красной, с двумя желтыми полосами - а по спецразметке: стоит отклониться от заданного направления и - выстрел; не вдоль кабинетов и кабинетов, направо, налево, в шахматном порядке, а мимо камер с тяжелыми замками и решетками на окнах, шел он, теряя равновесие. Да, что-то случилось! Ему приходилось думать о том, как бы устоять на ногах: как поставить ногу, стопу, как двинуть рукою, словно он ослеп. Что-то случилось!

Но когда за ним закрылась дверь, и он оказался не внутри, а снаружи, и порыв прохладного ветра бесцеремонно коснулся его щеки и пробрался под воротник легкого плаща, он почувствовал себя получше.

На улице его ждала машина.

"Пожалуй, мне придется её продать. И дом, наверное, тоже, - подумал он безразлично, сам не веря в это. - А погода портится, наверное, пойдет дождь". Мысли скакали, повинуясь тонким ассоциативным связям: машина - плохая погода - дом. "Осень. Ненастная пора. Привыкну и буду ездить на трамвае. Жизнь-то не закончилась!"


Через день он улетел в Москву.

"Найти новые рычаги. Повлиять на ситуацию! Радикально!" - думал он, откинувшись на спинку кресла и вглядываясь в удивительно белое покрывало облаков, озаренное солнцем, к которому он, на эти полтора часа полета, приблизился.


## Глава 31. Вазочка


Нина позвонила Светлане, но дома её не застала и, повинуясь своему внутреннему чутью, спрятала тот ключ, что вложил ей в ладонь Александр, в самый дальней уголок, и на восемь дней позабыла о нем. Правда, мелькнула одна мысль: "Не золотой ключик, но для женщины, зарабатывающей на жизнь своими собственными силами, для рабочей лошадки вроде неё - кое-что". Но продолжения у этой мысли не нашлось. И восемь дней пролетели в суете.

Саша вернулся двадцатого. Он не забыл ни о деньгах, ни о Свете.


- А ты передала? - первый вопрос после традиционного: как дела?

И Нина подтвердила, что, да, разумеется, передала.

- Как она? Что с нею?

- Как? - переспросила Нина, давая себе лишнюю секунду подумать. - Потом расскажу. При встрече. Хорошо?

- Конечно. Вечером?

- Нет, не сегодня, завтра, а лучше послезавтра, двадцать второго. Хорошо?

- Ну, ладно, - согласился он разочарованно.


"Что с ней? Как она? Я не знаю. Не осмотрительно! Саша почувствовал. Или нет? Ах, в любом случае следует быть в курсе. Так где же она? В больнице? Дома?" - Нина не видела Светлану с того самого дня, когда та заходила к ней, чтобы одолжить деньги.

"Я дала ей двести долларов, и она мне их не вернет. Деньги? Повод, - она еще раз набрала знакомый номер - длинные гудки, как зимний вечер, - лежит и не может подняться? Или? Нет, нет..."

В одном Нина была уверена, что Светлана еще не умерла. Наверное, что-то с телефоном.

"Случается и довольно часто, - успокоила она себя, - а ключ необходимо передать сегодня. Соврать Саше при встрече, как соврала только что? Не получится! И не стоит пробовать! Необходимо её найти - вывод был прост и однозначен. Или, в крайнем случае, отдать этот злосчастный ключ кому-нибудь из её родных: Диме, Софье".

Чем разыскивать Светлану по больницам, лучше для начала съездить к ней домой, приняла решение Нина. И, не откладывая его исполнение, она накинула на себя плащ, мягкими, волнистыми складками уложила свободный, объемистый капюшон и, прихватив зонт, спустилась вниз.

На улице - прохладно. Погода портилась. Дождь в сгустившемся воздухе грезился. Темно-синяя туча собиралась на горизонте и, как сказочный полководец-воевода сосредотачивая и перегруппировывая свои войска-орды, готовясь бросить их вперед единой бешеной лавиной, уплотнялась и разрасталась. Но пока только порывы ветра, пропитанные одновременно и влагой, и пеплом опавшей листвы, горевшей по дворам, неоспоримо констатировали - осень!


Нина давила на дверной звонок не меньше минуты. Терпеливо. Рассчитывая на то, что больная Светлана, наверняка, передвигается медленно и с трудом, и после последнего - седьмого или восьмого по счету звонка, когда надежда застать свою подругу дома испарилась, и она уже сделала шаг к лестничным ступеням и остановилась, натягивая на правую кисть тонкую перчатку мягкой коричневой кожи, чтобы опереться о перила, без боязни подцепить какую-либо жуткую инфекцию. Дверь за её спиною отворилась.

Нина обернулась на звук.

На пороге стоял Дима.

- Привет. Проходи, - не удивившись, произнес он хрипло и снова исчез в глубине квартиры.

Она вошла. Не раздеваясь, прошла в комнату. Она обратила внимание на пыль, на немытый пол, на высохшие цветы... Огромный букет полевых ромашек. Маленькие бело-желтые цветочки. Длинные веточки, некогда бывшие зелеными стебельками. Они цеплялись друг за друга и затейливо переплетались, и оставались привлекательными даже сейчас - в эдаком мумифицированном состоянии. Букет гордо стоял в большой фарфоровой вазе на тумбочке у стены, рядом с дверным проемом: из прихожей - в комнату.

Пожалуй, этим бедняжкам созданным природой, чтобы проверять наши чувства: любит, не любит, к черту пошлет - недели две, не меньше, а слою пыли... Нина прикоснулась к запорошенной поверхности той самой тумбочки, на которой стояла ваза, да, а вот этому... там, где она провела пальцем, сквозь серый матовый слой мелькнула черная полировка... дней десять, значит - Светлана в больнице, заключила Нина. Не застала, не увидит, не встретит. Хорошо, раз так. Будто кто-то приятно поцеловал. Будто кто-то легко, крылом, прикоснулся к губам. Облегчение.

В комнату вернулся Дима.

"Кажется, он поменял брюки? Или надел? Не обратила внимание, каким он ко мне вышел. Да, наплевать, мог бы и не беспокоиться", - она посмотрела на него внимательнее. Ей бросились в глаза его трехдневная щетина, помятое, опухшее лицо. Симптомы невоздержания, свойственные мужчинам, разлученным со своими женами, поняла она.

- Света в больнице, - сказала она, утверждая, а не спрашивая.

- В больнице, - Дима, с похмельной обреченностью в голосе, глубоко и размашисто кивнул.

- Давно?

- А-аа... В последний раз... Э-ээ... Легла дней десять назад.

- Угадала, - подумала Нина. - А где Софья?

- Софья? Здесь! Нет! Не здесь... забыл... у бабушки.

- Понятно, - протянула Нина.

- С ним все ясно, - флегматично подумала она, - но что же делать мне? Отправляться в больницу? Искать её там? Чтобы передать ключ? Ключ не деньги, на фига он ей в больнице - чтобы потеряла? Нет! Оставить его Диме? Совсем глупо! Вернуть Саше? Нехорошо. Уже сказала, что передала.

- Принеси мне воды, пожалуйста, - попросила она Диму.

- Может быть, пива? Холодного?

- Хорошо. Принеси пива, - согласилась Нина.

- Нет, - глупо ухмыльнувшись, возразил ей Дима, - ты принеси, и мы с тобою выпьем. Пожалуйста, так хочется!

- Ну, ты и нахал! Пей меньше. Принеси воды.

- Ой, какая ты сердитая, - запинаясь, пробормотал Дима. - Ладно-о, пр-принесу-у.

Ей не показалось, пьяных интонаций прибавилось. Он пьянел на глазах.

"Ну, конечно, разорвала ему сон. Напряжение первых минут бодрствования прошло - накатила новая волна. Я уйду, он опять завалится спать и не вспомнит назавтра, виделись мы с ним, нет ли, или всё пригрезилось во недосмотренном сне. Ключ я оставлю. Саше скажу, что передала Диме, - она рассуждала не торопясь, боясь ошибиться, - а что до Светы? Впрочем, в ближайшее время Саша со Светой не увидятся. А значит, строить предположения - нет смысла! Куда, куда спрятать?"

Букет с цветами, бросившийся ей в глаза в первый момент, подсказал мысль - эта мысль показалась разумной. Она обвела взглядом комнату и, конечно, сразу же натолкнулась на то, что искала. На серванте стояла еще одна ваза. Небольшая. Невысокая. Азиатский рисунок на черном дереве, покрытом лаком, плоская, какими бывают фляги. Маловероятно, что её используют под цветы, подумала Нина.

Тремя шагами она пересекла пространство комнаты и опустила ключ, который давно держала в кулаке, вовнутрь безделушки.

"Я, в конце концов, ничего не теряю, - подумала она о том, что случится, если ключ невзначай будет найден. - Я буду только рада, если деньги помогут Светлане выздороветь, - солгала она себе (и Богу). - Но раз так складываются обстоятельства... Оставлять Сашины деньги Диме - а уж он придумает способ, как до них добраться, уверена - не хочется. Резона нет, - пожаловалась она (тому же собеседнику). - И Саша бы на это не согласился".

Последнее умозаключение было верным и потому - риторическим, и не относилось ни к кому.

Едва Нина вышла из подъезда и подумала, что освободила себя от всяких обязательств, и пусть события идут своим чередом - как заметила в конце тротуарной дорожки, что выворачивала из-за угла дома, фигуру... Не женскую, не мужскую, а девочки-подростка.

Софья, узнала Нина.

Но именно сейчас встреча с дочерью бывшей подруги в её планы не входила. Капюшон. Словно слон взмахнул своими широкополыми ушами, он лег на растрепанные ветром волосы и, причудливыми складками спустившись на плечи - воплощение стыдливости и целомудрия, превратил женщину в силуэт, в тень. А та, не медля, метнулась в противоположную от приближающейся Софьи сторону.

И только когда подъездная дверь повторно хлопнула, и прошла минута, Нина вернулась к своей машине.

"Пи", - моргнули фары. Автосигнализация отключилась. Нина, сбросив с лица капюшон-маску, щекочущую своими жесткими краями ей щеки и уши, уселась за руль.


## Глава 32. О чем думает женщина, когда мужчина спит


И снова: - Расскажи, как Светлана. Как она?

"Надоел", - подумала Нина.

Она была несправедлива. Этот вопрос он задал только теперь, когда они после продолжительной и довольно бурной близости откатились друг от друга и, удобно расположившись по разные стороны необъятной кровати, опрокинувшись своими щеками на полусогнутые в локтях руки, закурили.

Нина ждала этих слов весь вечер. С первых минут. С первого поцелуя на асфальте. И в машине, в её теплом уютном салоне, пока водитель Сережа петлял по городу, мягко ускоряясь под музыку Гершвина и притормаживая и замирая на перекрестках. И потом, когда он помог ей выбраться, предложив руку, и еще раз поцеловал в шею, прямо под ухо. И в ресторане, во время легкого и непродолжительного ужина: во время перемены блюд, после каждого глотка коньяку - ей казалось, что алкоголь вот-вот раздвинет шторы его сдержанности и...

Ожидаемые слова так и не вырвались.

А теперь это уже не имело значение. В сей момент ленивой неги можно разговаривать о чем угодно - все не важно.

- Она в больнице. Ты не волнуйся, деньги я передала. Не знаю точно, но думаю - они уже в деле, - Нина почти верила в то, что говорила. - Ах, да, - будто бы только что она вспомнила о несущественном, - я отдала ключ Диме, её мужу. Она же в больнице, оттуда не отпускают. Но он о ней очень беспокоится, очень.

Сказанное напоследок было её маленькой местью за начало разговора.

Уловил ли он издевку, подумала она, да, конечно, не дурак ведь, в конце концов, на это и рассчитано.

- На то он и муж, - задумчиво отозвался Саша.

- Кстати, а что с машиной? Нашел?

- Пока нет, но вероятность есть и очень реальная.

- Вот и чудненько.

- Да, есть такая вероятность, - повторил он после паузы, словно думал не о том.

- Не поверил, - подумала Нина, - он мне не поверил. Что делать?

И что - она придумала в ту же ночь. Лежа с открытыми глазами, прислушиваясь к ровному дыханию своего партнера, она думала о смерти. И под утро, не передумав, удивилась своей расчетливости и хладнокровной решительности. А еще она подумала, что за чувство движет ею, направляет её, заставляет принимать решения и пренебрегать моралью, что: ненависть или любовь; или жадность, алчность, желание мстить и губить; или зависть - неизмеримая категория человеческих отношений, но - смертельная, звенящая и гудящая децибелами шторма, урагана, тайфуна, цунами; или холодное равнодушие; или эгоизм - обычный, нормальный, удобный, понятный? Да, эгоизм, понравилось определение, конечно, эгоизм, как у всех, взбодренный, взлелеянный материнской заботой, а питаемый - прозаично - деньгами, - он.


## Глава 33. Пятак приступает к расследованию


Александр Петрович был уверен, его давний друг и товарищ по школьной парте, Аристарх, а для него - Пятак, кандидат в мастера спорта по боксу и капитан милиции в отставке, бывший старший следователь областной прокуратуры, не подведет. Возьмет след. Достанет вора-лиса в его конуре и разорвет, как питбуль. Оба были уверены - поиски дадут ожидаемый результат: угнанная машина отыщется.

И нельзя отрицать, что для подобной уверенности были кое-какие основания. Первое. Род деятельности - перепродажа краденых машин и/или запчастей был достаточно хорошо организован. Существовала инфраструктура: сеть мастерских, производящих предпродажную подготовку, стоянки, гаражи, торговые точки. За каждым перечисленным параграфом значились люди: специалисты в своей специфической области труда. В их число входили угонщики, механики, многочисленные посредники сбыта, представители администрации и службы маркетинга, изучающие спрос и предложения в регионах. Были вложены средства. Все существовало, так сказать, материально, и никуда деться в одночасье не могло! Вторым фактором было время! Клиента, имеющего деньги и не брезгующего краденым, найти не просто - требуется время. А значит и Пятак имел запас времени - тоже. Третье и последнее... Всякая коммерция, и такая - не исключение, подразумевает конкуренцию, и её суровые законы - еще одно очко в ставке на успех: кто-нибудь - раньше или позже, но непременно продаст удачливого похитителя. Обязательно!

Так рассуждал Терехов. Так думал Аристарх Ученик, по прозвищу Пятак, обобщая аргументы.


Пятак приступил к работе.

Первая особенность - автомобиль был украден от больницы - подсказала, с чего начать - начать расследование Пятак решил с рекогносцировки.

Расспросив таксистов и уточнив координаты Региональной онкологической больницы, о существовании которой Пятак раньше знал лишь понаслышке, он легко нашел многокорпусное здание.

Во вторник, в семь утра, он лихо подкатил к больничному забору и остановился. Но из машины не вышел. Коротко перекурив, он вновь повернул ключ зажигания и, оглядываясь, на первой скорости, изучая своеобразный рельеф территории, проехался по периметру больничного двора, объезжая её вокруг. Ему снова пришлось вырулить на шоссе - оказалось, что одной стороной здание выходило на широкую улицу, носящую имя Леси Украинки. Двигаясь со скоростью километров двадцать в час, он миновал перекресток со светофором, а потом, задумавшись, пропустил-таки нужный поворот. Метров пятьсот - и он докатил до автозаправочной станции.

"Заправлюсь", - решил он, ничуть не сожалея о своей оплошности, и повернул направо.

Оба места у колонки с девяносто вторым оказались свободными.

Он остановился, осмотрелся.

Чуть поодаль, чтобы никому не мешать, притулилась "восьмерка-мокрый асфальт". Она синхронно мигала всеми своими огнями, подавая тем самым сигнал - "SOS-у-меня-что-то-не-так".

И одинокий силуэт водителя за тонированным стеклом.

"Ведь я занят, мне - не до посторонних", - постарался не обратить на неё внимание Пятак.

Подбежал мальчишка лет восьми. На вид - расторопный. Взял деньги и, опустив "пистолет" в бак, умчался к окошечку кассы.

А Пятак огляделся еще раз. По привычке, думая о другом, он всё равно фиксировал в своей зрительной памяти, как на пленку, то, что видел.

За станцией - жиденький зеленый массив. Именно эта зеленая зона, расположенная практически в центре района, и послужила, вероятно, причиной того, что градостроители сконцентрировали здесь несколько крупных городских больниц, создав, таким образом, что-то наподобие лечебного комплекса. Вдали - новый микрорайон, состоящий из панельных домов, он выстроен лет десять назад. По ту сторону дороги за силуэтами нескольких чахлых берез, неведомо кем здесь посаженных (будто в наказание: под придорожную пыль и туман выхлопных газов, и кислотный конденсат дождей промышленных районов, прижившихся наперекор всему, но все-таки больных и жалких), стена гаражного кооператива: монолитная, монументальная, неприступная. Как укрепление. Как бруствер. Как крепость без бойниц. Еще дальше - железная дорога. Её не видно, но слышно. Впереди - шоссе, уходящее за поворот. И сзади - оно же.

Он снова подумал о больнице. В переходах и помещениях огромного здания мог бы затеряться человек. Больных там, наверное, тысяча. Ну, может быть, немного меньше. Обслуживающий персонал: слесаря и сантехники, дворники, повара и раздатчицы, водители, инженеры медоборудования, высокомерные члены бухгалтерии и администрации; и те, кто призван обеспечить нормальное функционирование больницы-предприятия: санитары и санитарки, сестры, врачи - те, без кого не осуществим лечебный процесс... сколько всего? Еще человек триста, а то и все пятьсот! А проверить все отделения, все коридоры и закоулки, подвал и чердак, каждого больного и каждого сотрудника по паспорту, и всё и всех одновременно - просто невозможно. По крайней мере, на уровне районного отделения милиции. Да и мотивация к такому масштабному "действу" у "органов" - отсутствует.

"Благое местечко - затеряться не сложно, - прикинув цифры, констатировал он, - затеряться надолго".

Пятак оставил два рубля малышу на чай - нет, на хлеб и тронулся в обратном направлении.

Подъехав к больнице во второй раз, он с удивлением отметил, что, несмотря на раннее время, на стоянке, расположенной чуть правее главного входа в здание, свободных мест почти нет. "Почти" означало, что одно место, будто им забронированное, все же нашлось.

Семь тридцать.

И в этот раз он не вышел из машины. Порыскав по разным карманам, он достал пачку сигарет, зажигалку, шариковую ручку, новенький блокнотик, со страницами на отрыв, бросил все выше перечисленные предметы на переднюю панель - перед собою, и, опустив передние стекла с обеих сторон, принялся наблюдать. Он не торопился. Он размышлял и анализировал факты.

Пятак знал, что за прошлый календарный год от стен региональной онкологической больницы было угнано шесть легковых машин различных марок; и за предыдущий год - шесть; а в этом году - три.

"Разве эта часть информационного поля не касается непосредственно Светланы? И её случай - сам по себе? Возможно. Но вероятнее, вероятнее в сто крат, что касается напрямую, и Светлана, точнее, угон её автомобиля, - лишь звено в цепи, и притом - логически обусловленное, предсказуемое", - рассуждал Пятак.

Накануне он встретился с Максимычем - пожилым опером, давним своим приятелем, некогда, как и он, выходившим на ринг.


- Закономерность всем понятна и известна, - опер со смаком вытер губы, - но каждый случай по-прежнему рассматривается как отдельный акт правонарушения и объединять всё в одно - никто не собирается. Не имеет смысла. Ага. Принимая во внимание тот очевидный факт, что практически все украденные машины уже обрели своих новых и "законных" владельцев, и достоверность вот этого, последнего утверждения, как ты догадываешься, приближается к ста процентам!

- Согласен, Максимыч. Что - верно, то - правда, - понимающе кивнул Пятак, разливая по пластиковым стаканчикам очередную порцию - вторые "по сто".

Они сидели в небольшом "временном" кафе. Сентябрьский ветер - не сильный, но прохладный рвал разноцветную парусину.

- Эх, лето кончилось! Девочки - оделись. Дрейфуют мимо, как айсберги. Неприступные и холодные, и смертельно опасные в момент столкновения, - уныло, с искренним сожалением высказался опер, провожая вожделенным взглядом двух молоденьких блондинок, облаченных в длинные плащи. - Эх, вот я этим летом...

- Точно, - оборвал его Пятак, вовсе не желающий слушать сагу о приключениях опера, предполагая однако (и совершенно справедливо), что подобные задушевные беседы доказывают (а Максимыч был постарше Пятака лет на семь - восемь), что его друг-приятель вплотную приблизился к тому критическому возрасту, когда появляются основания доказывать (и не только себе, и в первую очередь не себе, а другим), что ты еще "о-го-го".

- А все-таки, Максимыч? - продолжал Пятак, возвращая его к основной теме - ...результаты? Есть, были... Кто, когда, как, кого?

- Не-а. Никаких результатов. Просто ни с места, - охотно отозвался опер. - Единственное, что могу добавить... - он почесал голову, будто сомневаясь, говорить, не говорить, - работает профессионал! Ни в одной машине не сработала сигнализация! Ни разу! Системы разные. Аллигаторы там... Ягуары, мангусты, пантеры - разная пребутень, а результат один - никакой реакции. Не прозвенели! А ведь люди отлучались иногда буквально на пять-семь минут, ну, на десять. Так-то! Профессионал!

- Понятно. Но и мы с тобою не приблудные. А, Максимыч? - хохотнул Пятак.


* * *


Ас заметил Пятака и узнал.

От заправочной станции он проследовал за ним и с легким недоумением убедился в своем предположении - Пятак, и в самом деле, повернул к больнице.

Ну, что же, вероятно, заболел. Да, и что тут удивительного, никто не застрахован от несчастья, подумал Ас, оставляя ему шанс.

Пятак им не воспользовался - из машины не вышел.

Их встреча не была случайной. В том смысле, что Ас, как настоящий профессионал, прежде чем приступить к своей работе - впрочем, как это делал и Пятак, - изучал обстановку. Именно он сидел в "восьмерке", включив для убедительности своего присутствия на одном месте аварийный сигнал. В тот момент его интересовало движение по шоссе: дважды промелькнувший - и через короткое время - один и тот же автомобиль, знакомые номера или номера со смыслом, иное возникновение необычного, любой знак, любой намек - все имело значение.

Да, признавал Ас, эффективность такого слежения не высокая, но результат даже в одну десятую процента - и тот оправдан. Как сегодня, например.

Его преимущество состояло в том, что он знал, кто такой Пятак, а тот про Аса не знал ничего. А это, кстати, огромное преимущество.

Конечно, он ведет себя необычно, подумал Ас, когда убедился, что Пятак не собирается присоединиться к очереди в регистратуру. Ждет? Не-ет. Наблюдает, следит, ищет! Но кого?

Мысли о том, что Пятак ищет именно его, Ас не допускал. И, по сути, это было верно. Пятак искал вора и о том, к чему готовился Ас в этот раз, представления не имел. Даже не догадывался.


Второй план.

## Глава 17. В холодильнике. Краткое описание


Два давно остывших трупа находились все там же, где застал их Пятак, навестив однажды Виктора Петровича Засюткина, но утверждать, что пребывали они там в покое - идти против правды.

Холодильная камера - общая для отделения судебной медицины и для патанатомического бюро областной клинической больницы - была местом, скорее, беспокойным. Ежедневно туда попадали новые постояльцы-посетители средним количеством в пределах десятка-полутора. Вроде и немного, однако - достаточно. Заведение напоминало отнюдь не гостиницу, а переполненный автобус. Точно так же, как и в любом другом виде общественного транспорта, для того, чтобы пробиться к выходу, приходилось меняться местами. Поступившие позднее - сторонились, предоставляя свободу маневра тем, кто собирались выходить. Кто-то покидал этот временный склеп на следующий день, или, например, на третий, кто-то - через неделю, а то и позже - пока родственники соберутся... Ведь порою родственникам умерших для того, чтобы забрать "своего" покойничка, приходилось "мчаться" верст эдак за четыреста, да будучи при этом обремененными гробом и всеми сопутствующими аксессуарами. Целая экспедиция. А пока... Труп оставался трупом. Без имени и фамилии, определяемый только по месту положения.

"Вон тот, что за тем, который от угла - третий. Еж тебя забодай, да не тот же!"

Вот так, меняя одно место на другое и на следующее, так пыряемый, затюканный, забитый и самый слабый, и самый распоследний в камере зек меняет в течение своего бесконечного срока шконки, чтобы в конце его найти себе постоянную - у ведра с парашей, так и оба мертвеца, которых, до тех пор, пока личности их не установлены, хоронить никто не собирался, оказались на одной и той же полке в дальнем углу темного холодного помещения, где теперь уже никому не могли помешать. Они лежали, тесно прижавшись друг к другу, плечо к плечу, локоть - к локтю, едва уместившись по ширине. В пятки им упиралась чья-то голова, а их собственные затылки упирались в сырую кирпичную стену, впитавшую столько паров формалина, что, казалось, будто она сама испаряет ядовитый газ.

Лежали и будто не были творением Времени. Они перестали быть частью жизни, потому что смерть перестала ими интересоваться. Но и посмертная трансформация их тел - не происходила, приостановленная в стадии окоченения. Вот так. Будущее и прошлое существовали для них в равновеликом удалении.

С каждым, на уровне лица, почти на уровне сомкнутых губ, стояла стовосьмидесятиграммовая "типичная-из-под-майонеза" баночка, наполовину заполненная спиртом. В ней, напоминая огарок свечи, плавал утерянный ими орган. Некое вещественное доказательство. Оно, будучи частью целого - то есть тела... тела в том самом непререкаемом значении, что заключено во фразу "и предать его земле", естественно, не могло быть "похоронено" отдельно.


Пятак о них не забыл. Просто не было зацепок. Никаких новых данных, проливающих свет... Никаких сведений о той женщине, что безучастно смотрела с черно-белых фотографий, словно все, что происходило, - её вовсе не касалось. Кстати, и фотографии были раздобыты путем незаконным и, следовательно, как вещдок не годились. Да и в деле не фигурировали - как раз по этой причине. Незаконно! Впрочем, процедуру их изъятия, конечно же, можно было бы легализовать. Надавить на фотографов, заставить подписать их "что-то-там-типа" добровольного обращения в органы. Но смысла, как считал Пятак, особого не было. Следствие давно буксовало, и все с этим смирились: и Стегин, загруженный донельзя, и Карапаганов, вполне официально придерживающийся политики забвения заведомых "глухарей" и преступлений, произошедших внутри мафиозных кланов, и Зина.

Зина уже месяц работала с Яковлевым и была увлечена и перегружена текущими поручениями.

Пятак же интуитивно был уверен, что кривая, вдоль которой трясет его на телеге-судьбе, возница, по прозвищу Жизнь, еще выведет его и к детской песочнице посередине тихого городского двора, и к обрыву на откосе Реки, и к безымянной речушке на границе Волгогорской области.


Часть 6. Сентябрь


Толкование сновидений есть дорога в царские чертоги к познанию бессознательного.


З. Фрейд.


## Глава 34. Предложение


- Дружок, дружочек, заболел? Вылечим, поможем.

Вкрадчивый голос двигался. Он слышался все ближе, все отчетливее и лип к коже и волосам, забивал ноздри, мягкой замазкой затирал глаза. Как разжеванная нуга. И впечатление, что на неё капает сладкая слюна, на щеки, на грудь, на внутреннюю поверхность бедер, стало вдруг таким реальным, что она вздрогнула. Да, тотальное обслюнение присутствовало в её тактильных ощущениях столь явственно, ярко и объемно, что Светлане захотелось утереться и вымыться, но, лишенная подобной возможности, она лишь натянула на себя одеяло до самого носа.

А невысокий толстяк с тяжелой головой, посаженной прямо на грудь между нешироких плеч и вроде бы вообще без шеи, уже стоял рядом с её кроватью и сквозь привычную одышку, обусловленную не его болезненным состоянием, а лишними килограммами влажного теплого жира, переполнявшим его организм, как пузырьки газа шампанское, нашептывал: - Уф-ф, дружок, дружочек, Светлана Борисовна.

Захотелось закричать. Негромко. Камерно. Не от страха. От тоски и грусти. От скуки, наконец.

Не ожидая приглашения, разрешения, повода, он присел на край кровати, заботливо подбирая под Светлану пододеяльник.

Металлическая сетка, поддерживающая тело Светланы без видимых усилий, хранившая форму идеально-ровной плоскости-плато не хуже рыцарского щита, неожиданно перегруженная новым центнером дополнительного веса, вдруг заколыхалась, задрожала... Показалось: вот-вот - и встанет-таки она на дыбы, взбрыкнет, но - так и не сумев избавиться от своего нежданного наездника, жалобно проскрипев, она смирилась, и опустилась почти до пола, и успокоилась в своем максимальном растяжении.

Он, пережидая момент волнения под собою, молчал, и только его руки бегали по ветхой застиранной материи, отыскивая под ней Светланину кисть.

Зачем? Ах, вот что! Рукопожатие!

Она была вынуждена. И рука, выпростанная из-под одеяла, опустилась поверх него плетью. Мягкие пухлые ладони плотно легли на ее тонкие пальцы, и Светлана почувствовала, как эти руки начинают потеть.

"Противно, - подумала она. - Когда же он уйдет?"

А посетитель и не думал уходить.

- Больно, дружок? Я знаю.

Светлана посмотрела ему в лицо и постаралась встретиться с ним взглядом. Но его глаза - небольшие и глубоко посаженные, не давались. Но и этого было достаточно. Она не поверила. Не поверила в сочувствие, в сострадание, в искренность.

- Да, мне больно, - ответила она тихо, - а вы...

- Я? Хочу Вам помочь, - оборвал он её.

"Ого! Домашняя заготовка! И имя мое знает - интересно, несмотря на боль и ту апатию ко всему на свете, что уже давно охватила её, - ко всему, кроме своей упомянутой боли", - удивилась Светлана. Ему что-то нужно от меня, пришла она к неоспоримому выводу и замкнулась еще строже.

Он что-то еще говорил, шевеля узкими, будто одну из них рассекли надвое, губами, приподнимая брови, укоризненно кивая и подмигивая, но она не слушала, не отвечала.


- Как дела, дружок? - обладатель елейного голоса напомнил о себе через пару дней.

-Плохо, - прохрипела она, едва шевеля сухими губами.

-Вижу, все вижу, дружок, - сладкая патока снова вызвала у Светланы приступ тошноты. Она судорожно проглотила вязкую, горькую слюну и глубоко вздохнула, стараясь не поддаваться набегающим из глубины желудка спазмам. Она вспомнила, что во время курсов химиотерапии сладкое не рекомендуется, и, высвободив свою правую руку всё из тех же мягких прилипающих тисков, потянулась к стакану с водой, который стоял тут же, на тумбочке, у ближнего края.

Неожиданно воспользовавшись удобным положением: плечо, отведенное в сторону и вверх - посетитель бесцеремонно и больно ткнул Светлану под мышку, туда, откуда росла, наливаясь злокачественными токсинами, как соком спелости, еще одна опухоль.

Не сдержавшись, Светлана вскрикнула. Короткий болевой прострел отозвался в плече, над ключицей, в правой половине шеи и, задев еще несколько нервных веточек, затерялся под лопаткой.

Светлане не показалось... На холодной металлической поверхности его глаз вспыхнули огоньки. На мгновенье. И это были отблески радости.

- Хотел бы поговорить с вами. Сейчас. У меня в кабинете, - произнес человек в белом халате тоном, не подразумевающим отказ, и, не взглянув на других женщин, находящихся в палате, вышел.

Откинув голову на подушку, Светлана прикрыла глаза и глубоко вздохнула - что ему надо?

Через несколько минут две молоденькие сестрички подкатили к её кровати кресло-каталку. Они помогли ей подняться, а потом сесть, беспокоясь о том, чтобы ей было удобно.

- Удобно?

- Удобно, удобно, да, - отвечала она им обеим, думая про себя, что её тело заржавело и вот теперь распадается - как старый механизм, исчерпавший предусмотренный срок эксплуатации.

А её уже везли, равномерно подталкивая сзади.

Коридоры, бр-р, коридоры.

Ага, на второй, успела заметить Светлана в лифте.

И снова - коридор. Два или три поворота и просторный светлый холл. И белая дверь с табличкой "Главный врач".

- Эй, вы меня слышите, вы понимаете, о чем я говорю? - каркающий голос ворвался в её сознание и застал Светлану врасплох, а он, толстый человек без шеи и губ, настойчиво тряс Светлану за плечо. Оказывается, он уже разговаривает с нею.

- Ой, ах, мне больно, - вспыхнула Светлана. И тут же, вспомнив о своем положении больной и зависимой, почти извиняясь. - Что, что вы сказали? Простите, я, кажется, задумалась. Мне нехорошо, вы понимаете? Не сердитесь. Повторите, пожалуйста, я постараюсь сосредоточиться.

Быстро, сбивчиво, с одышкой, хватая воздух ртом.

-Слушайте! Внимательно! - раздраженно сказал он. Он отошел от неё и, пройдя несколько шагов по мягкому, будто мох, ковру, который поглощал звуки, как-как прибрежный песок впитывает морскую воду, развернулся и встал к ней лицом, а спиной - к своему широкому столу, прислонившись к его закругленному краю своим необъятным задом. Теперь его грузная фигура как бы отодвинулась и уже не нависала над Светланой. Задышалось свободнее.

- Вы умираете. К сожалению, - повторил он, расчленяя предложение на отдельные слова, а слова на слоги. - Вылечить вас нельзя. И это - факт! Я всего лишь констатирую его, - пожал он плечами. - Или вы обратились слишком поздно, или болезнь ваша столь агрессивна и зла, что неизлечима по своему характеру. Не важно. Значение имеет только то, что вы умрете. Возможно даже - в этом никто не виноват. Ни вы. Ни наша российская медицина, оставляющая желать лучшего. И уж, разумеется, не виноват в этом прискорбии я. Я - беспристрастный гонец, доставивший вам неприятное известие, и поэтому - прошу на меня не обижаться, не лить мне в глотку расправленный свинец и не сажать на кол, ха, ха. Отнестись к моим словам трезво, здравомысляще и очень, очень серьезно.

"Как он нравится сам себе - до тошноты", - подумала Светлана и кивнула, давая понять, что внимательно слушает.

- Повторяю, я не могу вас спасти, ни я, да и никто другой, но все же - я могу вам помочь.

-Каким образом?

-Облегчить вам жизнь в последние часы. Часы, как вы понимаете, образное выражение. Имеется в виду остаток вашей жизни. Может быть, несколько месяцев. Может быть, недель. Кто знает, сколько нам - вам отмерено? Кто? Бог и онколог! - он самодовольно рассмеялся.

- Эй, онко-олог, - передразнила она его, - расскажите-ка мне про мою оставшуюся жизнь.

- Вы проживете её удобно, комфортно, без боли, без мучительных мыслей и отрицательных эмоций, а в свой срок - уснете. Вот и все. Приятно и просто.

- Эфтаназия?

- Ха-ха, - в этот раз его смех был искренним, - конечно, нет. То, что вы подразумеваете под этим термином, по закону - убийство. Преступление!

- Думаю, преступление, как средство достижения цели, не смущает вас. Правда? - наугад спросила Светлана.

- Ха-ха. Должен признать, вы умны. Тем лучше. Потому что - проще. Проще иметь с вами дело. Но, конечно, нет! Я не буду вас убивать. Ни я, ни кто-то другой. Тем или иным образом, помочь вам уйти? Ха-ха, да вы и так на верном пути! Я сделаю только то, о чем говорю - помогу прожить вам остаток вашей жизни. Достойно прожить!

Жи-и-изни - он произнес это слово нараспев, и, казалось, он смаковал сочетание его звуков - как вкусную еду, как приятный напиток, давая ему растаять и раствориться в полости своего рта за червяками губ, копошащимися беспрестанно, за студнем подрагивающих щек: - В человеческих условиях, с максимальным комфортом, ни о чем не задумываясь, без боли, э-э, как я уже сказал.

- Отправите на Гавайи или Багамы? На худой конец, на Канары? Я согласна и туда, - натянуто улыбнулась Светлана.

- Нет, - не замечая неуместной шутки, жестко отрезал он. - Я предлагаю вам идеальные условия здесь. Не перебивайте! Я мог бы предложить вам деньги, но - имеют ли они цену? Перед пропастью вечности. Нет! А что имеет для вас ценность? Сейчас, сегодня, в сей мимолетный миг? Видите, я умею уговаривать. Думайте, соглашаться, нет ли, а я конкретизирую некоторые детали. Вас переведут в одноместную палату. В люкс. По нашим меркам, волгогорским, но - в люкс. Я организую вам индивидуальный сестринский пост - уход, медикаменты, питание. Всё - без ограничений! Как говорится, мороженое - пожалуйста, пирожное - пожалуйста, коньяку, водки, шампанского - сколько душе угодно, сколько сумеете употребить.

- Да я сопьюсь, - пошутила Светлана.

Неоновые лампы, скрытые в недрах подвесного потолка, отбрасывали на их лица блики мягкого голубоватого света, и озаренные этим неестественным освещением, оба лица казались неживыми: и женское - застывшее, будто покрытое инеем, и мужское - распухшее, как испорченное.

Он привстал, достал из кармана халата пачку сигарет, не спеша вытянул одну, вставил в угол рта, щелкнул позолоченной зажигалкой - свет и тени совместились по-новому, и в его лице мелькнуло что-то карикатурное, гротескное.

Театральный злодей, пришло ей на ум сравнение. Вслух она произнесла: - Я думаю. Продолжайте, пожалуйста.

- В общих чертах, все, - глубокая затяжка сигаретой. - Будут исполняться и иные ваши прихоти, - он запнулся, подбирая последнее слово, - в разумных пределах, конечно.

- Что вы имеете в виду?

- Да что в голову взбредет! Последнее желание! - он двусмысленно усмехнулся. - Поверьте мне на слово, вам будет хорошо.

Он снова глубоко затянулся, так, что сразу полсигареты превратилось в столбик светло-серого воздушного порошка, тут же обломившегося, упавшего и разлетевшегося по мягкому пушистому ковру.

- Я поняла, - сказала Светлана. Теперь её голос зазвучал спокойно и даже насмешливо, - погасите сигарету и расскажите о главном.

Он смял сигарету, вдавив её в полированную поверхность стола. Бросил на пол.

- Вы понимаете, если вы кому-нибудь расскажете то, что я сейчас скажу вам, я буду вынужден...

- Понимаю, понимаю. Вы меня убьете, - настала очередь усмехнуться ей, - не смешите меня, не теряйте время.

- Я хотел сказать, вы вправе отказаться от моего предложения. В этом случае мы просто забудем об этом разговоре. Все пойдет своим чередом. У меня к вам лишь чувство христианского сострадания. Но и я вправе рассчитывать на вашу порядочность.

- Рассчитывайте, - кивнула Светлана. - А знаете что, прежде чем вы предложите мне свершить нечто ужасное, налейте-ка мне рюмку коньяку. Ведь у вас, наверняка, есть.

- Конечно, дружок, как же я сам-то не сообразил? - посетовал он.

Он опять заговорил ласково, улыбаясь и даже слегка ерничая.

- И я с вами. А-а, ерунда, что на работе! Не часто, знаете ли, удается поговорить и выпить с умной женщиной. И красивой.

За одной из створок "книжного" шкафа оказался довольно вместительный и разнообразный по содержанию бар. Среди полутора десятка бутылок различной конфигурации и объема он выбрал одну - початую, пузатую. Ловко подцепил её за горлышко, выхватил, перехватил в левую руку, откупорил и, с удовольствием вдохнув в себя аромат, что струей взвился над узким круглым отверстием и легкой волной пронесся по кабинету от стены к стене и достиг даже Светланиных ноздрей, щедро плеснул густой темно-коричневой жидкости в два больших бокала и, передавая один из них Светлане, галантно склонился в полупоклоне.

Они одновременно пригубили.

У Светланы сразу же закружилась голова. Стало удивительно легко и приятно. Она сделала второй глоток, свободно откинулась на спинку каталки, опустила веки и с горькой усмешкой в голосе, с интонацией, которую она пока не растеряла, тихо произнесла: - Говорите.

- Хорошо, - он тоже успел изрядно отхлебнуть ароматной жидкости пятнадцатилетней выдержки. - Вы должны застрелить человека!

Он проговорил эти слова очень быстро - будто выстрелил сам, а пауза, возникшая вслед, разбила время на два осколка.

- Не говорите ничего. Давайте так - остальное потом. Завтра. Кого, где, когда и за что - все потом. На сегодня - вам хватит впечатлений. Отдыхайте. Девочки отвезут вас в палату, сделают укольчик. Вы подумаете, помозгуете. О чем? О том же! Что же имеет для вас значение и смысл? Допивайте!

Светлана "опрокинула" оставшийся коньяк, зажмурилась от удовольствия, а когда открыла глаза, с иронией не только в голосе, но и в глазах, напоминавшей о ней, о прежней, сказала: - Вы знаете, я пока не согласилась, но мне уже стало полегче. Определенно. Наше знакомство... Одним словом, я поняла, зная вас, мне будет легче уйти из этого мира. Спасибо.

Молчаливые сестры появились так же бесшумно, как и ушли полчаса назад. Будто тайные агенты. Да нет - все дело в ковре с длинным ворсом. И повезли Светлану по длинному коридору.

В нем - стемнело.


## Глава 35. Ночные бдения


- Девочки, можно к вам? - Светлана приоткрыла дверь в сестринскую, сначала заглянула туда и только потом постучала костяшками пальцев по косяку: тук, тук, тук.

Воскресенье. Одиннадцать часов. Вечерние и "ночные" процедуры: перевязки, инъекции, "системы", клизмы - вроде выполнены. Больничный коридор пуст. Он превратился в глухой тупиковый туннель - в грот, в пещеру. Впереди - ночь. Длинная, как... Бесконечная, как...

- Светик, привет, - напомнила Светлана о том, что они уже знакомились.

- А-а, Светлана Борисовна, проходите. Хотите чаю? - без раздражения, но в то же время довольно флегматично отозвалась медсестра.

Две девушки, Света и её напарница - её звали Ольга, сидели в тяжелых неповоротливых креслах, обтянутых потертым коричневым дерматином, и курили. Сразу от входной двери направо был расположен громоздкий платяной шкаф, отсекавший часть комнаты. Его торцовая стена была густо увешана глянцевыми плакатами и календарями с изображением красавцев и красавиц различного толка: кинодив и топмоделей, киноидолов и кумиров спорта. На одном, под портретом известной манекенщицы, красным фломастером крупными буквами были выведены слова: "И не надейся. Это - не зеркало". За ним, как видно, переодеваются, предположила Светлана.

- А у меня вместо чая вот что, - сказала Светлана, демонстрируя бутылку коньяку, что захватила с собою, - вчерашнюю Димину "посылку".

- Не откажемся, - бодро откликнулась Ольга. - Проходите.

Воспользовавшись приглашением, Светлана прошла и села на краешек старой кушетки, стоявшей у стены, через стол от кресла, на котором, развалясь, закинув ногу за ногу, расположилась Ольга и, подобрав полы своего ярко-красного халата, казавшегося сейчас, в полумраке, багрово-огненной мантией, неуместной в этом сером больничном помещении, тесном, пропитанном запахом антибиотиков и табака, тоже закурила.

Секунда. Другая. Бутылка уже раскупорена, и первые порции коричневой жидкости разлиты в три разнокалиберные фаянсовые чашки.

- А мы, девочки, наверное, нарушаем, да? Я свой режим, вы - свои служебные правила, инструкции, да? - шутливо спросила Светлана.

- Конечно, нарушаем, - хмыкнула Ольга.

- Классно! Вот за это давайте и выпьем! - предложила Светлана.

Изображала ли она душевный подъем или же в ночное время действительно почувствовала некое освобождение от той угнетающей, давящей атмосферы, что присутствует в стенах хирургического стационара, кто знает.

В её глазах вспыхивали озорные огоньки, такие - подделать трудно.

- Что тут классного? - пробурчала Ольга. - Каждый день так нарушаем! Устали уж. Печень до пупка. Все гепатотоциты, наверное, подохли.

- Да? - удивилась Светлана. - А дежурные доктора?

- Да то же самое.

- Ну, они, - вмешалась Света, - конечно, выпивают, но понемногу.

- Да? Не знала, - с мрачной иронией откликнулась Ольга.

- Да, бывают исключения.

- Исключения? Бывают, да? А какие исключения ты имеешь в виду? - не унималась Ольга, - исключения из чего и куда, а?

- А если случается что-то экстренное, срочное? - вмешалась в "профессиональный" диалог Светлана.

- Операция? Оп-пер-рируют, - растянув последнее слово, будто она в этот момент зевнула, сказала Ольга. - Куда им деваться?

- Не хотела бы я, чтобы меня оперировал нетрезвый доктор, - робко произнесла свою реплику Светлана.

- Да? А вы уверены, что он был трезвый?

- Думаю, да.

- Не знаю.

- Хватит, Ольга, - посмела повысить голос на свою старшую товарку Света. - Зачем ты пугаешь Светлану Борисовну?

- Я не пугаю. Ей - не грозит... А так - пусть знает!

- Действительно, мне уже не грозит, - задумчиво повторила вслед за ней Светлана.

- Правильно, - одобрила её Ольга. - Пусть теперь другие беспокоятся.

- Пусть другие беспокоятся, - снова, как эхо, отозвалась Светлана.

- Давайте, наконец, выпьем, - предложила Света.

Они выпили.

- А скажите, работать весело? - Светлана попробовала переменить тему. - Я понимаю, больные, не спите ночами. Тяжелая работа. Я не об этом. Я - о коллективе. Вот, например, какие у вас отношения с врачами?

- Трахают, - раздельно произнесла Ольга. Теперь в её ответе слышалась злость. Она, словно что-то предчувствуя, с каждой минутой становилась все мрачнее.

- Как трахают? - не поняла Светлана, - э-э, в прямом смысле?

- Ночью - в прямом. Кто может, конечно. Днем - в переносном.

- А это хорошо или плохо? - после паузы, в течение которой она переваривала услышанное, спросила Светлана.

- А вот это - смотря кто, - хладнокровно пояснила Ольга.

- Да брось, ты, Ольга, - попыталась исправить плохое впечатление Света, - кто тебя заставляет?

- Молодая еще, - неопределенно ответила Ольга своей напарнице.

Светлана машинально потянулась к чашке, и они все трое опять выпили.

- Не обращайте внимания, она всегда такая, когда выпьет.

- ...Недостаточно. Да, - охотно подтвердила свою характеристику Ольга.

- Потом - она добрая.

- Потом - да, но это - потом, - еще раз согласилась Ольга.

- Понимаю, - сказала Светлана.

Светлана с удовольствием отметила, что опьянение уже овладело ею. Расслабились мышцы, потеплели кончики пальцев, загорелись щеки, предметы стали терять свои контуры. Она посмотрела на девушек - свою компанию в сегодняшнюю ночь и, несмотря на то, что настроение у всех троих было разное, ощутила к ним прилив искренней симпатии и не удивилась этому чувству. Последние дни, даже недели, месяцы она только и делала, что генерировала внутри себя негативную энергию, отрицательные эмоции по отношению ко всему и ко всем, выплескивая их порой на окружающих, начиная с домашних - с мужа и дочери, и лечащих врачей, и кончая теми, кого она давно не встречала, кто к ней не приходил: Сашей и Ниной. Но где-то в глубине неё, как видно, копилось и то, что должно было бы уравновесить её раздражение и злость: доброта и любовь. И покой. И девушки почувствовали... Да, теплая волна любви, что вдруг пролилась из её глаз, заполнила комнату. Улыбнулась Света, заиграв ямочками на щеках, подобрело строгое лицо Ольги, когда расправились носогубные складки, разгладилась вертикальная морщина между густых черных бровей.

Ночь. Больница. Тишина, не нарушаемая стонами и криками, а только шепотом, шорохами, шелестом ветвей за окном да лаем дворовых псов, а, значит, по больничным понятиям, тишина. Хорошо.

Обстановка изменилась неожиданно. Сразу. В один миг. На этаже выше прогрохотала каталка. Этот звук был характерен - перестук и лязг, и он усиливался, то есть - приближался. Вскоре он достиг своего апогея - каталка проехала прямо у них над головой. Светлана и две её компаньонки замерли, вслушиваясь в удаляющийся рокот, становящийся всё ровнее и ровнее. Вслед за ним - раздался топот. Вверху, на восьмом, по коридору бежали. Двое или трое. Затем - торопящиеся шаги по лестнице. Кому они принадлежали, мужчине или женщине? Врачу? Медсестре? Больному? Ночному гостю, проникшему в этот час в больницу, в надежде поживиться наркотиками, спиртом или молодым скучающим телом?

Потом кто-то прошел мимо той двери, за которой сидели Светлана и сёстры.

Светлана заметила, как обе девушки встрепенулись, как они настороженно переглянулись и подобрались. Света, прочтя в глазах своей старшей подруги то ли предупреждение, то ли приказ, встала и вышла, но уже через минуту вернулась. Теперь Ольга, в свою очередь, прочла что-то значимое в глазах у Светы. И это было то, к чему она, видимо, уже была готова. Она глубоко вздохнула и привстала, но, не удержавшись, села опять, быстро, не глядя на обеих Светлан, наполнила свою рюмку и, по-мужски, не раздумывая, без выдоха и приготовления, махнула её и - и Светлана поняла, что обе сестры внимательно и вопросительно смотрят именно на неё. Они молчали, но вопрос читался явственно. "Вам пора. Понимаете?" "Нет, она не понимает. Сейчас я ей скажу". "Только не груби, Оля". Немой диалог.

- Ах, извините, пожалуйста, - смутилась Светлана и запнулась, не зная, что же еще сказать. - Спасибо за компанию, извините, что отвлекла, пойду.

Она поднялась, поправила халат и бюстгальтер, в который, выходя из палаты, не вложила протез, и первой вышла из комнаты, оставив за спиной чью-то жизнь - вульгарные плакаты по стенам, стол в ожогах кипятка, в неровных разводах и кляксах - следов пролитого, пачка сигарет на нем, хлебные крошки и обертки конфет, три чашки с остатками коньяку и опорожненную бутылку - вазу, переполненную одиночеством, и двух напряженных девушек, готовых к своей суровой работе (как каскадер - к прыжку через стремительный бурлящий поток).

Выйдя в коридор, она - первое впечатление - почувствовала, что там, в тесном сестринском приюте, который она только что покинула, было накурено и душно, и, вдохнув не свежего воздуха, наполненного тем затхлым больничным ароматом, что смешал в себе испарения пота и физиологических выделений, гноя и плесени, прогорклый аромат пищеблока и мусоропровода, запах формалина, медикаментов, спицифический запах "химии", доносящийся из лаборатории, от присутствия которого никогда не избавится пространство этих стен, она все равно освежила свои легкие и почувствовала себя лучше.

Она огляделась. Полутемный коридор. Она стояла в самом темном его месте. Отступя на шаг, она прислонилась к стене. Она вдруг остро почувствовала свое одиночество, и это чувство было необычным. Представление о времени - стерлось. Время - будто бы замерло, застыло, превратившись в густую смолу, через которую, как через кусочек янтаря, она наблюдала за тем, что происходило вокруг, и что, по сути, её уже не касалось. Она казалась себе позабытой, незаметной, и она подумала, что, наконец-то, освободилась от своего набирающего немощь тела. Да, вот сейчас, слившись с тревожным ночным полумраком в единое целое.

Спать не хотелось.

"Буду стоять и смотреть", - решила Светлана.

В конце коридора, над туалетами, светилась тусклая маломощная лампочка - не маяк, от которого следует держаться в стороне, а, наоборот, последний огонь притяжения, костер, обещающий тело и пищу, да напротив ординаторской горели еще две красные лампы: над складом с медикаментами и над кабинетом старшей сестры - у неё в сейфе хранились наркотики. Этот красный свет свидетельствовал - сигнализация включена, и Светлана подумала, что где-то через расстояние, в ином помещении, возможно даже в космическом корабле, плывущем по облакам, на пульте горит такой же красный огонек-светлячок, и кто-то за ним непременно наблюдает. Непременно! Внимательно. Не отрывая глаз. Поддерживая связь! Да, да, между ними, заключенными здесь, в безвестности и забвении, и остальным миром. Не позволяя никому исчезнуть бесследно.

Бум! Наверху упало что-то тяжелое.

Она вздрогнула и, выйдя из транса, вернулась в реальное время, и посмотрев по сторонам, выхватила из висевшего вокруг полумрака светлые пятна, и подумала не к месту: "Красные фонари. К недоброму".

Она услышала, как немного поодаль от неё захлопнулась дверь. Девушки вышли из "сестринской" и, о чем-то переговариваясь вполголоса, направились в противоположный конец коридора.

В оперблок, предположила Светлана и не ошиблась.

Она продолжала неподвижно стоять, вжавшись в стену, что была выкрашена в голубой прохладный цвет, посередине длинного больничного коридора - пустынного в эти ночные часы.

Она расслышала, как на лестнице затихли шаги - она осталась одна.

Неожиданно ей пришла в голову новая мысль, и Светлана, еще раз оглянувшись и снова убедившись - никого, двери в палаты закрыты, направилась в другой конец коридора, к ординаторской.

Красный свет, мерцающий там, поманил, соблазнил.

"Не заперта", - обрадовалась Светлана. Повернув ручку и потянув её на себя, она с негромким скрипом отворила дверь.


Кататимность.

Вот когда она смирилась со смертью - наступила пора, когда её мысли всё плотнее стали концентрироваться вокруг этого волнующего этапа жизни. Она вдруг... нет, конечно, не вдруг, а постепенно, думая об этом и не в силах противостоять присутствию одной и той же темы в своих мыслях... но, так или иначе - она постигла понятие конечности и законченности. Жизнь - кинолента, поняла она, или фильм закончится, или пленка оборвется, но сеанс обязательно завершится. Когда-нибудь.

Пугает неизвестность, пришла она к выводу, непредсказуемость момента смерти. Неизбежность? Пожалуй, нет. Представление о неизбежном надежно блокировано в нашем сознании. Наша психика странным образом сочетает в себе и веру в бессмертие души, и парадоксальное неверие в то, что тот миг, которого мы все неосознанно ждем всю свою жизнь - миг смерти, - когда-нибудь наступит. И этот внутренний агностицизм - вторая сторона влечения к смерти, того свойства человеческой породы, что зовется мортидо. Мы верим и не верим. Не хотим и желаем, скрывая для себя правду. И без такого защитного механизма, выработанного сознанием в процессе многомиллионолетней эволюции, человек - человек в широком понятии человечества - не выжил бы! Думать об одном - о том, что когда-нибудь: через минуту или час, через год или десятилетие, но Она обязательно настигнет... И жизнь оборвется. И - навсегда! Н-а-в-с-е-г-д-а. А бессмертия не существует! Разве с этим можно жить?

Вот люди и думают не о том: о деньгах, о еде, о погоде, о тех, кого любят и ненавидят, о работе, об одежде и опять - о деньгах, о том, что вот было бы здорово... Мы думаем о мелком, не о космическом. И живем как ни в чем не бывало! Едим, пьем, любим друг друга: мужчины женщин, женщины мужчин, мужчины мужчин: обманываем, воруем, деремся, убиваем, наслаждаемся. И мы - счастливы! Так да здравствуют наши мелкие, никчемные, убогие мыслишки о сущем, помогающие выжить. Не больше, но не меньше. Выжить!

И только непредвиденное - по-настоящему ужасно. Случайная смерть? Она обязана ввергать нас в бездну кошмара! А как же по-другому? Ведь каждый вздрагивает, расслышав легкий крадущийся шаг за спиною. И легенды о легкой смерти, подразумевающие смерть не легкую, а скорую, - есть легенды. Кто знает - какой запредельный ужас вспыхивает в сознании в последние мгновения? И стоит ли вся предыдущая жизнь - удачная, наполненная весельем и радостью, - этого последнего мига? Равноценны ли счастливо прожитая жизнь и внезапная, как молниеносный укус змеи, смерть? Не перечеркивает ли последняя всё? Смерть подготовленная - совсем другое дело. Когда готов и мыслями, и телом, и душой. Она приятна, как наркотик, как сон, когда устал и веки слипаются помимо воли и желания. "Уснуть и видеть сны. И знать, что этим обрываешь цепь сердечных мук и тысячи лишений, присущих телу, - это ли не цель? Желанная?" - так думал Гамлет? Так страшно или нет? Нет, если знать, что наступит, случится, сбудется, неминуемо произойдет... Те, кто знает, по обычаю, ими же заведенному, живут недолго, но с задранной головой. Без страха. А умирая - умирают. Потому что - жить или умирать выбирает каждый сам. Умереть - вот высший человеческий талант.

Она размышляла. Легче ей не становилось.


## Глава 36. "Кто в ночи зажигает свечи..."


2000-й. Начало сентября.

- Вы знаете, вы умираете, - этими словами он встретил Светлану, едва она появилась перед ним, а сестры, исполнившие свою работу, бесшумно исчезли.

"Словно ворона каркает", - подумала Светлана.

Она машинально огляделась. Просторное светлое помещение. В центре его - огромный полукруглый стол с местом для председательствующего за ним в виде глубокой овальной выемки, будто то море, а это бухта. Позади кресла, как уместный и респектабельный фон, книжный шкаф, заполненный специальной медицинской литературой. На полу - светло-серый ковер в тон стенам, а на них - одинокая картина: небо, звезды, молния, космос, и тоже - красивая, и часы. Вот пожалуй, только эти часы - большие, в ярко-желтом корпусе под золото, и - дешевые, смотрелись не вызывающе, не инородно, а убого. Это был кич, безвкусица.

Светлана отметила для себя все эти детали и промолчала - задумалась.

- Эй, вы меня слышите!


* * *


Она бежала. Теплые потоки воздуха ласкали её, гладили, а потом - обволакивали, окутывали, заворачивали в кокон. Ощущение было приятное - она помнит это отчетливо. И как она была одета - тоже помнит: на ней были свободные, спортивные трусы - как раз для бега; майка; кроссовки; лоб пересекала широкая шерстяная лента - и волосы, и пот не попадали ей в глаза. Тяжелые груди, не стесненные бюстгальтером, подпрыгивают в такт её шагов. Она бежит и замечает - они, будто отряд муравьев, идут в одном направлении... Ей - навстречу. А разминувшись с нею - оборачиваются.

Их - много. А становится - всё больше.

Она бежит. Бег доставляет удовольствие. Приятно чувствовать силу, что бродит в ней, что скрывается под туго натянутой и поблескивающей от пота кожей - силу, запас которой кажется неисчерпаемым. Она - бежит. Ради бега, ради самого процесса, наслаждаясь им, как наслаждаются солнцем, морской водой, теплым белым песком и запахами. Она все еще бежит. Их все больше и больше: громоздких, неуклюжих, непропорциональных.

Приходится пробираться сквозь толпу.

Впечатление о свободном полете - пропадает.

Вот кто-то схватил её за руку и дернул на себя, но, неудержимо двигаясь вперед, она вырвалась. Она успела посмотреть на напавшего на неё - ей показалось, она видела его раньше. Когда? На этой дороге! Да? Да! Несколькими минутами раньше - несколькими километрами позади.

Бег по кругу - стоить прибавить, решила Светлана.

Мускулистые ноги заработали быстрее, но - опять прикосновение.

И захват.

И рывок.

Словно столкнулась со стеной - широкая грудь, круглые, как уличные фонари, плечи, а в них обоих - упругая пружина. Её отбросило в сторону, повело, еще немного и...

Она подумала, что сейчас - упадет, и случится непоправимое - затопчут.

Скорость! Именно скорость помогла ей удержаться на ногах. Она с трудом, но сохранила равновесие и лишь пригнулась, будто специально заняла положение низкого старта, а потом, оттолкнувшись и в скачке, выпрямилась и побежала, воспользовавшись новым ускорением, еще стремительнее.

Сто метров и - подножка.

И в третий раз - чудо. Тренированное тело не позволило упасть.

Сволочи! Это - уж слишком, подумала она с остервенением.

Справа появилась новая дорога - разбитая грунтовка, заросшая сорняком. Куда выведет она?

"Неважно".

Толпа сомкнулась, превратившись в стену.

"Ах, неважно".

Серые пиджаки, бритые затылки, массивные подбородки. Монолит. Непробиваемый.

"Сворачиваю".

Она - свернула.

Вечер наступил незаметно.

Не вечер, не ночь, а просто плохая погода? Облака сгустились в тучи? Наступило солнечное затмение?

"Или лунное? Ах, нет, все-таки вечер, даже ночь - вон, выглянула луна, звезды - рыбки, мерцающие серебряными бочками в темноте широкого озера, заиграли, дразня".

И в самом деле, на небосводе появились луна, звезды - и стало светлее. Каждая звездочка, зажженная неведомо когда и кем, одна - не выделялась мощью своего свечения, даже напротив, её огонек был слаб, как у одинокой свечи, и незаметен сквозь пропасть неизмеримой удаленности, но, сгруппировавшись в мириады и раззвездившись в созвездия, они освещали Вселенную.

"...И не мучь меня, не отвечу,

Да я просто не знаю - кто,

Кто в ночи зажигает свечи,

Чтобы стало вокруг светло?

Маг-колдун? Чародей? Волшебник?

Непривеченый женщиной странник?

Казанова-изгой-пересмешник -

Или черта, или Бога избранник?

Иль подземный крот-лепрекон?

Кто по злату искру высекает:

Каждый всполох - протяжный стон", - вспомнился ей отрывок стихотворения. "Половина из них уже погасла, а свет - чужая душа, летит к нам", - подумала Светлана и прибавила. Открылось второе дыхание. Бежать стало легче. Бег снова стал приносить удовольствие.

Она заметила промелькнувшую тень, обгоняющую её, и тут же - расслышала шорох потревоженного кустарника. Заяц, лисица, волк? Конечно, не волк. Волка - не спутать. Большой. Откуда в городе дикие звери? Но, оглядевшись по сторонам, она поняла, что давно уже выбежала за город и бежит сейчас по полю, а колея, с которой начался второй этап её гона, давно затерялась в жирной траве.

"Куда я бегу? - эта мысль впервые пришла ей в голову, - не знаю, но теперь - лучше бежать. Бежать до конца. Пока хватит сил".

Широкий шаг, ритмичные движения согнутых в локтях рук, плечи опущены, чтобы не уставали, вздымается только грудная клетка - классический стиль.

Вдруг заболели болтающиеся из стороны в сторону груди, закололо в правом боку, заныло в пояснице, онемели икры.

"Устала, - равнодушно констатировала она, - остановлюсь - начать снова не смогу".

Последняя мысль была абсолютно верной, и, следуя своей интуиции, она опять, в который раз, прибавила и с удивлением признала, что чем быстрее она бежит по неровному ландшафту, изобиловавшему многочисленными кочками, ямками, - тем ей легче.

Она неслась, как спринтер, - будто уже видела в бледнеющих сумерках последней трети ночи свой финиш, будто была уверена - за финишной чертой её ожидает драгоценный приз.

Из-под ног выскакивали маленькие камушки и, пролетев расстояние в метр, падали в траву, а та - хлестала по щиколоткам, и это было не больно.

"А ведь была цель, ведь зачем-то я начала этот бесконечный кросс", - спросила она себя.

И снова мелькнула тень. На этот раз зверь был значительно больше. Она расслышала глухое рычание. Хищник был недоволен, почуяв человека. Или - показалось? Потому что прерывистый шум её собственного дыхания заглушал все прочие звуки. "Не показалось, - подумала она. - Это волк". Но не испугалась. "Но я обязана бояться, обязана, - передернула она карту. - Я же знаю - там волк, свирепый, опасный. Страх - моя эмоция! Куда он подевался - мой страх? Как выглядит? Ах, да, он - наша физиология: учащенное сердцебиение, пот. Я облита потом с ног - и до корней моих волос. И это есть страх? Что-то сродни жаркому дню, изнуряющему зноем? Ах, забыла, и дрожь. Дрожь, будто замерзла, будто в стужу. И это - страх и ужас? Нет? Нет! Потому что страх не окружает нас в ночи - в темноте, в тишине. Его нет снаружи и рядом. Он не касается нашего тела. Его нельзя подержать и взвесить на ладони. Это не среда обитания и не территория, огороженная колючей проволокой, через которую не перебраться. Страх - умозрительная категория. Страх внутри нас, да. Как тараканы, ползающие по извилинам нашего собственного мозга".

Начался подъем. Куда бежать - ей все равно. Свечение, забрезжившее откуда-то сверху, заставило её держаться того же направления. И снова изменилась техника бега: она наклонилась вперед - почти параллельно земле, и, с силой отталкиваясь стопами, выпрыгивала вверх в каждом новом шаге. Руками действовала не так слаженно и красиво - локти разбрасывала в стороны, при этом лопатки ходили под кожей, как велосипедные педали. Но, сорвав ритм, сбив дыхание, потратив слишком много сил, она одолела подъем!

Она очутилась на небольшой, но сравнительно ровной площадке.

В противоположную сторону начинался плавный спуск.

Теперь тот свет, что привлек её внимание, доносился снизу.

Да и тьма ночи уже сменилась утренними сумерками.

Тем временем, она приближалась к источнику зеленоватого света. Дом. Сад. Калитка, открытая настежь. Во всех окнах - свет. Да, он не голубой, а зеленый, почти изумрудный, необычный и потому - праздничный, и таинственный, и манящий.

Но что, почему? По мере её приближения - свет гаснет. Последовательно - в одном окне, в другом, в следующем. Кто-то в доме? Кто-то бродит из комнаты в комнату и щелкает выключателем - зачем? Да утро же! Ах! И окна превращаются в черные дыры. И погасло последнее. Теперь это бойницы, а дом - крепость. Но она уже миновала калитку и по узкой дорожке, пересекающей сад, подошла к крыльцу.

Перед нею - семь ступенек. И дверь в дом - мрачный, заброшенный. Он напоминает ей тюрьму. Да, что-то повеяло на нее, и она представила - там, внутри, темные подвалы, застенки и пустые камеры. Стены в них забрызганы кровью, а густые испарения, впитавшие в себя застоявшийся запах разложения, вперемешку с запахом человеческих испражнений, крови, гноя, - омерзительны.

Но вновь, как и тогда, когда она встретила на своей дороге хищника, она его не испытала: страха, ужаса.

"Не реально, - решила она. - Имитация. Фильм ужасов, снятый моим воображением: отрубленные головы и оторванные ноги, расчлененные тела - пресс-папье и синтетика; содранные скальпы - парики; разбитые глаза - осколки разрисованного стекла, а подвенечное платье, обагренное красным, отстирается от кетчупа".

Полутени - последы ночи последней бледно-голубой волной, пройдясь по контурам предметов, растаяли. Утро вступило в права. Окружающий ландшафт стал светлым и четким - воздух в нем был не просто прозрачен, но обладал какой-то особенной рефракцией - и до безумия пустынным. Пустынным по-лунному.

Самообладание едва не покинуло её. Ей не казалась странной ни сама ситуация - её одинокий пробег, ни этот одноэтажный дом - позабытая пирамида, возведенная руками ацтеков или майя, или иными - ныне не существующими племенами, но своеобразная, окружающая её сейчас, пустынность. Будто она - в ненаступившем времени. Или - в прошедшем, в том времени, что поглотило себя. Люди и животные, а вместе с ними и звуки, насыщавшие его некогда, давно умерли, оставив после себя только неодушевленное.

Она остановилась, но лишь на мгновение, а затем, решительно толкнув дверь, вошла.

Темно. Темнота - бурлила. Всплески били в лицо. Сразу же стало холодно. Светлана задрожала и, чтобы избавиться от дрожи, чтобы согреться - прошла вперед. Короткий и темный коридор закончился в просторном зале. Посередине - стол. Рядом - два стула. Высокие спинки, обитые голубым бархатом. Вычурные подлокотники и ножки, повторяющие стилем своих изгибов линии женской фигуры. Пожалуй, не стулья, а кресла. На столе - фрукты, бутылка вина, два кофейных прибора, кофейник.

Светлана дотронулась до блестящего металла - стенка кофейника оказалась теплой. Даже - горячей.

"Приготовлен только что! Странно".

Повинуясь жажде, она наполнила чашку - и густое облако кофейного аромата поплыло над столом. Голова закружилась. Чтобы не упасть, она присела.

Когда ощущение реальности к ней возвратилось, она поняла, что прошло довольно много времени.

Чашка была пуста. По её стенкам в причудливом эскизе размазана кофейная гуща. А фарфор уже остыл.

Она встала и пошла искать ванную и туалет. Это оказалось не сложно. Снаружи дом показался большим, а изнутри - обычная двухкомнатная квартира: спальня, коридор, следующая дверь - ванная комната.

В душ!

Теплая вода, холодная, теплая. Контраст взбодрил, сняв часть усталости, но как только она вышла - вся в капельках, в ручейках, непреодолимая сонливость навалилась на неё, и, едва войдя в спальню, она свалилась в постель и тотчас погрузилась в глубокий сон. Ей показалось - и это было её последнее впечатление, что чья-то рука коснулась соска её груди и мягко сдавила его между большим и указательным пальцами.

Тахикардия. Она знала, как называется эта бешеная сердечная лихорадка, этот неистовый бег, словно от преследователей. Но сейчас в его сумасшедшем ритме, которому положено обладать двухтактной повторяемостью, - присутствовало нарушение. Тук-тук, тук-тук, тук-тук... После каждого третьего двойного удара её сердце замирало, растягивая паузу, казалось бы, до невозможного, а потом - взрывалось: бум-мм - бум. И опять три раза: тук-тук, тук-тук, тук-тук. До, ре, ми... И подобие грома - Фа, фа-а-а.

Она повернулась на бок и, облокотившись на локоть, протянула руку к выключателю.

Приглушенный свет ночника, слабенький, не ярче огонька зажигалки, не вспыхнул, а словно выплыл из густого тумана, приблизился. Никого. Она - одна. Лежит в смятой постели, влажной от её же пота, поняла она.

Но ведь она отчетливо помнит мужское тело. Кто? Саша? Дима? Кто был рядом с нею в тот самый момент, когда волна забытья накатила на неё, и она, перестав сопротивляться, позволила подхватить себя спокойным водам. Кто? А потом, когда черная вода заструилась в белые дали, унося за собой её усталое тело. Кто? Она помнила жар чужого тела и крепкий запах, и кольцо сильных рук, властно обхвативших её, влекущих к себе, на себя. Она - помнила.

И вот теперь в момент её пробуждения - рядом никого.

- Саша, - негромко позвала Светлана. Никто не отозвался.

- Дима, - выдавила она из себя, почти уверенная, что это был не он. В ответ - полуночная тишина, всегда чересчур громкая.

Но не мог же он уйти, подумала она встревоженно, кто?

Она встала. Нагая. След, повторяющий движение скальпеля в руках хирурга, пересекал её грудную стенку и выделялся куда значительнее, чем нетронутая молочная железа. Прислушиваясь к своему телу, она что-то почувствовала внизу живота и осторожно, будто боясь испачкаться, провела там рукою. Пах, промежность и бедра - были влажными и липкими.

"С кем?"

Взглядом она обвела комнату. Тумбочка, что у изголовья кровати. Лампа-ночник. Рядом скомканный кусочек материи. Носовой платок? Да, платок, испачканный в крови. Чей платок? И чья на нем кровь? Она опять перевела взгляд на свое тело. Тщательно изучила рану - уже не рану, а рубец. Даже при тусклом желтушном освещении он зловеще отливал ярко-красным, но поврежден - не был. Ссадины на ногах, покрытые плотными коричневыми корками, не кровоточили. Еще раз она провела кистью по лобку и промежности - нет, ни из ануса, ни из влагалища, и, вообще, ни одного пореза, разрыва. А из носа? Тоже - нет. На платке чужая кровь? Выходит, да.

- Мало ли. Ничего не случилось, - произнесла она вслух. - Ложная тревога.

Фраза прозвучала неубедительно. Она не поверила ни смыслу её, ни своей собственной интонации.

Поискав глазами, что бы накинуть на себя, и не обнаружив ни халата, ни ночной рубашки, ни вещей, в которых Светлана пришла в этот загадочный дом, она сдернула с постели измятую простыню и завернулась в неё. Она обошла кровать и, прежде чем выйти из комнаты, обратила внимание на то, что на полу, перед дверью, лежит тонкая полоска света, падавшая туда не иначе как из ванной комнаты, расположенной слева по коридору, ведшего из спальни на кухню.

Три шажка - она у ванной.

Прислушалась и, не расслышав ни единого звука, прежде чем войти туда, постучала.

- Саша, у тебя все в порядке?

А вдруг - Дима? Нет, нет, конечно, Саша. Она вспомнила выражение Диминого лица, залитого лимфой, - брезгливую гримасу ненависти, которую он не сумел тогда скрыть, хотя и пробовал, пытался.

- Саша, ты не заснул, милый? - протянула она нараспев и опять постучала. Погромче.

Тахикардия. Она про неё почти забыла. Та напомнила о себе - бам-бам, бам-мм - бам! Удар молота в тишине задержанного дыхания. И опять - тишина. Дольше ждать она не в силах! Обеими руками она схватилась за ручку, повернула её влево и открыла дверь...

Никого!

- Уф-ф, - с облегчением выдохнула она.

Ванна - справа. Прямо напротив, над раковиной, большое - в полроста зеркало. Её отражение в зеркале - белый силуэт на черном фоне неосвещенного дверного проема. Горящие сумасшедшим блеском глаза, мокрые спутанные волосы, асимметричная грудной клетке, свесившаяся, давно потерявшая свой объем и упругость грудь, единственная. Она подпрыгивает в такт неровному дыханию, и кажется инородной... как и неровный, разноцветный - от бледно-белого до лилово-багрового рубец.

Её зеркальное отражение.

Она закрыла глаза. Открыла. Перевела взгляд вниз. На пол, покрытый голубым кафелем, и, прежде чем, забывая свой облик, уйти - облик, что пугает её и внушает отвращение, фокус её сузившихся зрачков задержался...

О, боже! Частота сердечных сокращений приобрела неисчисляемый характер.

Два пятна на кафельном полу. Две кляксы. В них чувствуется влага.

"Но не вода", - определила она.

Густая, тягучая. Чудилось, застывшая жидкость непременно сладкая - сладкая и липкая, как вишневый кисель. И все-таки характер и происхождение этих пятен не вызывали сомнений: ало-малиновые, глянцевые, яркие, будто облизанные - в центре и медно-бурые, матовые - по периферии, там, где влага в основном уже испарилась.

- О, боже! - прошептала Светлана. Как сомнамбула, она повернулась и вышла, закрыв за собою дверь.

Она стояла в полумраке коридора. В одну сторону - кухня. Из неё - дверь во вторую комнату. В другую сторону - спальня. Там она была, там спала. Была еще одна дверь - в туалет, но приступ начавшейся клаустрофобии лишил её физиологических потребностей. Она решила идти дальше. Рано или поздно ей придется выяснить, где Саша, почему он покинул её, чья в ванной кровь? Одни вопросы. Если она не попытается выяснить всё сейчас, то через час, два - просто умрет от неизвестности и страха.

Она сделала шаг. Первый. Босые ноги заскользили по свернувшейся крови и, ощутив - кровь-то действительно липкая, она... Взмахнула руками. Почувствовала в этот момент боль - острую, до звезд из глаз и - и она все-таки не удержалась - упала. Сначала - на копчик. Потом она ударилась спиной - разбила лопатки, как печать на конверт поставила. Затылком! Нокаут! Прямо перед глазами взорвался белый шар. Она потеряла сознание. Непрочно повязанная вокруг её бедер простыня - содралась, оставив её голой.

Очнулась. Но и это краткосрочное пребывание в прострации, вне ощущения времени - потребовало мучительных раздумий: где она, кто... что, когда, зачем? Будто сок ядовитого цветка белены пропитал, насытил собою вещество её мозга, деформировал её разум, усыпил и разрушил, если не целое, то - часть; исказил впечатление, что производил на неё Мир.

Она лежала на чем-то жестком - то ли на дереве, то ли на камне. Ей было тесно - с обеих сторон на неё давили стены, казалось, - горы, уходящие своими вершинами в поднебесье... И неудобно. Вокруг царил полумрак - она различала лишь контуры своего тела. И, это она знала точно, и это и было самое страшное - она была перепачкана кровью.

Вязкая липкая каша - полусвернувшаяся кровь. Едкий, специфический запах. Щелочной.

"Нашумела!"

Предстояло подняться - тяжкий труд, требующий мобилизации всех сил, участия всех мышечных групп.

Она перевернулась на живот - еще больше вымазалась.

О том, чтобы укрыть свое голое тело, - не вспомнила.

О том, как выглядят её потуги со стороны, - не подумала.

Она сосредоточилась на одном - как ей подняться. Поставив кисти рук на ширину плеч и согнув руки в локтях, перенеся на них часть своего веса, она подтянула колени к груди и, расставив ягодицы, бедра и ступни в стороны, создав тем самым оптимальное пространство для опоры, - отжалась от пола на вытянутые руки!

"Хорошо!"

Теперь предстояло самое тяжелое: оторвать свое тело, опирающееся на четыре точки, перенести его на две, разогнуть колени и, уравновесив центр тяжести, встать в полный рост - вот, собственно, и все, что предстояло.

Она так и поступила! Качнувшись два раза вперед, сконцентрировав усилия, резко оттолкнувшись от пола и послав корпус назад и, одномоментно, оторвав колени, для чего дополнительно сократила мышцы спины, она двинулась своим телом вверх изо всех сил. Ей - удалось! Некоторое время она просто постояла. Так, чтобы отдышаться: безвольно, бессильно опустив руки вдоль туловища, чувствуя лишь брезгливость по отношению к своему же испачканному телу, покрытому липким раствором, начинающим подсыхать. Но вскоре она поняла, что успокоилась, и решила: теперь можно двигаться дальше. И, осторожно ступая и не заботясь более о том, чтобы переступить через кровавые брызги, а только о том - чтобы не поскользнуться и не упасть еще раз, она пошла.

"Ага! Дверь! Дверь в кухню. Она - стеклянная. Точнее, застекленная. Но стекло - не прозрачное: оно с волнистой темно-коричневого цвета поверхностью, и заглянуть через него нельзя".

Но можно поступить по-другому. Дверь не заперта, даже не закрыта, а лишь едва приведена к косяку. Между нею и косяком - щель, через которую вполне удобно заглянуть в кухню.

"Кажется, там пусто. Пусто? И в самом деле?"

Вздох разочарования, означающий и облегчение, и надежду - в который раз.

Не задерживаясь, она миновала кухню: не глядя на разноцветный, неуместно-яркий линолеум, потому что не хотела снова натыкаться на красные лужи; на стол - на нем могла стоять перевернутая вверх дном чашка, чья; не заглядывая в кухонную мойку - ведь там, наверняка, те же следы красного: кто-то вымыл окровавленные руки. Она прошла мимо. Она предпочла всего этого не заметить.

Снова темный коридор - о-о-о, все здесь - знакомо, всё вокруг - дежа вю.

Не отрывая подошву стопы от пола, сантиметров на тридцать вперед. Теперь - другой ногой, левой. Еще шаг, еще усилие, еще. Еще тридцать сантиметров - мера длины: локоть.

Звук! Она услышала звук. Повторится ли он? Или - нет? Она всхлипнула и подумала - что же она услышала секунду назад? Возможно, свой плач. Нет - звук повторился. Хруст скомканной бумаги.

Её неподвижность сменилась судорогами - её затрясло: сначала бедра и руки, потом подбородок и щеки и, наконец, её правое веко забились в нервном тике.

А звук возник и растаял в третий раз.

Она поняла - дрожь унять не удастся и, обеими руками опираясь о стены, расставив их крестом распятия, пошла - теперь быстро, семеня... Три, четыре, пять - она вошла во вторую комнату.

Журнальный столик рядом с громоздким неуклюжим диваном. На нем - пакет. Плотная коричневая бумага. У противоположной стены на широкой, как пень, тумбе - телевизор с потухшим покрытым пылью экраном и видеомагнитофон. Вдоль стен - книжные полки. Несколько фотографий на свободной площади бледно-сиреневых обоев. На полу - ковер. В занавешенное окно едва просачиваются лучики начинающейся зари и все предметы, да и вся комната в целом - погружены в сиреневый полумрак. Следов крови - не видно. И ничего необычного не бросается в глаза.

"Но и Саши нет как нет".

Она подошла к дивану и присела.

"Что в пакете? Любопытно. Что-то большое".

Она взяла его в руки, и плотная лощеная бумага отозвалась тем самым характерным хрустом, что она слышала несколько секунд назад.

"Что же там? Оружие? Пистолет, револьвер?"

Иррациональная мысль. Откуда она появилась? Из каких тайников?

"Нет, пожалуй, он все-таки не достаточно тяжел. Деньги?"

Такая же невероятная, навеянная подсознанием.

"Тогда их должно быть много! Очень много. Да. Но все-таки... деньги? Маловероятно".

И, не заглянув, она полезла туда...

В пакете лежало что-то теплое и, на ощупь, не страшное. Зажав этот предмет в руке, она - потянула...

Истошно закричав, Светлана инстинктивно попыталась отбросить от себя то, что сейчас держала в руке, но пальцы, сведенные судорогой, будто скованные наручниками, не хотели разжиматься - она держала человеческую кисть. Отрубленную. И, так и не сумев избавиться от страшной находки, она потеряла сознание.

Две кисти, сведенные рукопожатием, легли ей на живот.

И только когда её тело и мышцы расслабились, крючки длинных пальцев распустились - будто разом разорвались сухожилия, связки, сосуды, и замок разомкнулся.

Но чужая обескровленная ладонь осталась на месте. На ней.

Её перевозбужденный мозг, немного отдохнув, снова стал способен воспринимать реальность.

Вставать на этот раз не пришлось. Она полулежала на мягкой спинке просторного дивана. Она приподнялась, усаживаясь поудобнее. И, выполнив это машинально - так, как обычно в момент пробуждения мы протираем глаза: не задумываясь, неловко, по-детски, она ощутила, что часть человеческого тела - чужого, не принадлежащая ей, - зашевелилась: скатилась по склону её живота и застряла во впадине между ног. Пальцы ушли куда-то вглубь, а культя с торчавшими из нее осколками костей, лохмотьями размозженных мышц, обрывками сухожилий, выделяющихся белым на общем кроваво-красном, сосудами с зияющими просветами, что будто гнезда ласточек на обрывистом глинистом берегу, - смотрела вверх. Тонкие и длинные пальцы. Указательной палец, принадлежащий мертвой кисти, дотронулся до её клитора - красного набухшего ростка коралла и, как заводной механический инструмент, завибрировал там, рассылая по нервам-проводам тысячи импульсов. И тысячи горячих наэлектризованных стрел, тысячи стеклянных, нет, бриллиантовых иголок пронзили её тело, каждую клеточку в нем.

- Нет! Не надо! - закричала Светлана.

Сердце - перегревшийся мотор на четвертом такте - тук-тук, тук-тук, тук-тук, ту-у... вытянув паузу до глухого молчания - остановилось. Она умерла.


## Глава 37. Воскрешение второе


Сердце не билось секунд двадцать пять. Оно накапливало энергию, утилизируя для этого остатки кислорода, что еще циркулировали у неё в крови. И вот долгожданное: бам-бам-бам! И следом: тук-ту, тук-ту, тук-тук! Ритм восстановился! Смерть, пройдя первую ступень своего развития, заработав первый титул: "Клиническая" (остановка, что посередине непрерывного перетопа: тук-ту-тук-ту) - отступила.

Светлана закричала, но собственного крика не услышала, хотя явственно почувствовала, как растягиваются её губы, трепещет и бьется о нёбо язык, и звук, рвущийся из нутра, из гортани-туннеля, где шлагбаумом - голосовые связки, изливается изо рта. Но до ушей он не долетал. Будто их залили воском. Она закрыла глаза и сказала себе, что все, происходящее с нею сейчас, не может быть правдой, не может быть реальностью. Все - сон. Видение. Галлюцинация. Причуда фантазии, удобренной наркотиком. И, следовательно, ничто не принесет ей вреда. Она сказала себе: это мираж, порождение больного воображения и страха. А когда она открыла глаза, то увидела перед собою искаженное злобой, но хорошо знакомое Сашино лицо.

В следующее мгновение он ударил её. Культей. Кисти у него не было.

Удар получился чересчур коротким и потому - не достаточно мощным.

Но, тем не менее, он не потряс её. Она почувствовала, как две костяшки, торчавшие из предплечья - эти белесоватые шашечки, раздельно коснулись её лица, а гниль разлагающихся тканей испачкала ей кожу.

Она - плюнула.

Тогда, здоровой рукой, он схватил её за горло, и его сильные пальцы, к касанию которых она привыкла, железными тисками сдавили ей горло...

Он смотрел ей в глаза, и она видела - то, что он делает в эти мгновения с нею, доставляет ему удовольствие. Сладострастная улыбка ползла от щеки к щеке, деля лицо надвое. Прорезался звук. Она услышала его хихиканье, скорее, ехидное, чем зловещее, свой хрип и - и Сашины контуры стали расплываться, растворяться, будто на полотно, выписанное маслом, плеснули кислотой: неузнаваемо изменились черты, превратившись сначала в карикатуру, а потом... С воздушного шара смыли нарисованную на нем рожицу, и его лицо превратилось в белесоватый круг, и тот - внезапно лопнул, разметав вокруг себя брызги липкой, холодной жидкости. Они оросили ей грудь, шею, щеки и лоб, едва не попав в широко раскрытые глаза. Её передернуло от отвращения. Что происходит? Тук-ту, тук-ту, тук-ту, бам-бам. Тут вновь возникла кисть, исчезнувшая было одновременно с тревожным образом, и, ожившая, как видно, в своем личном перевоплощении - она привычно впилась в плечо и затрясла её ослабевшее тело из стороны в сторону и - уж совсем неожиданно - прокричала ей прямо в ухо: - Да очнись ты! Что с тобою? Света!

Светлана открыла глаза. Лицо Украинки, склонившейся над нею...

Украинка яростно трясла её за левое плечо и орала: - Очнись!

В её напряженном взгляде читался неподдельный испуг. Из-за её спины выглядывали и другие обитатели Светланиной палаты. И они все были встревожены.

- Ух ты, пришла в себя. Ну, ты даешь, Светка, ну, и напугала ты нас, дура, дурочка, родная, как ты? - неподдельно обрадовавшись, не ожидая ответов, а, видно, только для того, чтобы разрядить свою внутреннюю напряженность, дать выход своему страху, своим эмоциям и переживаниям: застрочила Украинка, - Ты... Ты... Ты... Ты нас напугала!

- Что случилось? - спросила Светлана, все еще недопонимая.

Она уже успела оглядеться. Палата? Та же. Вечная подруга Украинка - время их госпитализации совпадало до странности - сидит рядом. Её соседки? Представительницы класса заболевших, осознающие свою классовую принадлежность лишь наполовину, - Светлана и не знает их толком.

- Тише ты! Что случилось?

- Во дает! - апеллировала Украинка к присутствующим. - Что случилось? Это я тебя спрашиваю: что случилось? Блин! Это ты орала, плакала, звала Сашу. А потом... А потом... - она, и в самом деле, никак не могла успокоиться, - а потом, - повторила она в третий раз, - ты перестала дышать. И твое сердце перестало биться. Точно! Я не шучу. Я - слушала. Ты - умерла.

- Ну, а дальше? - хладнокровно поинтересовалась Светлана, словно речь шла не о ней.

- Ты - умерла, - крикнула Украинка. - Умерла! Серьезно. По-настоящему. Навсегда.

Последнее слово она прошептала и сама перепугалась сказанного.

"Сон да не сон, - подумала Светлана. - Что же произошло в моем зазеркалье? Кровь, простыни в крови. Кто-то, и в самом деле, умер?"

Недавнее сновидение. Оно уже потеряло свою выпуклость, свои реалистические краски, достоверность, оно неуклонно превращалось в смутные обрывки воспоминаний - в химеры, искаженные в изломах кривых зеркал, отражающих пережитое и важное, но еще помнилось... Она точно помнила, что в том кошмарном сне Михаила не было. "А почему?", - подумала она. "А потому, - ответила она себе, - что его нет в моих воспоминаниях, в моем подсознании. Он - в настоящем! Коротком, стремительном, ярком, как полет!"

- Успокойся. Конечно, я не умерла. Ты - не врач, да? А я чувствую себя хорошо. Помоги мне встать, и - пойдем-ка покурим.

Когда они вышли из палаты, где они обе были старожилами, Светлана добавила: - И выпьем.

Украинка не возражала, а только вздохнула.

До лестницы, что расположена со стороны черного хода - там находилась полуофициальная курилка, они дошли молча.

"Дурные сны, - думала Светлана. - Ах, сны - не считаются. Поскорее позабуду и - все! Не помнить сны - и будто бы их и не было вовсе. И все-таки - были. Как преступление, что совершаешь в беспамятстве, но твоя жертва - вот она, и с перерезанным горлом, и отвечать - придется. Ах, наши сны, порождение нашего разума, а преступление - собственных рук. А сны, что позабылись, - планета, что открыли еще до меня. Планета на окраине Космоса. Её не видно, но она есть, и слышно, как дышит. Ах, сны - те же призраки. Хочешь - верь, хочешь - нет. И всегда страшно".

"Какая гадость - и наша жизнь, и наша смерть", - думала её спутница.


## Глава 38. Монолог. Обычное утро


"Я проснулась от боли. Это было привычно. И сразу же - обрадовалась. В этот раз я не запомнила свой сон. Или ничто не приснилось? Сон, что кружит в неуправляемом вихре наши сокровенные тайны, выплескивая их порою через край - край нашего разума и общепринятых условностей, питая ими огонь желания, алчности, страсти, - в этот раз обошел меня стороною. Солнечный свет уже пробился к нам в палату через неплотные газетные страницы, мелко, будто бисером, испещренные черными буковками, - те, выстроившись по вертикалям, давно стали загадочными пиктограммами, смысл и значение которых мне познать уже не суждено. Потому что я скоро умру. Сейчас, в пять часов утра двадцать первого сентября - посередине "бабьего лета", я осознаю этот факт столь ясно и четко, что, пожалуй, не могу подобрать сравнение - наверное, кристально ясно. Со вчерашнего дня, вчерашнего. А, значит, сегодня - день принятия решения. А газетные листки висят на окнах вместо штор - убого, но мне все равно. Решение? Я еще подумаю о нем. А пока - о насущном. Терпеть до инъекции - полтора часа, никак не меньше. Ох-х! Следует набраться сил и, между прочим, сходить в туалет. Пока там никого. Пока не собралась очередь. Да, очередь в сортир, чтобы опорожнить себя. Самая позорная, унизительная очередь на свете! Надо встать и дойти до туалета, а на обратном пути попросить сестру, чтобы уколола. Ах, несбыточная надежда, иллюзия. Укол положен в восемь. Вызвать дежурного доктора? Тоже абсурдная мысль. Требуется веская причина, обоснованная и обусловленная... чем? А тем самым - приближением собственного конца. Лучше буду ждать! Терпеть! Ой, как болит позвоночник. Естественно, ведь у меня метастазы, множественные метастазы в кости. Метастаз звучит красиво и легко рифмуется. Метастаз - унитаз, метастаз - раз, метастаз - час, метастаз - отказ. Родионов сказал, я в любой час могу сломать позвоночник. Да и правое бедро в придачу. Где-то там тоже поселился, притаился, как кот за печкой, этот самый, самый страшный м-е-т-а-с-т-а-з. Метастаз! Гордо звучит. Что же еще? О чем поразмышлять напоследок, чтобы отвлечься от этой назойливой, надоедливой боли. О мужиках? Стоит ли? Они больше ко мне не приходят. Ни Дима, ни Саша. Разве только во сне? Сашу я не видела с того дня, когда сама зашла к нам в офис. (Все по привычке "к нам", а пора бы - отвыкнуть). Помню ту сцену, что устроила тогда. Пожалуй, мне - стыдно. Но ведь и он вел себя как сволочь: денег пожалел. Ах, приятно быть честным - сказать, что подумал, не затаив, а потом - затушить сигарету, раздавить её большим пальцем как червя. Приятно "рубить" без обиняков. В лицо. В глаза. Эх, правда-матка, еть её! Но лучше бы солгал. Наобещал бы! Иногда необходимо говорить неправду. Я лгала всем мужчинам, которых любила. Или - не любила? Уже не имеет значения. Положить Ему на плечи руки, и грудью прижаться к Его груди, забыв обо всем на свете, - о том, что слезы смыли тушь, а нос распух, как свекла, зная, что ему - все равно, что для него я и так - прекрасная, пленительная - всего этого больше не будет, все это - еще раз не испытать. А, ладно. Зато я была неплохой женой. Да, несмотря на мои измены? Ах, лучше - увлечения. В любом случае, неплохой! Я была опытной и расчетливой женой, умеющей сглаживать углы, и неравнодушной любовницей - умелой, красивой, послушной. И меня губили не гордость, не вольнолюбивый нрав и не мои амбиции. Нет. Всего этого не было и в помине. Меня губила ирония. Именно её плоды - этой необузданной фурии, я собираю в одиночестве. Умру теперь, как собака, нет, как свинья. В общественном сортире. Въеду в вечность верхом на унитазе. Ой, вспомнила, надо подняться и дойти. А то будет поздно! Со всех точек зрения. Осторожно, Светочка, осторожно. Вот так: одна нога, вторая. Уже - села. Сейчас ухвачусь за грядушку и встану. Ну, пошла. Почему, черт возьми, в коридоре так темно? Я устала двигаться и жить в темноте. Устала. Как я устала! И какие они здесь длиннющие, зловещие... больничные коридоры. Как давят своею несоизмеримостью к больному человеческому телу. Боже мой, мне страшно идти. Боже, какая ерунда, но мне страшно. Не могу! Возвращаюсь! Вот моя кровать. Что означает такое поведение? Только одно. Я - согласна. Слышишь, ублюдок, я согласна!"


## Глава 39.

После согласия. И до


- Ну, дружок, и ладненько. Умница, Светлана Борисовна. По коньячку? Как в прошлый раз? - роль доброго, суетящегося и сюсюкающего дядюшки не подходила ему так же, как и роль профессионала-врача, профессионала-убийцы.

"Дурачок, мелкий, злой человечишка, прогибающийся под гнетом неразрешимых комплексов, - подумала Светлана и сказала, - не откажусь. Наливайте".

Он щедро плеснул две порции коньяку. И протянул ей наполненный бокал - она и он посмотрели друг на друга. Она, уставшая думать и анализировать, лишь слегка мазанула из-под своих отяжелевших век - чужие мысли и дела перестали её волновать. Он, напротив, пристально всмотрелся в выражение её лица и, видимо, увидел на нем то, что ожидал.

- Неплохой коньячок, - протянул он, нейтральной фразой ломая затянувшуюся паузу.

- Хороший, не забудьте обеспечить, - бесцветным голосом отозвалась Светлана.

- А как же? Договорились.

- А вы не отравите меня потом?

- Ха-ха! Рассмешили, дружочек, - и, будто продолжая без паузы - начав с полуфразы, произнесенной ранее - несколько дней назад, он сказал, - в сущности - все очень просто. Вам предстоит выстрелить.

- Убить?

- Убить, да.

Казалось, что шокирующее предложение не произвело на неё впечатление. И он подумал, да, как раз то, что мне и надо, именно та кондиция: "Ах, какой я все-таки умный".

- Суть задания уловила, - произнесла она спокойно.

- Просьбы! Просьбы. О чем вы, душечка, говорите? Задание! Хм. Вы не на службе, дружочек.

- Ах, бросьте. Расскажите лучше - где, как, кого.

- А не все ли равно? Зачем знать загодя? Потребуется - я вам объясню. Не волнуйтесь - всё, действительно, просто, не вру. До примитивизма. До первобытности. В кино, в книжках - сложно. А в реальной жизни, к сожалению, нет. Почему - к сожалению? Потому что - скучно. Потому что - для дураков. А я причисляю себя - и вас, разумеется, и вас - к умным. И вот - нам некуда податься. Некуда приложить ум, способности, некуда направить искрометный поток фантазии, чем наградила нас природа, и умение, и свои восхитительные мозги... Вы? Умрете. А я? Не знаю... Буду скучать".

- Когда? Ждать долго - вы знаете, я не могу.

Она замолчала. Он тоже не спешил с ответом. Оба маленькими глоточками пили коньяк. Она вспомнила воскресную ночь...


* * *


Она вошла в ординаторскую. На ощупь нашла выключатель, и длинная трубка-лампа "дневного света" вспыхнула синим неоном, осветив просторную комнату. Обстановка скудная: три стола, составленные вместе, - в центре; вдоль стен - два десятка стульев; несвежие обои; раковина болотного цвета; клочок махрового полотенца над нею, чудом задержавшийся на шляпке крохотного гвоздика, вбитого между плитками зеленого - в тон - кафеля. И ощущение беспорядка.

Нет, не беспорядка, а присутствия наспех, на скорую руку, в суете, будто все те, кто здесь бывал, всегда и постоянно спешили. Прибегали и выбегали, не утруждая себя тем, чтобы поправить, поднять, переложить; не обращая внимания на скомканные листы бумаги на полу и на пепел на подоконнике, подумала Светлана.

Письменные столы, заваленные бумагой. Истории болезней. Они напоминали самиздат шестидесятых. Они лежали в неровных стопках. Или отдельно. Или накрыв друг друга, пряча и прячась. Или врезавшись одна в другую в попытке смять, разорвать, поглотить. Исписанные нервным почерком листы - как залежавшийся снег: грязный, подтаявший. Рентгенологические снимки - черные оконные проемы. Они пугали своими очерченными, острыми, как лезвия, краями. Картонные папки, распираемые изнутри, не выдерживающие своего внутреннего давления - желудки, требующие отрыжки газов, распухшие и неровные по корешкам, клеенные и переклеенные, как истрепанные телефонные книги, лежали тут же.

Она подумала: "Я не разберусь".

Но раскрытая папка, к которой она наудачу протянула руку и на которую упал её взгляд, имела объявление - на клочке засаленного пластыря, что был приклеен в верхнем правом углу, была четко выведена фамилия - Родионов.

"В ней истории болезней тех больных, которых "ведет" сам Родионов", - догадалась Светлана.

Её история оказалась второй. Она не была ни распухшей, ни тонкой, ни слишком потертой, ни новой - она была средней.

То ли дрожь пробежала по телу, то ли что-то сжалось внутри и внизу её живота, заставляя "натянуться" все остальные органы, то ли просто заколотилось сердце: застучало, выводя морзянку, чаще, чаще - она не осталась равнодушной, беря в руки этот документ.

Адреналин - спазм сосудов - подъем давления. Она - вздрогнула, почувствовав резкую боль у виска.

Открыв историю болезни, она наткнулась на рентгенологический снимок.

"Такое фото - да в семейный альбом!" - усмехнулась она, беря в руки черный четырехугольник в белых просветах и поднимая его к свету...

"Это - позвоночник, - пришла она к выводу. - Вытянутые в цепь неровные параллелограммы. Каждый - маленькая крепость. А это что? (Внизу снимка и по его бокам были видны два белых паруса). Облака? (Это были крылья подвздошных костей, но она, естественно, этого не знала). Ладно, пропустим... От верхних позвонков, будто сабли в арсенале, это - ребра. Какие они тоненькие и прозрачные, наверное, их легко поломать. И что же здесь у меня плохого?" - подумала она только, как и увидела: тело одного из позвонков было разрушено, смято, пробито, будто выстрелом. - "Стоило присмотреться - ясно и дилетанту, - пробормотала Светлана себе под нос, и подумала с горькой иронией, - крепость не выдержала осады, взяли её приступом".

И в самом деле, по позвонку будто ударили молотом, проломив, раздавив, расплющив тонкую костяную пластину, ограничивающую его сверху.

"Но не болит", - удивилась она.

Листая историю болезни, она присела и, когда перевернула последнюю страницу и посмотрела на часы, поняла - она провела в ординаторской около получаса.

"А ведь зашла-то на пять минут. Ох, слава Богу, никто не заглянул".

Она вложила снимок в историю, а историю - в папку.

"Все как было? Ой, о чем я? Сам черт не разберется в эдаком-то бардаке. Смешно".

И не рассмеялась.

И, не забыв потушить свет, вышла.

И дверь промолчала, не выдав её.


- Я - болею, у меня болит горло, - жаловалась она когда-то маме.

- Давай померим температуру, - говорила ей мать.

- Но ведь градусник - не лечит, - возражала она.

- Зато мы будем знать, какая у тебя температура.

Она прочла свою историю и теперь знала. Стало лучше?

- Извини, Света, что я настояла, теперь - поспи, - голос матери раздался совсем близко.

- Да, мама, ты права.

Мать умерла шесть лет назад.


* * *


- Я долго ждать не буду, - повторила она настойчиво.

- И не придется. Днями, все случится днями. Да, определенно, днями.

- А нельзя ли, - Светлана набрала в себя побольше воздуха и выпалила, - в палату люкс - сегодня? Сейчас. Я же согласилась. Мне кошмары снятся, - пожаловалась она зачем-то.

- Если кошмар недостаточно жуток, чтобы проснуться, чтобы заставить вас вскочить, вибрируя дрожью - значит ваш образ жизни и ваше состояние нашло в нем свое соответствие; значит там и оставайтесь. И будьте счастливы! Пожалуй, что... - она подумала, он скажет "да", но после непродолжительной паузы он сказал, - нет.


* * *


На следующий день, в послеобеденное время, когда утомленные, измученные болезнью и терапией пациенты честно пытаются реализовать свое право на сон, пусть короткий и нервный, пусть, он снова вызвал её.

- Вы индюк - напыщенный, самодовольный, - воскликнула Светлана (она плохо спала ночь, в тот момент, когда сестра потеребила её за плечо - только-только задремала). - Вам все можно? Вы кто - президент, кумир толпы, идол, которому поклоняются. Вы - лекаришка, неполноценный продукт человеческого соития. Ах, мне все сильнее хочется вас убить! Застрелить, задушить, замучить. Знаю, не удастся, но об этом я буду жалеть до конца своей жизни. Зачем меня сюда притащили? Или вы передумали - я переезжаю в новую палату?

- Нет.

- Убью вас!

- Ха-ха! Польщен. Но убить вам придется не меня. Догадываетесь кого? Нет? Терехова, - произнеся фамилию, он с любопытством принялся наблюдать за её реакцией.

Светлана замолчала.

"Высохла", - подумал Сиропов.

Глаза - стали пустыней, где на рассвете скудная ночная роса, едва только первые лучи жаркого африканского солнца коснутся её прозрачных капель, испаряется.

Неужели это то самое, что он не однажды наблюдал у агонизирующих. Пустота. Преждевременно как-то, подумал Сиропов.

- Почему я? Потому что я знаю его? - спросила она, заканчивая вздохом течение продолжительной паузы, - потому что была его любовницей? Хотите еще раз унизить меня; растоптать, выкрутить и выжать мою души, как грязную половую тряпку? Вы ошиблись. Мне уже нельзя сделать больно.

- Светла-ана Борисовна, - протянул он с укоризной в голосе. - Опять вы о высоком. Я же прагматик, Светлана Борисовна. И мотивы моего выбора в пользу вашего участия - рационалистичны. Чистый бизнес, и - все. Рассудите сами!

Он говорил размеренно, иногда - подчеркивая выражением смысл слов, будто он, учитель, втолковывает, вдалбливает бестолковому ученику банальную истину.

- Вы - знакомы. Факт. Если органы таки-выйдут на вас - убийство на почве ревности! Согласны? Это - мотив! Не придерешься. А вы - умираете. Процесс этот сам по себе есть состояние аффекта. Как? Что? Где взяли оружие? Об этих и других пустячках и раздумывать не станут. Мотив - главное. Дело раскрыто! И закрыто. Вас уже нет. Вы, ради Бога, простите меня за то, что я каждый раз повторяю: умираете... умрете... умерли. Не обращайте внимания. Но - вот первый повод обратиться к вам! Второй такой: вам легче осуществить эту, назовем её... - он задумался на несколько секунд, а затем, словно обрадовавшись верно найденному слову, на подъеме продолжил, - акцию! Потому что он вас, а вы его, как вы сами упомянули, знаете.

- Что еще?

- Самое важное. Ваша порядочность, ваш ум. Вы всё выполните как следует. Как надо. И вы понимаете - если не вы, значит кто-то другой, третий, десятый, но исход - один. Понимаете?

- Да, конечно.

- Кстати, мне только что пришла в голову мысль. А ведь и Александру будет приятнее, если это сделаете вы. Воспоминания и всё такое. Ну? Достаточно ли аргументов, чтобы выбрать вас? - он снова опустил руку в карман и достал сигареты.

- Предостаточно, - она ждала, пока он закуривал, а потом, поймав взгляд его серых холодных глаз, посаженных слишком глубоко и близко, и оттого - по-рыбьему неприятных, смотря в них не отрываясь, не моргая, повторила, - как я хотела бы убить вас.

Вышколенные молчаливые сестры появились внезапно.


Светлана еще сутки провела в общей палате.

Несмотря на бесповоротно принятое решение, её продолжало беспокоить... что? Яркий белый свет. Нестерпимый. Он вспыхивал у неё за радужкой - прямо на сетчатке, в переплетении капилляров, как в проводах, ослепляя её. А медленно вращающийся бур примитивно высверливал посередине её груди отверстие - глубокое, как вулканический кратер. Совесть? Боль?

Её физическое состояние продолжало ухудшаться. Даже в эти сутки - с двадцать второго на двадцать третье. Её беспрерывно рвало. Она не вставала, обессиленная судорогами и спазмами, выворачивающими её желудок наизнанку, будто грязный носок. И утром, то есть через день после решающего разговора, а еще точнее - через тридцать шесть часов, она искренне сомневалась, способна ли она выполнить то, что пообещала в обмен на легкую смерть.


* * *


Двадцать третьего, прямо с утра, зарядил дождь. И все шел и шел. Его влага разбавляла слезы. Капельки воды, скатываясь по щекам и попадая в полуоткрытые губы, не казались ни солеными, ни горькими. По вкусу они напоминали обычную воду. Но пить ей не хотелось. Она утолила жажду.


Часть 7. Основная линия расследования


## Глава 40. Звук, удар


Следить за Пятаком было просто до скуки. Он приезжал в больницу приблизительно в одно и то же время, аккуратно пристраивал свою "вектру" на стоянке и курил, и только потом выбирался из машины. Пройдясь вдоль больничного корпуса, он возвращался к двухэтажному зданию поликлиники и, встав под её вывеской - "Поликлиническое отделение Волгогорской клинической региональной онкологической больницы N1", как под часами, выкуривал здесь еще одну сигарету и уж затем, смешавшись с толпой страждущих, исчезал в недрах лечебного учреждения.

Чем он занимался внутри, с какой целью плутал по больничным переходам и лестничным маршам, бродил по отделениям, заглядывая в кабинеты и процедурные, Ас не знал и знать не хотел. Его, по большому счету, беспокоила лишь одна-единственная вероятность - вероятность того, что Пятак ненароком столкнется с пациенткой Эрбеле.

До двадцать третьего сентября этого не произошло. С этого дня начался новый отсчет.


24 сентября.

Сирена взревела, и Пятак обернулся.

Ревела сирена. В этом звуке сливаются и плач, и крик, и стон, и отчаяние металла, когда он - под воздействием другой силы, гораздо более значительной - скручивается в ломкий осенний лист.

"Включившаяся сигнализация? Нет, тот, кто мне нужен, работает тихо, - подумал Пятак с мрачным удовлетворением и снова мысленно вернулся к тому, чего хотелось не знать вовсе. - Сашку убили, - эта мысль вонзалась в мозг снова и снова, сверлила, жгла (словно пуля - в лоб, словно с размаха ударили топором и раскололи череп надвое, да так и оставили жить). - Уби-или".

Он раскрыл технологию угонов. Он догадался "как". Как похищался ключ и дистанционное управление, отключающее сигнализацию, - потому-то всегда было тихо. Как всё возвращалось на место. Методом исключения он сузил круг возможных сообщников грабителя, подразумевая, что они обязательно должны быть среди сотрудников больницы, а затем вычислил его. Оказалось, что только один врач имел такую возможность, и определенно был на это способен, и последнее представлялось Пятаку немаловажным аргументом в его выводах. Не было вещественных доказательств? В них не было необходимости - потому что была уверенность.

Пятак еще не знал, кто - непосредственный исполнитель, а кто - мозг, один ли это человек или несколько, но был убежден - он обязательно это выяснит. Вот только время подстегивало.

"В конце концов, - подумал Пятак, избавленный от сантиментов по отношению к Бабенко, - можно вытрясти эту информацию из доктора".

И он был готов "поработать" с ним жестко, но не сейчас.

"Рано, буду наблюдать еще пару дней. От силы - пять, не хочется спугнуть, - сказал он сам себе, - или все бросить? Друг и заказчик - мертв".

Что-то промелькнуло перед его глазами, заслонило свет, словно в ответ.

"Нет, - решил он, - доведу дело до конца. В память о дружбе, о тех нескольких встречах... А еще потому, что работа практически выполнена".

Звук над территорией больничного двора кружил и кружил, собирая рассыпавшийся с оборванной нити жемчуг. Он обернулся...

Под тяжелый бетонный козырек, что висел над приемным покоем, не шуточно угрожая раздавить его, вкатила "скорая" - белый "Соболь" с красным крестом над ветровым стеклом.

Два дюжих санитара резво выскочили из машины, распахнули заднюю дверь, взялись за носилки - с них раздался глухой стон.

- Эй, сдай задом. На нас, - крикнул один из них, обращаясь к водителю.

Снова заработал только что заглушенный двигатель. Коричневое облако вырвалось из выхлопной трубы. Машина медленно, будто не охотно, тронулась в указанном направлении.

Прижавшись к холодной кирпичной стене, Пятак, пропуская двигающийся фургон мимо себя, застыл. Ему показалось, что за машиной, вслед за уходящими по направлению к больничному зданию санитарами, мелькнула тень. И еще одна. Лишняя. Чересчур быстрая.

А потом взревела сирена, и он обернулся.

Машинально.

Он успел подумать, что...

В тот же миг кастет сильно и упруго опустился ему на шею - в область седьмого позвонка.

И еще прежде, чем Пятак потерял сознание, его головной мозг утратил связь со спинным, и все части его тела превратились в бездействующие, расхлябанные, как у марионетки, словно Некто одним движением ножниц пересек все невидимые нити, что управляли куклой, заставляя её прыгать, бегать, танцевать, драться.

Его ноги подогнулись, и он, не проронив ни звука, опустился на землю и внезапно и по необъяснимой причине заснул.

Да, удар был нанесен аккуратно. Даже виртуозно. Он не сломал позвоночник, но, разбив и размозжив сотни сосудов различного калибра: от мельчайших капилляров до тех, в чей просвет легко ввести спичку, нарушил кровоснабжение тысячей нервных волокон и - в результате и разом - оборвал поток импульсов и сигналов, что струились по ним, собираясь в главном русле - в спинном мозге, и вызвал временный паралич.

А тень? Продолжая двигаться так же стремительно, она проскользнула, пролетела - обогнула машину, мусорный ящик, что на углу, и скрылась из виду.

Через сорок секунд тронулась "скорая". Исполнив свой долг, она освободила сцену, изменив декорацию.

Началась следующая мизансцена: неподвижное тело, лежавшее ничком. Оно, будто из вежливости, уступало дорогу - прижималось к стене тесно-тесно.

Через две минуты Пятак очнулся.

"Выжить, - мелькнула первая мысль, - вот единственная логика белой пустыни и вечной мерзлоты".

Потому что Пятак, и в самом деле, перестал чувствовать свое тело, будто всемирный холод сковал его члены. Зато теперь Пятак знал, Он - Ас, тот, кто ударил его. Специалист. Профессионал.

Звук улетел к облакам, отметившись в последнюю секунду неприличным улюлюканьем, и Ас почувствовал себя виноватым. Ведь это он ради своих корыстных и меркантильных целей нарушил тишину и идиллию больницы, а больницы он любил. А вот сейчас приходилось делать вид, что этот бьющий по ушам звук - то визгливый, то гулкий, то низкий, а потом - высокий, ему безразличен.


## Глава 41. Мир - яйцо?


Мир казался отполированным. Как яйцо. И таким же неуклюжим - переваливающимся, если его раскрутить по оси. Приноровившись, на этот мир было удобно взглянуть сбоку и, присмотревшись, поймать в нем свое отражение. Мир был новым и язык в обиходе этого сотворенного недавно мира был несовершенным. Он был доступен только тем, кто населял эту новую вселенную. Двоим. Мальчику и девочке.

Язык был прост и сложен одновременно. Прост и примитивен по механизму образования новых слов. Когда в них появлялась нужда. Эмпирически найденная точка отсчета - любая буква, определяла его - она становилась его шифром, кодом. К ней присоединялись последующие. Он был сложен в силу непредсказуемости возникавших звукосочетаний, да и отсутствия устоявшихся правил - последние перманентно менялись... как и настроение их носителей - брата и сестры. В языке отсутствовали глаголы. Их роль выполняли кивок головы, опущенные веки, улыбка, вздернутый подбородок и прикосновение к запястью. Этого было достаточно. В нем присутствовали понятия, обозначающие чувства, бушевавшие в их детских душах, аналогов которым не оказалось в словаре взрослом. Привязанность, любовь, дружба - эти термины лишь бледно передавали тот дух единения и слияния и ту логику взаимоотношений, что существовали в детских умах, - объяснить и поведать свои мысли и тайны, понять и принять обратную связь от одного и к одному - единственному, родному, любимому.

Язык, возникший спонтанно, оставался устным - и потому был велик и уникален. В некотором роде он был тождественен музыке.

Тридцать лет назад... Он не утратил в себе ощущения детства, но сейчас, вспоминая о прошлом на расстоянии своей грусти и полуразрушенной веры в прекрасное, на расстоянии времени, которое в каждом течет по-разному: с неодинаковой скоростью и по другому руслу, на расстоянии своей личной и уникальной "антропологии-тупиковой-ветви", он задавался вопросом, а не было ли наркотического воздействия на их неокрепший разум, его и его сестры? Не дышали ли они алкалоидами неизвестных растений и цветов (как индейцы забытых племен, давно исчезнувшие, не оставившие о себе и следа, кроме неясного впечатления в памяти человечества о чем-то позабытом). Или молоко матери - она кормила их обоих до трех лет - было тем самым наркотиком?

Мама умерла. Давно. Приблизительно тогда же он расстался с сестрой. Она была старше на два года и в тот год как раз закончила институт. Изредка они виделись.


* * *


25 сентября.

- Ты? На похороны? Убили? - с каждым словом степень удивления и фальшивого сопереживания в его голосе возрастала.

- Не ерничай. Не притворяйся.

- Бывает. Убийство в наш век приобрело статус события повседневного, - сказал он другим тоном, даже устало.

И она подумала, что ему стало неловко.

- И ты знаешь, это - естественно.

- Что же тут естественного, - она опять рассердилась.

- Умирать насильственной смертью от руки, когтей, зубов сильного. Сильнейшего! Это - естественно, - в его интонации послышались нотки насмешливые, саркастические.

И она отругала себя за то, что ошиблась: "Дура я, разве ему бывает стыдно?"

- В этом есть нечто неоспоримое. Признак живой природы. Ведь смерть обеспечивает не только продолжение жизни, но и её развитие: преобразование слабого вида - в жизнеспособный, а жизнестойкий - в доминирующий! Смерть, как ни по-сумасшедшему это звучит, ставит во главу начало здоровое, а не больное. Ты читала Дарвина? Естественный отбор. Эволюция. Ветер... Бабочки с короткими крыльями и прочее, прочее.

- Кроме Дарвина, был Гитлер. Думаю, ты повторяешься.

- Сравнила! Ты не права! Гитлер! Он слишком о многом беспокоился и не имел на это никакого права. Он не был эгоистом. А человек - существо индивидуальное, идеализирующее свое я. Я! Я - единственный архитектор своего Парфенона, где среди колонн и тени прошлого, и призраки будущего, еще не рожденного, наравне. В моей философии ни единой точки соприкосновения с той гнусной идеологией обожествления коллектива-нации. Не улыбайся! Убеждения - мой оплот.

- Мудрость, рождающая порок, есть эшафот мудреца.

- Порок - порождение высокомерия и алчности? Порок - всего лишь сравнение, вылупившееся из яйца безмолвия в самом начале начал. В раннем обществе понятие порочности отсутствовало вовсе. У античных греков представления о нем были иные.

- Однако, порок - предтеча преступления. А преступники - люди несчастливые.

- Не согласен. Если твой друг, лечащий врач или адвокат, или просто знакомый, в сердцах пырнул ножичком свою жену, будь уверен, он знал, что делает. Он, вероятно, счастлив, просто от того, что решился, и хоть раз в своей жизни сделал то, чего ему так хотелось. Не вини его, не осуждай, но и не жалей, возможно, его поступок достоин восхищения. Впрочем, равно как и наказания.

- Скорее, так поступит твой друг.

- У меня их нет.

- Порок, порог... Преступление, переступить... Фундамент преступности, как социального феномена, это...

- Незавершенность! - не дал он ей закончить её мысль. - Преступление обладает качеством незаконченности. Преступление "уже совершенное", как составная часть большего, обуславливает новое: Дориан Грей, Макбет, Ричард, Сула, Чикатило и иже. Каждое следующее - "происходит" легче. Убийство приводит к убийству. За ними, чтобы скрыть их следы, следует третье. А потом - череда. До мании преследования. До непереборимого желания. И наступает момент, когда "это" становится образом жизни и - парадоксально - перестает травить душу. Помнишь, у Оскара Уайльда? Подлость. Растление. Насилие. Убийство. Изображение на портрете - воплощение души юноши-преступника - становится омерзительнее, гаже, отвратительнее. А разве молодая девушка, влюбленная в него, растоптанная им, походя брошенная в бездну, в ад, - разве её судьба не есть категория абсолютная? Вот в чем кроется ошибка Уайльда! В допущении сравнения. Грей стал еще хуже. Значит жизнь и бессмертная душа той, самой первой, была не лучшей и не равной другим. А погубить худшую? Допустимо! - Федор едва заметно улыбнулся. - Чистая логика. Никакой порочности. Тебе нравится такая мораль?

Она отрицательно покачала головой: - Нет, не очень. Мне кажется, ты рассуждаешь как больной. Надоел.

- Понял. Тогда послушай историю. Два бандита... - начал он.

- Ах, не рассказывай мне! Не желаю ничего знать, - сразу же оборвала его Нина. Она всплеснула руками и отодвинула ладонями все невидимые шорохи, исходившие от него, - от злого духа-искусителя, оттолкнула от себя весь рой недобрых знаков и символов, тенью парящих над ним.

- Как хочешь. Но ты-то - как? - спросил он дружелюбно, даже нежно.

Федор привстал и потянулся к ней, чтобы обнять её и поцеловать. Но Нина отстранилась: - Вот, еду хоронить своего друга. Грустно.

- Не расстраивайся. Посмотри на эту процедуру с другой стороны, - произнес он, постаравшись, чтобы это прозвучало весело и бодро.

- Из могилы? - мрачно пошутила она.

Он рассмеялся: - От праздничного стола. Я, например, люблю похороны. Они веселее, чем дни рождения, что уже само по себе - положительная черта. Каждый раз в собственный день рождения констатируешь, что прожил год, и день твоей смерти приблизился ровно на год. Истина, не требующая доказательства и обсуждения. И это - печально. А когда мы хороним... Всегда кого-то другого, обрати на этот факт внимание, мы с радостью осознаем, что сами-то живы! Он ушел, мы - живы! Нина, просто будь эгоистичной, и ты легко сообразишь, насколько приятны похороны и почему тоскливы дни рождения. А потеря? Я думаю, у нас у всех хватит сил пережить потерю привычки.

- Брось! Твое презрение к смерти всего лишь боязнь посмотреть ей прямо в лицо. Как черная повязка на глаза осужденного.

- Ну зачем ты обижаешь меня. Вот если бы умирали не все, а только некоторые - умирать было бы крайне досадно! И поэтому, я думаю, человечество в целом никогда не допустит выборочного бессмертия. Даже относительного. Даже частичного. С использованием технологий клонирования и замены органов. Нет, не допустит. Можно спать спокойно, бессмертием нас не обойдут.

- Да, вот еще что, - сменила тему Нина, - забери-ка.

Она открыла сумочку, достала небольшой сверток и положила его на стол. Предмет, находящийся внутри, неожиданно для своего небольшого размера громко стукнул по полированной поверхности.

- Что это?

- Подарок.

- Тот самый? - спросил он с легким удивлением. - Не пригодился?

- Да, тот самый. Как раз на день моего рождения - на праздник, который ты не любишь. Вспомнил?

- Уверена, что это тебе никогда не потребуется? С целью самообороны? Да мало ли что. Непредвиденные обстоятельства. Оставь. Кроме того, красивая вещица, - начал он уговаривать её.

- Нет! Теперь - уверена! Забери.

- Ладно, - согласился. Федор. Он развернул сверток.

Парабеллум поблескивал никелем и казался украшением, брелоком - чем угодно, но только не смертоносным оружием.

Он небрежно повертел его в руках.

Прикоснувшись к нему, он почувствовал, как пробежала искра. Сначала - по металлу. Потом - пронзив кожу сотнями игл диаметром в ангстрем - по нервам его и сухожилиям. Будто молекулы, заключенные в кристаллическую решетку, колеблющиеся, вибрирующие там, набрав вдруг невиданную силу и мощь, вырвались из неё и, попав ударной волной своего взрыва в резонанс с энергетическими волнами Федора, донесли до его сознания представление о том, что случилось. В этот момент Федор отчетливо почувствовал тогдашнее Нинино возбуждение, сжимающее её до комка, до гранулы, и напряжение, готовое взорвать её тело в один миг. В одно мгновение он пропустил через себя все её чувства и понял главное - она из него стреляла! Совсем недавно.

"В кого, милая моя сестренка, в кого, а?" - он не спросил.

Он опустил парабеллум в боковой карман своего модного пиджака и улыбнулся. Небрежным жестом он подхватил шляпу: - На похороны? Удачно повеселиться!

"Неужели я все-таки выстрелила?" - подумала Нина, когда Мансов вышел, оставив её в одиночестве. И суеверный страх, питаемый уверенностью в том, что она правильно угадала мысли своего брата, вдруг охватил её. "Он ведь не ошибается. Никогда. Что же вы со мной делаете? Ты, Федор, ты, Светлана, ты, Саша, ты, Клинкин, вы, звери-скоты без лиц, вы - все".

Озноб. Она передернула плечами, но избавиться от внезапного возникшего ощущения холода не удалось. Мороз пробрался под белье, поскреб своим ледяным гребнем по груди, по животу, по бедрам, по пояснице, сдирая кожу, превращая кровь, что стремительно текла по венам и артериям в густую, вязкую, застывающую массу.

"Холодно, мне холодно, как холодно!"

Она вспомнила, как позавчера стояла у окна.


Сквозь шум дождя она услышала, как сначала заглох двигатель, а потом захлопнулась дверь автомобиля.

Она уже в плаще и туфлях.

Она вышла на улицу. В тот момент она и в самом деле не заметила женскую фигуру, неподвижно стоявшую под деревом. Окружающее вообще воспринималось ею мельком, далеким фоном, серым и расплывчатым. Её взгляд и вся её внутренняя сосредоточенность акцентировались на одном человеке - он шел ей навстречу.

Она вышла на середину тротуара, встала прямо напротив него и, держа пистолет обеими руками, медленно, как видела в кино, подняла его, и когда прицел совместился с его грудью...

Он обернулся и посмотрел назад.

Её, Светлану, она увидела в последнюю секунду и...

Нина вспомнила, как нажала на курок.

"Так, значит, это я? Я убила его? Да, убила. Холодно, как мне холодно, как... Как всем".


Второй план.

## Глава 18. Сиамские близнецы


Федор нервничал и непонятно почему. То ли встреча с Ниной нарушила его всегдашнее спокойствие, то ли погода - осенняя, что всегда будила в нем нечто... Он и сам не мог бы объяснить что. Будто опухоль мозга начинала вдруг расти в его черепе, питаемая воспоминаниями.


19 июня.

Они пришли на пять минут раньше назначенного времени.

"Пусть, - решил Федор, этот промах не будет стоить им нечего, и вполголоса пригласил обоих: - Проходите, ребята".

Два человека одного роста и телосложения сделали шаг... Не в ногу, конечно же, нет, просто одновременно. Одинаково. Синхронно. И на миг слились в один силуэт.

"Как сиамские близнецы - обладатели общей на двоих клоаки", - успел подумать Федор.

Но вот что удивительно - это силуэт даже не стал больше, шире, объемнее - вот чему не переставал удивляться Федор на протяжении тех восьми лет, в течение которых он знал этих людей. Знал? Знал достаточно, чтобы больше не хотеть их знать. И запах, конечно. Тот запах, что они приносили в его дом. Запах зверей, рыскающих по городским трущобам. Он состоял из обычного крепкого мужского пота и второго ...неопределяемого компонента. В том смешивались запах блевотины и крови, запах немытого тела женщины, использованной сотню раз, запах больной слизи, отхарканной из распадающихся легких больных туберкулезом, запах человеческого дерьма и дерьма животных - это была вонь дикого кровожадного чудовища. Она сопровождала их, как запах серы, - самого Дьявола в те дни, когда он поднимается из преисподни на Землю, чтобы нанести визит избранным.

Федор не помнил, как их звали, и еще раз повторил: - Что же вы стоите на пороге? Проходите.

Он повернулся к ним спиной и направился к противоположной стене. Там на широкой мраморной доске, ограничивающей сверху амбразуру камина, неровными рядами стояли бутылки - разнообразных форм и объемов. Они загораживали собою небольшой сейф, чья передняя панель была выполнена под красный кирпич, такой же, из которого была сложена печь.

Не оборачиваясь, он спросил: - Выполнили?

- Да, патрон, - ответили оба.

Он знал, они в очередной раз обескуражены роскошью его апартаментов, и что им не нравится ни жара, царившая тут, ни закрытое пространство помещения без окон, ни аромат кожи и дерева, исходящий от мебели, стен, пола, аромат испарений, что сгустившимися клубами стелился над паркетом, достигал стен и поднимался вдоль них, под потолок, покрывая мимоходом многочисленные картины, что были развешаны вокруг, - одна над другой, легкой патиной. Им не нравился огонь, полыхающий за специальным экраном - словно и не в летний день, а в стужу. Он знал больше. Они - аскеты. Воспитанники системы. Они привыкли к жестким металлическим койкам и единообразию синих одеял, к деревянным табуретам и к общему сортиру, где приходится присаживаться на корточки, к подъему в шесть часов и к тому специфическому сленгу, на котором выражение правое плечо вперед - означает, что надо просто свернуть влево. Он знал еще больше. Его нынешний босс и их хозяин по прозвищу Кромвель поддерживает их в этом пристрастии к неудобствам. Он даже требует этого! Ведь он сам искренне презирает излишества. Ведь он тоже привык. А привычка, по сути, есть маленький предрассудок. Ах, полезно иметь предрассудки.

Да, впечатление о том, что они очутились в сауне, по прихоти чудака превращенной в зал для приемов старинного дворца, - мешало, вызывало чувство дискомфорта, нервировало, отвлекало.

- Молодцы. Знал, что не ошибся в вас.

Он догадывается, как они относятся к нему в глубине души, если таковая у них имеется.

- Старались, патрон, - с ухмылкой пробормотал тот, кто стоял справа.

А Федор уже наполнил бокалы...

- Ну, давайте же, - изобразив легкое нетерпение, сказал он.

- Вот, - тот, который стоял слева, протянул ему коричневый конверт, а в обмен оба получили по бокалу, щедро наполненному коньяком. Федор сразу же подал им и по второму. Во вторую руку. Тяжелого чешского хрусталя. В них был апельсиновый сок.

Так они и стояли перед ним. В правой руке каждый грел коньяк, а в левой держал запотевший стакан, и в потемневшей кисти тот - оранжевый, яркий - был как цель, как тот круг цвета охры, что пришит на арестантской робе заключенного-смертника в проекции сердца.

Так они и стояли. А он - напротив них, молча, не подавая пока знака, что пора...

А дальше Федор вспоминать не хотел.


## Глава 42. Следователь Яковлев


25 сентября.

Яковлеву не спалось. Голова раскалывалась от выпитой накануне вечером бутылки водки. Он ворочался с боку на бок и вспоминал унижения прошедшего дня, и злость, и ненависть кипели у него в душе, и стучали ему в сердце пеплом Клааса.

Рядом блаженно посапывала и похрюкивала во сне его жена. Она была похожа на птицу. Приоткрытый рот, небольшой и сильно скошенный к шее подбородок: то ли нижняя челюсть, то ли кадык. Нет, конечно, ни одна черта её лица отдельно не напоминала о пернатых: ни черные волоски над оттопыренной верхней губой, ни приплюснутый на самом кончике небольшой носик, ни разрез глаз, скорее азиатский, чем европейский, ни маленькие прижатые ушки, отмеченные розовыми мясистыми козелками, - но, сгруппировавшись вместе и превратившись из раздельных особенностей анатомии - в лицо, оно у девяти человек из десяти вызывало схожие ассоциации. "Птица. Похожа на птицу. Что-то неуловимо, но - птичье. Что-то кудахтающее". "Да она, вроде, молчит". "Ну и что? И все-таки! Что-то есть, не правда ли?" "На какую же птицу она похожа?" "Да черт её знает!" "На курицу?" "Нет". "На синицу?" "Конечно, нет". "На голубя, воробья, жаворонка? На нахохлившегося в зиму снегиря?" "Нет! Нет, нет, но..." "На что-то экзотическое? На пингвина, тукана, попугая?" "Нет! На птицу!"

Люба была первой женщиной Яковлева, и она же была первый объект его ненависти.


Ему исполнилось двадцать четыре. Он прекрасно осознавал тот факт, что здоровому мужчине, обладающему гетеронаправленным либидо, давно пора иметь нормальные физиологические отношения с женщинами, но то ли природная робость, то ли страх, возведенный в степень непреодолимого комплекса, произрастающий из представления о самом себе - о маленьком, толстом и некрасивом, и отдельно - о своем пенисе, затерянном в складках белого мяса, то ли иные, более глубинные причины, например, чересчур скорые эякуляции во время поллюций и сеансов онанизма (что тоже требовало и специальной терапии и пристального фрейдовского анализа), мешали ему построить отношения с особами противоположного пола. Тайком от родителей он продолжал застирывать испачканные простыни.

Вступить в половую связь и исполнить первый в жизни половой акт ему помог алкоголь, и, пожалуй, не та доза, что была выпита им, а то неимоверное количество водки, что вбухала в себя в один из незапамятных вечеров его будущая жена - однокурсница по юрфаку. Невысокая. Жилистая. Серенькая. С маленьким, некрасивым, но очень живым личиком, и бойкими, как тут же и выяснилось, руками и языком. Люба.

И теперь, как и в ночь своего первого полноценного коитуса, (разделенного на двоих), но через четыре года, он исполнял свои супружеские обязанности, напившись до состояния полузабытья. Тогда ему мерещилось, что её лицо расправляется - разглаживаются складки, морщинки, трещинки; под маской вожделения, натянутой на по-детски широкие скулы и лоснящейся яблочным пирогом, исчезает птичье выражение. Даже растительность на верхней губе - короткие черные усики, борьбой с которыми она категорически пренебрегала, представлялась менее отвратительной. А грудь, которая из полуоформившейся, подростковой, уже превратилась в две опавшие трубочки, набрав, по сути, совсем немного дополнительного веса, - такая грудь, что в очень специальной литературе называется тубовидной, приобретала некоторую сексапильность. Вдобавок, значительная алкогольная интоксикация сопровождалась анестезией некоторых частей его тела, что позволяло избегать ему преждевременного выброса спермы. (От чего он по-прежнему и хронически страдал. Феномен раздаивания , несмотря на годы супружества, не наступил). И все равно, во время доведенной до логического завершения эрекции, Яковлева не оставляло ощущение, что он опускает свой член в теплый кисель - именно это сравнение возникало у него в уме в тот момент, когда он сквозь пелену опьянения вдруг начинал осознавать происходящее. Вот он лежит на женском теле. Она - худая, узкокостная, смуглая. По обе стороны и куда-то в подмышки свисают распластанные груди. Его собственная голова - мимо её шеи, уткнулась во влажную подушку. Пух, что лезет из нее, поподает ему в рот, щекочет ноздри, мешает дышать. Его таз - (о, выпуклые белые ягодицы, они гораздо больше напоминают женские, чем у его партнерши) - двигается поступательными и толчковыми движениями, будто живет собственной жизнью. Подобное возвращение в реальность вызывало в нем такой приступ жгучей ненависти к той, что лежала под ним, к её некрасивому лицу, худощавому телу, а также - и к самому себе, что хотелось выпрямиться, положить обе руки ей на шею и давить, давить - до тех пор, пока распухший язык, словно кляп, не вывалится из проема посиневших губ, а лицо не станет черным.


Ему не спалось. Он перебирал в уме имеющиеся факты и аргументы, и интуитивно, но все более и более отчетливо чувствовал, что упустил что-то важное. Что-то промелькнувшее сначала в его поле зрения, а потом - ускользнувшее. Будто кто-то, заметив, что он подглядывает в окошко, опустил жалюзи. Кто? И что же он увидел? Разобраться не удавалось, раздражение росло.

А на пятый день с момента убийства Терехова по подозрению в его совершении был арестован Клинкин.


Произошло убийство. Как и всякое насилие, оно было темным и грязным. Из сумрака, что, как шлейф, следовал за ним, возник, словно вышел из-за угла, преследователь.


* * *


29 сентября.

- Я не знаю. Я всего лишь секретарь - маленький человек. Александр Петровича считал меня частью офиса. Вы понимаете, что я имею в виду?

- Не совсем.

- Как факс, например, как диктофон. Что-то вроде продвинутой офисной техники, реагирующей на голос", - она выражала мысли в прошедшем времени, подчеркивая тем самым, что она помнит о безвременной кончине своего шефа. Она была словоохотлива, говорила много, перескакивая с одного на другое, отвлекаясь, детализируя, но пока не сказала ничего нового. - Я была предметом неодушевленным. Как телефон, как стул. Понимаете?

- Понимаю, - Яковлев многозначительно кивнул. Её стремление доказать, что она - в неведении, все больше и больше убеждало его в том, что она - знает, определенно что-то знает.

Он допрашивал Зачальную во второй раз. Во время первого допроса, проведенного на следующий день после убийства Терехова, Ростислав Станиславович убедился в одном - Агнесса Серафимовна не имеет непосредственного отношения к убийству. Тогда и этот факт показался достаточным. Сегодня требовалась дополнительная информация.

- Отпустите меня, я устала, - жалобно сказала Агнесса Серафимовна, - пожалуйста, отпустите.

Яковлев и сам начал уставать, но отпускать Зачальную не собирался.

"Выпить чайку, взбодриться и не спеша поразмыслить - торопиться, в общем-то, некуда, и сформулировать вопрос - хитроумный вопрос, предрекающий правдивый ответ, столь же неотвратимо, как смена дня - ночи, не оставляющий выбора в силу внутренней "железной" логики".

Его рука легла на ручку чайника...

- Смеркалова, - произнесла Агнесса Серафимовна тихо. Неторопливый жест, что обещал за собою долгое, томительное чаепитие, стал для Зачальной последней каплей. - Смеркалова была его женщиной. Ну, вы понимаете?

Яковлев ухватился мгновенно.

- Вы хотите сказать, что Смеркалова Нина Владимировна состояла в интимной связи с Александром Петровичем Тереховым? - переиначил он её слова на язык протокола.

- Ну, да, в связи, - еще тише подтвердила Агнесса Серафимовна и подумала: "А вот про Светку я тебе не скажу, хоть лопни!"

- Вы подтверждаете это достоверно? - переспросил Яковлев и не уловил в своем вопросе изрядную толику тавтологического абсурда.

- Ну, да. Раз сказала, - с некоторым удивлением ответила Зачальная.

- Откуда Вы знаете?

Агнесса Серафимовна смешалась.

- Догадалась. Было видно, - после паузы неуверенно пробормотала она.

- Врете, дражайшая Агнесса Серафимовна, врете. А теперь говорите, пожалуйста, правду. Раз начали. Потому что теперь за ложь вам придется отвечать строго. Я постараюсь, чтобы было строго. А до правды я все равно докопаюсь. Так что - не вредите себе. Нет в этом резона, нет. Поняли меня? - он повысил голос, и Агнесса Серафимовна испугалась и вздрогнула.

- Факты. Факты! - потребовал Яковлев. - Где они встречались, при каких обстоятельствах? Сосредоточьтесь на том, чем вы можете подтвердить свое заявление. Э-э, пожалуй, сначала, расскажите. Напишете потом. Ясно?

- Я видела, - приступила к рассказу Зачальная...

Она вдруг ощутила, что одновременно с тем, как в душу к ней пробрался страх - послед яковлевских угроз, исчезло чувство усталости. Она даже почувствовала себя лучше, бодрее что ли, возбужденнее.

- Видела, как они занимались... Вы понимаете? Любовью.

- Подсматривали? Ну-ка! - удивился Яковлев и посмотрел на Агнессу Серафимовну по-иному.

"Да, - едва слышно согласилась Агнесса Серафимовна, - подсматривала. В комнате для гостей есть специальное окошечко. Гости иногда смотрели. Тоже.

- Вы как-то использовали ту информацию, что получали через это свое "окно в Европу?"

- Что значит использовала? Как? - не поняла Агнесса Серафимовна. - Что вы имеете в виду?

- Шантаж - вот, что я имею... Шантаж! Ведь так? Вы вели запись. Признайтесь!

- Какую запись?

Недоумение, появившееся у нее на лице, было неподдельным, и Яковлев поверил - причины, побуждающие Зачальную подглядывать, и, в самом деле, были иными, но всё-таки разъяснил: - Вы производили видеозапись? Вот о чем я говорю. Производили?

- Нет, что вы. Я же так. Просто. Не заставляйте меня пересказывать.

- Придется, Агнесса Серафимовна, придется.


Двумя часами позже Яковлев стоял перед запертой дверью. Он помнил этот дом, и этот подъезд, и эту лестничную площадку. За той дверь, что сейчас была расположена за его спиной, три года назад убили девушку.

"Как её звали? Вика? Нет, Вероника. Точно! Не позабыть и затребовать из архива то дело, - сделал он отметочку в своей памяти и обрадовался тому, что легко вспомнил её имя, - а в этой квартире живет Клинкин".

Яковлев допрашивал его тогда - два с половиной года назад, и не придал значения подмеченным странностям, и сейчас подумал, что ошибся: "Ведь те преступления, в которых отсутствуют корысть, чаще всего обусловлены теми психологическими качествами, что преобладают в психике преступника, и чем больше в его личности патологического - тем вероятнее, что он и есть преступник, а Клинкин - со странностями, ох, с какими! А теперь то давнишнее дело нашло отражение в новом! Совпадение? Более чем вероятно, и все-таки. Вот будет смешно, если убийцей и, в самом деле, окажется Клинкин, а мотивом - банальная ревность, - про себя усмехнулся Яковлев. - Да, этот мотив сбрасывать со счета нельзя. С первого дня я догадывался о том, что у Смеркаловой близкие, очень близкие отношения с Тереховым, - мысленно похвалил он себя, - а ревность и ненависть - повод к убийству; и теперь, после показаний Зачальной, я намерен разобраться во всем досконально. Да!"

И перед его мысленным взором на секунду выплыло лицо его собственной супруги.


Он стоял у двери и звонил.

Он пришел к ней домой, а не вызвал к себе.

"А, кстати, было бы естественнее вызвать", - поймал он себя на сомнениях - правильно ли он поступает сейчас. Но любопытство гложило его. Нина, носившая фамилию первого мужа, Смеркалова, - интересовала его. Как она живет? Как выглядит, если дома одна? Убрана ли постель? Не разбросано ли по квартире нижнее белье, и - какое оно? И сколько грязной посуды на кухне? Всё!

Не отрывая указательного пальца от кнопки звонка, он давил на неё долго, настойчиво, потому что явственно слышал из-за двери звуки, и они в своем сочетании, в сложении и перемножении друг на друга, неопровержимо доказывали - там, за неприметной и непримечательной дверью, люди. Они едят, волнуются, дышат, двигаются, действуют, спят, любят, живут. Люди! То есть - свидетели, подозреваемые, фигуранты. Значит - вперед!

- Открывайте! - Яковлев принялся стучать в дверь кулаком. И, наконец, его настойчивость и терпение были вознаграждены. Дверь открылась.

На пороге стоял тинэйджер лет пятнадцати. Он был пьян, не смущаясь того ни мало: торчащая в зубах сигарета; черная майка, небрежно заправленная в джинсы только для того, чтобы демонстрировать пряжку ремня, вопиющую в пространство словом Penny"s - эмблемой фирмы; молния ширинки, расстегнутая наполовину. Впрочем, неаккуратность в одежде ничего не значила.

Из-за его спины раздавался тот неясный шум, что и привлек внимание Ростислава Станиславовича: музыка и девичье повизгивание, и сопение, и похрюкивание, и постукивание. Гул возни и барахтанья.

Секунду, другую молчали оба. Затем парень, открывший дверь, опомнился и, не вынимая сигареты изо рта, бодро и насмешливо спросил: - Кого, блин, чувак, надо?

Яковлев же по-прежнему пребывал в растерянности. По его сведеньям, детей у Смеркаловой не было.

- Ну-у, - протянул он, прикидывая, с чего удобнее начать. - Мать твоя... Родители дома?

В ответ парень искренне расхохотался.

- Ну, блин, ты даешь. Чё, похоже, что они дома, чувак? - спросил он беззлобно и тут же стал взывать куда-то себе за спину, - Машка! Тут чувак пришел - решил, что предки с нами оттягиваются. Ха-ха-ха.

Постанывание неизвестной Машки, однозначное по своему характеру, наполненное колоритными кинематографическими фразами - "устойчивыми" выражениями, долетавшее до ушей Яковлева вместе с голосом Рики Мартина, не прервалось, однако.

- Да тебе, собственно, кто нужен, чувак? - повторил парень свой вопрос.

- Смеркалова Нина Владимировна, - ответил Яковлев.

- Ха-ха-ха! - имя вызвало новый взрыв веселого смеха.

Только отсмеявшись вдоволь (занимаясь этим процессом, он интенсивно разгибал и сгибал свое тело в пояснице и помахивал руками, будто отбивался от комаров и мух), паренек выдавил из себя: -Не-а. Такая здесь не живет. Наша квартира. Купили, чувак.

Но Яковлев его уже не слушал. Осторожно обойдя невменяемое в этот миг тело, он переступил порог и прошел в прихожую, а оттуда - в комнату.

"Телевизор, сервант, четыре книжные полки, под завязку забитые, диван, - огляделся Яковлев, - вазочки, статуэтки, литографии, фотографии в рамках".

По дивану проскользнула голая попка. Попка была небольшой, загорелой, мускулистой, и тут же укатилась куда-то за его спинку, оттуда возобновились звуки: - Ух-х-у-аыу. Ростислав Станиславович подумал, что такие он в своей жизни никогда не трогал. Он прислушался к бормотанию, доносящемуся из-за мебели, и хотя мешал фон - прерывистое придыхание и голос певца с кассеты, сумел разобрать слова: - Я же сказала - нет. Кто-то пришел. Нет - значит, нет! Значит - вынь!

Яковлев почувствовал, как у него возникает эрекция. Стараясь отвлечься, он еще раз обвел взглядом обстановку. Бардак контрастировал с благополучием: телевизор - японский, видеомагнитофон и музыкальный центр. Статуэтки и вазы, показавшиеся фаянсовыми, видимо, были фарфоровыми. Они были изящны и казались хрупкими. Ковер с пушистым ворсом, застилающий пол в комнате, - сам по себе ложе (чем, собственно и пользовалась сейчас пара: Машка и её безымянный партнер), тоже определенно недешевый. А на нем, как кровь на фате, - грязное пятно цвета "вермута-местного-разлива".

Внимание Яковлева привлекло фото, висевшее в рамке на стене: фотография счастливого семейства. В центре - улыбающийся мальчишка.

"Наверное, года на два моложе, чем сейчас, - прикинул Яковлев. - Лет тринадцати, - всмотрелся он в детское лицо. - По-детски обаятельная улыбка и белые зубы. Теперь зубы у него желтые", - злорадно подумал Ростислав Станиславович.

Он сразу же понял, что люди, обнимающие свое чадо за плечи, - не чета Смеркаловых. По крайней мере, женщина - не Нина, поправил он себя, давая скидку на то, что мужчина на фото совсем не обязан быть её нынешним мужем - доктором Клинкиным.

"А ведь я, и в самом деле, не туда попал, - подумал Яковлев меланхолично. - Смеркаловы жили здесь раньше? Нет, здесь жил Клинкин. Три года назад. И я был уверен, что они живут здесь, потому что запомнил адрес".

Только сейчас Яковлев сообразил - он не перепроверил адрес. Почему? Что-то помешало? Пожалуй, нет. С того момента, как он выяснил, что Клинкин и есть муж Смеркаловой, и вспомнил, где и когда они встречались ранее, он постоянно думал именно об этом доме, этой лестничной площадке и о той ванной комнате - месте преступления.

"Ой, какая глупость. Они продали или поменяли квартиру. И, вероятно, совсем недавно. Что предпринять? Как поступить? Сообщить о том, что здесь происходит, в "детскую" комнату или участковому, - размышлял Яковлев, - ведь родителей нет - подросток сказал правду".

А тот нахально дергал его за руку и, кривляясь и подмигивая, дыша перегаром и дымом сигареты, кричал ему в ухо: - Присоединяйся! Только за пузырем сбегай, чувак. Макс с Машкой скоро закончит, и ты, значит, следующий. Как раз в гастроном... ик, ик... обернешься. А то - Тоська в соседней комнате дрыхнет. Её поднимем враз. Как скажешь! Присоединяйся, а, не пожалеешь.

Вдруг Яковлев понял. Он замер, боясь отпустить... Боясь, что она выскользнет или растает, - эта пока нечеткая мысль.

Вот перед ним квартира, доставшаяся ватаге ребятишек. Они живут здесь и сейчас своею собственной жизнью, не похожей на жизнь взрослых. У них другая культура, другие привычки. И он понял, что насторожило его тогда - когда он осматривал жилище покойного Александра Петровича.

"Что? Книги! Дорогие альбомы со строгими репродукциями, и Флоренский, и Тютчев, и Блок, а рядом - Маринина, Незнанский, Дышев. Противоречие? Да! Картины на стенах, что как бы в противовес друг другу, в "пику", в знак протеста - разные, не сочетающиеся ни по стилю, ни по вкусу".

Мягкий пейзаж - он помнил его до сих пор, - осеннее озеро, отражающее в чистой голубоватой поверхности хмурящееся небо, и силуэт пролетающей птицы, и склоненные к нему ветви прибрежных деревьев с уже оскудевшей желто-багряной листвой - от Пушкина. И вторая - кувшин и рюмка: их непропорциональные, искаженные формы - пережженный сахар на плоском черном подносе. И женское нижнее белье: трусики, бюстгальтеры, пояса? Да! И даже немногие украшения, что были обнаружены в доме.

Вещей было немного, но они - доказывали.

"Доказывали ...что?" - спросил себя Яковлев.

И теперь, зная ответ, вопрос показался ему банальным - в квартире Терехова жили две разные женщины.

"Александр не был многоженцем. Он не вел тот холостяцкий образ жизни, когда женщины приходят и уходят, - продолжал анализировать внезапно открывшуюся ему истину Яковлев, - они жили у него последовательно: сначала - одна, потом - другая. И, по крайней мере, одна из них знала о существовании другой. Очевидно. Именно это знание в основе того бунта, что звучал в несочетании живописных работ. Как же он не догадался сразу! (О, истина, открывшаяся только что, - всегда прекрасна). И они обе оставили в доме то, что при обычных обстоятельствах женщина не позабыла б никогда: белье и украшения. Выходит, они обе исчезли из его жизни внезапно. Для второй таким неожиданным рубежом, обрывающим связь, стала его смерть. Убийство. А что для первой? Возможно, что умерла она? Нет. Маловероятно. Одной из них была Нина. Пришло время поискать вторую женщину, - решил Яковлев. - Или - первую. Снова допросить. Не просто допросить, а перетрясти... и эту шлюху Нину, и его секретаршу. Их - в первую очередь! Они должны знать".

Он вдруг вспомнил, как, стоя у мертвого тела и разглядывая рану, сам подумал, что убитый знал своего убийцу - ведь он даже повернулся к нему. К ней.

Яковлев очнулся. Ничего не изменилось. Он все еще стоял посредине комнаты. Подросток, чуть покачиваясь, стоял рядом и вопросительно смотрел на него, всерьез дожидаясь положительного ответа на заманчивое предложение - за бутылку трахнуть Машку, уже знакомую Яковлеву по промелькнувшему заду, или неизвестную Тоську, вероятно, того же несовершеннолетнего возраста. Или обеих последовательно. Или обеих одновременно. Из-за дивана доносились те же звуки. Судя по всему, до кульминации было далеко. Неизвестный Макс подходил к делу ответственно: не спешил, не халтурил. Но эрекция у Яковлева пропала, и он, ни слова не говоря, развернулся и пошел к выходу, оставив веселого хозяина в недоумении. (Впрочем, присоединившись к своим друзьям, заменив упомянутого, но никому не представленного Макса, паренек позабыл о странном визитере. Минут через пять).

Позабыл о них и Яковлев. Его мысли продолжали вертеться вокруг расследуемого дела. Терехов? Кто он? Нет, не кем работал, а как жил? Что и кого любил и ненавидел? С кем дружил? О чем мечтал? Пожалуй, в первый раз Яковлев подумал о нем не как о потерпевшем, убитом и похороненном, не как о жертве, а как о живом человеке, имеющем свой характер, свои пристрастия, свою точку зрения. Через несколько минут мыслительный процесс, подразумевающий сравнения, привел Яковлева к следующему персонажу. Он стал думать о себе. Его разум словно разделился на ярусы... Как корабль: светлые мысли - дорогие билеты: какой я умный, эрудированный. Билеты подешевле и мысли попроще - я много пью, но, в конце концов, я исполняю свою работу. И черные, из трюма. В трюм лучше не заглядывать. В корабельном трюме полно тех, кто скрывает свое настоящее лицо и свои прошлые дела-делишки, там воры и убийцы, насильники и проститутки, там те, кто убегает.

Да, каждый ярус думал о своем, но, как известно, во время гибели "Титаника", в тот страшный час, когда стихия... или точнее рок, что воплотился в ледяную глыбу - неуправляемый плот-айсберг, низверг обитателей корабля в бездну абсолютного холода и пылающего ада, пассажиры на нем перемешались: бедные и богатые, родовитые и безродные, злые и добрые. Как на карнавале!

И тем чувством, что ему приходилось скрывать на нижней палубе, был стыд: ведь он был толстый, и хотел похудеть, и не мог. Толстый относительно своего небольшого роста и своих слабых, без мускулатуры, рук и плеч (не той здоровой упругой полнотой, что характерна для бывших спортсменов: слой жира, набегающий мягкой теплой волной, покрывает мышцы все еще мощные, живые, наполненные кровью, способные к резкому сокращению, к ударному), толстый в абсолютном значение этого термина!.. Как маленький мальчик, страдающий от недостатка гормонов, - со складками и перетяжками, щеками, что висят по-бульдожьи, с грудью второго женского размера. Несуразная причина, но... Желание похудеть присутствовало в нем маниакально, оно высушивало его мозг, терзало его, изводило, преследовало, как рой пчел, чьи укусы смертельны. Настоящий комплекс неполноценности, думал об этом Яковлев, в те редкие минуты, когда ему удавалось настроиться критически.


Комплексы, комплексы. Подвигают и на подвиг, и на подлость, и преступление. Опасные убийцы - больные люди с ночным энурезом; лихие автогонщики - мальчуганы, напуганные в детстве ревом пылесосного моторчика, - вот что такое наши комплексы. А ваши? Появились внезапно? Или развились естественно - в результате супружества и воспитания детей?


* * *


9 октября.

Они только что закончили многочасовой и тяжелый допрос.

Допрашивал, разумеется, Яковлев. Зина старательно, стараясь не упустить и мельчайших деталей, протоколировала.

Допрос изрядно вымотал всех, принимавших в нем участие.

Допрашивали Клинкина. На данный день он был единственным задержанным по подозрению в убийстве гр.Терехова А.П.

К концу четвертого часа Николай Николаевич Клинкин, несмотря на то, что признаки психического расстройства стали проявляться у него все явственнее, отчетливо представлял, что, во-первых, он - не виноват, а во-вторых, сегодня его опять отправят в камеру. И доводы рассудка здравого, равно как и больного, никого не убедят.

Оказавшись в подобной ситуации впервые, он уже начинал осознавать - для того, чтобы хоть что-то доказать, ему придется приложить неимоверные усилия; машина, с которой он столкнулся, каток, под который он попал, - не щадит.

Иногда ему казалось, что он спит, и кошмар, что снится, - вот-вот и закончится. Иногда думалось, что он, помимо своей воли, играет в какой-то пьесе абсурда, что превратился он в марионетку, которой управляет то ли сам Беккет, то ли Дюрренматт.

О чем его спрашивают? В чем обвиняют? В любом случае он понесет наказание. Более того - он уже наказан. Да! Потому что пребывание в камере, пусть и предварительное, пусть на стадии следствия, но - есть заключение! Кошмар, пытка, наказание.

Пытка.

Алюминиевая кружка с остатками чужого чефира и слюны.

Проходя в камеру и не задерживаясь ни на секунду, заключенный - задержанный или арестованный - все равно, вынужден брать первую попавшуюся, не выбирая из десяти - пятнадцати одинаковых, что стоят на двух широких полках из неокрашенного дерева, что прибиты к стене у самого входа в бесконечный тюремный коридор; покидая камеру - ставить туда же. Миска с подсохшей коркой по краям - на неё ежедневно ложится новый слой, в своем роде - годичные кольца в древесных стволах, миска, которую моют, черпая ею же жидкую баланду, и - не иначе. Матрас без простыни со следами крови и нечистот. Переполненное ведро без ручки - вместо унитаза.

В этом попрании норм гигиены, конечно же, присутствует преступление, размышлял Клинкин, и административное и, наверное, уголовное. Это же ясно. Около половины задерживаемых - невиновные, и их временное содержание "под стражей" не может предусматривать риска для их здоровья: риска заболеть, отравиться, риска быть изнасилованным или избитым.

"И преступники имеют права. Их не приговаривают к членовредительству и болезням. К труду-"лесоповалу", к изоляции, недоеданию, холоду - да, но не к дизентерии, туберкулезу, тифу, педикулезу. А если болезни включены в процедуру наказания, что ж, это следует признать, объявить во всеуслышанье, и - выносить приговоры, не стесняясь: два года исправительных работ и кавернозный туберкулез - к исполнению; два года в колонии и дизентерия, гастрит, ревматизм - к исполнению", - мысли, приправленные специями - собственными растерянностью и страхом, мелькали сумбурно, суматошно и не позволяли Клинкину успокоиться.

Умозаключения, что должны были бы сложиться в цельную картину, перебивал вопросами Яковлев, не давая им сложиться, лишая их возможности приобрести отточенность и четкость. И все равно, несмотря на хаос, царивший у него в уме, многое он воспринимал адекватно. Он сравнивал свою теперешнюю жизнь - жизнь в течение последней долгой-предолгой недели с пружиной, что, растянувшись, вдруг потеряла свою жесткую упругость, перестала сокращаться и превратилась в проволоку, которая все еще разгибается, имея резерв своих неистраченных колец, но уже не возвращается в свою исходную компактную форму. И понимание сути всего того, что с ним происходило, - это болезненное понимание давило на виски холодным металлическим обручем, изнуряло и обессиливало.

- Уведите! - произнес, наконец, Яковлев.

Сосредоточиться не удавалось и ему. Убийство Терехова по-прежнему оставалось не раскрытым. Мотивы - неопределенными, а то, что Клинкин не имеет к нему отношения, Яковлев прекрасно знал.

- Оставим на время Клинкина, - решил Яковлев.

Он не знал еще, что Клинкин, оказавшись избранником судьбы, сыграет свою роль в расследовании - незначительную, но со словами, ассоциативную, мотивационную, что-то вроде той роли, что досталась отцу датского принца, - роль призрака, или просто - призрачную. Сыграет!


Второй план.

## Глава 19. О вазах


Высоко приподнявшись на взбитых подушках, Зина и Пятак полулежали в полумраке его спальни и, казалось, внимали тишине, сотканной из шумов шорохов и городской ночи. Собственно, и ночь-то еще не наступила.

- Как ты себя чувствуешь? - нежно спросила Зина.

- Хорошо, - невесело буркнул Пятак.

Это было не так, и они оба знали об этом - Пятака вчера выписали из больницы, где он провалялся десять дней. Его продолжали беспокоить головные боли и непонятная слабость, что возникала внезапно, будто накатывала, но не во всем теле, а как бы в отдельных органах, то в руке, то в ноге, а то вдруг - останавливалось сердце.

Но Зина только что убедилась, что Пятак "пошел" на поправку.

То была их первая - не только после "больницы", но и с момента смерти Терехова - близость. И легкое перышко счастья все еще кружилось у неё перед глазами.

- А ты знал, что Терехов коллекционировал вазы? - как бы невзначай поинтересовалась Зина - только на первый взгляд невинный вопрос, подразумевающий многое.

Спросить об этом ей хотелось давно. Конкретно - с того самого дня, когда Александр Терехов, не дойдя до порога своего дома, упал смертельно раненный на мокрую мостовую, а в дом его, вместо него самого, пришли совсем чужие люди, и Зина - среди них. Но помня о том, что Пятак и Терехов дружили, она все откладывала разговор и откладывала. Но вот - время подошло, рассудила Зина, ему - лучше. Да и унылый взгляд перестал быть таким унылым, подбодрила она себя, и - спросила.

- Нет, он их не коллекционировал, - спокойно возразил ей Пятак.

- Хорошо, хорошо. Собирал. Покупал. Имел. Не важно.

- Ему просто нравились формы, - все же уточнил Пятак.

- Не важно, - отмахнулась от его поправки Зина. - У него их было много.

- Немало, - и хотя Пятак считал, что много, мало - понятия относительные, но, исходя из этого же постулата, с этим утверждением он предпочел согласиться.

- Наверное, среди них были и дорогие?

- Были. Но и дешевые - тоже.

- Не важно, - в третий раз она это процедила, - ...и ценных пород дерева?

- Безусловно, - улыбнулся Пятак. Он давно сообразил, куда она клонит.

- Значит - знал. Значит, думал о том же, а мне - ни слова, - искренне обиделась и огорчилась Зина. - Так не честно! Пусть ты его выгораживал, но мне - должен был сказать!

- Зинуля, - мягко сказал Пятак, - ты ошибаешься.

- В чем?

-В том, например, что их убил, оскопил, а затем выбросил практически в центре города - и все это сделал мой друг Сашка Терехов.

- Почему же? - теперь Зина говорила язвительно. - Он мужчина был здоровый.

- Здоровый-то здоровый, но на подобное был не способен. Был.

-Убить?

- Убить тех двоих, - подчеркнул Пятак, - профессионалов высочайшего класса.

- Откуда ты знаешь, что они были профессионалы? По шрамам на пузе? - хмыкнула Зина.

- Да. Я же тебе объяснял значение этих рубцов.

- Нет, что-то не припомню.

- Ну, намекал. Рубцы под мышками - след удаленной татуировки, в которой значилась группа крови, а швы, что после аппендэктомии, одинаковые у всех троих.

- У троих? - Зина тут же обратила внимание на то, что он назвал это число...

- У троих, - не стал исправляться Пятак, - помнишь, на Терехова напали с полгода назад.

- Да, тот эпизод в его жизни я запомнила, - двусмысленно усмехнулась Зина, - прекрасно помню.

- Ну, да, - сконфуженно пробормотал Пятак. - Я же тогда извинился.

- Ладно, давно простила.

- Прости еще раз, - Пятак прикоснулся губами к её щеке. В ту ночь он буквально соскочил с неё и умчался, словно на пожар, ничего ей не объяснив. Она обиделась и разозлилась.

- Но ты говорил четверо? - Зина вернулась к "делу".

- Нет, - на этот раз Пятак не согласился, - трое, а четвертый - присутствовал, и Сашка его не видел.

- Ну, и кто же он - тот неизвестный? - спросила Зина.

- Неизвестный... - Пятак замолчал. Он вдруг вспомнил, как Терехов описывал произошедшее с ним событие, и, говоря, что - один из напавших на него стоял за спинами остальных, оказался пророчески прав. Буквально. Конечно, он стоял у них за спинами. Неизвестный? Скорее, наоборот, пришел Пятак к выводу, сразу же ставшему неоспоримым. Терехов его знал. Вот почему он скрывался в тени и действовал чужими руками. Уж какая там месть! Месть сладка лишь тогда, когда у пострадавшего нет сомнений, от кого.

- А куда подевался третий-то? Он-то - жив?

Но последний вопрос Пятак решил проигнорировать, подумав лишь, что Зина становится настоящим следователем - её все труднее сбить с толку.

- Удаление аппендикса, - заговорил он и машинально погладил Зину внизу живота, - это не потому, что все они (вот совпадение - как четыре туза на руках) переболели воспалением червеобразного отростка, нет. Это же не триппер. А знак того, что все они участвовали или, по крайней мере, прошли подготовку для участия в тайных операциях, в таких, где - уж не знаю, где - не до болезней живота вовсе! И аппендэктомия - привинтивная мера. Просто избавление от лишнего фактора риска, случись который в неподходящий момент, и неизвестно, как обернется. Поэтому, кстати, и рубцы такие одинаковые. Будто наштампованные. Наверняка, дело рук одного хирурга.

- Значит, они с ним один раз встречались, - резюмировала Зина, выделив, на её взгляд, основную информацию, - значит, могли повстречаться снова. И, возможно, он - согласился.

- На что?

- Не знаю на что. Что-то ведь им было от него надо, да?

- Пожалуй, ты права, но я тоже не знаю что.

- Не важно. Допустим, он согласился и заманил их в ловушку.

- В ловушку, - усмехнулся с горечью Пятак, - как раз потому, что они уже меж собою сталкивались - это было абсолютно не возможно. Он знал, на что они способны, они - на что он.

- Вот именно! - не сдавалась Зина. - Знаешь, как говорят, когда наши в футбол проигрывают, - недооценили!

- Нет, - произнес Пятак категорично.

- Хорошо, - изменила тактику спора Зина. - Ты меня убедил. Это сделал не Терехов. Не сам. Но он имеет к этому отношение?

- К чему?

- К двойному убийству! Черт возьми, Аристарх, что ты все время меня переспрашиваешь: почему, к чему, зачем? К каждому слову придираешься, - и новая обескураживающая мысль промелькнула у Зины в уме.

Пятак задумчиво ответил: - Да, пожалуй, имеет. Косвенное.

- Вот! - удовлетворенно воскликнула Зина. - Признался! И ты его покрывал! Их убили у него в доме, так?

- С чего ты взяла? Я этого не говорил.

- Занозы под ногтями, а? Из дерева, что у нас не произрастает! И вазы! - и Зина с видом победительницы посмотрела на своего любовника и оппонента.

- Что - вот, что - вазы? - довольно-таки равнодушно переспросил он.

- Древесина, занозы, - вновь принялась перечислять Зина. - И ребенок свяжет эти факты между собою. Не прикидывайся дурачком, Аристарх. Да и из меня дурочку не делай, умоляю.

- А-а, понял. Сообразил, - на этот раз без усмешки, вполне серьезно, произнес Аристарх. - Уловил ход твоих мыслей. Он мне не нравится.

- Еще бы! Мне и самой не нравится, - отпарировала Зина.

- Ты считаешь, что убийство произошло в доме у Терехова, и кому-то в какой-то момент действия ваза попалась под руку. И теперь мы имеем её остатки в виде щепки и в виде опилок под ногтями у жертвы. Так? Кстати, поврежденной вазы в доме не обнаружили - следовательно сравнить имеющие в наличии улики нам тоже не с чем.

- Еще бы она была, - постаралась наполнить свою реплику иронией Зина.

- Это - во-первых, - продолжал Пятак, не обратив внимания на её сарказм. - А во-вторых, эксперты сделали свое заключение: древесина разная.

- Да ты что? - удивилась Зина.

- Точнее, это разные сорта одного и того же вида.

- Какого?

- Сандала. Но я не знаю, была ли у Терехова такая ваза, - предупреждая её вопрос и делая ударение на слове такая, добавил Пятак.

Сан-дал, мысленно произнесла Зина по слогам незнакомый сорт дерева, таинственным, странным образом связанный с убийством, будто друиды - посланцы прошлых веков, отрядили сюда свои призраки.

Сказанное им еще сильнее убедило Зину в достоверности её версии. И пока он говорил, она утвердительно кивала, как бы приговаривая, я же говорила, я - говорила.

- Точную картину случившегося нам не воссоздать. Это - понятно. Если только... - и, не договорив, она замолчала. Та мысль, что несколько минут назад проскакала через её сознание галопом, вдруг, сделав круг по ипподрому, вернулась и, забив копытами, встала на дыбы. И Зина - как наездник, не справившийся с норовом своего иноходца, уступила ей. - Если только это не ты, Пятак. Ты?

Пятак рассмеялся: - Убил, отрезал обоим их мужские достоинства и запихнул в рот - вот как ты, моя любовь, обо мне думаешь.

Зина смутилась: - Конечно, нет.

- Конечно, нет, - подхватил он фразу, - нет.

-И слава Богу, - облегченно выдохнула Зина.

- Одного, правда, убил я. Третьего.

- Опять! А только что клялся! - она в шутку ткнула его кулаком.

- Эй, не дерись. У нас же разные весовые категории.

- Наглец, - на этот раз Зина его ущипнула. - Рассказывай.

Он почувствовал её возбуждение: - Потише, Зина, поспокойнее. А то вот-вот кончишь.

- Точно, кончу, - не смутившись, подтвердила Зина. - Не тяни. Выкладывай историю.

- Я убил его случайно, - начал Пятак.

- Непредумышленное убийство, - перебила его Зина. - Светит приблизительно года четыре.

- Нет, убийство в пределах самообороны. Допустимой. Он напал первый и с оружием. Буду оправдан любым судом. А убил я его случайно в том смысле, что у меня - случайно получилось. Мне повезло. А, вообще-то, это он должен был меня замочить. Ага, по всем статьям!

- Да ты что! - она поверила ему сразу. - Вот такой здоровый, да?

- Опасный! Я же тебе говорил.

- Ты мне говорил про Терехова. Опасный - для него, - возразила Зина.

- Нет, я говорил про них. Они были опасные в абсолютном значении этого слова.

- Но кто-то ведь это сделал?

- Очевидно, - чуть ли не расхохотался Пятак. - Но я, знаешь ли, рад, что обошлось без меня.

- А на что ты намекал, когда говорил, что Терехов имеет отношение? - Зина не хотела забывать ни слова.

- Проснулась! - улыбнулся Пятак. - Имеет!


## Глава 43. Яковлев навещает в больнице Светлану Эрбеле


12 октября.

- Здравствуйте, - вежливо произнес Яковлев, заглядывая в кабинет заведующего отделением.

- Здравствуйте, - ответил Родионов невежливо. Он не поднял головы и не оторвал от бумаги ручку.

- Старший следователь областной прокуратуры Яковлев, - представился Яковлев, войдя.

- Слушаю, - отозвался Родионов незаинтересованно. Впрочем, он тут же добавил, как бы извиняясь: - Спешу, скоро в операционную. Слушаю Вас.

- Я по поводу вашей пациентки Светланы Борисовны Эрбеле. Я хотел бы увидеть её.

- Палата семьсот двадцатая. В конце коридора. Из кабинета - налево, - скороговоркой пробормотал Родионов.

- Можно пройти?

- Да, конечно, - только теперь Родионов поднял глаза. Рассмотрев Яковлева, разглядев в его глазах растерянность, он сжалился над ним.

А, может быть, и нет. Или что-то совсем иное? Или в силу привитой с детства вежливости, не до конца вытравленной суматошной работой в нервном рваном ритме с утра до вечера? Или желание упростить ситуацию, что само по себе требует тактически-рассчитанного усложнения и промежуточных звеньев, порою - представленных лабиринтом, что ведет в предвиденный тупик, из которого-таки есть выход? Или какое-то подспудное нежелание говорить и объяснять, почему он ведет себя так? Или... Но Павел вздохнул, отложил ручку, привстал, потом снова опустился в кресло, сделал большой глоток из вместительной кружки, стоявшей на столе, и, с сожалением, сказал: - Пойдемте, я вас провожу.

И снова встал.

Он быстро пересек пространство своего кабинета и, обойдя Ростислава Станиславовича, будто тот - предмет неодушевленный, вышел из дверей, еще раз бросив через плечо: - Что же вы? Пойдемте.

И больше не интересуясь, где находится Яковлев и насколько он от него отстал, зашагал по коридору.

Они прошли весь коридор, всё его расстояние, вместившее в себя двадцать палат, шестьдесят душ, и остановились у двери в последнюю палату.

На ней, будто магический знак, висел черный металлический ромбик. В нем - цифра семь.

Счастливое число, успел подумать Яковлев прежде, чем обратил внимание на след от тех цифр, что когда-то следовали за семеркой, но давно отлетели - двойка и ноль. Палата номер семьсот двадцать, запомнил он.

Родионов решительно распахнул дверь.

Кроме больной в палате никого не было. Возможность застать здесь посетителей - её знакомых, друзей, близких из тех, кто мог иметь косвенное или даже прямое отношение к делу, Яковлев не исключал, но - не повезло, констатировал он. Родионов пропустил Яковлева вперед, и тот, нерешительно поглядывая на зав.отделением, переступил порог. Павел Андреевич за ним не последовал. Постояв немного в дверном проеме, он, видно, принял другое решение - не вмешиваться, и, пожав плечами и аккуратно затворив за собою дверь, исчез - то ли посчитав свою миссию исчерпанной, то ли уверенный, что умирающей уже нельзя повредить. Поначалу он подумал - надо бы что-то сказать, предупредить, но потом... Он ушел, промолчав, стараясь побыстрее переключить свое внимание на что-нибудь более интересное - на более живое.

А Яковлев остался и тут же подумал, что все происходит не так - совсем не так, как в кино. Никто не предложил ему накинуть на плечи белый халат... Задумчивый врач с запавшими щеками не просверлил его прицельным, но усталым взглядом, произнося хмуро, серьезно и сосредоточенно, что каждая минута беседы сокращает пациенту жизнь. Сестра-сиделка, спрятав под белую шапочку белокурые локоны, - она только что выполнила те сложные, но необходимые, и, конечно же, загадочные манипуляции, что выдумал строгий доктор, не посмотрела на него укоризненно и с восхищением, с мольбою и состраданием, и с надеждой, нет, не посмотрела она на него своими большими потеплевшими глазами, в которых - и самоотверженность, и милосердие, и, разумеется, пробуждающаяся любовь... К нему, к Яковлеву.

Женщина лежала на кровати навзничь. Лицом - к двери. В первую очередь приковывали внимание её руки. Покрытые желтой кожей, что собиралась в многочисленные складки, - кожей, кажущейся, скорее, не больной, а инородной... будто бы не женская кожа то, а шкура инопланетянина из рода ящеров, а не из рода гуманоидов - они лежали поверх одеяла. Из-за худобы кисти рук и запястья казались не пропорционально большими, как у больных акромегалией или синдромом Марфана. (Впрочем, Яковлев понятия не имел об этих мудреных названиях, подразумевающих за собою сложные эндокринные болезни). Он просто смотрел на эти кисти, огромные, как пауки, и представлял - эти руки ложатся ему на шею, он пытается их содрать, невольно поднимает глаза и видит высохшее почерневшее лицо мумии, и узнает в её искаженных чертах свою жену. Он вздрогнул и прогнал видение. И сразу же волна брезгливой ненависти заполнила его всего: к высокомерному доктору, к этой женщине, которой принадлежали руки, ко всем сестрам и санитаркам, которых он не повстречал, а значит они его не заметили, к больнице в целом - к незнакомому и обособленному миру.

Сбоку от кровати, рядом с большой полированной тумбочкой, которая оказалась одновременно и холодильником, потому что в следующую секунду неровно загудела, наполнив и оживив тишину пространства склепа-палаты, стояло кресло. Яковлев уселся в него, ерзая своим округлым задом и устраиваясь поудобнее, предвидя долгую беседу.

На тумбе-холодильнике стоял небольшой японский телевизор. Непосредственно у изголовья кровати еще одна тумбочка, но обычная больничная, на ней ваза со свежими фруктами - в ней лежали бананы, апельсины, два яблока, одна большая груша. Тут же свежая веточка лилии в бутылке из-под шампанского, а за цветком - спрятанная бутылка коньяку, початая, но почти полная. На окнах плотные шторы из коричневой материи с отливом, определенно дорогие и новые. Светлана Борисовна лечится с комфортом, пришел он к напрашивающемуся выводу. И только измятые, заметно влажные простыни диссонировали с неким подобием уюта и ухоженности, царившими в этой одноместной келье. И, пожалуй, запах. Он перебивал и томный аромат лилий, и жизнерадостную оранжевую ауру апельсинов. Запах был удушлив и затхл. В его многогранной гамме явственно ощущались и сероводород, и едкий дух азотистых соединений.

Не стесняясь, Яковлев заглянул под кровать. Там стояло металлическое судно: на дне его - бросилось ему в глаза - лужица темно-темно-желтой мочи.

"По ту сторону оконного стекла весна и лето, осень, зима, а по эту - всегда отзвуки боли и страха, имеющие свой собственный неприятный запах, он наполняет воздух, пропитывает его, будто тот - губка", - брезгливо подумал Яковлев, поморщился и, обстоятельно прочистив горло, представился: - Меня, Светлана Борисовна, зовут Ростислав Станиславович. Я задам вам несколько вопросов.

Он сделал паузу. Так учили на занятиях по психологии допросов. Многозначительную! Рассчитанную! Пробудить в собеседнице интерес, заставить её насторожиться, сконцентрировать свое внимание, принудить думать, перестать быть безразличной - вот цель. Потому что, перестав быть такой, она постарается вспомнить и рассказать то, о чем её спросят и даже больше. А если нет? Тогда, возможно, удастся уловить момент её испуга, негативной мобилизации и тогда - различить ложь и недосказанность. Но самое неприятное, если она останется равнодушной.

- Расскажите о вашем знакомом Александре Петровиче Терехове. Вы были с ним близки?

Её ресницы дрогнули, и это едва заметное движение Яковлев посчитал за утвердительный ответ. Возможно, так и было, но, может быть и нет. То легкое колебание полупрозрачных складочек кожи, что предохраняют конъюнктиву глаза от высыхания - не много ли значения придается непроизвольному, чаще всего, сокращению их мускулатуры? Просто реакция на поток воздуха, на микроскопическую частицу пыли, коснувшуюся поверхности окуляра, наконец, на луч света, изменивший угол своего преломления.

- Когда Вы в последний раз видели Александра Петровича?

Светлана не ответила. Она и не ответила ни на один из тридцати вопросов, что Яковлев приготовил для неё и педантично, и заранее записал в толстый блокнот с разлинованной бумагой, пронумеровав последовательность. Но с упорством, которое он и сам не мог бы объяснить, он задавал этой женщине вопрос за вопрос, делая между ними паузу, как если бы она на них отвечала.

Так продолжалось час. Он давно понял, что она умирает.

Пребывая тут - в полутемной комнате, окутанной пространством, которое, казалось, самопоглощало свет, дыша ароматом лилий - сладковатым, удушливым, надоедающим, проникающим через ноздри, через поры кожи, через глаза, уши, рот, волосы, дыша воздухом, испорченным запахом пота и мочи, - он всё понял. Он, разумеется, сталкивался в своей работе с мертвыми. И неоднократно. Но никогда не встречался с умирающими. До сегодняшнего дня. И ненависть к умирающим - заполнила его сердце.

Иногда, вглядываясь в её лицо, он умолкал надолго. В эти мгновения - уходил, уплывал куда-то. Вглубь самого себя? Хм. Он бродил там, заблудившись, секундами, минутами, а, очнувшись, ловил осмысленный взгляд и насмешку. Нет, она - помирает, она определенно не в себе, думал он тогда, но, и убедив себя в этом, спрашивал и спрашивал. Надеясь на ответ? Не надеясь.

Наконец, он встал, спрятал непотребовавшийся блокнот и ручку в портфель и посмотрел на часы.

Именно в этот момент женщина, промолчавшая час или полтора, довольно ясно, так, что каждый звук был им расслышан и понят, произнесла: - Он меня не любил. А может быть... Кто знает...

С кем она говорила? С Яковлевым? Сама с собою? С кем-то третьим, незримо присутствующим здесь, сейчас? И о ком? О Терехове? Наверно. О своем муже? Возможно. О последнем любовнике? А был ли такой? И имеет ли это отношение к расследованию убийства, совершенного три недели назад, нет ли, или просто - агональный бред? Её голос прозвучал отчетливо, но то, как она растягивала буквы и слова, с трудом справляясь с артикуляцией, свидетельствовало - она в тяжелейшем состоянии.

Как много вопросов, подумал Ростислав Станиславович.

Она закрыла глаза.

Ростислав Станиславович, повинуясь не осознанному, а рефлекторному порыву - навыку следственного работника и своей интуиции, взял с тумбочки стакан, там еще было воды на четверть, взял осторожно, за самую кромку, донес до умывальника, выплеснул остатки воды в раковину, а стакан тоже положил в свой портфель, предварительно упаковав его в новый полиэтиленовый пакетик. И вышел из палаты (как из номера гостиницы под вывеской "Скорая смерть").

Хмуро озираясь, он двинулся по отделению к выходу.

В коридоре и холлах царило оживление. Видимо, за эти полтора часа что-то изменилось. Наступил иной режим работы хирургического "конвейера".

Две женщины в белых халатах и шапочках шли ему навстречу. Пожилая и совсем молоденькая. Кто они? Сестры, врачи? Неважно. Но они пристально посмотрели на него, осуждая за то, что он, в отличие от них, не имеет своего белого халата и высокой, наподобие боярской папахи, но белой шапки. Он посмотрел на них исподтишка. Они разминулись, не поздоровавшись, не подав друг другу знак.

Он не воспользовался лифтом. Он пешком спустился по лестнице, словно за то время, что провел у её одра, успел заразиться и заболеть клаустрофобией. Оказавшись на первом этаже, он пересек центральный больничный холл и, спустившись еще по одной лестнице, всего из четырех ступеней, но отделанной мрамором, который казался неуместным здесь, как тонкий фарфор кофейного сервиза среди алюминиевой посуды, очутился на улице.

Он опять посмотрел на часы - двенадцать тридцать.

Похолодало. Небо нахмурилось.


## Глава 44. "В самовнушении - ищу успокоение. Несказанное - не произношу. В привычном невеселом упоении - живу"


Светлана умирала спокойно. Никто не старался продлить ей жизнь, никто не торопил, никто не обманывал.

Она слабела. Из палаты не выходила, благо, туалет, расположенный при входе - в небольшом предбаннике, функционировал исправно. Пила себе по глоточку коньяк и ждала - Софью, Диму, очередной инъекции и... Да вот, пожалуй, и все. Омнопон, по распоряжению Сиропова, который изредка, но заходил, заменили на морфий. Светлана продержалась бы и на омнопоне, могла бы. Но она не возражала. Наркотик, всосавшись в кровь, на короткое время обострял её чувства. Мир становился цветным. Пространство растягивалось, искривлялось, становилось размытым. Как на полотнах Модельяни. Звуки, запахи становились осязаемыми. Они облаком ложились на неё, укутывая в свою влажную пушистость. Она удивлялась той легкости, что вдруг приобретало её тело в этом густом тумане. И радовалась. Иногда, в худшие часы, когда действие наркотика заканчивалось, она представляла себя на кресте: под лучами солнца, сжигающими кожу; с ладонями и стопами, пробитыми толстыми гвоздями. В другие минуты она казалась себе бабочкой, посаженной в стеклянную банку.

...Девочка лет семи, восьми, - мелькали перед нею образы, - озорная и веселая. У неё загорелая кожа с золотистым пушком и, выгоревшие до соломенных, волосы. Она еще играет в куклы, но уже интересуется мальчиками. Девочка поймала бабочку и посадила её в банку. Каждое утро в течение целого месяца она проверяет... Она встряхивает этот сосуд для того, чтобы убедиться, что насекомое - живо, и, удостоверившись в том, наблюдает за ним. Мягкое крохотное тельце, вдвое сложенные пестрые крылышки, а попытки разбить своим невесомым телом толстое баночное стекло - безнадежны. А сквозь стекло на Светлану смотрит Софья. Нет, это - не Софья. Да, те же глаза, те же брови-домиком и пухлые сочные губы. Это она, Светлана.

О, демоны человеческой памяти - они повсюду. За закрытыми ставнями век, в черной бездне сузившихся зрачков, всматривающихся вовнутрь.

Не открывая глаз, она вспоминала совсем недавнее прошлое.


Всё случилось в августе и в начале сентября. Освежающий бриз коснулся к её телу, покрыв его - разгоряченное, пылающее - прохладными солеными капельками, похожими по вкусу на пот - ей стало лучше! С того дня, как ей ввели платидиам, прошло десять дней. Наступило время надежды, время великой иллюзии, время миражей. Время - предвестник. День за днем она набирала силы. Процесс происходил постепенно, но, в то же время, наглядно. Узел, безобразно торчавший над левой ключицей, вдруг исчез - словно провалился вовнутрь. Он больше не лез в глаза, когда Светлана, единственный раз в сутки, раздевалась и смотрела на себя в зеркало. Двадцать шестого августа она впервые вышла на улицу. Ночью - почти прохладно, днем - тепло. Солнечные лучи подобрели и уже не жгут раскаленными лучами, будто клинком, а гладят и ласкают, как умелые, опытные руки. Она позвонила Михаилу. Они встретились, и он уговорил её провести с ним несколько дней: на время - хотя бы на пару дней - переехать к нему.

- Дима, - сказала Светлана мужу, - я лягу в больницу. На три дня, не дольше. Нет, не в "онкологию", в частную. На обследование. Ты, пожалуйста, не беспокойся.

Наверное, он ей не поверил. Уж больно активно она противилась его попытке её проводить, но сообразив, он перестал настаивать - в конце концов, в их отношениях был период, когда любое объяснение - если оно, вообще, давалось - принималось безоговорочно.

А Светлана подумала, может быть, стоит честно признаться в том, что она собирается провести несколько суток с другим мужчиной? Ведь до физической близости дело вряд ли дойдет, и в это Дима, пожалуй, легко поверит - уж слишком неприглядно, а если не лукавить - отталкивающе, она сейчас выглядит. Но какой-то внутренний запрет, наложенный на неё... ею ли самою, Богом ли - не позволил ей в этот раз сказать правду. Действительно, что бы изменилось? Кроме дополнительного чувства неловкости и досады, поделенного на трое.

"Ну, значит, и ни к чему. Не скажу", - решила она.

Закончив бесполезный макияж, не скрывающий последствия ни болезни, ни лечения, и бросив в сторону Димы и дочери тривиальное: не скучайте без меня, она ушла.


* * *


Он подумал, её кожа похожа на шелк.

"Сначала я думал, что на бархат, но - нет, бархат нежный, мягкий, но какой-то... запыленный, что ли. Её кожа совсем не такая. А вот шелк - встряхни его, и материя заструится, играя и переливаясь в солнечных лучах, а те, в свою очередь, преломляясь и рассеиваясь, озарят этим зыбким отраженным светом лица, предметы вокруг, и покажется, что само полотно испускает это привораживающее излучение - теплое и холодное одновременно".

Черная шелковая простыня, неизвестно откуда появившаяся в его руках, вдруг повисла в воздухе, колыхаясь и пузырясь, будто в комнате, где воздух за ночь застоялся, как вода в пруду, и в самом деле бушевали воздушные потоки, а потом медленно, будто нехотя, шелк - опустился, накрыв её лицо, шею, приподнятую вверх левую руку. Ткань полилась волнистыми нитями, отражающими даже тот жалкий неровный пучок света, что был в комнате, играя им - полилась миниатюрным водопадом ей в подмышку, огибая полнолуние её левой груди. Прозвенев и вспыхнув, шелк превратился в обычную материю. И она - черная, как ночь - и та неосвещенная часть пространства, до которой не добирался лунный свет, слились воедино, и различить, где их границы, стало невозможно.

"...Вот какая у неё кожа".

Четыре часа утра. Светлана спала и не проснулась, когда он её укрыл.

А Михаил больше не уснул. Он смотрел, смотрел...


Девять часов.

Она стояла к нему спиной и что-то готовила на плите.

Несколько минут назад она вышла из-под душа, на её плечах сохранились капельки - утренняя роса. Её поредевшие волосы были скрыты под высоким тюрбаном - затейливо сложенным полотенцем. Второе полотенце - широкое, с ярким жизнерадостным узором, было обернуто вокруг её тела и завязано на груди узлом. На спине его верхний махровый край проходил под лопатками, а нижний - буквально чуть-чуть, на один сантиметр, выше ягодичных складок.

Светлана стояла напротив окна, на границе той игры полутонов, что высвечивают только два контрастных цвета и обозначают силуэт угольно-черным. Полотенце не укрывало треугольник, который образовывали сходящиеся бедра и два тяжелых полушария ягодиц. Одна из его составляющих не была гладкой, а словно прочерченная эскизом. И тонкие кружева линий, пересекающиеся в беспорядке, были контурами тех рыжеватых порослей, что покрывали лобок, половые губы, промежность. Он ясно различал и отдельные, слегка закрученные волоски. Но не это привлекало его внимание. Его завораживало движение её лопаток.

Да, точно, подумал он, оттачивая свое же умозаключение, пришедшее на ум ночью, я хорошо подобрал определение - струится. В самом слове, в его звукосочетании, есть какая-то притягательность, пленительность.

- Струится, струится, - повторил он несколько раз шепотом, будто пробовал слова на вкус.

Ему вдруг нестерпимо и пронзительно захотелось, чтобы не наступило завтра. Чтобы время застыло и это утро продолжалось бы до скончания веков. И только так.

На ум пришли сумасбродные аналогии - океан, существующий вечно. Вдруг в нем присутствует душа?

В то, что совокупная биоэнергия огромного количества живых существ, обитающих в нем, непременно должна слиться во что-то единое, непознанное пока, а, возможно, и непознаваемое для человека в целом в силу его несовершенства и ограниченности, но реальное, - верилось легко. Что есть цивилизация и человек в частности в сравнении с этим макроорганизмом, прожившим миллиарды лет? И разве он, Михаил, или хоть все человечество, сможет ли Оно когда-либо охватить Вселенную всеобъемлюще? Описать все законы, установить причины и обосновать следствия? Конечно, нет! Так почему бы ни поверить в некую океаническую пассионарность.

Ему захотелось уподобиться вечному океану, живому существу, вымышленному им только что. Стать частью чего-то гораздо более великого и древнего, чем его теперешнее воплощение. Чтобы жить - вечно. В любой ипостаси, лишь бы - вечно.

Желание жить самому и желание, чтобы продолжала жить Светлана, были столь сильны и болезненны, что Михаил закрыл глаза и сжал челюсти - выступили буграми желваки и замерли, напрягая высушенное лицо, превращая его в маску.

А её мысли в это утро были праздные, сумбурные, светлые.

"Во мне живет сад, лес и прекрасные города, и утренние краски, и все это, и еще более загадочные и чудесные разноцветные оттенки, поразительные и умопомрачительные, и все это, прошедшее сквозь неповторимую меня, и весь мой восторг - я не могу передать теми странными звуками, которые возникают, когда воздух из моих легких в силу чисто механических причин проходит через трубу, названную трахеей и гортанью, перегороженную двумя кусками соединительной ткани, потом - через полость, в которой расположена мышца, названная языком, и, вырываясь наружу, создает то, что мы называем речью, не могу... - Светлана чувствовала его взгляд, блуждающий у неё по спине и пониже, но после ночи, проведенной вместе, не смутилась. - И не удивительно, что чужой язык производит на нас впечатление карканья. И звучит всегда фальцетом, неприятно. Странно? Нет. А немые? Разве они лишены способности понимать и создавать прекрасное в своих тайных мыслях. Отнюдь, не речь, а мысль - чистая, избавленная от сформулированной формы, не затисканная рамками языка, его сухими правилами, создает человеческое сознание".

Он хотел встать, чтобы прикоснуться к ней, погладить, обнять.

В этот момент Светлана обернулась. Следы болезни были заметны: желтая кожа, потерявшая свою упругость, будто покрытая воском, синяки на предплечьях - места внутривенных инъекций, но, безусловно, она выглядела лучше... лучше, чем две неделю назад, когда выписалась из больницы, лучше, чем позавчера, когда ушла из дому, сказав на прощание: - Эй, не скучайте!

- Что с тобою, Миша? - она увидело его застывшее лицо, и в её голосе прозвучало искреннее беспокойство.

И от этой интонации ему сделалось еще хуже.

- Все в порядке, милая, - попытался ответить он как можно естественнее, но голос, конечно же, выдал его.

Она оставила ножи и чашки и подошла к нему вплотную. Она не присела, а просто прижалась к нему телом, завернутым в кусок махровой материи, а под ним - обнаженным. Двумя руками она обхватила его голову. У него перехватило дыхание, потому что нос и рот в таком положении оказались у него зажаты, но он не пошевелился. Замерла и Светлана. Он услышал её сердце. Оно билось быстро и в его двухтактном стуке слышалось... В нем легко было различить ритм страсти с его неровным придыханием, скорбный плач, кашель и стон, но главное - все непроизнесенные слова, целый мир неистраченных слов, который они уже никогда не успеют излить и донести... Он - ей, она - ему. Пересказать с насмешкой, с иронией, серьезно прошептать куда-то под ухо или, напротив, выплеснуть прямо в глаза мир из тех слов, что, произнесенные громко, написанные на бумаге, кажутся смешными, глупыми, не натуральными, высокопарными, высокомерными, лживыми, чужими, жестокими, грубыми, бессмысленными, ненужными, но сказанные наедине - тихо-претихо, становятся единственными. (Ах, несказанные слова, как невыплаканные слезы). Её сердце стучало и, в конце концов, его ритм попал в резонанс с его собственным сердцем, и теперь оба, набирая скорость, стучали об одном - тук-тук, люб-лю, тук-тук, и-я.

Он ощутил асимметрию её грудной клетки, и она повернулась так, чтобы его голова легла ей на левую молочную железу - на ту, что осталась. И он почувствовал еще раз её объем, упругость, зрелость. Но для него - это было неважно. Она вся стала для него единственной женщиной во Вселенной, а её физический недостаток - просто не существовал.

Ладонь поймала ладонь. Пальцы переплелись. Дыхание смешалось. А тела - в судорогах и рывках - устремились друг к другу. Полотенце развернулось и соскользнуло на пол.


Он провел ладонью по внутренней поверхности её бедра. Кожа там была влажной и липкой.

- Оставь. Пустое. Давай завтракать, - сказала она в ответ на его жест, - позже, позже я приму душ. А сейчас пусть хотя бы часть тебя, хотя бы твои клеточки побудут во мне.

Она смущенно улыбнулась, отстранилась от него, подняла слетевшее минуту назад полотенце.

Страх перед расставанием, перед разъединением, сжимавший в течение двух суток в крепком кулаке сердца обоих и выжигающий внутри каждого из них мертвую зону - непреодолимую, опасную, зону, описанную Сталкером и доступную к пониманию только ему одному, вдруг стал исчезать и вот - развеялся, растворился. Не сразу, а медленно, как корабль, уплывающий в предрассветный туман, но - навсегда. Здесь, на кухне, в это утро они уловили один и тот же импульс, закодированное послание, предназначенное им, и только. Они узнали - вслед за разлукой обязательно наступит и воссоединение. Где? Когда? В каком образе? Теперь - не имело значения. В какой вселенной, в какие века?

- Знаешь, мне хочется совершить что-то сверхглупое. Нелепое. Ломающие рамки. Напоследок.

- А мы? Что может быть безрассуднее? - отозвался Михаил.

- И в самом деле.

- Давай ляжем и прогоним мысли. Все.

- Давай. Только сначала выпьем. Водка успокаивает.

- Выпьем, - как эхо повторил Михаил.

Он разлил обоим почти по полному стакану.

Светлана взяла свой, отошла к окну.

- Тепло, - произнесла она и прикоснулась кончиками пальцев к стеклу, будто не веря, что прозрачная преграда - существует.

- Тепло. Но уже скоро...

- Что скоро? - Светлана обернулась и посмотрела на него исподлобья.

- Скоро станет холодно, - закончил Михаил и сделал большой глоток, словно в стакане была вода.

- А-а, - протянула Светлана и тоже выпила. Водка была холодной и хорошей. Она легко проскальзывала в горло.

В стакане еще оставалось не меньше трети. Она повертела его в руке, раздумывая, что делать дальше, - допить или остановиться, и решила допить.

Опьянение уже окатило её теплой волной. Вот и хорошо. Почему бы ни напиться? Никаких обязательств. Только плохое самочувствие. Переживу. "Химию" пережила. Или не переживу? Ха-ха,

хорошая шутка, грустно рассмеялась она про себя и вдруг вздрогнула от неожиданной мысли. Да, мысль про "это" по-прежнему оставалась неожиданной. Можно ли к ней привыкнуть, нет ли? Она пока не привыкла.

А водка не успокоила.

Они постарались растратить себя в любви.

Без оглядки они пустили на ласки все свои оставшиеся силы, но когда, утомленные, легли рядом, заснуть все равно не смогли.

- Пойдем гулять, - предложил Михаил.

- Да, - согласилась Светлана, не задумываясь, - да!

Её глаза загорелись. Словно он предложил ей увлекательное путешествие в дальние неведомые страны, из которых - возвращаться не придется.

Михаил это почувствовал и, утрированно строго, сказал: - Не надолго!

И заботливо добавил: - Оденься. Чтобы не простудиться.

- А-а, ну что такое простуда в нашем положении? В моем.

- Нет, нет, - заволновался Михаил. - Тебе ни в коем случае нельзя сейчас болеть. Это же значит - нарушить иммунитет! Любая инфекция для тебя - это серьезно. Тебе нужны все силы, все резервы. Я знаю, тебе скоро опять потребуется "химия", - закончил он почти неслышно.

- Ладно, брось. Я знала, что ты знал. Спасибо.

Он понял, что она благодарит его за молчание, за то, что он не упомянул о том раньше, а также и за жизнь, что они прожили вместе, - она уместилась в три дня, жизнь, что закончится так скоро, что любое его признание уже ничего не изменит, уже не испортит ничего - он всё понял, прочтя её мысли, и подумал, о, как легко стать телепатом.

А стоит ли вымаливать у судьбы еще час? Еще сутки, неделю, месяц? Какая разница? Еще глоток, еще бутылка. Какая разница? Еще один взгляд, прикосновение, еще один оргазм. Какая разница! Переносить и боль, и унижение немощного тела. Стоит ли игра свеч, размышляла она.

Проведя в больнице не один день - а ей казалось, годы, она встречала - и нередко - тех, кто хладнокровно упускал свой шанс выиграть эту жизнь, оставаясь при этом равнодушным! Как в бильярд! Вот лучший шар, но игрок, ради игры, бьет в дальний... да, через стол, от угла к углу и - промахивается! И шар тупо бьется о борт. Совсем как наша жизнь. И катится в неизвестность. Но никто не знает наперед - как получится. И эта аксиома - против доказанной теоремы, гласящей - что все решено, все предначертано.

- Никто не знает наперед, - тихо произнесла она вслух.

- Света, ты о чем?

- О жизни. Ведь наша жизнь - только прошлое. Параллельный мир. Рядом, но не здесь. И туда - не вернуться. Вспомнить или забыть - да. Но вернуться, чтобы рассмотреть, - нельзя, не получится. Позади - вечно захлопывающаяся дверь. Что за нею - океан, река или растертый плевок?

- Тебе кто-нибудь говорил до меня, что ты очень красивая женщина? Потрясающе красивая. Безумно красивая.

Она улыбнулась: - Нет, до тебя - никто. Во всяком случае, не помню. А ты разве говорил? Не помню.

- Ты безумно красивая женщина.

- Калека.

- Ты свела меня с ума.

- Врешь!

- Я хочу тебя!

- Не вижу. Не чувствую.

- Потрогай.

- Наглец!

Она опять прильнула к нему, обняла, вдохнула его запах. Он пах потом, водкой, сигаретами.

"Прекрасно. А меня кружится голова. Может быть, это счастье? Да, я счастлива в это мгновение, - отбросила она все сомнения. - А будущего нет, а прошлое - ах, мне не до него. Я счастлива".


Так они прожили три полных дня, а потом решили "прожить" еще пять. И - все! Именно столько отмерила себе Светлана в "передышке" перед последней попыткой - станет лучше, они встретятся, если нет - эти восемь дней и так останутся с ними навсегда.

Как просто сказать "навсегда", когда знаешь, жизнь, что казалась вечной в начале пути, неминуемо и вдруг оборвется за следующим поворотом. Навсегда. И только три последних шага. Навсегда - а это время с завтрака до обеда, с обеда до ужина и последнюю ночь в постели вдвоем Светлана размышляла об этом все спокойнее и спокойнее. Она познала бессмысленность слов и большую часть времени молчала, легко обходясь с Михаилом языком жестов, взглядов, значением прикосновений и покачивания ресниц. Да, она научилась молчать, точно так же, как когда-то - говорить. А теперь - училась умирать.

В воскресенье они поехали за город.

- Если ты не выйдешь, я уезжаю одна, - прокричала она ему, едва сдерживая свое нетерпение.

Он в это время был в туалете.

- Какая нетерпеливая! Подожди. Иногда здесь хочется побыть подольше, ты же знаешь, - шутливо откликнулся он.

А в тот момент, когда они выходили, и он запирал дверь, она спросила: - Что с нами будет, например, к Новому году?

И, не дожидаясь ответа, стала спускаться вниз по лестнице.

Риторически заданный вопрос - и нервная дрожь по всему телу.


Берег маленькой речушки зарос тростником и кустами ив. Отступя от воды метров на тридцать, стояло несколько дубов, издалека напоминающих гигантские грибы. Их стволы, пересеченные белыми полосами-отметинами, что каждый год наносила на них река в разлив, были укутаны предрассветной дымкой. Еще дальше виднелось что-то вроде чащи. Оттуда доносился негромкий птичий гомон.

Эта местность не была увязана с их воспоминаниями: ни его, ни её.

("Ну и хорошо", - думали оба).

Безветренно, но вблизи реки нежарко.

Они гуляли, пока не устали. Наверное, они и прошли-то совсем немного. Голубая "шестерка" Михаила отчетливо виднелась сквозь нечастые ветви деревьев и подрагивающие на них листья, но им казалось - это настоящий марш-бросок. Обоим требовался отдых.

Михаил расстелил старое одеяло. Прямо под ивой, у самой воды, и Светлана присела так, что смогла облокотиться на её склоненный в сторону реки ствол. Теплая капелька упала ей на лицо.

"Плачет, и в самом деле плачет, - удивилась она, - неужели я этого не знала? Неужели не сидела вот так - одна или с другом под печальным деревом раньше? Нет, не помню", - она смахнула слезу, покатившуюся было из её глаз, и опять удивилась - она-то считала, что уже отплакалась. Значит, за три последние дня эмоции снова ожили в ней! Хорошо или плохо? Опять вопрос, на который не будет ответа. И она удивилась в третий раз - потому что почувствовала, что, несмотря на сентиментальное настроение, желание побороться за свою жизнь вновь поднялось в ней волной с белоснежным, как недостижимая вершина, барашком на гребне.

Оно росло и набирало мощь.

"В конце концов, я уже знаю главное - умирать не страшно. Обидно, да. Иногда больно, но не страшно. Горько расставаться со всем этим, но - не страшно".

Она задремала, а когда вновь осмысленно посмотрела на Михаила, сидящего рядом, солнце уже спустилось к горизонту. Алый след заката вычертил на безоблачном небе линию, повторяющую изысканный изгиб ивы, склоненной в полупоклоне к гладкой, будто твердой, поверхности воды.

- Пора? - посмотрела она на него вопросительно.

- Да, думаю, да. Отдохнула?

- Да. Поужинаем дома?

- Да. Лучше дома. Мне бы хотелось... - он принялся объяснять свое желание и показался ей смутившимся. - Чтобы было просто. По-семейному. Ведь мы с тобою семья?

Он нерешительно улыбнулся, ища под пергаментом её век поддержку.

- Конечно, дорогой. Конечно, - она потерлась лбом о его плечо и стала вставать.

- Подожди, я помогу.

Она заметила, как он поморщился, разгибая спину, но не подала виду. Ведь попытка помочь ей и почувствовать себя сильным была искренней. Зачем лишать его привычного ощущения, присущего здоровым и беззаботным мужчинам, подумала Светлана.

Ей стало плохо на день седьмой. Но они провели вместе еще одни сутки, как и планировали.

Она искусала ему грудь и исцарапала спину. Она сознательно оставляла быстро чернеющие отметины у него на шее, засасывая кожу себе в рот и подолгу не отрываясь. Ей хотелось, чтобы он, её последний мужчина, как можно дольше сохранил эти знаки близости с нею - как непроходящие рубцы, как шрамы на сердце. А когда его плоть в силу естественной физиологической усталости перестала реагировать на её нежные и, одновременно, требовательные прикосновения, безумие, овладевшее ими в эти последние часы, заставило их испытывать еще одно чувство - не поддающееся определению. Обоюдный психологический оргазм, но не обусловленный телодвижением или сокращением мышц, нет, что-то иного рода. Как будто по определенной зоне в головном мозге ударил разряд электрического тока, и ответное раздражение - как фейерверк, как всполохи трассирующих снарядов. Миг яростного и яркого катаклизма. Миг плотно стиснутых животов и пахов, и - и её возбуждение сменилось на спокойное умиротворение. Это новое ощущение проникло в неё и заполнило её всю, до отказа - море омыло пеной берег и выровнило взрыхленный песок. Больше - ничего, никакого остального мира. В дискретный момент уходящего времени.

Наконец, они уснули и спали четырнадцать часов.

Она проснулась раньше: - Я хотела уехать не попрощавшись. Просто встать рано утром и выйти. Но не смогла.

- Я рад, что у тебя не получилось, я бы хотел попрощаться, я... - он замолчал, не закончив мысль.

- Я знаю, - опередила она его.

Они оба подумали, что он выразился неудачно, и фраза его прозвучала двусмысленно, что не надо акцентировать внимание на слове "прощание" - оно звучит слишком по-вечному.

Но она не рассердилась.

А он подумал: "Я измучен своею беспомощностью. Сострадание - антагонизм эгоизму и любви. Бог лишил меня сострадания. Стрелы, отравленные себялюбием, нестерпимо пронзают мне грудь, задевая сердце. Как я... Вот именно, как я стану жить без неё? Она умрет, а - я? Я! Я! Я - без неё".

- Все будет хорошо, - он знал, что это не правда, но все равно произнес эту банальную, потрепанную от тысячи повторений фразу и улыбнулся, и подумал: "Я лгу, а жизнь сокращается, как шагреневая кожа, теряя от этого цену; я хочу, чтобы она оставалась со мною. Но я не хочу, чтобы она умирала на моих руках. Я не хочу её терять, значит - должен её отпустить? Я могу её задержать, она - останется. Еще неделя, две, от силы три, а потом? Потом - станет поздно. А если уже сейчас поздно? В этом случае, её пребывание в больнице - украденное время. У меня. У неё. У нас обоих. Ах, трижды ей удалось перехитрить своего противника - свою смертельную болезнь, обмануть уклонами и нырками, отступить, но не сдать бой. В этот раз она не отобьется. Не убежит. Я знаю. Я теряю три недели своего счастья".

- Я знаю, - соврала она, опустив голову.

Он кивнул в ответ.

- Кое-что нельзя произносить вслух, - заговорила она через секунду, - это сразу же становится фальшью и оскорблением. Чем реже говорить, что любишь, тем искреннее это звучит. Правда? Может быть, довольно произнести эти слова один раз в жизни? Я тебя люблю.

- Я - дурак! Я думаю совсем не о том, - эту фразу он не произнес, он сжал её ладони в своих, - прохладные. Они у тебя всегда прохладные.

- Я буду ждать тебя до самой до... - она опять запнулась. - До смерти.

- До самой смерти, - глухо, будто стал её эхом, повторил он и, не отпуская её рук, склонился к ним и поцеловал.

- А ты знаешь - я рада.

- Чему?

- Что наша любовь не стала...

- Привычной, - договорил он за неё.

- Монотонной. В конце концов, количество нежности и ласк имеет свою меру. Как сосуд. Его нельзя переполнить. Лишнее - обязательно выплеснется. А, значит, расставание - во благо, - она говорила, не верила в те слова, что произносила, но ей казалось, что так лучше. Только не расплакаться, думала она. - Помнишь тот рассказ у Мопассана, когда любовники... нет, они так и не стали любовниками, влюбленные, чтобы сохранить свое желание на всю жизнь, ой, как глупо, не позволили себе насытить это чувство - отказались друг от друга. А желание - пропало. Исчезло само собой.

- Через двадцать лет.

- Через двадцать лет, - прошептала она, и громче, обращаясь к нему, добавила: - Не переживай. Любовь не бывает... - она подбирала слово, - постоянной. Я хотела сказать вечной.

- Я просто наскучил тебе. Да? Я скучный и невеселый, я знаю, а женщинам нравятся уверенные, умеющие развеселить, рассмешить, развлечь.

- О чем ты, Миша? Это не про меня, - она посмотрела на него. Весь его вид, в подтверждение сказанного им, был печален и тосклив.

"Все-таки надо было уйти незаметно, по-английски, - опять подумала Светлана. - Так - тяжелее".

- Давай, прощаться. Обними меня, - сказала она, превозмогая боль, затаившуюся где-то под лобными долями, и попробовала пошутить. - Хорошо, что я разучилась плакать.

- А я, кажется, нет, - отозвался Михаил.

И, действительно, из его левого глаза скатилась слезинка.

"А почему из левого?" - успела подумать Светлана, прежде чем обнять его кольцом раскинутых в распятии рук и своими слезами намочить ему грудь.

Потом, не сказав больше ни слова, она вышла. Просто. Обыденно. Как в магазин. Сумка с вещами - белье, косметика, мини-аптечка в целлофановом пакете - болталась у нее на плече. Парусом в штиль. И придавала их расставанию завершенность.

Она не закрыла за собою дверь, и её шаги слышались, пока она спускалась по лестнице, а чтобы все-таки не заплакать, шепотом она твердила одни и те же строки:

"На последнем свидании

Выпью водки и браги.

Выбираю молчание

И слова на бумаге,

Выбираю молитву

И костер на снегу,

И к запястью бритву,

И удар на бегу,

Выбираю усталость

После ночи вдвоем,

Одержимость, но жалость -

Не приму нипочем.

Все, что есть, предназначено.

Так и выпьем вина!

Не вернешь, что истрачено,

Как перо из крыла".

Она прочитала стихотворение одиннадцать раз, разделив повторениями лестничный марш, с пятого этажа на первый, и, наконец, справилась с собою.

"Каждый доживает до одного и того же. До собственной смерти! И что же нужно человеку до конца, до последнего часа. Кому - что? Деньги, награды, власть? Разве? Нет. Только любовь. Только она имеет цену. Любовь - влечение, неизвестное чувство, аура, эфир или... что-то еще? То, что естественно и порою незаметно превращает умных в дураков, а дураков - в мудрецов, заставляет трусов становиться храбрыми, а безрассудных - осторожными, принуждает действовать, изобретать, меняться. Любовь - катализатор? Любовь - память молекулы, передающей свои свойства, и даже свой неповторимый запах, миллиону других, по стечению обстоятельств соприкоснувшихся с нею и об неё испачкавшихся? Любовь - патология? Разве она не противоречит основному инстинкту - сохранению жизни индивидуума, да и рода в целом? Из-за любви рушились империи и страны, гибли и воскресали герои, чтобы снова - в тот же миг - умереть! Не то. Любовь - впечатление. Нечто, вплетенное в память. Как золотые нити в парче; как россыпь алмазов в пустой породе: в слюде и кварце; как Млечный Путь - космическая переправа, что раскинулась над черными дырами и красными карликами", - думала она.

Он долго, минут тридцать, стоял у распахнутой двери и смотрел на лестничную площадку. И ждал.

Но она не вернулась.


* * *


В нечастые минуты просветления, когда её мозг, утомленный прошлым, отодвигал покрывало дурмана, одна и та же мысль вспыхивала в нем, душила и мешала воцарению покоя: что произойдет? Впрочем, она догадывалась. Еще и не умерла, а все знаю, говорила она сама себе с усмешкой. Она была убеждена, что Мир - не изменится. Никак! Ровным счетом. Абсолютно! И постижение этой тайны пронзало ей мозг, как раскаленная спица.

День за днем, год за годом, жизнь за жизнью, расплескивая вокруг себя грязь, не обращая внимание на бредущих по обе стороны дороги брошенных женщин и покинутых мужчин, по дворам и улицам, по проспектам и закоулкам, по мостовым и мостам нашей памяти, раздвигая космический туман недостроенных городов, движутся громоздкие, неповоротливые машины и, опрокидывая в свою утробу мусор - эти испражнения цивилизации и отрыжку изобилия: пластиковые бутылки и алюминиевые банки, тонны туалетной бумаги в разномастных фекалиях, скорлупу и очистки, тюки изношенной одежды, сотни пальчиков потерянных перчаток - одиноких ампутантов прошлогодних зим, и миллионы штук использованных женских тампонов, они, сигналя в пространство клаксонами, возвещают: человечество живет! Страдает, борется и радуется, несмотря ни на что. А на смерть - плюет. Она догадалась, она - пассажир. Соскочила с экспресса на полном ходу и разбила свою голову о километровый столб, что в черных прочерках, как в насечках, напоминающих нам о счастье и несчастье. Темная полоса, светлая. А поезд несется в ночь, лишь ускоряя ход. Мелькают дни-километры. Неузнаваемо меняется лицо, это время-визажист безжалостно плеснуло в него кипятком. А душа остается молодой, чтобы так и умереть - всегда молодой. И блаженны те, кто сумел состариться, кто исчерпал свою способность мечтать - прерогатива молодых, влюбляться - для смелых, горевать - потеряв, радоваться - найдя, летать по ночам, наслаждаться - не пресыщаясь. Да здравствует пресыщение! Оно тождественно покою. Но готова ли она, Светлана Борисовна Эрбеле, поменять муки истерзанного тела и души на божью благосклонность-покой? Готова ли? Она не знала. И ничего нельзя было поделать. Почти. И чтобы успокоиться, она наливала очередную порцию коньяку во вместительную тяжелую рюмку, чересчур тяжелую - тяжелую, как пистолет.

А время тянулось, не желая убыстрять свой ход.

Через две недели со дня убийства Александра она перестала вставать.

"Зачем? Мне хорошо", - отвечала она на незаданный вопрос.

С некоторых пор она разучилась видеть и говорить, и уже не возвращалась из того нарисованного мира, где злобные маленькие карлики курили толстые сигары, глупые, но симпатичные серенькие мышки дарили сладкие уколы, а добрые, одетые во все белое, великаны носили на руках и подставляли под неё судно.

Не поднимая век, она старалась заглянуть вглубь самой себя. Что она видела? Нечеткие, размытые дождями, укрытые туманами серые образы прошлого и черные - будущего совместились на той акварели.

Распустившаяся лилия, умирающая без воды, потому что в вазу забыли налить воду, олицетворяла приближающуюся смерть. Но и в невинном цветке, скоротечно гибнущем, тлетворные изменения не успевали за той скоростью, которую набрали процессы распада в тканях человеческого тела. Казалось, тяжелый запах разложения поднимается от неё и душит все живое. В эти минуты, часы, сутки.

В неудачное время Яковлев навестил Светлану Борисовну Эрбеле.


Дверь приоткрылась, и в палату вошла медсестра. Она внимательно посмотрела на Светлану, и та кивнула, давая понять, что видит её, и узнала. Сестра, наблюдавшая за её реакцией, в свою очередь поняла, что больная в сознании.

"Ну, что же, всё это ненадолго", - подумала сестра с профессиональным равнодушием.

Указательным пальчиком правой кисти она ловко сбросила колпачок с иглы, а раствор в шприц она набрала загодя, еще в процедурной, и стальной полый проводник соединил два сосуда - пластмассовый шприц, содержащий ровно пять кубиков прозрачного стерильного раствора, характеризующегося точно и безукоризненно описанными свойствами, и живую плоть - переполненный сосуд, непредсказуемо выплескивающий из себя боль, гной, кровь, испражнения.

Вскоре Светлана потеряла сознание. Оно ушло не постепенно, мягко затухая, а так, будто гигантский кулак ударил ей в висок. Разом.

Сестра постояла рядом с нею еще минуту. Она взяла Светлану за запястье и убедилась, что пульс, хотя и слабый, но ровный. Она проследила за дыханием. И оно - хоть и поверхностное, учащенное, было в пределах допустимого.

- Хорошо, хватит на все дежурство, а к среде... - пробормотала она, по графику в следующий раз сестре предстояло работать именно в среду, - её, пожалуй, уже вывезут, - закончила она свою мысль.

Она заметила, что на лицо больной стали садиться мухи. Одна. Две. А вот еще три или четыре сразу приземлились на горячую кожу. Они шустро сучили лапками, иногда замирали, а затем - снова ползли: по губам; по щекам; по спинке носа, задерживаясь у ноздрей, и, уловив здесь почти незаметное движение воздуха, взлетали, а потом вновь пикировали вниз, как на кусок окровавленного мяса, и - ползли; они подбирались к неплотно замкнутым векам, безбоязненно касались конъюнктивы и, словно промочив ножки, в который раз взлетали.

Сестра не стала их прогонять. Бесполезно. Она поморщилась и, бросив последний взгляд на безжизненное тело, вышла. Неслышно. Как и вошла. По привычке, по умению.


Последнюю ночь Софья вместе с отцом без сна провела у её постели, наблюдая за агонией. Перед смертью Светлана узнала дочь.

Сухими губами она прошептала: - Простите.

Но они не расслышали.

- Я - умерла? - этот вопрос она сумела произнести чуть громче.

- Что ты мама, нет. Нет! Мы с тобой, - ответила Софья, не сдерживая слезы.

Светлана опустила ресницы в знак того, что поняла. А потом она умерла.


* * *


Это случилось в половине десятого утра, и сообщение о её смерти не прозвучало на утренней врачебной конференции - та начиналась в девять. И поэтому Сиропов узнал о её смерти позже.

Около часа дня Павел Андреевич Родионов, направляясь в поликлинику на консультативный прием и проходя мимо кабинета главного врача, заглянул на секунду в приемную и попросил секретаршу Оксану передать Евгению Моисеевичу, что больная из палаты-люкс скончалась, и с завтрашнего дня - палата вновь свободна.

"По-прежнему всё гладко в королевстве запрограммированных смертей", - констатировал Сиропов, выслушав Оксану, передавшую ему информацию от Родионова, и позвонил Мансову.

- Федор Владимирович, наш исполнитель ушел. Навсегда, а иначе не бывает! Да, всё - как всегда! И все-таки, Владимир Федорович, причина смерти - естественная, - мелко рассмеялся Сиропов.

- Естественная? - еще раз с недоверием переспросил Мансов.

- Более чем! - с радостью в голосе подтвердил Сиропов. - Рак! Прогрессирование процесса.

Он положил трубку и расхохотался во весь голос, откликнувшись подбородками, - и показалось, что именно они, а дополнительных было два, заставляют подергиваться его голову, ходить её ходуном.

Кое-что, некоторую последовательность и взаимосвязь событий Сиропов все-таки не понимал, но не придавал этому значения.

Два месяца назад, разговаривая с Мансовым, уточняя до мелочей инструкции, изложенные Федором сухо и лаконично, Сиропов задал себе вопрос а зачем ждать? Почему Эрбеле - единственная кандидатура на запланированную акцию ни умрет, ни исчезнет, выполнив её? Почему ни отправится она в свой последний вояж: душная палата; пустой, полутемный больничный коридор - под потолком лампы-трубы, как макроме, лифт - на нем не возят посторонних; подвал - холодные стены, пропитанные ожиданием; спецмашина с рельсами на полу; прозекторский зал; и - конечный пункт назначения: могила - сразу? Сиропов не спросил. Он хорошо понял и запомнил то, что сказал ему Мансов: - Пусть, сделав это, она проживет столько - сколько сумеет, сколько у неё получится, и чем дольше, тем лучше. И чтобы... - Мансов тяжело посмотрел на Сиропова, - без ваших "естественных" причин. Ясно? Да?

Но вот наступил день, когда "естественные" причины - наступили естественно. Вот Сиропов и позволил себе каламбур.

- И хорошо, - пробормотал Федор Владимирович, надавив на рычажки телефонного аппарата пальцами. И тут же, отвлеченный другими делами и проблемами, другими мыслями, позабыл об этом разговоре.

Да и вправду - ведь он не был с нею знаком, даже не встречался с нею ни разу, со Светланой Эрбеле.


## Глава 45. Дело закрыто


14 октября.

- Ну почему, почему никто не рассказал мне о существовании этой женщины, Эрбеле Светланы Борисовны, а? Что вот жила-была такая. Жила, работала, трахалась, - с негодованием воскликнул Яковлев.

В руках, мелко подрагивающих, он держал лист - ксерокопию результата дактилоскопической экспертизы. Он сжимал его так, что на бумаге уже появились изломы. Казалось, он боится - вот стоит выпустить: и тот исчезнет, едва коснувшись своей белой не зашрифтованной стороной выщербленной поверхности стола, воспламенится, растворится, улетит, сложившись в легкий, послушный лишь ветерку самолетик.

Согласно содержанию этого примечательного документа "пальцы" на стакане, "изъятом" с больничной тумбочки, и, вероятно, принадлежавшем подозреваемой Светлане Эрбеле, совпадали с отпечатками на пистолете, найденном рядом с мертвым Тереховым. И этот факт в момент своего "оглашения" как-то сразу показался не удивительным, а даже, напротив, логичным и очевидным.

В комнате, кроме него и Зины, никого больше не было. И, выходит, обращался он к ней.

Зина обернулась и посмотрела на Яковлева. Он стоял у окна и сквозь зарешеченное стекло смотрел на улицу.

"...Сквозь любимую решетку", - ехидно подумала Зина и еще раз бросила в его сторону быстрый взгляд из-под пушистых ресниц, стоит ли объяснять, и, все-таки решившись, неохотно заговорила: - По двум причинам. Во-первых, люди не любят доносить. В принципе - не любят! За исключением подонков и подлецов. Во-вторых, живые не любят говорить о мертвых, а об умирающих - еще сильнее. По отношению к мертвым им... то есть всем нам, приходится выражать соболезнование, демонстрировать свою скорбь, почти всегда неискреннюю, поддельную, и потому - чрезмерную по-театральному. И вот это ощущение собственной фальши, своего цинизма, если хотите, есть неудобное и неловкое чувство. Но мертвые - умерли. Всё! Смерть происходит единожды и окончательно. В ней и полная завершенность, и необратимость происходящего. Мертвый уже не взглянет укоризненно и не произнесет: "Эй, помогите мне". А к умирающим приходится от-но-сить-ся! Им не надо соболезновать, им надо... ну, не знаю, сострадать, что ли. И самое малое, что можно для них сделать, - это забыть о них и тем самым оградить... Например, от нас. А от боли и тревоги - это дело врачей и близких. Вот поэтому, я думаю, никто из опрошенных не сказал о ней ни слова, не упомянул даже. Больные, а паче умирающие - тема табу!"

- Ерунда! - выслушав Зину, зло сказал Яковлев. - Произошло убийство, и значение расследования перекрывает ваше сладенькое и дрожащее сострадание стократно.

- Ах, вот вы о чем! Расследование! Ну, значит, я не права. Значит, вам не признались в том, что знали, просто потому, что вы - это вы! Да, да. Вам - не доверяют. И чай вы готовить не умеете. Вот!

И, сорвав свою сумочку со спинки стула, и высоко вскинув голову, и не дожидаясь его реакции на свой вызов, Зина вышла.

До окончания её практики под началом Яковлева оставалось два дня. До пятницы.


- Моя фамилия Яковлев, я из прокуратуры. Ах, вам все равно. Тогда - пригласите Родионова.

- Ждите.

Ждать пришлось минуты полторы, две. Яковлев прижал трубку плечом и снова взял в руки "документ", и еще раз перечитал заключение, и еще раз успел подумать, какие же все они суки.

- Да, хирургия, Родионов, - голос, доносившийся с той стороны, был сух и невесел.

- Э-э, здравствуйте. Вас опять беспокоит Яковлев. Я хотел бы повторно допросить Эрбеле. Когда... э-э... удобнее?

- Не могу вам помочь.

- Не можете?

-Нет!

Яковлеву показалось, что в интонации Родионова он расслышал насмешку.

- Не можете? Она подозревается в убийстве! - под впечатлением неожиданного отказа Яковлев выпалил то, что вертелось у него на языке.


Убили Терехова двумя выстрелами. В грудь и в голову. Оба выстрела "причинили" несовместимые с жизнью повреждения, хотя и получились "навылет", сквозными. Одна пуля была найдена. Видимо, та, что "поразила" голову погибшего - молодой "глазастый" опер подобрал её в траве неподалеку от дома Терехова, метрах в тридцати от места убийства. С нею и провели трассологическую экспертизу. Как и ожидалось, она была выпущена из того самого "Марголина", что имелся в распоряжении следствия. Ко всему прочему прибавились отпечатки с больничного стакана. Кроме того, наличествовал мотив! Точнее, вероятность мотива, вытекающая из факта близости Эрбеле и Терехова, интимной близости - существование отношений именно такого характера подтверждали свидетельские показания бывшей секретарши Терехова Агнессы Серафимовны Зачальной, добытые с трудом, но, пожалуй, правдивые. Выходило, что имелся и повод, и возможность, и...

"И, значит, что? Преступление раскрыто? Да, раскрыто, - размышлял Яковлев. - С допущением в одну сотую, даже, пожалуй, в тысячную долю процента от абсолютной уверенности".

Эту незначительную, почти что призрачную вероятность, Яковлев пока оставлял в пользу Светланы лишь потому, что сам лично не видел, как она прикасалась к стакану, - из чего вытекало, что, возможно, отпечатки всё-таки принадлежат вовсе не ей.

Повторная экспертиза должна была бы снять эти, по большому счету, лишь умозрительные сомнения.


- Как так - не можете? Не хотите!

- Да успокойтесь вы, - насмешливость исчезла из голоса Павла Андреевича, теперь он стал просто усталым, - она умерла.

- Кто? - растерялся Яковлев. Вопроса глупее было не придумать, и он тотчас исправился. - Ах, да, понимаю.

Он подумал, конечно же, он видел, что она умирает. Целый час он сидел у её постели, задавал свои заранее продуманные вопросы, что так и остались без ответа, вопросы, и все - понимал, знал, она - умрет. Но так скоро? Нет, нет, в то, что течение жизни обрывается столь резко и не в силу какого-то внешнего насильственного фактора, а вот так - по закономерности развития очень медленных изменений и процессов, происходящих в организме помимо воли, и своей, и чужой, он до сих пор, до сего секундного мига, не верил.

В трубке раздавались короткие гудки. Родионов давно попрощался и, не дождавшись ответа, прервал связь, а Яковлев по-прежнему сжимал её в руке, будто держался за неё, чтобы не упасть. Опять не получилось, думал он. Не полное фиаско, нет, дело раскрыто и закрыто, но ни лавров победителя, ни благодарности, ни поощрений по службе. Преступник - умер. Преступник, преступница, вызывающая сострадания. И не зависимо от причины своего поступка и его последствий, а вот так - априори, и - мертва. Странно как-то.

Нет. Это не казалось даже странным.

Его мысли, промчавшись по кругу, вновь замкнулись на нем самом. Он подумал, что когда-нибудь умрет и он. Обязательно и неотвратимо. Ему захотелось расплакаться и выпить. Желание выпить вскоре приобрело гнетущий характер. Оно переливалось в нем, как в сосуде, и изводило его сознание весь остаток рабочего дня. До шести часов вечера.


## Глава 46. О водке


Выйдя из многоэтажного здания, где он нес бремя во имя Фемиды, и, пройдя метров триста до ближайшей от их учреждения закусочной, он туда и завернул. Там, присев за только что освободившийся столик - еще не убранный, заставленный грязной посудой, усыпанный подсыхающими крошками и равномерно покрытый липнущей пленкой того же темно-фиолетового цвета, что просвечивал с граненых стенок стаканов остатками, он заказал двести граммов водки и сразу же, как только ему подали, залпом выпил и, так получилось, первым из всех, кто знал Светлану, помянул её. Еще немного он посидел в одиночестве. Дождался, пока его сердце, подстегиваемое в течение всего дня негодованием и жаждой, урежило свое биение, и, ощутив это, ушел.

У водки есть неоспоримое преимущество - когда пьешь, не понимаешь, плохая она или хорошая. Суровое многообразие проявления её худого качества, по счастью или по несчастью, отложено на утро завтрашнего дня, потому - присутствует иллюзия. А иллюзия, как достоверно известно, состояние великое, неоднозначное, меняющееся в соответствии с тем, кому она принадлежит, кем генерируется. Свои иллюзии Яковлев считал значительными, оберегал их, лелеял и питал, допуская при этом одну методологическую ошибку, - неуправляемые иллюзии грозили превратиться в галлюцинации, а это уже совсем иное.

"Водка - не коньяк, - банально подумал Ростислав Станиславович, - коньяк, если он хорош - вкусен, как ничто другое. А если плох? Тогда уж лучше водка. И потом - водка демократичнее. Покупать дешевый коньяк... Фи! А покупать водку - пристойно, солидно".

Покупая две, три, а то и четыре бутылки в неделю в одном и том же гастрономе, Яковлев с полным правом считался там постоянным клиентом - в очередях не стоял, давая под расчет или даже чуть меньше, если не было мелочи.

Вот и сегодня...

В этот вечер, возвращаясь домой, выпив уже в дешевой закусочной и опьянев, но "не успокоившись", он решил "попробовать" коньяку и, как и следовало ожидать, допустил тот же промах, что делал и раньше, и о котором - знал, но... Покупая бутылку, в последний момент он выбрал коньяк подешевле. Да и сэкономил-то рублей тридцать, от силы, но... Коньяк оказался плохим. То есть - и не коньяком вовсе. А чем? Этого Яковлев определить не мог - то ли чаем с водкой, то ли коньячным спиртом, разбавленным водопроводной водой, - вот чем. То ли самогоном, подкрашенным шоколадом. Одним словом, не коньяком.

Но приходилось давиться, и настроение портилось.

А ведь он знал, что он - победитель: догадавшийся, раскрывший, выигравший. Но та степень самооценки, что обычно присутствует независимо от мнения остальных, постепенно пропадала в нем, сведенная на нет бытовой оплошностью, заключавшейся в неправильном выборе "напитка", и осознанием своей мелочной жадности. Да, ощущение пусть маленького, но триумфа - улетучивалось, как дым сигареты, - не без следа, а, напротив, с явственным и неприятным, и горьким вкусом на кончике языка.

"Самооценка, твою мать!" - думал он.

Хотелось сплюнуть после каждой рюмки. К тому же, и закуску он прикупил коньячную: конфеты и лимон, а сейчас, когда плохой алкоголь жег его желудок и "под ложечкой" сосало, хотелось колбасы и пельменей. Но в холодильнике пусто, а Люба, способная приготовить ужин из "ничего", отсутствовала.

Разболелась голова. Он не расслышал, как хлопнула входная дверь, и шубуршания в передней - тоже, да и скрипа половиц...

Люба появилась неожиданно, будто давно ждала чего-то, притаившись за газовой плитой.

В тот же самый миг внезапно, лавиной, нахлынуло опьянение. Глаза застлала серая пелена. Перестал слушаться подсохший язык.

- Опять нажрался, следопыт, - презрительно произнесла Люба свое "здравствуй".

- Молчи, сука, - невнятно пробормотал Яковлев в ответ, опуская отяжелевшие веки. Но уже в следующее мгновение мысль, что просочилась сквозь сгущающийся туман, заставила его поднять голову и еще раз сфокусировать свой разбегающийся в разные стороны взор на силуэте жены.

- Есть давай, есть хочу!

- А больше ничего не хочешь, пьянь? - насмешливо полюбопытствовала Люба. - А то - я сегодня уже давала. Только не тебе.

Яковлев не понял. В состоянии, в котором он пребывал, уловить нюансы интонации, которые и были определяющими смысла произнесенной фразы, он не мог. Издевается над ним Люба, шутит ли, дразнит или говорит правду - ту правду, что вдруг промелькнула перед ним, воплотившись в образ волосатого сатира с торчавшим впереди него членом, длиною и толщиною со скалку для теста. Он уловил запах чужого пота и испарения перегара. Он расслышал утробные звуки, в обрамлении хохота, заполнившие гулкую пустоту кухни, словно в ней ударили в колокол... Хохота. Чужого. Злого. Безудержного. Над ним и над его телом. ...Что изрыгала из себя его жена Люба, сжимая свое птичье личико до гримасы измятого фантика.

Не исключено, что Люба сказала правду, воспользовавшись его невменяемым состоянием, - а, мол, все равно забудет, получая от своего откровенного высказывания некоторую порцию морального удовлетворения, мол, ха-ха, а я ему сказала. Или нет?

Яковлев понял одно - над ним смеются. Опрокинув стол, а вместе с ним недопитую бутылку - в ней оставалось еще граммов сто, и стул, на котором только что удобно сидел, он вскочил и, покачнувшись и увеличив тем самым инерцию своего тяжелого, толстого тела, кулаком ударил Любу в лицо. Прямой рукой, поднимая её от колена. Наотмашь. Кулаком.

Люба увидела и замах, и безумие, вспыхнувшее в тот миг в его зрачках, прожегшее бельмо черного опьянения насквозь. Люба увидела и попыталась удара избежать. Шея и плечи уже развернуты, голова - вполуоборот, а поясница, таз и бедра отстают и, подчиняясь направлению движения, выскальзывают из-под её же собственного живота, груди, рук и плеч.

Он её задел.

Любе не удалось сохранить равновесие.

Но и упала она не сразу. Удар все-таки был слабоват. Останься Люба на месте, она, вероятно, встретила бы его, даже несмотря на свой небольшой вес, не шелохнувшись. Но так получилось, что она, ринувшись к двери, сама увеличила силу этого слабого удара за счет своей собственной скорости. И, вытянув вперед обе руки, она налетела на застекленную дверь, и пробила толстое сантиметровое стекло своими маленькими кулачками, и продолжала двигаться... А разбитое стекло своими неровными, зазубренными, как кромка льда, и острыми, как лезвия, краями продолжало срезать с неё пласт за пластом, закручивая лоскуты ободранной кожи в стружку. Предплечья, плечи, грудь, подбородок, лоб, нос - пока, наконец, поступательное движение тела не исчерпало себя полностью.

И вот кухонная дверь не атрибут интерьера! Теперь её функциональное предназначение в ином. Она - смертоносное орудие! Клинок, нож, меч, заточка! Берегись!

В конечной точке своего перемещения Люба, почти прильнув своим рассеченным телом к двери, повисла на осколках, все еще удерживаемых рамой. Под действием её веса заостренные языки стекла, мстя за свое разрушение, стали уходить в живую плоть все глубже и глубже - под обе её подмышки.

Еще несколько сантиметров - и они отрежут ей руки, а еще раньше пересекут крупные аксиллярные сосуды, и она погибнет - молниеносно - от неудержимого кровотечения. Сантиметры. Миллиметры. Её жизнь измеряется в метрических мерах...

Этого не произошло. Было ли это непроизвольное движение-судорога, или, пытаясь освободиться, она управляла своим телом сознательно - неважно. Она - подпрыгнула. Еще раз ударившись лбом об остатки стекла, торчавшего сверху, но, на этот раз не разбив и не выбив его, а только распустив по нему паутину концентрический трещин, еще на одну секунду зависнув в воздухе, она, продолжая-таки процесс свежевания своих собственных рук и маленьких опущенных грудей, стала сползать вниз - сначала медленно, а затем, потеряв сознание, заскользила вмиг отяжелевшим телом неудержимо и, наконец, упала на пол, истекая кровью.

Яковлев стоял между опрокинутыми столом и стулом и смотрел.

Всё происходило слишком быстро.

Он стоял и смотрел на неё, и попытаться ей помочь - не приходило ему в голову.

Люба, вздрогнув в последний раз, замерла в луже собственной крови.

Яковлев нахмурился, тряхнул головой и, наткнувшись взглядом на опрокинутую бутылку, валявшуюся у него под ногами, убедился, что в ней ничего не осталось... Влажное темное пятно. Остаток коньячного суррогата, беря начало от горлышка, замысловатым руслом растеклось по полу.

Банкет окончен, пьяно подумал он.

Стараясь не наступить на липкое, он, пошатываясь, двинулся по направлению к ней и, перешагнув через её неподвижное тело, вышел из кухни.


## Глава 47. Нина. Похороны Светланы


"Траур? Смешное сочетание цветов. Комната большая, просторная, но все равно кажется, что свободного места нет вовсе. Это гроб - односпальное ложе - занимает все свободное пространство. Он приковывает, притягивает взгляд, как надоевшая фотография, та - на которой ты сама: молодая и счастливая. Давит. Хочется отвернуться, да не получается. В нем лежит Светлана. Она похудела. Исчезло обрюзгшее выражение на лице. Может быть, потому что лежит? Может быть. Что ж, смерть ей к лицу, и пусть она выглядит не так, как полгода назад, когда была здорова, все-таки - мертвая, но терпимо, пристойно. Хоть - в ЗАГС, хоть - в постель... Ах, отвратительно! Смерть - отвратительна! Теперь я знаю это точно. Бр-р. Словно надеваешь чужую одежду. Грязную! Чужую! И нижнее белье - тоже. А я? Я хотела его убить", - она попыталась отогнать мысль-воспоминание о том дне, когда была там, на той улице, но сделать это ей не удалось. Снова перед её глазами, будто все происходило только что, будто все это она опять видела воочию, возникли фрагменты картины. Они, как отдельные кадры порезанной пленки, мелькали не по порядку: дождливая улица; дерево, поникшее ветвями и листьями, набрякшими влагой; две фигуры - мужская и женская, двигающиеся навстречу; и - крупный план - лицо Александра, и выражение удивления на нем.

"Да, - призналась она себе самой, - я была готова убить Александра из-за денег: за десять тысяч долларов".

Она повторила цифру, но не почувствовала той жажды, что казалась всепоглощающей еще совсем недавно: ей так хотелось получить их сразу - не за год, выцарапывая от каждого, кто раздевал её, перебирая своими вспотевшими пальцами складки её белья, капая слюной, как спермой, а спермой - ей на губы, а сразу!

"Значит и жадность - чувство преходящее, - с удивлением констатировала Нина, но от мыслей о своем бывшем любовнике отделаться не смогла, - бедный, бедный Саша, хорошо, что тебя убила не я. Бог миловал. А вдруг я? Вдруг я все-таки попала? Стреляла ведь".

Парабеллум подарил ей брат: давно, несколько лет назад, на день рождения. Тогда подарок показался оригинальным: маленький, блестящий, он притягивал, манил, его хотелось взять в руку. Он не казался опасным. Но утром двадцать третьего сентября он оттягивал карман её плаща, будто весил пять или даже все десять килограммов.

"Вот у Светки, конечно, была причина его убить. Унижение - вот, что её задело. Вот она и убила. Вот она и умерла. Что ж, это по правилам. Смерть за смерть. А мир без смерти? Значит и без страстей: без любви и ненависти? Нет, абсурд. Не хочу бессмертия. Зачем? Смерть - лишь обрыв нашей памяти. А важно ли помнить? А предыдущий день? Не помню. Один из сотен одинаковых дней, перенасыщенных суетой, печалью и грустью. Ну, и хорошо! Я уверена, что живу вечно, но, не обремененная повторяемостью, не испытываю скуки. Рождение, взросление, старение, смерть - воспоминания мешают мне. Не запоминая прошедшее, я вновь и вновь рождаюсь. Каждый день. И, значит, да здравствует смерть! Мой тебе привет, Светлана, переставшая помнить!"

"Что же мне делать, - думала Нина, разглядывая вазу, что стояла на том же месте - на серванте. - Подойти и взять? Вот так просто? А что? Взять эту злополучную вазу, повертеть в руках, невзначай опрокинуть её и спрятать ключик в ладошке. Кто на это обратит внимание? Ох, и откуда столько людей?"

И, в самом деле, людей становилось все больше. Некоторые, постояв пару минут у изголовья гроба, уходили, другие - сторонились, но комнату не покидали, многие, выкурив сигаретку или выпив, а то и просто поболтав с знакомым из тех, с кем встречаются только вот по таким случаям, возвращались еще раз взглянуть...

Нина протянула руку и взяла вожделенный сосуд. В этот момент ей показалось, что изнутри раздался тихий стук, будто ключик... золотой ключик ценою в десять тысяч долларов - о, детские сказки со счастливыми концами, подал ей сигнал.

- Спасибо, тетя Нина!

- За что спасибо, Софья?

Нина так и осталась стоять с открытым ртом, потому что Софья, протянув свои худенькие, но уже по-женски длинные, грезящиеся изломами руки, взяла вазу из Нининых разжавшихся, обезволенных пальцев и, опустив глаза, исчезла - чья-то спина тут же заслонила ее маленькое тельце.

Через минуту, все с той же вазой в руках, она вернулась. Но теперь в ней стоял цветок. Лилия.

"Правильно, Светлана любила лилии, - машинально отметила Нина. - Цветы с возбуждающим сексуальном запахом - запахом, предназначенным мужчине, самцу, любила. Но ставить этот цветок: прелестный, роскошный, да, у изголовья мертвого тела, это - чересчур".

Еще одна мысль прозвучала в Нининой голове громом: наполняя вазу водой, не нашла ли девочка ключ. Нет, маловероятно, успокоила она себя. Она навязчиво представила, как струя воды ударила по дну, ключ звякнул. Как хорошо, что ваза деревянная, дерево определенно поглотило звук, решила она, Софья не расслышала.

Нина вышла в коридор. Там было тесно. Вдоль стен толпились соболезнующие, в основном это были мужчины, многих из них она видела впервые. Она догадалась, это - "больные". Они - её новые друзья, её последняя семья, её секта, клуб, подумала она почти равнодушно, её партия.

- Что означают для меня похороны? - услышала она начало разговора и машинально посмотрела в сторону заговорившего. - Хорошая выпивка! Водки - предостаточно! Если, конечно, это не формальное, а искреннее действо, переполненное участием. Да, участие - прямо пропорционально наличию выпивки. А что поделать? Ритуал, в конце концов, традиция. И не надо: бутылку на четверых и очередь к обеденному столу - очередь скорбящих, ха-ха! В таких случаях - предпочитаю удалиться. Гордо. Скорбя. Неся в себе свое кровоточащее сердце. А вот настоящие похороны... Они переполнены той самой скорбью и выпивкой. Такие - я приветствую. Водки всегда вдоволь! Э-э, вот закуска плохая. Ты прав. Закуска, что ни говори, на днях рождения получше. Вот только пива на них не бывает. Ни - там, ни - там, ни на свадьбах, ни на рождестве, только если развод или Первое... Вот! Маевка - любимый праздник: холодное пиво под кустами распускающейся сирени. Эх!"

- А я стараюсь представить свои собственные похороны, - отозвался его собеседник, - разумеется, не сами похороны, их-то я представляю до мелочей, до мельчайших деталей, которые нельзя ни устранить, ни переделать, хоть и хочется, а поминки. Настроение, разговоры - не те, что просто "базар", но - обо мне. И, представь, не удается. До головной боли стараюсь. Нет, не удается. Все как-то фальшиво.

Поймав на себе три, четыре заинтересованных взгляда, Нина решила выйти на улицу. Она накинула плащ и, протискиваясь к выходу, услышала, как кто-то, не удержавшись, спросил её: - Уже уходите?

Не оборачиваясь, она ответила: - Еще вернусь.


Легкий ветерок погасил пламя. Она не прикурила. Она щелкнула зажигалкой повторно и, прикрыв губы и рот ладонью, второй раз поднесла к кончику сигареты огонек. На этот раз крохотный язычок лизнул-таки тонкую матовую бумагу, свернутую трубочкой.

Она затянулась и еще раз выбила искру из кремня, спрятанного в легкий пластмассовый футляр. Она крутила рубчатое колесико дешевой зажигалки снова и снова, снова и снова, всматриваясь в неровное, подрагивающее пламя, будто в свете этой обжигающей оранжевой капельки ей виделось... что? Прошлое? Будущее?


* * *


"Мои похороны, наверное, удались. Пышных похорон мне не хотелось. Обыкновенные похороны человек на двести, и без оркестра, и без батюшки", - пронеслась мимо Нины Светланина душа.


* * *


"Светка умерла. К лучшему", - в который раз подумала Нина. Следить за тем, как умирает подруга, было неприятно: "И разве то, что заболела раком она, а не я - преступление? Разве то, что я красивая и здоровая - преступление? Разве быть такой - противоестественно? Нет, это как раз нормально. Она умерла, и я рада. Думаю, это самая правдивая и честная реакция. На немощь и болезнь. На смерть".


* * *


Да, мертвый Человек. Он такой же. Кожа еще теплая. Податливые губы. Переполненный свернувшейся кровью член. Все еще теплая и влажная вагина. Ведь он умер только что. С ним можно заниматься любовью. В его теле ничего не изменилось, ничего, кроме одного - он умер.


* * *


О Сашином убийстве ей напоминали: приходили повестки, раздавались звонки, "доставая" её и дома и на работе, вызывали в прокуратуру.

Следователь что-то уточнял, записывал, переписывал. Следователь был тот же - невысокий, толстый, угрюмый. Он переспрашивал, утомляя её скучными и, как ей казалось, глупыми вопросами, надоедая и раздражая туманными намеками.

И только последующая смерть, Светланина, заслонила предыдущую, а общее восприятие в эти последние два дня, как ни странно, стало более спокойным.

Смиреннее, подобрала она определение для своего самоощущения.

"Неужели к смерти привыкаешь? Да, хорошо, что она умерла, - вернулась она к своей главной мысли. - А что получила я? Свободу? Независимость? Нет, не то. Скорее, избавилась... Именно избавилась от этого мерзкого и, главное, изнуряющего чувства зависти. Избавилась! Окончательно! А чему завидовала-то? О-о, так трудно определить точно. Ну, ясно, не деньгам, нет. Повороту головы и линии шеи, которые не возможно отрепетировать и повторить? Той легкой походке и кошачьей грации, с которыми Светлана шла по этой жизни и сквозь неё, будто через теплый весенний дождь? Тем порывам и чувствам, что тревожили её легко, будто летний ветер теребил ей сарафан, и той изысканной небрежности, с которой она умела отринуть их от себя, заразившись новыми, сбросить их, как шелковое платье с плеч - одним движением, одной складкой себе под ноги. Да, жила, будто играла в рулетку, не раздумывая и не жалея. Отдавалась, если хотела. Не за деньги. Вот этому я и завидовала! И тому притяжению, что оставалось в ней до конца".

Нина вдруг почувствовала, что устала. "Состояние-на-взводе", в котором она пребывала весь день, вдруг проявилось во впечатлении, что грудь её перехвачена тугим широким обручем, не позволяющим ей ни вздохнуть, ни расправить плечи, и она никак не может сбросить с себя этот невидимый, но непосильный груз. И головокружение, и слабость в ногах, и острое желание тут же, немедленно присесть - всё "накатилось" на неё разом.

"Нет, не вернусь. И на кладбище не поеду. А за ключиком когда? А-а, заеду позже. После поминок. Часа через четыре. Или - нет, - тут же передумала она, - лучше завтра, да, завтра".

Ей вспомнились слова из Библии, запавшие в память мудрым повседневным смыслом - "...не заботьтесь о завтрашнем дне, ибо завтрашний сам будет заботиться о своем: довольно для каждого дня своей заботы" (Матфей, 6, 34), и она решила, на сегодня - хватит уже!

Среди трех десятков автомашин, припаркованных во всех уголках дворового пространства, порою, казалось бы, ну, на таких пятачках, ну, на таких, она взглядом отыскала свою "девятку" и, отбросив в сторону недокуренную сигарету, роясь в карманах своего плаща, выуживая из них ключи от машины, двинулась в намеченном направлении.

"Поеду в парикмахерскую", - пришла в голову удачная и веселая мысль.

То собираясь в настоящую толпу, то рассеиваясь, будто опасаясь грядущего дождя, во дворе все так же тусовались люди.

А чуть раньше от подъезда, через двери которого вот-вот должны были вынести Светлану, в её сторону дважды мигнула фотовспышка.

Нина её не заметила.


## Глава 48. Дорога


Дорога - пустынна.

Незаметно для себя Нина давила на педаль газа всё сильнее и сильнее. До перекрестка, что выводил её на проспект Родимцева, она успела разогнаться километров до ста - ста десяти, но, задумавшись, не обращала на это внимания.

Так и не сбросив скорость, она входила в поворот...

Колесо руля поскрипывало, попискивало, и когда она, налегая на него грудью, выворачивая по максимально широкой параболе, все-таки сумела, задев противоположную обочину, вывести автомобиль на полосу движения, надоедливый шум вдруг закончился резким щелчком - что-то треснуло в колонке рулевого управления. Руль тут же заклинило. Машину стало заносить. Испугаться и перевести свои эмоции в механические действия - попытаться сдвинуть с места застывший, словно вдруг окаменевший руль, ударить по тормозам, встать на педаль обеими ногами, вложив всю силу тренированных мышц бедер и голеней в это последнее напряжение, или, напротив, попытаться вырулить в свободное пространство - куда-то туда, за пределы трассы, и тем самым попытаться спасти свою жизнь - она не успела. В недопонимании ужаса происходящего она даже не поменяла свои мысли. Она по-прежнему думала не о себе, а о ней - хорошо, что она умерла. И лишь в самый последний миг мелькнула, как яркая вспышка, новая мысль, новое желание...

"Девятка", продолжая мчаться с прежней скоростью, ударилась о высокий бордюр, подскочила, как лошадь в конкуре, преодолела это препятствие передними колесами... Правое колесо заскользило по бетонному бортику, и машина стала переворачиваться.

Только в момент удара Нина отпустила руль. Уже в следующую секунду её тело, находящееся лишь в иллюзорном покое, а реально - двигающееся со скоростью ста километров в час и обладающее точно таким же ускорением, что и сам автомобиль, вылетело через лобовое стекло и вмиг объединило два мира - салон автомашины и остальную вселенную - в единый... Мир, окрашенный в багрово-красный тон, пропахший бензином, кровью, размозженными тканями и вырвавшимся из лопнувшего кишечника сероводородом.

Скользнув по капоту, Нина перевернулась в воздухе и, пролетев метров шесть-семь, упала, ударившись спиной о землю, но сознание не потеряла. Она видела, как на нее падает полуторатонная махина. Она фиксировала происходящее, не успевая переводить увиденное в образы, не успевая выразить свое личное отношение к нему - закричать, спрятать лицо в ладони, просто - закрыть глаза.

"Хорошо, что она умерла", - думала она, не совпадая с тем, что происходило.

Металлическая громадина опустилась ей на живот и на грудь и только тогда - лишила её сознания, да и жизни заодно.

Казалось, все? Нет! Словно войдя в азарт, подбадривая себя скрежетом, лязгом, грохотом и, будто бы в отместку за то, что она - бесстрашная пантера дороги, помята, изуродована, раздавлена, машина продолжила свое смертоносное движение вперед. По инерции.

Передний бампер зацепил запрокинутый вверх подборок и - и, раздирая и раздавливая ткани шеи, оторвал Нине голову, а потом, нагнав её - как шар в поло, - подмял. Голова - грязный окровавленный предмет, оказалась под капотом, и как скорлупа грецкого ореха...

Одно мгновение, и жизнь Нины Смеркаловой оборвалась. Одно? Сначала под неимоверным грузом лопнули желудок, легкие, сердце. Потом - результат поступательного движения - разорвалась трахея и наступила очередь пищевода, непрочного самого по себе. За ним не выдержали шейные мышцы. Затем последовательно, но почти одновременно - порвались артерии и вены. Кровь, разом хлынувшая из оборванных сосудов под кожу, даже не успела переполнить эту вновь образованную полость, потому что в следующую сотую, а, возможно, и тысячную долю секунды - порвалась кожа. Но рассмотреть тот момент, когда шея с уже разорванными внутренними органами, представляющая в тот бесконечно краткий миг лишь полый кожаный футляр, растягивается, удлиняется на пять, на семь сантиметров, словно резиновая, словно презерватив, и, наконец, лопается... (Смешно? Как в мультфильме про кота и мышь? Да? Нет! И не похоже на кинематографический спецэффект. Живое тело - плохое подобие муляжа. Только грубая реальность. По всем своим признакам. Непредсказуемая, искореженная, испачканная)... человеческий глаз рассмотреть не в состоянии.

В завершающий миг своей жизни она подумала: "Хочу ребенка".

Вес, исчисляемый тоннами, обрушился ей на живот, размазывая внутренности по грунту.

А крохотный кусочек янтаря, сорванный с женской шеи, так и остался во взрыхленной почве. Навсегда.


* * *


Нина приходила в себя медленно. Постепенно. По частям. Сначала одна часть её сознания вспыхнула, как слабосильная лампочка на елочной гирлянде, потом - другая, вот еще одна ожила...

Некоторые, как видно, перегорели насовсем.

Таким же, состоящим из неравномерно-порезанных кусков, был теперь её мир. Как шахматная доска. Но одного цвета. Потому что цвет в этом новом мире - тоже отсутствовал. Точнее, был. Белый. Белее снега. Белыми были стены, потолок, простыни, на которых она лежала. Даже время вокруг неё было белым - белым и густым, как сметана.

Невысокий лобастый мужик, похожий на Ленина, вот только борода у него была седая, был одет в длинный белый халат. Он смотрел на Нину с укоризной.

- Где я? - спросила Нина. Её вопрос был естественен и прост.

- Как себя чувствуешь, милочка? - ответил он на её вопрос своим.

Значит - я в больнице, догадалась Нина, но что со мной? Руки, ноги - на месте. Она припомнила аварию, и как она вылетела через ветровое стекло, и как упала, ударившись спиной и затылком. Больше ничего не помню, значит все-таки потеряла сознание, решила она. Путаясь в длинной - до пят рубашке, что была на ней, она села. Все вроде в порядке, она опять вернулась к своему самочувствию, нигде не болит. Не болит, а значит... Новая мысль внезапно озарила её: - Я в роддоме?

- В некотором роде, милочка, в некотором роде, - мягко ответил ей бородатый старичок, и Нине показалось, что он стал значительно выше.

Послышалась музыка. Нина подумала, что кто-то в соседней палате включил радиоприемник.


Второй план.

## Глава 20. За обедом


- ...Имеет? - спросила Зина.

Могло показаться, что они только что оборвали разговор, отвлеклись на несколько минут и вот - снова обсуждают волнующую их тему, и хотя в действительности с того дня, когда Зина почти обвинила Пятака в двойном убийстве, прошла целая неделя - по сути так и было.

- Вспомнила!

- Не забывается!

Они сидели за обеденным столом и ели. Свекольно-фиолетовый борщ - единственное блюдо, готовить которое Зину успела научить её мать, аппетитно испарялся из глубоких тарелок в прямом и переносном смысле.

- Кто? - спросил Пятак и ловко зачерпнул ложкой изрядный кусок мяса.

- Нравится? - не ответила она его вопрос.

Она подумала, что ей всегда нравилось смотреть, как он ест, - низко, чтобы не пролить ни капли, опустив голову к тарелке, не спеша, но и не отрываясь, демонстрируя свое удовольствие и одновременно поглощенный этим процессом, занятый именно им, словно прием пищи - важное ответственное дело, словно это - настоящая мужская работа.

- Да.

- И мне, - тихо пробормотала Зина, но Пятак расслышал.

- Это естественно, - сказал он и широко улыбнулся, - сама ведь готовила, а сама себя не похвалишь - так кроме меня никто и не похвалит.

- Нет, я не о том.

- Да? О чем же? - ему послышалась растерянность в голосе Зины. Или - показалось? Он оторвался от тарелки, поднял взгляд и уткнулся в сложенную вдвое газету - Зина совала её прямо ему под нос. В глаза бросалось серо-белое расплывчатое фото.

- Ух, ты! - не удержался от восклицания Пятак.

- Узнаешь?

- Конечно, - отложив ложку, он уже бежал взглядом вдоль строк.

На фотографии, размещенной в рубрике "Происшествие недели", Нина была запечатлена вполуоборот. Она тупо и даже как-то отчаявшись смотрела перед собой - на свою левую руку, сжатую в кулак. Присмотревшись, Пятак понял, что смотрит она на пламя зажигалки.

- Она?

- Без сомнения, - еще раз утвердительно сказал Пятак. Мысленно он вспомнил то отрешенное выражение, что, словно одетая на лицо маска, присутствовало в каждом кадре. "Не случайно, видно, тех фотографий, таких же черно-белых, как в этой газете, только гораздо более контрастных, резких - было тринадцать. Чертова дюжина - хроника шабаша, устроенного двумя дьяволами, - пришло ему в голову, - помеченными - по счастью - ланцетом хирурга. По счастью? Конечно, - ответил он сам себе, - по ним, по этим стигматам - я их опознал. По счастью! Ведь теперь я уверен - они понесли наказание".

- Знаешь, кто она такая?

- Теперь - знаю.

Нинин профиль иллюстрировал заметку, посвященную, естественно, ей самой. Смакуя физиологические подробности, описывалась её смерть.

Но не на это обратили свое внимание Зина и Пятак.

- Нина Владимировна Смеркалова - свидетель в деле Терехова. Ты её знал? - спросила Зина.

- Нет, не знал, никогда не видел, - помолчав, ответил Пятак. - Абсолютно точно. Даже мельком.

- Странно.

- Последние полгода мы не так много времени проводили вместе, а после одного эпизода - Сашка перестал знакомить меня с дамами своего сердца.

- Что случилось? Какая кошка пробежала между вами?

- Да не было никакой кошки. Просто он попросил меня следить за Светланой Эрбеле.

- Как? - не поняла его Зина.

- Как? Так! Установить слежку, взять под колпак, доносить о каждом её шаге. Фигурально!

- И что же ты раскопал о ней? - спросила Зина с иронией.

- Практически ничего, - соврал Пятак. - Но некоторую неловкость потом, я думаю, мы чувствовали оба.

- Противно?

- Я так ему и сказал.

- Ясно.

- А ты? Ты участвуешь в расследовании. Если Смеркалова свидетель - знать о ней должна ты!

- Я её тоже ни разу не видела. Да, не удивляйся, ну, не столкнулись мы с нею носом к носу. Знала о ней, конечно. Яковлев допрашивал её дважды. На следующий день после убийства - весь тот день я пробегала по его соседям, выясняла, кто да что, а во второй раз - он навестил её дома.

- Ладно, ну узнали бы мы, кто она такая, на две недели раньше - что бы изменилось? Заявления об изнасиловании - не поступало. Утверждать, что её изнасиловали, мы, таким образом, права никакого не имеем... не имели. Подкатить к ней просто так, в свете, мол, убийства Терехова, с её же порнографическими карточками - было бы с нашей стороны наглостью сверх всякой меры. Да и то, что она их знала, - маловероятно.

- Ты прочел все, что тут нацарапано? - Зина ударила ладонью по газетным страницам.

- Да, - кивнул Пятак, - ерунда, белиберда.

- Желтая пресса. Чего от них ждать.

- Да. Но есть над чем помозговать.

- Да, есть, - задумчиво согласилась Зина.

И снова весь день шел дождь.

Бездомные дети докуривали по подворотням чужие бычки.

Голодные псы рыскали по городу, собираясь в стаи вокруг больниц .

Кто-то сходил с ума и тогда - убивал сразу много людей.

Заключенные в тюремных камерах и в палатах-камерах психиатрических больниц стояли у зарешеченных окон и, дрожа от холода, смотрели сквозь грязные стекла на свинцовое небо. Им казалось, что оно опустилось низко-низко, и вот-вот - и обрушится на них, и, разбив им обритые затылки, бросит их на грязный каменный пол. Они вслушивались в ритмичную дробь дождя и чувствовали, как прицельно бьют его капли по одной-единственной точке, что в самой середине их воспаленного разума. Они сжимали виски, прятали лицо в ладони и, корчась от боли, стонали, визжали, орали.

И были новости. Они заполняли информационное пространство, подменяя понятие "жизнь-полная-событий-о-которой-мечтают". Коммунисты беспокоились о думской неприкосновенности и пожизненных пенсиях. Палестинские камикадзе врывались в кафе, а Вифлеем - горел. Падали "Боинги" и "Ту". Грохот взрывов в горной республике, с которой никак не могла справиться большая страна, разносился далеко за её пределы. И была Армия, где по-прежнему царил произвол, пугающий матерей до жути, в ней каждый день объявлялись новые дезертиры, уходя в Путь, они брали с собою или по десять рожков для "калаша", или черную полковую кассу, что хранилась в столе у Полковника. Но было кое-что и похуже. Хуже чем Хаттаб и Басаев, Арафат, Бен-Ладен и Шарон, хуже вспыхивающего автобака, хуже слов, сложенных в донос, что по врожденному призванию доносить и стучать сочиняются ночами, хуже старого хлама и неуправляемого обжорства-булимии, и древних монголо-татарских завоевателей и гуннов во главе с Атиллой, и Везувия, погубившего Помпеи, и концлагерей - изобретения строгих британцев, хуже разбитого стекла, хуже ночного кошмара, что рассевается по утрам, едва ноги коснулись пола, хуже черной рукояти ножа, навсегда вросшей в человеческую кость, пожелтевшую в осенней воде, хуже крыс, что обитают на дачах и в пригородных коттеджах, и в больницах и гостиницах, и в пустых по ночам зданиях школ, институтов, техникумов - крысы подбираются к тем папкам, покрытым многомесячным слоем пыли, что лежат в кабинете Яковлева, собранным и заполненным его стараньем, хуже забитых водостоков и акул, что, вот удивительно, и в самом деле, нападают на купальщиков и купальщиц, рвут их, а вываливающиеся внутренности разматывают клубящимися пузырями по синеве воды, хуже паленой водки, содержащей метинол, хуже волгогорских дорог, а уж тут, казалось бы, хуже некуда... Было. Было кое-что похуже. Подвальный запах. Запах чердаков, сырой и затхлый. Запах полей, покрытых гнилыми овощами, и помоек, и нечистот, и тухлых яиц. Запах падали. Запах мертвой рыбы, дрейфующей по черной воде умершей Реки вспоротым брюхом кверху. Чудовищный запах бойни - тот, от которого у обывателя перехватывает дыхание, будто чья-то волосатая по-обезьяньи рука, внезапно рубанула ребром ладони по гортани. Этот запах заполнял город после дождя, и казалось, что он заполнял весь мир . Но было кое-что и похуже - открытые до предела, потому что кожа со лба над ними собрана, сжата, скомкана, как салфетка в кулаке, глаза, казавшиеся мертвыми.

Борщ остыл, и Пятак сказал: - Борщ остыл.

Зина сказал: - Я сейчас подогрею.

- Тебе холодно? - спросил Пятак и погладил её по руке, покрытой гусиной кожей.

Зина улыбнулась: - Нет, это не холод, это - Желание. Оно вспыхивает во мне бенгальскими огнями и - не гаснет. Сама не знаю почему.

Звуки гитары доносились из радиоприемника, работающего на старой волне, и совсем не мешали, хотя и были вроде из другого мира.


Второй план.

## Глава 21. Эпизод в редакции


Газетная статья, что заинтересовала Зину и Пятака, "шла" под вульгарным заголовком "Потерявшая голову" и была написана днем ранее, то есть как раз в день смерти Нины. Такая оперативность не была случайной.


* * *


Антон силился выдавить первое слово - глаза его, и без того поросячьи, сузились под светлыми бровями в щелки и стали похожи на пуговичные петли, щеки порозовели и набрякли, толстые губы сложились в трубочку, абсолютно лысая голова покрылась испариной, а два-три прыща, расположенных пониже затылка меж складок его короткой шеи, созревшие до полураскрытого бутона, споро набирали цвет. (Всё вместе - напоминало овощ). Вдобавок, он подрагивал пальцами на правой руке, будто хотел ими щелкнуть, но - сдерживался.

Антон Геев вот уже два года занимал должность главного редактора "вкладыша" - нескольких газетных листов, обозначенных претензионным брендом МК-Волгогорск, что популярная московская газета позволяла вкладывать в себя на "месте" - в Волгогорске. При том, что Главная редакция прекрасно отдавала себе отчет об их уровне и качестве. Кроме того, эти страницы откровенно попахивали. Вот это как раз никого не смущало. Напротив, эта деталь полностью совпадала с генеральной линией. Создавшая себе имя и добившаяся умопомрачительных тиражей в ранние перестроечные годы - в те годы, что были наполненные пьянящим эфиром предвкушения возрождения в России Демократии, в течение последних лет, источающих аромат Распада и Падения, Газета сначала растеряла всех своих читателей, а потом, перестроившись, но по-своему, собрала новую аудиторию. Политический экстремизм - некогда её конек, сменился экстремизмом криминально-половым. Многочисленные статьи, посвященные практически одной теме, перемежались на её полосах с рекламными объявлениями и пересказами сплетен предпочтительно гнусного характера из частной жизни знаменитостей различного ранга и рода: в поле зрения газетчиков могли попасть и попадали и писатели, и артисты, и бизнесмены, и администраторы, и врачи.

- Выпей-ка, - предложил Трифонов Гееву. Сам он - это было заметно - уже изрядно приложился. Нет, пьяным он пока еще не был. До конца трудового дня было еще довольно далеко, только-только пробило три. Это было его обычное рабочее состояние.

- Д-д-а-авай, - прорвал невидимую баррикаду, что была нагромождена где-то в глубине его мозга, Антон. - Н-наливай, - добавил он, зная, что каждое сказанное слово вслед будет даваться ему полегче.

Петр Кузьмич Трифонов, по прозвищу Трифон, аккредитованный в Волгогорске корреспондент малоизвестного информационного агентства, писал свою фамилию в визитках на зарубежный манер - Трифонофф и мнил себя Хемингуэем.

Он встал, обошел стоящий посередине комнаты большой овальный стол - гордость редакции, такого старого, облезлого стола - мебельного антиквариата еще дореволюционного производства не было ни на одном другом этаже двенадцатиэтажного здания Дома печати, и направился к книжным полкам, что на хилых кронштейнах были закреплены на стене по правую руку председательского места - места главного редактора. Отодвинув том толкового словаря Ожегова, он извлек с полки початую бутылку водки.

- А-а-как-н-на-с-счет-з-закуски? - спросил Антон, но Трифонов только отмахнулся: - Откуда. Обойдемся. Занюхаем.

Голос его напоминал звук пилы по металлу. Мятый костюм серого цвета, некогда, видимо, бывший синим, с вытертыми локтями и колоколами на коленях, местами - лоснящийся от грязи, мешковатый, местами заштопанный. Он носил его лет десять, еще с тех пор, когда был вполне упитан, полон сил, еще до того, как плохая выпивка: водка вперемешку с портвейном и другими суррогатами заставили его собственный организм избавиться от лишних килограммов жира и белка. Сальные волосы, замутненный взгляд водянистых глаз и звездочки-капилляры на коже его щек, обвисшей, как его штаны, и носа - дополняли портрет и не оставляли сомнений относительно того образа жизни, что давно предпочитал вести Трифонов, а общее выражение его лица - в том, что не только печень, но и простата у журналиста-ветерана "пошаливали".

Подмигнув Антону, Трифонов наполнил стаканы, и оба они, ненатурально поморщившись, одновременно выпили.

- Лучше, - отметил Антон и одобрительно кивнул.

- Знаю, - довольно откликнулся Трифонов.

Действительно, выпив, Геев заговорил свободнее.

Трифонов же пил по потребности, вследствие бурно прогрессирующего алкоголизма, в который сам еще не верил, но что, собственно, уже не имело значения.

Совместная выпивка их и сближала. Нет, друзьями они не были. Трифонов был старше Антона лет на десять. Как и все, кто нашел свое призвание в PR-производстве, они не доверяли друг другу, а понятие дружба это подразумевает... значит, нет, не дружили, но это не меняло смысла их отношений - они были компаньонами и соавторами.

- Фотографий с места происшествия нет, - сказал Трифонов, избавляя Геева от очередной фразы, - зато есть вот эта. Он указал на фото, что только что бросил на стол перед Антоном, и самодовольно спросил: - Оценил предвидение? Ну кто мог знать, что она разобьется, а?

- О-оценил. Р-расскажи.

- В общем, да - есть о чем рассказать, - начал Трифонов, косясь на бутылку, - эта дамочка давно у меня на "контроле".

- Да?

- Ага. Помнишь трехнедельное убийство Терехова?

На этот раз он замолчал, вынуждая Антона на реплику: - П-помню. Конечно, помню. Н-не трать мое время.

- Наше.

- Д-да.

- Так вот, - заговорил Трифонов с пьяным фальшивым пафосом - полтора часа назад погибла Смеркалова Нина Владимировна. Кто она? Последняя любовница Терехова - раз, близкая подруга Светланы Эрбеле, которая, в свою очередь, была предыдущей любовницей вышеупомянутого Терехова, и которой едва не предъявили обвинение в его убийстве - два!

- Л-ладно, налей, - разрешил Антон, убедившись, что Трифонов опять начал паузу.

- И-и что означает едва? - спросил Антон, после того, как выпил и сам.

- Едва означает одно - Эрбеле тоже умерла, - ответил Трифонов с видом победителя - будто в том, что она умерла, была его очевидная и неоспоримая заслуга.

- И - три? Верно? - Геев уловил некую недосказанность в интонации Трифонова.

- Три. Верно, - не стал возражать Трифонов, - Смеркалова была сестрой Мансова Федора Владимировича. Вот мое три.

- Он-то тут при чем? - искренне удивился Антон Геев, о Мансове он был наслышан.

- Как при чем? Терехов наверняка был знаком с Мансовым. Просекаешь?

- Вероятно, был. А кто с кем - и не знаком, а? В нашем-то городишке. Местный бизнес-бомонд - все друг друга знают. И он знал кого надо. Ну и что? - подзадорил Антон своего собеседника.

Антон и сам уже догадался, что между этими умершими людьми - мужчиной и двумя женщинами, существуют, да, и до сих пор, и несмотря на то, что они мертвы, существуют незримые связи-соединения, прочные или непрочные, спрятанные в глубине, как сухожилия в теле, или же поверхностные, как пыль на забытой книге, - провел ладонью и нет её, но то, что такие соединения есть, - вот это определенно. Связи. Невидимые нити. Они плетутся и обрываются, запутываются в узлы так, что, кажется, и не распутать, а потом вдруг начинают раскручиваться и, зацепившись за незаметную, казалось бы, шероховатость - слово или взгляд из-за плеча, рвут, царапают, режут душу хуже, чем лезвие ножа.

Чутьем стервятника-папарацци Антон почувствовал, что среди вороха мусора, что попадает в ту незримую сеть, что зовется "отношениями", - между Тереховым и Эрбеле, между Смеркаловой и Мансовым, между Эрбеле и Смеркаловой, между Тереховым и Мансовым, между ними всеми - есть какой-то трепещущий субстрат. Есть.

Впрочем, докапываться до сути он не собирался. Сплетни, слухи, клевета - вот что, по мнению Антона, являлось предметом спроса. Вот чем он обязан обеспечить читателя-обывателя.

- Знал, знаком, выпивал - все это не повод, - хмыкнул Антон.

- Трахались!

- Кто?

- Все! Терехов, Мансов. Ты же мне сам рассказывал, что Мансов - пидор, голубой.

Геев нахмурился.

- Прости. Гомосексуалист.

Трифонов извинился не зря. Антон Геев принадлежал к преусловутому меньшинству. Это было правдой. И не то, чтобы он это скрывал - кто знал, ну, значит, знали. К таким посвященным относились сотрудники редакции - все, начиная со Стаси-уборщицы, восемнадцатилетней девицы, подвязавшейся на этой роли временно, - провалилась на экзаменах в университет, и полсотни коллег журналистов, представляющих иные СМИ, и кое-кто из МВД и ФСБ, а еще партнеры, родители, жена. Многое могли подсказать и брюки в облипочку, и его широкий, но плоский зад, что спонтанно вилял - обращая на себя внимание, в те минуты, когда Антон, утомленный творчеством, прогуливался в задумчивости. Он любил красить губы и надевать лифчик - жирные складки на груди вполне подходили вместо молочных желез. Но вот об этом знали немногие. А вот то, что еще на заре своей карьеры "журналиста-бульварщика" он за свой порок (порок ли это или же форма любви - эта дилемма беспокоит, как известно, только одних) дважды был бит скинхедами - знали все. Он сам для этого постарался.

- Ты, Трифон, не заговаривайся, - не обидевшись по-настоящему, Геев решил-таки предупредить дальнейшие намеки на скользкую тему. - Рассказывал? Разве? Не помню.

Он подумал, что, вероятно, да, рассказывал - упомянул как-то фамилию Мансова в присутствии Трифонова. Точно. Это было около года назад. Он и сам в то время находился под впечатлением... Его приятель и тогдашний любовник Сережа Прототипов рассказал ему однажды историю. Речь шла о преступлении. Об убийстве. Оно произошло много лет назад - то ли восемь, то ли все десять, но, как заметил Антон, по-прежнему занимало мысли Сергея. Более того, оно владело ими, связывало их, как молекулы угарного газа - связывают в крови эритроциты, делая их не доступными для молекул кислорода. О нем он и поведал Антону, предварительно смертельно надравшись.

Они познакомились на одной из подобных встреч. Куда чужие не заглядывают. И прежде чем по инициативе Антона они добрались до постели, оба успели изрядно "принять". И Прототипов, пожалуй, побольше. И, опьянев, он говорил - зло и монотонно, говорил и говорил. О Мансове. И не только. Он называл имена и даты, он рассказывал о сентябре и о запачканной скатерти, о своей юности и о своей девушке, некогда бросившей его. И часто-часто произносил фамилию - Мансов. И в его словах слышался страх.

На следующий день он просил обо всем забыть. Он - умолял. Он давал деньги и обещал еще. Он был готов встать на колени и сделать все, на что окажется способна фантазия Геева. Все? Да! Но фантазия Геева на тот момент оказалась ни на что не способна. Она была истощена той головной болью, бьющей по вискам во все возрастающем неровном ритме, сдавливающей лоб так, что глаза слезились и выкатывались из орбит, что, как правило, случается по утрам.

Геев - пообещал. Сдержал ли он свое обещание? Он не напечатал ни слова - да. С вечера мало что отложилось у него в памяти - лишь неясное ощущение вины самого Сергея да впечатление о том, что кто-то - умер, и что эта смерть каким-то образом объединила судьбы Протопипова и Мансова. И - все. И более - он ничего не сумел раскопать.

- Ревность! - выкрикнул Трифон. - Вот почва, вот мотив.

- Молодец! - Антон понял его с полуслова: - Действуй!

Трифонов повертел в пальцах ручку.

В тех словах, что затем легли на бумагу, правдой был единственный факт - Нина Смеркалова была родной сестрой Федора. Все остальное было вымыслом. Интервью, что якобы дала Нина за час до своей смерти прямо во время ритуала похорон своей подруги, её ответы на вульгарные вопросы, её детские впечатления о своем младшем брате - согласно им Федор в самом раннем возрасте уже был подвержен патологической склонности, её подозрения, высказанные относительно убийства Терехова, каждое слово и каждая точка - все было ложью, враньем. Да это и не имело значения. То есть - конечно, имело. Правда есть правда, а ложь - всегда ложь, пока не покажется правдой. Но для Зины и Пятака было важно одно - связь между этими людьми, действительно, существовала. Терехов, две женщины, Мансов - они встречались, любили, ненавидели.

А вот то, что первыми это отметили два нечистоплотных журналюги, да и те - следуя не фактам, а лишь своему впечатлению - это как раз не имело никакого значения.

Так или иначе, через два с половиной часа статья объемом в газетный подвал вчерне была написана. Предстояла правка: кое-что выкинуть, кое-что изменить, но в целом - работа была завершена. Бутылка водки - прикончена. Да и вторая - за первой.

Антон встал, потянулся, закурил. Он чувствовал себя усталым, да и пьяным в придачу.

"И зачем я столько пил, - подумал он, пожимая плечами. - Не знаю, а все этот алкоголик Трифон!"

Ему вдруг нестерпимо захотелось ударить своего приятеля. Он даже сжал кулаки.

- Успеешь дописать-то? - спросил он и с неприязнью посмотрел на Трифонова.

Тот, не поднимая глаза, бросил быстрый взгляд на свои часы и бодро ответил: - Ерунда. Сорок минут до сдачи материала. Успею. А материал-то какой, а? Горячий! Обожжешься, а?

- Ты прав, статейка получилась забойная, - выдавил Антон. Тупая боль постепенно заполняла его череп.

- Бомба, блин! Представляю, завтра утречком откроет господин Мансов нашу газету, а там... Не ждали, господин Главный Голубой? Мы все про вас знаем.

Антон, примерившись, ударил.

Трифонов упал, опрокинув за собою стул, смахнув на пол исписанные крупным корявым почерком листки бумаги. Их было шесть или семь.

Антон опустился на корточки и собрал их.

- Я тебя предупреждал, - процедил он, не вставая.

Он попробовал заглянуть в лицо Трифонова, но тот лежал неподвижно, уткнувшись носом в пыльный, протертый местами ковер.

Ярость, охватившая Геева внезапно, уже прошла, а головная боль - уходила.

- Эй, вставай, - Антон выпрямился, - ну, хорошо, не хочешь - лежи. Отдыхай. Сюда никто не зайдет. Я пойду передам текст машинистке.

С этими словами, не обернувшись, он вышел.

Вернулся он минут через десять - Трифонов как ни в чем не бывало сидел за столом, уставившись на пустой стакан.

- Выпить хочется, - сказал он, первым нарушив молчание.

- Иди домой. По дороге выпьешь, - посоветовал ему Антон.

- Ты прав. Пора, - Трифонов встал.

- Эй, слышишь, Трифон. А статья-то у нас похлеще... - Антон не договорил, но вот что странно, произнося эту фразу, он совсем не заикался.

Трифон молча кивнул и вышел.


По счастливой случайности газета, вышедшая на следующий день, не попалась на глаза Федору. Сам он подобной прессой брезговал, а доброхотов - не нашлось. Сообщить Федору Владимировичу, что кто-то посмел облить его персону дерьмом, - значит нарваться на гнев. Вот еще, мне-то зачем подставлять свою шею - думали все те, кто по роду своей деятельности виделся с Мансовым в тот день.

Это и спасло жизни Гееву и Трифонову. Журналисты так никогда и не узнали, насколько близко подошли они к краю в ту октябрьскую неделю.


Второй план.

## Глава 22. О бензольном кольце


- Фальшивка, - прокомментировал Пятак.

-Пасквиль, - глубокомысленно согласилась Зина.

Они вроде бы убедили себя.

- Однако... - пробормотал Пятак.

- Фальшивка, состряпанная наспех, но в ней удивительным образом прослеживались связи, - медленно проговорила Зина.

- А мы?

- Что мы? - потупилась Зина.

- Как же мы могли пропустить эти очевидные, лежащие на поверхности факты.

- Мы просто этого не знали! - негодуя, крикнула Зина. - А он и вправду гомосексуалист?

- Мансов? Да. Кажется, да.

- Я не знала.

- Но теперь-то - знаешь. Появились ли новые версии?

- Появятся, - с апломбом сказала Зина, - давай подумаем.

- Рассуждай, - бодро предложил Пятак.

- Нина и Терехов - любовники? - тут же высказала предположение Зина.

- Это - не факт. Версия, - осадил её Пятак и погрозил Зине пальцем.

- Правдоподобная, - не сдалась Зина.

- Гипотеза.

- Тогда давай разберемся с фактами.

- Давай!

- Терехов и Светлана Эрбеле - любовники?

- Да, - подтвердил Пятак, рассматривая костяшки своих кулаков.

- Светлана и Нина Смеркалова были подругами.

- Да, - сказал Пятак и посмотрел ей в глаза.

- Нина и Мансов?

- Брат и сестра! Родные! Вот чего мы не знали, - Пятак всадил кулак в раскрытую ладонь.

- Терехов знал Мансова, - сказала Зина, выразив в этой короткой фразе свою враждебность по отношению к обоим.

- Они встречались пару раз - насколько мне известно, - осторожно поправил её Пятак. - Инициатором этих встреч всегда был Мансов! Сашку эти рандеву раздражали. Более того - он их боялся.

- Он боялся? - недоверчиво переспросила Зина.

- Скорее, был в смятении.

Она улыбнулась: - Разве это не одно и то же - смятение, страх, испуг, паника? Чуть больше, чуть меньше.

- Нет, это совсем не одно и то же, - твердо сказал Пятак. - Как рефлекс и привычка, как любовь и секс - разница для посвященных.

- А-а, поняла, - улыбнулась Зина во весь рот. - Так что же мы имеем? Она снова стала серьезной.

- Дерьмо! - свирепый взор Пятака снова уткнулся в газету.

- А кроме? Кроме того, что там накарябано. Ведь все вранье! А мы - знаем больше!

- Конечно, больше.

"Улыбка у него, как у Тарзана - повелителя обезьян", - подумала Зина.

- Мы знаем, что Нину изнасиловали, и что тех, кто это сделал, - убили. За это!

- Почему же именно за это? А вдруг - случайность?

- Нет.

- С чего такая уверенность?

- Отрезанные органы.

- Что?

- Кастрация, - произнес Пятак, постукивая кончиками пальцев по столу. - Кому это надо?

- Да никому. Просто безобразие, - с возмущением воскликнула Зина.

- Ин-фор-ма-ция, - в это слово Пятак явно вложил дополнительный смысл.

- Что? - не скрыв своего раздражения, выпалила Зина. - Что ты уперся - информация, информация. Ну, безусловно. Мы не знали, а теперь вот знаем, что бродит где-то такой сукин сын, что не терпит, чтобы у мужиков между ног болтался... Значит, информация. Без новизны, конечно. Я, например, и раньше представляла, что подобных психов полным-полно, но вот относительно конкретного места и времени - да, можно считать этот случай информацией. И заключается она в том, что над ними надругались. Мотив? Возможно, хотел запугать. Кого? Мы не знаем. Информация здесь, скорее, со знаком минус.

- Так только кажется. На самом деле нет ни надругательства, ведь все, что сделано, - сделано с трупом, ни попытки кого-либо запугать - ведь это не страшно. А есть письмо.

- Своеобразная форма.

- Просьба о прощении.

- И кому же предназначалось это послание, кому, так сказать, было направлено? Ведь не органам. А?

- Не каламбурь, конечно, нет. Жертве. Ей одной. Это он ей говорит, они - эти подонки, мертвы за тебя.

- А она-то как должна была узнать?

- О, весь город знает, благодаря газетчикам. Такая пикантная деталь неминуемо всплывает рано или поздно.

- И никакой тайны следствия?

- Хмы, - выразил свое презрение Пятак.

- А не проще просто сказать - извини, мол, подруга, больше так не будем.

- Видимо, нет.

- А почему нет? Он же отомстил, и даже сверх меры. Сам факт изнасилования, так сказать, его техническая сторона - наверно, не произвели на Нину такое уж неизгладимое впечатление. Я думаю, приняв извинения, она легко забыла бы об инциденте. Кстати, чтобы выразить извинение, очень удобны бывают деньги. Пережила бы. Ведь пережила, а?

- Видимо, он не мог так поступить. Не простила бы. Или - напротив, простила.

- Нам даже не известно, насколько эти события совпадают по времени. Нельзя исключить, что её шантажировали в течение длительного времени. Напечатают серию снимков, и - по одному продают. Она выкупит - они снова напечатают. И так - по кругу.

- Возможно, но маловероятно. Знаешь, как-то не принято шантажировать порнозвезду тем, что она снимается в порнофильмах.

- Неуместная аналогия, - строго возразила Зина. - Смеркалова не порнозвезда, а уважаемая замужняя женщина-предприниматель.

- Думаю, здесь не шантаж, а унижение, - он запнулся, подбирая слово.

- Не обязательно деньги. Цель шантажа может быть совсем другой. Возможно, она собиралась замуж.

- Она была замужем.

- Тем более.

- Хорошо, согласен, возможно, ты права. Подобные снимки в девяносто девяти случаях - предмет шантажа.

- В оставшихся - удовольствия.

- И совсем не обязательно, что шантажируемый - это Нина.

- Как ты сказал? Шантажируемый? Это как тостуемый? Да?

- И фактов, чтобы делать неопровержимые выводы, у нас не хватает. Хотелось бы, но - нет, не хватает. Но и новых не будет. Вот что печально. А значит будем оперировать не фактами, а вероятностями. И потом, как и что произошло, и почему - уже не имеет значения. Сейчас важно, в общем-то, одно - кто же их убил?

- О, вокруг столько мертвецов!

- Начнем с двойняшек. Интересно - кто он?

- Он?

- Тот, кто их "сделал". По крайней мере, он удачлив.

- Интересно?

- Да. Очень.

- Странно. Вот мне уже не очень. Сначала - да, тоже было очень. А сейчас - как-то нет. Может быть, все дело в том, что фотографии нам попались некстати. А? Как ты думаешь?

- Интересно. И тебе - интересно. Ты, Зина, сыщик. Впереди у тебя много-много раскрытых дел. Поверь наметанному глазу. Ты стала настоящим сыщиком.

- За полгода-то, - хмыкнула Зина. - Не льсти, провидец. Давай дальше.

- Хорошо, - снова начал рассуждать Пятак, - если, рассчитывая на вероятности, мы-таки выйдем на убийцу - вот тогда попробуем раздобыть улики, доказательства, факты. Такая тактика тебя устраивает?

- Давай дальше.

- А ситуация, на мой взгляд, столь тесная, что новые действующие лица теперь вроде лишние. Ни к чему они. Как в пьесе - все роли объявлены загодя.

- Зато раз уж в программе указан персонаж - то он обязательно появится, да?

- Точно!

- Первая вероятность, что их убили из-за неё?

- Почти стопроцентный факт.

- Значит - вероятность, - с удовлетворением констатировала Зина.

- Да. Вероятность, стремящаяся к уменьшению своей неопределенности, но не достигающая нулевого показателя этой величины никогда, потому что всё, что происходит вокруг, - происходит в твоем и только в твоем представлении - это и есть факт! Следовательно, факт и вероятность, в качестве не бытовых, а общих понятий логики - тождественны.

- Ага, - многозначительно сказала Зина, так и не успев придумать, как же ему возразить.

- Нина и бандиты, - Пятак сделал движение кистью, будто прочертил линию, соединяющую их. -Терехов и бандиты, - и новая черта, - Светлана и один из той же банды...

- Терехов и Светлана. Терехов и Нина. Терехов и бандиты - все трое, что напали на него по наущению четвертого...

- Назовем его традиционно - мистер Икс.

- Бандиты и мистер Икс, стоящий у них за спиною.

- Теперь - те же бандиты и мистер Игрек. Тот, кто их убил.

- Один и тот же человек?

- Не исключено!

- Бандиты напали на Терехова после его встречи с Мансовым, да?

- Да. И после его свидания со Светланой. То есть сначала было свидание, потом - деловая встреча, на десерт - нападение.

- Ведь ты связывал эти события?

- Не только я. И Терехов. Он попросил меня установить слежку за женщиной.

- Оставим женщину, - отмахнулась Зина. - Я о нападении.

- Да. Я считал, что четвертым был именно он.

- Мансов? - на всякий случай уточнила Зина.

- Терехов в тот вечер не принял его предложения - во-первых, а во-вторых, он явился к нему от женщины. И Мансов решил его проучить - так логично, так объяснимо, - сказал Пятак, и две маленькие лжи, прозвучавшие из его уст раньше, вдруг стали правдой.

- Факт?

- Вероятность. Ведь Мансов после того нападения ни одним намеком не дал Терехову понять, чего он теперь ждет от него. И получается, что если нападение все-таки инспирировано им - значит Мансов действовал не по холодному расчету, а под влиянием чувств - обиды, злости, зависти. Как-то не вяжется с образом дельца-прагматика.

- Надеялся, что Терехов сам сообразит, что к чему.

- Скорее всего так.

- Терехов, Мансов, бандиты, мистер Икс и мистер Игрек, Светлана. Какое-то бензольное кольцо получается.

- Со свободными радикалами, а таких в расследовании быть не должно. Как известно, химические соединения, если в них хоть по одному атому не хватает, - теряют устойчивость и распадаются. Так и уголовные дела - склонны в суде распадаться, когда в них не хватает звеньев. То, что Мансов и есть мистер Икс - в этом я почти уверен, но вот в том, что он убийца, сомневаюсь.

- И все же. Если мистер Икс и мистер Игрек одно лицо - все становится ясно.

- Да. Кроме одного.

- Чего же?

- Как? Как он сумел их обоих убрать? Сразу. Одновременно. В одном месте?

- В одном месте, - задумчиво повторила Зина, - возможно, в этом что-то есть.

- Где?

- Там, - загадочно ответила Зина. - А иначе - как бы у него получилось?


Второй план.

## Глава 23. Исповедь


Вначале она не решалась, а потом подумала, ведь не убудет от меня, если попытаюсь.

Зина позвонила Мансову на работу.

- Встретиться? А вы кто? Ах, из прокуратуры? Неофициальная беседа. Так, так.

Женский голос пропал. Зина услышала глуховатый голос человека, с которым она хотела поговорить и который, по её мнению, был причастен к убийству.

- Я, разумеется, окажу помощь следствию, посильную, - произнес Мансов, - приходите ко мне домой. Я живу в ресторане. Ах, вы наслышаны? Хорошо, во сколько? В любое время. Когда вам удобно.

В десятый раз за последний час она принялась обдумывать план своей беседы с Федором.

"Торопиться не следует. Сначала поговорю с ним о чем-то малозначащем, отвлеку его вопросами про то, что ему самому интересно, - ведь есть же у него хобби, например. Ах, дура, дура, - поругала она себя, - надо знать - что он любит, с кем и как проводит свободное время. В самом деле, как? Наверное, путешествует. Испания, Италия, Франция, Рим, Колизей, Париж, Лувр. Пусть увлечется, пусть расскажет. И ни намека на гомосексуализм. Ни единого! Уф, пришла".

Она надавила на дверной звонок. Массивная дверь, в которой отсутствовали и замочная скважина и глазок, отворилась.


Федор разжег камин, и дрова - легкие и сухие - потрескивали, изредка выбрасывая в воздух сноп искорок. Он бросил в огонь несколько сандаловых щепок. Их густое благовоние - предмет овеществленный - клубами срывалось с подрагивающей поверхности пламени и поднималось вверх, и пропитывало воздух, и покрывало тонким слоем древесной смолы предметы и кожу. Аромат обволакивал, согревал. Но дышать в такой атмосфере было трудно - как через вязкую смазку агрегатов и узлов.

Он сидел в кресле у камина и, не моргая, смотрел на огонь.

Потрясла ли его смерть сестры - он пока не знал.

В течение многих лет он был примирен со смертью. Его не беспокоили призраки и "кровавые мальчики", оживающие в отблесках пламени домашнего камина и хохочущие по углам. И угрызения совести, и ночные демоны, идолы и химеры, и предрассветные миражи - не мучили, не терзали его. Мир скорби ему - как римскому патрицию, как китайскому мандарину - был не знаком. Раньше. И если что-то и мешало ему жить, так только его собственные мысли, которые в своей мультиплентимножественности никак не упрощались до примитивных слов, а, напротив, требовали нового языка, нового выражения... А тайна - как вдох над простором моря, что заполняет грудь до бочкообразной переполненности - обременяла его память.

Именно в эти минуты застала его Зина.

- Добрый день, - поздоровалась Зина, - меня зовут Зинаида Алексеевна, я Вам звонила.

Хрустальная люстра - глыба руды, содержащая слюду, что вот-вот должна сорваться со скалы, свешивалась низко-низко, но едва освещала комнату. И если бы не зеркала, расположенные у каждой стены, что отражали её слабосильный свет, и как бы сами по себе являлись источником света, и подрагивающий огонь домашнего костра, полыхающего у противоположной от входной двери стены, - здесь бы царила темнота.

В тот момент, когда она вошла, Мансов встал. На гладких, зачесанных назад волосах лежал глянец - то ли отблеск огня, то ли та же патина, что покрывала облицованные деревом стены, рамы картин, мраморные плиты, из которых был сложен камин, паркет - казалось, предметы вокруг дышали. Самым неживым было его лицо. Бледное. С резкой линией небольшого, но упрямого подбородка. Холодное невозмутимое лицо.

- Здравствуйте.

- Я пришла, - роскошь апартаментов поразила её, а горячий неподвижный воздух на первом же вздохе встал комом, - я...

Она замолчала.

- Пить будете? - спросил Мансов. Не дожидаясь ответа, он щедро плеснул коньяку в большой бокал и тут же сам выпил. - А вы?

- Нет, спасибо. У вас красиво, - произнесла Зина, придерживаясь своего плана. - Мебель. Люстра. И вообще.

- Что вообще? - голос его показался ей злым.

- Картины, стены из дерева. Я в такой комнате - первый раз в жизни. Как в музее, - она попробовала смягчить его своей наивностью.

- И вам нравится?

- Не все, конечно. Слишком жарко, во-первых. Зато запах мне нравится, - улыбнулась она. - Непривычный. Восточный. Сказочный. Как в "Тысяче и одной ночи". Оттуда, да?

- Вы знаете, что это за аромат?

- Нет, конечно. Благовония, наверное, - кажется, образ наивной девочки подходит, решила она про себя.

- Не угадали. Никаких благовоний и ничего прочего - искусственного. Просто запах дерева.

- Какого же? Липы?

- Сандала.

- Стены?

- И стены, и паркет, и дровишки.

Зина и сама заприметила кучку узко порубленных деревяшек, сложенных у камина. Неподалеку лежал небольшой топорик.

Мансов поймал её взгляд.

- Сам рублю, - произнес он по-другому.

Короткая фраза обдала её холодом. Его настроение изменилось. Так меняется погода, если, уходя, вы не захватили с собою зонт.

Она почувствовала эту перемену. Но ей очень хотелось спросить его еще... Где, например, он достает эту редкую породу дерева - здесь, в Москве ли, получает из-за границы; и нет ли у него помощника - того, кто помогает ему разжигать огонь, прочищает дымоход; есть ли у него единственный друг - тот, с кем он пьет коньяк и делит одиночество; и что-то еще, что - она пока не придумала, нечто важное - что обязательно придет ей на ум чуть позже. Но рациональная часть её рассудка подсказывала - пора перевести разговор на другую тему.

- Вы к этому привыкли? - спросила Зина.

- К чему?

- К роскоши. К тому, что все доступно и возможно? - уточнила Зина, немного осмелев.

- Роскошь, как зыбучий песок, засасывает, вседозволенность - умерщвляет фантазию. Не хочется мечтать, раз они - сбываются.

- А вы не подскажете мне, где в нашем городе можно заказать вот такой паркет? - она все-таки не удержалась, и задав вопрос, тотчас поняла, что совершила ошибку.

- Нигде.

Отступать, собственно, было уже некуда.

- Не хотите ли сделать признание? - спросила она нейтральным тоном и спрятала руки за спину.

- Признаться? - не удивившись этому вопросу, переспросил её Мансов. - А вы не боитесь?

- Чего?

- Исповедей.

- Нет, не боюсь, - она сжала пальцы в кулаки, чтобы унять неведомо откуда появившуюся дрожь.

- Я спал с нею. Точнее, она, - Федор поднял глаза, и Зина во второй раз сумела поймать его взгляд. Он стал печальнее, словно он только что узнал все её слабости.

- С кем? Со Светланой Эрбеле? - наобум предположила Зина.

- Мне было тогда тринадцать, - произнес Федор, будто не услышал её последние слова. - Я был не высокий, скорее даже щуплый мальчик. Наверное, мне можно было бы дать лет десять. Я смотрю на свои фотографии и сам удивляюсь, какой я был тогда маленький. Мы, я и сестра, спали всегда вместе, в одной постели, а потом она вдруг стала взрослой. Ей исполнилось пятнадцать. Девушки в этом возрасте взрослее. Но мы-то были невинны. Но она перестала приходить ко мне, стала расстилать себе на раскладушке, на кухне, и ложиться там. Она рассудила, что - хватит, что мы оба повзрослели. Наверное, она была права. Но я привык к телу... Рядом с собою. По ночам. К мягкому и нежному. Сестринскому. Ведь мы с нею были едины. Наш изоляционизм - был нашей гармонией. У нас был собственный язык - как у народа, как у нации. Настоящий язык с грамматикой и фонетикой, доступный, понятный только двоим на всем земном шаре и во все времена. Но предрассудки разлучили нас, разорвали нашу связь, превратив в обычных заурядных людей, обремененных рутинными желаниями, привычными недостатками. Мы перестали быть тем самым островом, что плывет сам по себе. Это произошло тогда - в тринадцать. Думаю, у матери просто не было мужчины. И она тоже была мне родная. Сколько ей было? Около пятидесяти или меньше. Я был раздражен и обижен на сестру, я не мог уснуть. Я не спал несколько ночей и однажды... Я подошел к ней для того, чтобы она пожалела меня. Мать спала. Она устала, я знал. Она много работала для того, чтобы содержать нас всех: себя и нас обоих, нашу семью. Чем она занималась? Она была врачом. Ходила по домам, обслуживая вызовы, часто дежурила, не возвращаясь до утра, а потом, забежав домой на полчаса и наскоро позавтракав, вновь уходила в поликлинику "вести прием". Она - уставала. И в ту ночь, наверно, не проснулась полностью, не сумела сбросить муть и тяжесть видений, что заполняют наш мозг в наших снах. Я думаю, она не понимала, что делает. Впрочем, кто теперь знает? Мне исполнилось тринадцать, и я не оправдываюсь - я объясняю. И никто не пострадает - мать умерла. Давно.

...Я отбросил одеяло. Лифчика на ней не было. Трусы сползли. Низ живота резанул мне по глазам своею черной волнистой границей, выступающей над спустившейся резинкой. Возможно, что одеяло сняла она. Да, мне проще думать, что это сделала она. Я помню, она сказала мне - ложись. Она позвала меня. Она была моя мать. Я был уверен, она зовет меня, чтобы обласкать и успокоить, чтобы согреть - кажется, в доме было холодно. Может быть, я дрожал по другой причине? Я полез к ней. У нее был большой, широкий, живот, теплый, как теплый хлеб, как парное молоко, как толстые шерстяные носки, как варежки. А воздух был насыщен запахом. И я вдруг определил, что у матери и у сестры - он одинаковый. Он был родным и молодым. Да, несмотря на возраст, её запах не принадлежал старому телу, нет. О-о, я чувствую запах старости - он всегда немного с кислинкой. У неё он не изменился и потом. А тогда... Я помню, как укрылся с головою, уткнувшись ей в грудь. Голая грудь не произвела на меня впечатления - мать не стеснялась, дома она нередко бродила в нижнем белье, часто переодевалась в спешке, а летом и вовсе ходила с голой грудью. Не демонстративно. Просто - она не думала об этом. Другие заботы. И не было мужчины. Она упустила тот момент, когда я подрос, когда у меня стала возникать эрекция, а за ней - поллюции. Как у всех. Вот если бы она встречалась с любовниками, я думаю, её поведение было бы иным. Но откуда им было появиться? Её круг - немолодые доктора, прозябающие в поликлиниках, получавшие те же гроши, что и она. Какие из них любовники? Покупка в марте букетика цветов требовала от них сложных денежных расчетов. А ужин в ресторане? Ха! Измотанные унизительным безденежьем, они с удивлением и восхищением смотрели на автомехаников, сантехников и шахтеров, не говоря уже о продавцах! И сожалели о своем высшем образовании. О том же думали их жены и не упускали своего случая указать - ткнуть пальцем в преуспевающую подругу, имеющую в мужьях шофера такси. Вот такие мужчины составляли её окружение! И, конечно, её женская натура не удовлетворенная, не утешенная. Волею случая таким утешением оказался я! Ей - повезло. Не каждой женщине в пятьдесят попадается столь юный любовник. Пусть неумелый, стеснительный, но преданный ...как сын. А я не понимал - что хорошо, что плохо. И она не открыла мне глаза.

Я пришел к ней на следующий день, и это случилось. Естественно ли, нет ли... но я проник в то отверстие, из которого появился на свет. История знает подобные случаи. Но все дело в предрассудках. Человечество, решившись однажды выбросить их - этот лишний застарелый хлам, станет счастливее. Впрочем, что-то непреодолимое, я думаю, заложено в нас генетически, и формировать новую нравственность, что не сумел сделать даже Нерон-император, - есть затея безрассудная. Так или иначе, мы совершили инцест, коль нет другого термина обозначить произошедшее. Ах, аромат. Неповторимый запах матери и сестры.

Его губы едва шевелились, произнося слова, но Зина слышала. Под аккомпанемент мистического звука своего собственного сердца, набирающего ускорение в своем усилии гнать её кровь.

- Зачем, зачем вы мне рассказали? - выкрикнула Зина, когда он замолчал.

Он снова заговорил: - Помню, как она умерла. Мертвая - она выглядела довольной. Словно ей выпал удачный день. Или час. Или несколько минут. Вот только взгляд. Пожалуй, он был странным - будто ей вставили грязные линзы и не разрешали моргнуть. Кто-то зажег свечи. По всей квартире. И в воздухе, ну, как обычно, в спертом воздухе маленькой квартиры, которую перестают проветривать, когда в ней появляется покойник... так вот, в воздухе "воняло"! Парафином и копотью. К этой вони примешивался аромат цветов. Они лежали по бокам её тела, под мышками и между ног, на подоле платья. Её хоронили в белом. Цветов было много. Ворох. Какие - не помню, но опять же помню запах - неистовый аромат умирающих цветов. От него болела голова. Но, конечно, не у моей матери. У неё-то не болело ничего. Потом? Потом, я думаю, у меня было небольшое помрачение. Я любовался её лицом и забыл о том, что она умерла. Мне хотелось с ней разговаривать. И только её взгляд, который я никак не мог поймать, удерживал меня. Я хотел её поцеловать. Но сначала прикоснулся к руке. Она была холодной. Тогда я раздумал. Ей-то было все равно, а я снова вспомнил, что она - мертва. Я вышел из комнаты и прошел на кухню. Там было довольно многолюдно. Пожилые женщины, которых я не помнил, не знал, материны подруги толпились, суетились. Они что-то готовили. Щи. Рис. Они варили, жарили, мыли посуду, которой на всех не хватало. Мне предложили поесть. Я съел яичницу. И выпил стакан водки. И снова вернулся в комнату. Народу за время моего отсутствия прибавилось. Вдоль гроба сидели такие же пожилые тетки, как и те, что остались на кухне, все - одетые в черное. Для того, чтобы подойти поближе, мне пришлось протискиваться. Но я все-таки сумел подкрасться поближе и через спины сидящих и через их головы еще раз взглянул на мать и, наверное, только тогда, когда подошел к ней во второй раз, осознал до конца, что она - в гробу, что она - мертвая.

-Зачем...

Ей неудержимо захотелось заплакать, и возглас её был похож на первый всхлип.

- Зачем? - он встал. - Уместнее спросить почему.

Он подошел к ней вплотную, взял её лицо в руку, вдавливая пальцы ей в щеки, большой палец - в правую, остальные в левую. Она непроизвольно открыла рот и попыталась отстраниться. Он сдавил сильнее. Очки - все в такой же уродливой оправе, что она носила всю жизнь, соскочили с носа и полезли на лоб.

- Ты... - что хотел сказать Федор, Зина так и не узнала.

Он - отпустил. Он пошатнулся и повернулся к ней спиной. Но перед этим они посмотрели друг другу в глаза. Его глаза были трезвые. Воспаленные, сумасшедшие, но трезвые - и это у них было не отнять. Отражение каких эмоций разглядел, в свою очередь, Мансов у неё в глазах, Зина могла только догадываться. Зеркала, чтобы посмотреться и увидеть, как словно в аквариуме, по периметру её радужки плескались и кружились хороводом десятки разноцветных, разрисованных детской ручкой домашних рыбок с выпученными глазами, поблизости ведь не было.

Он неопределенно повел плечами, и опустил руку, и отошел, и сел в кресло. Выражение его лица вновь стало упакованным, что ли, напряжение, что излучало оно только один миг назад, - кануло в прошлое. На нем явственно проступили признаки охватившей его апатии. Глаза помутнели, уголки губ безвольно опустились, щеки потекли вниз, а верхние веки, словно распухли. Не приподнимаясь, он дотянулся до бутылки коньяка, что стояла на каминной доске, и, запрокинув голову назад, приложился прямо к горлышку. Она увидела, как коричневая, почти шоколадного цвета влага потекла у него по подбородку. Он снова стал усталым.

Резко повернувшись, она выбежала из комнаты.

"Страх, холодный и липкий, как змея". Нет, змеи не липкие. Холодные? Да. Но не липкие. Напротив, они выскальзывают из рук, и не поймать их, не ухватить, чтобы отбросить в сторону. А вот улитки - липкие. Но схватить их - легко. Сбросить, сбить, швырнуть изо всей силы об пол, об асфальт так, чтобы раскололись ракушки, вывалив на свет Божий жалкий кусочек мясца, похожий на чье-то распухшее ухо. Только вот толку от этого - никакого. Потому что улитка - не страшная".

Улитка уползала. Змея затаилась под сердцем, готовая прыгнуть, обвить его, сдавить.


Второй план.

## Глава 24. Паркет


- Хам, - сказала Зина.

- Я? - обиделся Пятак. - Что я тебе сделал?

Они только что проснулись и лежали рядышком, одинаково сложив руки за головами, и смотрели в потолок, тоже - одинаково.

- Разве я тебя обидел, дорогая? - стараясь выведать, что инкриминирует ему сыщик-возлюбленная, ласково спросил Пятак.

Он осторожно скосил глаза и - уперся в Зинину подмышку, и, натурально, тут же отвлекся. Подмышка была гладко выбрита. Вчера, безошибочно определил Пятак.

Это, в некотором роде, был знак - как положение веера в руке у махи, как платок, что, сложенный по-особому, торчит из кармана гомосексуалиста, как букетик цветов, составленный по правилам икебаны.

- Что-то случилось? Что с нею случилось? - забеспокоился Пятак. Он осторожно прикоснулся к сережке, прикрепленной в её пупке, и попробовал посмотреть ей в глаза...

- Хам и пижон, - повторила Зина агрессивнее, не обратив внимание на его жест, - да я не о тебе.

- А, - Пятак убрал свою руку с её живота.

- Я о той сволочи. Это он шлепнул тех двоих.

- Мансов? Ты была у него? Дома? Что же ты молчишь?

- Была. В ресторане. Он, оказывается, живет в ресторане, представляешь? Извращенец! И он уверен, что у нас ничего не получится.

- Не получится? У тебя? И в самом деле, хам.

- Он точно гомик.

- Считать, что ты не сумеешь добиться... не сумеешь доказать, что он гад и преступник, только потому, что ты девушка и у тебя большие... прямо-таки огромные сиски - верх наглости.

- Вот это как раз и не важно.

- Еще как важно, - Пятак с деланым вожделением посмотрел на Зинину грудь, но тут же снова стал серьезным, - а у нас и в самом деле что-то есть?

- Есть.

- Что? Не томи.

- Паркет.

- Не понял.

- Паркет из дерева сандала.

Пятак задумался. На этот раз он молчал долго.

- Нет, - наконец, произнес он с тяжелым вздохом. - Не подходит. Не аргумент. Не факт. Этим - никого не убедить. Подумаешь, заноза под ногтем. Да не мое дело, где этот придурок занозил себе палец, - вот что скажет Мансов. И будет прав.

- Паркет, - упрямо повторила Зина. - Этого - достаточно!

- Давай, подключай ребят, - предложил Пятак, решив не спорить. - Стегина, Карпаганова. Может быть, они еще что-нибудь нароют.

- А мне ты не веришь?

- Понимаешь, Зина, я тоже навел справки. Мансов - это мафия. Серьезная. Индустриальная. Это не наш местечковый бандитизм. Он, по сути, серый кардинал. Говорят даже, что неизвестно, кто больше мэр - мэр или Мансов. Понимаешь, к нему вот так нельзя - запросто. Щепка, мол, из вашего паркета сидит в нашей заднице - ну-ка, вытащите. Ты его допросила? - спросил Пятак, вдруг напрягшись.

- Испугался своих собственных слов? - усмехнулась Зина. - Нет, конечно. Обыкновенная беседа, без протокола. Представилась. Сказала, что стажер. И далее - всю правду.

- А он?

- И он... правду.

- Ты, девочка, отчаянная голова.

- В тебя. В общем, убиты они у него дома. Да, да, не спорь. Пусть в суде это и не будет доказательством, но мы-то знаем, что этот чертов сандал в Волгогорске никому больше на фиг не нужен.

- Да, пожалуй, что два психа, повернутых на одном и том же стволе - на сандале, я - о нем, для одного городка многовато. Тут ты попала в точку. Но - не доказать. Да к тому же: ресторан - место общественное. Кто захочет - придет.

- Нет, в том зале никто не бывает.

- Не факт. Не доказать.

- Я уверена - и парабеллум найдем. Он не такой, чтобы расстаться с полюбившейся игрушкой. И он абсолютно уверен в своей безнаказанности.

- Ха, ха, - громко хохотнул Пятак. - О чем ты! Да мы ордер на обыск никогда не получим!

- Он убил их внезапно. Ты же мне сам говорил, что только так - внезапно, обоих, не дав им опомниться, в одном месте, в закрытом, запертом, чтобы не убежать, не спрятаться за ту единственную секунду, что разделила первый выстрел от второго, там, где они обязаны были чувствовать себя и в безопасности, и дискомфортно, и то и другое сразу. Где же еще?

- И кто же еще, кроме него? Ты права. Ах, ты моя Агата Кристи. Умница! Ты - раскрыла. Ты об этом знаешь. Я об этом знаю. Хочешь, еще кому-нибудь расскажем? Мишке Мухину, например, а?

- Не надо.

- Но не доказать, - упрямо повторил Пятак.

- Докажу, - упрямо сказала Зина и тише добавила. - Если захочу.

- Как странно, что он согласился с тобою поговорить. Ты, - Пятак запнулся, словно боялся о чем-то проговориться, но наконец решился, - ты уверена в своей безопасности?

- Да.

- А вот я - нет. Лезешь на рожон. К тому же столько процессуальных нарушений - того и гляди наложат взыскание. И конец твоей карьере. Во всяком случае - в Волгогорске. Нет, лучше тебе уехать. На месяц. Или даже на два. А?

- Аристарх! Не смеши меня, - сделала Зина круглые глаза, - он не станет жаловаться, а значит не будет моего несоответствия. И он не будет меня убивать. Он разговаривал со мною со скуки.

- Да? И вот это ты тоже сделала со скуки? - произнеся последнюю фразу, Пятак резко отбросил одеяло, вскочил, властным движением положил свои большие руки ей на бедра и раздвинул их.

- Ой, не дави! - взвизгнула Зина.

Пятак будто не услышал. Бесстыдно, как на приеме у гинеколога, он рассматривал у неё пах - серебряное колечко, продернутое в большую половую губу по самому краю кожи и слизистой, мерцало холодным светом среди прореженного бархата волосков-спиралек.

- Да, сначала я испугалась, - призналась Зина. - А потом - справилась.

Воспоминание о страхе. Она нахмурилась. Две поперечные морщины пересекли ей лоб, сделав её вмиг старше и мудрее.

- Да, ты справилась, - внимательно вглядываясь в неё, сказал Пятак.

- Ты похудел, - произнесла она медленно, оглядев его, стоящего сейчас перед нею в полный рост. - Нога все еще побаливает?

- Поправлюсь, - бодро ответил Пятак и снова присел на кровать.

"Как эхиноккок в печени. Он все растет и растет, а ты и не знаешь ни о чем - до тех пор, пока от нее ни остается лишь тоненькая полосочка коричневой ткани, не пригодной ни на что. И это не страх - это только воспоминание о нем", - подумала она и уткнулась лицом в грудь своему мужчине. Он очень вовремя оказался рядом.


## Глава 49. Мертвый хорек


16 октября.

- Имя?

- Знаете.

- Знаю. Имя? Отчество? Назовите. Что с вами? Вас что - не кормят?

- Не ем.

- Почему?

- А вы ели?

Со времени предыдущего допроса, после которого Клинкин из СИЗО был переведен в тюрьму, прошло дней десять. А со дня ареста - три полных недели.

За это время Клинкин изменился неузнаваемо.

Пересохшие, потрескавшиеся до кровавых корок губы, покрытые пузырями свежего герпеса, - эти пузыри возникали, вырастали, как грибы, как плесень, выскакивали, как теннисные мячики из тренировочного автомата с неимоверной скоростью. Кожа, сухая, желтая, взрыхленная пиодермией. Запавшие щеки, скрывающие свой лихорадочный румянец под скребком двухнедельной щетины. Кадык, который вдруг "вылез" на шее, как наглая фига. Проплешина посередине черепа, будто вытертая ученической резинкой, её еще совсем недавно не было. Да, выпавшие волосы лежали и на плечах, и на ушных раковинах, и именно эта деталь почему-то поражала и пугала сейчас больше всего. А все вместе - это признаки истощения! Крайнего, вопиющего, патологического, из которого уже не выйти просто так, самому, без медицинской помощи и собственного желания. И очевидный диагноз, который был бы выставлен ему, если... А вот "если бы" в условии отсутствовало.

- Николай Николаевич, а все-таки, в чем причина? Я понимаю, баланда. Икру и шампанское - не подают. Но вы знаете, в экстремальных ситуациях человек способен употреблять в пищу э-э... да почти все! Например, такие нетрадиционные "продукты" э-э... тараканов, мух, змей. Я не говорю о лягушках и живых червях. Это - вообще деликатесы. А вы? Неужели отвращение столь непереборимо? Неужели это чувство в вас сильнее голода и инстинкта самосохранения? Что же это за чувство такое? - Яковлев говорил без грана сочувствия к тому, к кому обращался, но удивление и настойчивое любопытство явственно сквозили в его словах, и потому - вопросы заданные требовали ответа.

И Клинкин ответил: - Омерзение. Так назовем.

- Да! Удачное слово. И оно - нестерпимо?

- Да!

- А скажите... Только, пожалуйста, серьезно. Не для протокола, не по "вашему делу", а... ну, хотя бы дискуссионно, скажите-ка, - Ростислав Станиславович посмотрел в глаза подследственного, это он делал не часто, и, выдержав паузу, спросил, - Николай Николаевич, а Вы смогли бы убить ради того, чтобы изменить ваше теперешнее положение?

- Что значит изменить? - пожал плечами Клинкин.

- Разное, пожалуй, - Яковлев даже улыбнулся. - Не будем акцентировать внимание на максимуме - на свободе. Остановимся на человеческих условиях: душ, туалет, постель, нормальное питание и одиночество. Достаточно?

- Достаточно, - было заметно, что из-за больных губ слова давались Клинкину с трудом.

- Ради этого вы...

- Я помню, о чем вы спросили, - перебил его Клинкин. - Могу.

- Да? Можете? - переспросил Яковлев с легким недоверием. - Не думал.

Но последнюю ремарку Клинкин не расслышал. Опустив голову, он качнулся вперед.

Яковлеву показалось, что сейчас он потеряет сознание и упадет.

Этого не произошло. Клинкин справился. Не достигнув "мертвой" точки, за которой угол его наклона вперед принял бы необратимую заостренность, он вернул свое тело назад и, приподняв веки, еще раз посмотрел на Ростислава Станиславовича тяжелым взглядом, в котором явственно читалось безразличие.

Яковлев перевел дух.

- Все в порядке? - преувеличенно добродушно спросил он, и сам себя поймал на мысли, что вот так, притворяясь и играя перед подследственным, он ведет себя в своей следовательской практике впервые. - Да?

- В порядке.

Яковлев надавил на пятачок звоночка, и через полминуты в кабинет зашли конвоиры.

- Уведите!

Казалось, они оба знали, больше - не увидятся.


* * *


- От него пахнет, как от мертвого хорька, - сказала Зина три недели назад и, наморщив свой коротенький носик и вздернув для большей выразительности верхнюю губку, посмотрела на Яковлева через толстые стекла своих очков в поллица, и в этот момент сама чем-то неуловимым напомнила грызуна, но - чертовски симпатичного!

Сначала Яковлев на фразу не среагировал. Он не кивнул, не улыбнулся, не нахмурился.

Её впечатление? Тьфу! Ну и что? Он равнодушно наблюдал, как она гримасничает, и, казалось, думал о другом, но вдруг - застыл.

И Зина подумала, будто мешком по голове получил. А потом она испугалась.

Потому что уже в следующую секунду Яковлев схватил телефонную трубку внутреннего аппарата и начал во весь голос орать в неё: - Остановите его, задержите!

- Кого?

- Как кого? Клинкина, черт, Клинкина!


* * *


Разочарование в иллюзиях, что питают юноши, зачитывающиеся произведениями А.Конан-Дойла и А.Кристи, и в методах, предусматривающих высший пилотаж дедуктивного мышления, и в атмосфере романтического и одновременно повседневного героизма - той ауре, что витает стягом на главной мачте корабля, пустившегося в погоню, - владело Яковлевым с давних пор. Он давно постиг простую и скучную истину: работа следователя - это составление документов, изучение документов, поиск документов, их сортировка, проверка, учет, перепроверка, поиск затерявшихся, восстановление "утраченных". В течение своего рабочего дня, что начинался в восемь, а заканчивался "черт-знает-когда", он был обязан практически неотлучно присутствовать в тесном, пропахшем своим и чужим потом чулане, что кем-то, владеющим гипертрофированным чувством сарказма, был назван рабочим кабинетом, или - в лучшие, удачные дни, бегать по одному и тому же провинциальному городу, из конца в конец, по три часа в каждую из сторон. И ежедневные допросы. Допросы, допросы, сотни допросов, которые ничего не дают, в которых нет внутренней логики, которые не требуют выводов из накапливаемой информации; допросы, смысл и суть которых - в исполнении, а не в результате.

Вот и Клинкин был вызван на допрос, скорее, для проформы. Так сказать, для соблюдения процедуры - муж Нины Смеркаловой, которая, в свою очередь, на период смерти А.Терехова была его любовницей. Последнее - достоверно установлено не было, но подразумевалось интуитивно. Не могла она не быть! Если, конечно, Терехов - не педераст? Нет, им он не был. И хотя с мужем Смеркалова разведена не была (но, правда, и не жила), считать, что у Клинкина был мотив, можно было только с большой, огромной натяжкой - неправдоподобно огромной. Да и в целом Яковлев не верил в бытовые мотивы убийства. Покойный был заметной фигурой в городе, а ревность и сжигающая изнутри страсть, ревность и расчетливое хладнокровное убийство, кровная месть-вендетта за оскорбление чести... ну, не Испания же у нас, ну, в конце-то концов, рассуждал Яковлев. Но версия на бытовой почве была "обязательной". И значит требовала оперативной "отработки" в полном объеме: обязательных допросов и протоколов, обязательных фигурантов и свидетелей. Свидетелей - чего? А вот это предстояло выяснить. В круг таких фигурантов попал и Клинкин.

Допрос, по сути формальный, Яковлев закончил за час.

Клинкин отводил глаза и елозил на стуле, перебирал пальцами, теребя свои пуговицы, часы и галстук, выковыривал грязь из-под ногтей, беспрестанно почесывался и шмыгал, но на все вопросы отвечал вполне конкретно, точно, внятно, связно, и ничего подозрительного в его поведении не было - лишь некоторая странность. Да, пожалуй. То ли свойства характера проявлялись таким образом, то ли личностное отношение к происходящему, то ли какие-то иные комплексы, но не судить же за это.

- Подпишите. Вот здесь, - поставил Яковлев точку внизу страницы. - Вы свободны. До свидания.

- До свидания, - тихо произнес Клинкин в ответ.


Зина сказала: "Пахнет, как от мертвого хорька", и яркая вспышка ослепительно белого света взорвалась у Ростислава Станиславовича перед глазами, точнее, за ними - в голове, да, именно там, и озарила все закоулки его памяти. Он вспомнил этот запах. Вспомнил лестничную площадку и дверь, за которой - мертвое тело, лежащее в ванной, с переброшенными через её край ногами, по которым течет, а потом капает с них на пол черная гнилая влага. Он вспомнил человека, живущего по соседству, нет, не того, что жил внизу, а соседа, проживающего напротив, - человека, одетого в грязную майку и черное трико с протертыми коленями, пьющего в одиночку водку и ожидающего свою жену, которая сегодня не придет. Пьяные слезы, невнятная разбросанная речь. Он работает врачом. И тот же запах, исходящий от его рук, Яковлев явственно почувствовал его во время рукопожатия, тот же, что и в ванной, только немного разбавленный - и не удивительно, ведь в ванной он сгущался и настаивался недели три, не меньше, да, тот же запах, что и сейчас. Он еще не выветрился, и потому присутствует здесь, в кабинете Яковлева - некое вещественное доказательство, неопровержимая улика!

А Зина уже приоткрыла форточку.

Все его воспоминания совместились и сложились в один образ-облик, за которым стоял Клинкин - носитель аромата разлагающейся материи. Он, Яковлев, еще не поверил, что Клинкин причастен к убийству Терехова, но - не исключено. Сработал инстинкт следователя, не исключено, что он убил ту девушку. Тогда. Три года назад. Доказать это теперь не удастся, но доказать, что он имеет отношение к смерти бизнесмена... Не глупо! Впрочем, об этом Ростислав Станиславович подумал уже после того, как позвонил на вахту и приказал не выпускать Клинкина из здания прокуратуры, а, напротив, вернуть свидетеля к нему в кабинет.

И когда Клинкин повторно поднялся на девятый этаж, и второй раз робко постучал и вошел - его арестовали, предъявив обвинение в убийстве Терехова. Вот так!


## Глава 50. Супружеская ночь


После несостоявшегося допроса Клинкина Яковлев занялся делом и в самом деле неотложным. Пора навестить жену, решил он.

Яковлев не видел её с позавчерашней ночи. С тех пограничных часов, а было около четырех часов утра, и рассвет лишь возвещал о себе далекой полосой просветления у основания темной небесной тверди и не более, когда её, окровавленную, но в сознании, и с ненавистью в глазах, увезли в больницу.

Что произошло, думал Яковлев, напрягая свою память, стараясь восстановить последовательность событий, и, попытки - тщетны, не обретая уверенности в том, что он это знает.

Действительность, затуманенная тяжелыми алкогольными парами, исказилась до неузнаваемых черт. Мысли путались с домыслами и предположениями, будто все они были шлюхами. Сновидения, населенные призраками, не укладывались в границы сна и, пенно наполнившись объемом и звуком, плавно переходили в дневные видения, реалистичные до безумия.


Перешагнув через неподвижное тело, Яковлев, придерживаясь левой кистью за стену, прошел в спальню и там, едва дойдя до дивана, рухнул на него. В тот же миг громкий, булькающий и захлебывающийся в своем собственном начале храп, раздавшийся в тишине удалой руладой, напоминавшей то ли смешок в кулак, то ли об обострившемся рините и аденоидах, засвидетельствовал, что Яковлев забылся в тяжелом пьяном сне и окончательно утратил связь с настоящим.


Она очнулась. Сколько сейчас времени? Сколько минут, часов, дней и ночей она была без сознания? Неважно! Болела израненная кожа. Нет, не сильно. Скорее, пощипывала, будто её уже обработали йодом, а в остальном - она чувствовала себя прекрасно. Да, её тело, переполненное эпиморфином - гормоном желания, пело и трепетало.

Она поднялась, оставляя кровавые отпечатки своих ладоней на стене и на полу. Не имеет значения! Тем более что кровью пропитаны и платье, что на ней, и колготки, и то, что под ними: лифчик и трусики. Засохшая кровь под ногтями, а запах - терпкий, как восточные специи, впитался и проник, и теперь его не "выбьешь", даже в волосы, которые склеились, превратившись в единый, неразделимый колтун. Не расчесать. Наплевать! Самочувствие - отличное!

Она не пошла в душ, а сразу же направилась на поиски своего мужа и уже через минуту обнаружила его, спящего, там, где и предполагала, в спальне.

Он лежал на животе, спрятав лицо - была видна только его левая щека - под левый локоть. Живот - тоже частично смещенный влево, - натягивал на себя до пуговичного напряжения белую помятую рубаху. Пухлые ягодицы - как две большие подушки. А короткие толстые ноги разведены от промежности и вывернуты вовнутрь. В таком же положении - и стопы. Казалось, что он - косолапый.

Она остановилась. Постояла перед диваном, на котором спал Яковлев, словно набиралась сил, а потом - прыгнула. Как кошка, разъяренная кошка. Как пантера. Ягуар. Барс. Дико! Хищно! Кровожадно! Она навалилась на него своим пусть не достаточно сильным и тяжелым, но цепким и неистовым в своем порыве телом и, проведя одно из своих израненных предплечий ему под шею, левое, а правым, давя на затылок и прижимая его голову к своей груди, принялась его душить.

Но - нет, она не душила.

Конечно, он тут же проснулся. И ничего не понял. И продолжал считать, что все еще спит.

Он почувствовал, как липкие, будто омасленные, руки сжали его гортань, фиксируя её заднюю поверхность на позвоночном столбе, пробуя, помимо его воли, повернуть его голову набок... Сломать позвонки, разорвать единый нервный ствол? Да, рвануть и - хрясть! Чтобы он разошелся, оставив на своем протяжении небольшое углубление, вмещающее в себя... ну, разве что, запятую фиолетовой фасолины. Не лишить его разума, а, прервав связь между головным и спинным мозгом, превратить его в беспомощное и жалкое животное - вот её цель! Она не душила.

Вот теперь он проснулся. Он вырвался из того впечатления о том, что он спит, что появилось в начальный период его бодрствования, продолжавший его сон, словно это одно целое - эти два состояния: сон и явь, он - вырвался.

Напавшему на него явно не хватало сил, и он догадался, это - Люба. Жена. Никто иной!

Конечно, он был сильнее. Но в первые секунды противоборства он на миг испугался: а вдруг - вдруг он, все-таки, проиграет.

Нет! Нельзя допустить, чтобы это случилось, подумал он, словно хотел кому-то пожаловаться.

- Люба! Стой! Это - я! Люба! Лю-ба, - он попробовал начать диалог.

Слова будто выкатывались. Они, будто шары, большие, твердые, светло-желтые, почти - слоновая кость, появлялись одно за другим из глубины глотки и, сорвавшись с губ и глухо стукнувшись о зеленую площадку, и раскатившись в разные стороны, оставляли... пустоту.

А он, не веря, повторял: - Люба, стой, Люба.

Однако, напрасно! Казалось, она не слышала.

Слышала, но не хотела дать ему шанс и, мысленно назначая ему свидание в "другой" жизни, она давила изо всех сил, давила, да.

Перстневидный хрящ, неподатливый, будто из фарфора, скрипнул...

Яковлев захрипел и от собственного хрипа проснулся.

Темно. За незадернутыми шторами ни проблеска рассвета. Середина ночи. Он лежит в постели. Один.

Он пошевелился, но не частью своего тела, дернув рукой или ногой, повернув голову или разогнувшись в пояснице, нет... а - в незаметной амплитуде перемещения - всем телом. Будто попробовал определить, все ли его органы присутствуют здесь, под мягким покрывалом, влажным сейчас от его собственного пота.

"Мне приснилось, что я проснулся, - подумал он, когда удостоверился, что в наличии он весь, - интересно".

И он снова заснул.

...Она очнулась. Она по-прежнему лежала на полу, в луже собственной крови, но кровь, выступая из-под неё широким черным пятном, определенно потеряла свойство своей текучести: загустела, свернулась, образовав на своей поверхности плотную пленку, а по краям своего разлива - корочки.

Она подумала, что без сознания она давно, и что все равно не узнает сколько. И сколько сейчас времени вообще. Да и важно ли это? И она решила, что надо встать.

Голова кружилась и нестерпимо болела. Саднило в руках, но не так, чтобы очень. И она подумала, что уже потеряла часть своей чувствительности, а значит - надо спешить.

Поскальзываясь и раз за разом припадая на широко расставленные руки и колени, и вновь и вновь пытаясь выпрямиться, она, наконец-то, зафиксировала свои стопы и, балансируя освободившимися руками, встала! Есть! Она выпрямилась, но в следующий миг, так и не сумев взять свое равновесие под контроль, опять упала, больно ударившись коленями.

"Хорошо, я - и так", - решила она, и поползла. Сначала - по-пластунски, а затем, собрав в себе остатки сил, встав на корточки. Превозмогая боль в рассеченных кистях, предплечьях и разбитых коленях, она направилась в ванную комнату!

Оттуда она вышла минут через двадцать. Пребывание в ванной комнате вернуло ей способность действовать.

Теплый душ утихомирил болевые импульсы. Она бережно омыла ссадины и порезы на руках и на груди и те, в которых кровотечение после этого возобновилось, затянула полосками пластыря. Сойдет, в качестве временной меры, подумала она, и почистила зубы.

Она уже не валилась с ног. Появилась координация. Взгляд четко выхватывал детали.

Она прошла в спальню.

Подойдя к нему вплотную, Люба остановилась и задумчиво посмотрела на него.

Яковлев лежал на животе, но скатившись с него, выпростав его, как беременная женщина, в бок. Рубашка, выбившаяся из-под ремня, выделялась в полутемной комнате белым пятном, будто мятый бумажный лист на темном ковре. От угла приоткрытого рта по щеке и подбородку ползла слюна - непрерывно, обильно, неприятно, а нос - не дышал, забитый соплями. Левая нога упала и передавленная на уровне паха краем кровати, как удавкой, и упираясь коленом в пол, онемевала.

Постояв рядом с ним несколько секунд, она, так же не слышно, как и вошла в комнату, вышла. И вернулась на кухню.

Пустое пространство в обрамлении застывших языков пламени разбитого стекла - дверь в кухню зияла пещерным просветом. Острые, как бритва, и твердые, как лед, осколки стекла торчали из деревянной рамы, напоминая контуром гряду скалистой горы, скрывающуюся под вечер в опускающихся пониже облаках.

Она выбрала осколок, похожий на трезубец!

Легко отковырнув высохшую шпаклевку, узкий плинтус, назначение которого удерживать стекло в раме, она взяла этот кусочек стекла в руки.

"Напоролся на стекло. Так это будет выглядеть, - пробормотала она себе под нос. - Напился, поскользнулся, и, падая, напоролся! Хи-хи".

Уголки губ, прикрытые короткими черными усиками, вздрогнули, тронутые усмешкой. В глазах зажегся безумный огонь. Казалось, безумные мысли придали ей сил и отваги и, держа свое смертоносное оружие в обеих руках прямо перед собою - остроконечной поверхностью вертикально вниз, она пошла к нему.

Она не спешила. Перенеся свое правое бедро через его поясницу, она села на него верхом: ягодицы - к ягодицам, и, откидывая плечи назад и устраиваясь поудобнее, она, не заметно для себя самой, покрутила своими. Из стороны - в сторону. Немного влево, немного вправо. Будто готовилась к любовной игре.

"Ух-х!" - занеся руки за голову, вытянувшись вверх своим туловищем настолько, насколько позволило ей её положение, она всосала в себя воздух, а потом выдохнула и, опустошив свои легкие, ринулась вниз. Гильотиной! Она не просто опустила свое оружие, свою импровизированную секиру-топор на полоску кожи на толстой шее, что была видна там, где граница волос, коротко покрывающих его затылок, расходилась с воротничком, а, вкладывая в удар весь свой вес, она... Она допустила ошибку! Собравшись в комок, как перед прыжком, аккумулируя всю оставшуюся в ней энергию и непроизвольно сжав в этот миг свое страшное оружие в руках, она... Она вскрикнула от боли, когда острые края вонзились в незащищенную поверхность её ладоней, рассекая кожу там, где она еще сохранила свою целостность. На несколько неровных частей тут же разломился слишком широкий и, наверное, надтреснутый осколок. Средний кусок от разбитого стекла и, в самом деле, упал Яковлеву на шею и легко оцарапал его, а боль - пробудила.

Почувствовав на себе непривычную тяжесть, в попытках от неё освободиться, он двинул своим тазом и, легко подбросив вверх её тело, перевернулся под нею на спину...

И они оказались лицом к лицу!

Прижимая свои руки к груди, она так и осталась сидеть на нем, на его бедрах, разведя свои, и - и будто бы приготовившись склонить свою голову - тогда её лицо как раз окажется у него в паху и - и, возможно, это - выход, успела подумать она.

Левой рукой, её она повредила поменьше, она потянулась к его ширинке и, ловко ухватив язычок молнии, уже потянула вниз...

Он не позволил. Резким движением он вытащил свои ноги из-под нее и, сгибая их в коленях... А в следующий миг - уже разгибал!

Он ударил её в грудь обеими ногами одновременно. И она, не вскрикнув, а только коротко охнув, слетела и с него, и с дивана и, как была в положении "будто-бы-сидя", пролетела пару метров по свободному пространству комнаты и, достигнув противоположной стены, ударилась о неё плашмя, и рухнула на пол, и снова потеряла сознание.

Он встал, тыльной стороной ладони вытер со лба испарину, затем провел рукой по задней поверхности шеи, ощупывая ссадину. Ерунда, не придал он значение ране. (Повреждение, и в самом деле, было пустяковым. Просто царапина. Её даже не будет видно под кромкой волос).

"У-у, сука", - подумал он однако с ожесточением.

Хотелось пить. Очень хотелось холодного пива. Пива не было. Хотя бы воды.

В ванной он стал пить прямо из-под крана. Потом, не утруждая себя посещением туалета, помочился в раковину. Снова залез с головою под кран, подставляя под струю воды, становившуюся с каждым пролитым литром прохладнее, лоб, затылок, виски, переносицу.

"Уже - лучше! Уф!" - фыркнул Яковлев, вытирая лицо и волосы.

Он причесался и, приблизив свое лицо к зеркалу, заглянул себе в глаза.

Нормально. Сосуды конъюнктивы инъецированы и расширены, что свидетельствует о повышенном давлении, но... работа, черт возьми, такая, пусть так и думают, решил он, имея в виду всех тех, с кем ему предстояло в эту ночь и на следующий день встретиться.

Теперь он обратил внимание, что ванна внутри и снаружи, да и кафель на полу прямо перед нею обильно залиты кровью.

Следует помыть, и не забыть бы, отметил он про себя, успею, во времени - я не ограничен. А сейчас - надо взглянуть.

Он вернулся в спальню.

Люба лежала на полу. Казалось, она так и не шелохнулась.

Он склонился над нею и приложил два пальца: указательный и безымянный - к её шее, туда, где, по его представлениям, проходила сонная артерия, и, на свое собственное удивление, услышал там легкую пульсацию.

- Ну, и хорошо, - сказал он себе еще раз.

Еще несколько секунд он смотрел на неё сверху - сверху вниз, затем присел на корточки и, проведя одну руку через её промежность ей под ягодицы, а второй захватив шею, попытался её приподнять...

Яковлев с трудом оторвал неподвижное тело от пола, поднял кое-как, помогая себе коленями, и, неуверенно ступая, направился в кухню и, конечно же, сделав пару шагов, не удержал. Она выскользнула из слабых рук. Своим противодействием силе тяжести он лишь сумел смягчить её падение и избежать тем самым гулкого - в пустоте ночной тишины - звука. Тяжело? Еще как! Тогда он просто ухватил её за плечи и потащил. Пятясь и оглядываясь. Поволок, согнувшись в пояснице, пыхтя и отдуваясь из толстых щек: - Уф-ф, у-уф, у-уф.

Спальня. Потом - короткий коридорчик мимо ванной. В противоположную сторону - там передняя. Ему - не туда.

И вот - он и на кухне. Вернее, у кухонной двери. С разбитым стеклом. И всего-то несколько метров.

Он перевернул её на живот - лицом в пол, и только после этого разогнулся и несколько раз глубоко вздохнул, давая себе короткий отдых. И оттого, что он устал, он опять разозлился.

Пора! Правую руку он запустил ей в волосы и крепко сжал в кулак, а левой - опять подхватил её между бедер и, будто подталкивая женино тело сзади, напрягая свою спину, и ноги, и даже шею, рывком приподнял её... На целых полметра оторвал её от пола и, качнув вперед, вот так, распластанную горизонтально, внес... или ввел это обездвиженное, поникшее и опавшее, будто увядший букет, тело в проем все той же злополучной двери.

И опустил на неровный ряд.

Они легко распороли плоский живот и, войдя в брюшную полость, стали резать внутренности, будто сыр, опустошая полые органы от их содержимого, а паренхиматозные - от переполнявшей их крови, и, срезая слой за слоем, уперлись в позвоночник и нижние ребра и, не выдержав веса, стали обламываться.

Ожив от нестерпимой боли, Люба забилась в судорогах, а крик - такого крика Яковлев, пожалуй, никогда раньше не слышал - прорезал почти абсолютное безмолвие.

Он терпеливо дожидался, пока не завершится последнее агональное сокращение мышц и полная неподвижность не овладеет мертвой тканью, а затем сходил в туалет, и опорожнился, и пошел, и лег, и заснул, а потом - проснулся.

Слышал ли он крик? В самом деле? Нет, привиделось, померещилось.

Раздался стон. А потом опять. Сомнений не было, он - слышал. Слышал отчетливо. Стон раздавался рядом и становился громче.

- Кто тут? - спросил Яковлев в полный голос, все еще не придя в себя. - Кто, эй?

И все вспомнил.

Он вскочил и ринулся на кухню.

Она лежала на полу. В луже собственной крови. И смотрела на него снизу вверх.

- Ну, что? Выспался? - спросила она даже как-то обыденно. - Помоги мне.

- Я вызову "скорую"?

- Вызывай.

Он помог ей подняться и кое-как вымыться и поменять платье, стараясь, однако, не глядеть на израненную, кровоточащую кожу.

И до приезда скорой помощи они больше не проронили ни слова.

Остаток ночи Яковлев не спал.


## Глава 51. Отделение травматологии: замечания по поводу "здоровых" больных


Прошло тридцать шесть часов. Настало время навестить и объясниться.

Вариантов такого объяснения было множество. Начиная с развода и до иска в суд. В промежутке - деньги. Так сказать, материальное возмещение морального и физического урона.

"А-а, скоро узнаю, что ей надо", - думал Яковлев, сидя за рулем.

Город казался вымершим. Пустынная дорога, предлагающая себя под колеса, как продажная "подстилка", словно требовала - быстрее, быстрее, еще... И Яковлев тоже поддался этому соблазну. Он надавил на газ и разогнался до... до восьмидесяти.

Если бы он соблюдал городскую норму - шестьдесят, он, возможно, стал бы свидетелем того, как Нина, одурманенная скоростью и мнимой дорожной свободой, входила в свой последний вираж. Сорвиголовокружительный. Но он миновал этот поворот на полминуты раньше и в те секунды, когда рок вздыбился над нею, воплотившись в разбитый автомобиль, а рассерженный скрежет металла рвал барабанные перепонки, Ростислав Станиславович, повинуясь инстинкту ли, телепатическому импульсу ли, рефлексу или интуиции: опасность - подстерегает, сбросил скорость.

Через двадцать минут Яковлев входил в здание больницы.


В палате, на которую ему указала сестра, "лежало", на первый беглый взгляд, одиннадцать-двенадцать женщин. Пять-семь мужчин, одетых по-уличному, присутствовали там, имея статус навещающих. Вместе они занимали душное и тесное пространство больничного помещения, не оставляя в нем свободного места вовсе.

В этом многолюдье Яковлев зрительно не выхватил Любу сразу и, только почувствовав на себе, на своем затылке прожигающий взгляд, обернулся и встретился с нею глазами.

Люба лежала на первой от стены кровати, налево от входа. Она лежала на спине, укрытая одеялом до пояса, будто хотела показать свои забинтованные от кончиков пальцев и до плеч руки и грудь, так же перехваченную лентами широкого бинта. Бледная, такой бледности на её, в общем-то, смуглой коже, он раньше и не видел, с обострившимися чертами своего птичьего личика, с грязными, плохо расчесанными волосами, она, тем не менее, производила впечатление жизнерадостной и веселой.

Огонь, озаряющий её изнутри, сильнее вреда, причиненного телу, без труда догадался Яковлев. Он представил, что она чувствует, и легко поверил в это - в то, что ощущение её теперешней власти над ним - слабым, нерешительным, ничтожным, комплексующим, её предвкушение его унижения, уверенность в его зависимости от неё и плюс её тайное знание о том, что знают обычно только жены - всё вместе эмоционально превалируют над теми страданиями, той болью и испугом, что ей пришлось пережить.

"Она никому никогда не расскажет. Будет шантажировать меня, будет раскачивать свою "угрозу" "заявить", как маятник, и наслаждаться тем, но никогда не ударит", - подумал он и, предвидя, что случившееся только сильнее свяжет их жизни и, возможно, навсегда, - успокоился, и уже в этом новом состоянии присел на край её кровати и, стараясь произносить слова участливо, спросил: - Как себя чувствуешь, дорогая? И, не вслушиваясь в её ответный шепот, выплескивающий желчь, огляделся. "Зачастил я по больницам. А здесь - все по-другому, - подумал он и сам удивился этой мысли, этому сравнению, неизвестно почему пришедшему на ум. - По-другому и хуже".

От недостатка свежего воздуха заболела голова. Вдобавок, гул голосов, перемешивающийся с громким стоном, доносящимися откуда-то из глубины палаты, и выкриками со стороны коридора, что, проникая вовнутрь через открытую дверь, органично присоединялись к палатной звуковой гамме, нервировали и не давали сосредоточиться.

- Убил, - разобрал он вдруг слово в той пулеметной очереди, что посылала ему в лицо Люба.

- Убил? - переспросил он. - Кто? Кого?

- Ты меня чуть не убил, скотина! - с охотой, произнося каждое слово и каждую букву раздельно и медленно, чтобы не осталось сомнений в их значении, повторила Люба. - Ты - меня! Скотина! Заплатишь!

- А-а, вот ты о чем, - задумчиво протянул он. - Что ты, дорогая. Тебе показалось. Несчастный случай! Нам всем порою кажется совсем не то, что происходит на самом деле. Не то, что кажется.

Он попытался освободиться от головной боли и задуматься над тем, что только что произнес. Кажется, грезится, представляется. Случайно или, напротив, по нашему желанию, по хотению, осознанному или нет - все равно. Или, например, согласно предсказуемой инерции восприятия. Или же, повинуясь чужой воле, чужому приказу, в запрограммированном алгоритме, по сценарию, по канве выдуманного сюжета. Выдуманного кем? Судьбою, наверное. Неясные сомнения вдруг захлестнули и заслонили настоящее: утренний допрос, пустую дорогу, израненную жену на больничной кровати. Да, то, что пришло ему в голову, разом отодвинуло все остальное в самый дальний и темный угол. За занавес.

Он встал: - Выздоравливай, дорогая.

- Дорогой...

Из отделения он не ушел.

Поиски лечащего врача неожиданно увенчались легким успехом. Доктор, в одиночестве куривший в ординаторской, куда Яковлев заглянул после того, как побывал в сестринской, в перевязочной и в кабинете у старшей сестры, после полуминутной паузы "признался", что он и есть лечащий врач Яковлевой, поступившей в отделение позавчера.

- Не волнуйтесь, - доктор говорил лениво и небрежно. - Ничего страшного. Так... поверхностные ссадины. Заживет.

Под несвежим халатом, надетым на голое тело, угадывалась фигура бывшего борца: покатые плечи, создающие иллюзию некой приземистости, несмотря на то, что он был роста, скорее, выше среднего, широкая грудь, покрытая густой растительностью, - в дебрях её терялся золотой православный крест, мощная шея, стволом вырывающаяся из некогда белого воротника, и приплюснутые уши.

Тебе место не тут, не во врачебном кабинете, вот и халат на тебе, как на грузчике, ехидно подумал Яковлев и во второй раз повторил свой вопрос, впрочем, отдавая себе отчет в том, как же глупо он звучит: - Ну, а как она, как вообще?

- Вообще, нормально, хорошо, - вздохнул "грузчик" и не добавил: - Отстань!

- А почему такая обстановка?

- Что вы имеете в виду?

- Вы знаете, был я недавно в онкологической больнице - там тишина, больных немного, спокойно.

- В морге еще спокойнее, - со здоровым цинизмом усмехнулся доктор. - Онкология - другое дело! Там кто лежит?

- Кто же? - растерянно повторил Яковлев.

- Больные! Больные серьезными болезнями. Иногда - смертельными. Чаще всего. А у нас?

- Да? - успел вставить свою реплику "подающего" Яковлев.

- Жертвы!

- Простите, не понял. Какие жертвы?

- Жертвы несчастных случаев! По сути - здоровые люди, но попавшие, так сказать, в переплет. И, заметьте, чаще всего - под хорошее настроение. Вот и шумно, вот и весело. Понятно, и у нас умирают, но в основном выздоравливают. И это - приятно. Не правда ли?

- Безусловно.

- Онкология? Сравнили! Совсем другое дело. Мрачно там. Ну, это к делу не относится. Что-нибудь еще хотите выяснить?

- Хочу. Нельзя ли перевести её в палату поменьше. Она лежит в многоместной. Там человек десять-двенадцать и...

- И сортира нет, - перебил его врач. - У нас все такие! Многоместные!

- А вот в онкологии...

- Заладили! Людей, повторяю, много. Пьют много! А потом - грудью стекла вышибают, - доктор лукаво посмотрел на Яковлева, будто поймал его за не приличным, и закончил фразу. - Нельзя! В другую палату нельзя. Впрочем...

Пауза, которую "грузчик" вдруг вклинил в диалог, становилась все более длинной и многозначительной, но именно в силу последнего её качества, обрывать её Яковлев не собирался. Он ждал. И догадавшись, что посетитель не подхватит тему, на которую намек был прозрачен, "врач-грузчик" снова заговорил сам: - Обратитесь к заведующему отделением, а еще лучше, к главному врачу, и если кто-то из них сочтет возможным, мы вашу супругу переведем в одноместную палату. Будут и туалет, и телевизор, и кондиционер. И вообще - всё! Попросите.

- А что - всё? Не понял.

- Медикаменты, например, - нехотя пояснил "грузчик".

- Значит палата - большая, маленькая, многоместная, удобная "зависит" от главного врача? - с профессиональной дотошностью поинтересовался Яковлев.

- Не для каждого пациента. И не только от главного. И от заведующего отделением - тоже! Да, приличное место - дефицит, а дефицит требует своего хозяина-распорядителя-распределителя. И если речь об одноместной палате - представьте, в нашем отделении такая только одна. Всего в больнице, следовательно, девять: по одной на этаже. А сколько желающих? Больных - полтысячи, даже поболее, а среди них и "новые русские", и старая-новая "номенклатура". Представили? Кто, по-вашему, эти "места" "контролирует"?

- Теперь я понял! - воодушевленно кивнул Яковлев. - А скажите, такая практика "распределения", наверное, повсеместна? Я имею в виду другие больницы. Например, там, где я уже побывал. В онкологии.

- Черт! Вот заладили! В "онкологии"? А как же! Везде. А в онкологической - особенно!

Почему "особенно" Яковлев не понял, но уточнять эту деталь не стал. Не имело значения. Он понял главное - то, что вдруг стало очевидным.

Разговор с доктором потерял для него интерес.

- Ну, что? Пойдете к главному просить?

- А-а. Нет. Вы же сказали, что все в порядке.

- Ну да, сказал.

Он попрощался и вышел из ординаторской.

Очутившись на улице, садясь в свою машину, он все еще продолжал свой внутренний монолог: "Абсолютно ясно, что её подставили. Умело, тонко, умно! Ведь и то, что она умирала медленно, не что иное, как подставка! Чтобы я успел получить её пальцы. Определенно! Разве трудно было убрать её сразу? Нет! Проще простого - умерла от рака! Ни один эксперт не назвал бы иную причину смерти. А информацию о том, что она его бывшая любовница, я раскопал сам. Они были уверены - когда-нибудь я докопаюсь до этого факта. Любовница застрелила бывшего любовника! Да для этого сотни поводов и оснований! Тысячи! И на месте убийства она была. Там - следы её рвоты. И пистолет держала. Возможно, и застрелили его на её глазах. Все возможно, но - нет, не она! Она - прикрытие! Ведь даже физически - она была не способна. Она - умирала. Сознавала она это сама или нет? Не знаю. Не она! А кто? А тот, кто подставлял! Тот, кто мог увезти её из отделения и привезти назад незаметно, кто своим распоряжением поместил её в ту палату-склеп, где она пребывала с того самого дня - со дня убийства. Кто же? Риторический вопрос и - ах, в любом случае, никто не будет наказан, потому что ничего не доказать. Да и мотив... Вот именно - мотив! Где, в какой точке на плоскости или в пространстве пересеклись их пути, Александра Петровича Терехова и Сиропова, главного врача региональной онкологической больницы? Попробую выяснить!"

В целом, перспектива прояснить все до конца была призрачной, по сути, нереальной. Яковлев это понимал, но он все же решил попытаться. Он решил уточнить хотя бы один факт: был ли Сиропов заказчиком или же - или же цепочка тянется от него и - дальше?

А потом, поддавшись впечатлению событий, что произошли в тот же день, Яковлев передумал.

И в дальнейшем, исполняя свой служебный долг, живя своею жизнью, он уже не имел отношения к судьбам Светланы, Нины, Федора, Терехова, Мансова, Аристарха и всех тех, кто, будто бы однажды собравшись на праздник, встал у него за спиною.


Часть 8. После смерти


## Глава 52. Смерть заключенного


В камере, где содержался Клинкин, кроме него находилось еще человек тридцать. Чуть больше или меньше. Сколько точно, он не знал. Да и уследить за этим было сложно. Кого-то приводили, уводили. Одних забирали и не приводили, и выяснялось, что насовсем. Иных не трогали подолгу, как его.

Поскольку шконок было десять, мест, соответственно, только двадцать - существовала "спальная" очередь, членящая ночной сон каждого заключенного на сложную, многосоставную комбинацию, в результате которой некоторым, самым неудачливым, приходилось за короткое время, отведенное на сон внутренним распорядком тюрьмы, перебираться с одного места на другое, меняя до трех, а то и до четырех шконок за ночь, прикладываясь к горизонтальной поверхности каждой едва ли на час.

Первые и вторые сутки своего пребывания в этом своеобразном общежитии в подобном положении оказался и Клинкин. Однако, состояние его ухудшалось столь стремительно, что уже на третий день камерное сообщество выделило ему отдельную шконку, а, принимая во внимание его образование и врачебный статус, даже не самую худшую - у окна, подальше от двери и параши. Нижнюю. Потому что взобраться наверх он уже не мог.

Несмотря на то, что в этот день допрос Клинкина закончился еще до обеда, в камеру его вернули под вечер. Это была обычная практика. Конвоируемые: арестованные ли, задержанные ли - скапливались в "обезьяннике", дожидаясь общего транспорта.

Клинкин в какой-то степени был даже доволен. Он впервые за последние десять дней вырвался из того смердящего помещения, что стало с некоторых пор его домом. Здесь, в управлении, и воздух был чистым, и люди "новые". Он сидел на узкой скамье, прислонившись измученным телом к твердой неровной стене и глядя через чугунную решетку с широкими, в поллица, ячейками, удивлялся. И сумел бы рассмеяться, подумал он, если бы были силы.

"Чему? Что тут смешного, Николай Николаевич?" - спросил его кто-то невидимый. И рассмешил еще сильнее.

"Не понимаете?"

"Нет", - ответил тот же серьезный голос.


Только к концу второй недели заключения Клинкин приблизительно разобрался, что - к чему, о каком преступлении, в сущности, речь. Но все те имена и фамилии, что упоминались Яковлевым: Вероника Жмурина, Григорий, Терехов - ему были незнакомы. Он искренне не помнил их, да и тот период своей жизни, то время, к которому день за днем возвращался следователь. Впрочем, как и всю предыдущую жизнь.

Но, наконец-то, и он разобрался.

Помимо убийства Терехова, с которым, как он узнал, была знакома Нина - его жена, и к которому он, уж конечно, не имел отношения, следователя интересовала девушка. Следователь находил между ними: им и нею - связь. Какую? И что конкретно с нею произошло, Клинкин не знал. На свои же вопросы он получал один стандартный ответ: "Здесь спрашиваю я!" В конце концов, даже несмотря на отсутствие информации, он догадался, что девушка умерла. Была убита.

"Неужели её и, в самом деле, убил я?" - пришла ему однажды, прямо посредине допроса, мысль, и он потерял частицу уверенности в своей невиновности.

Когда Клинкин оставался один... Нет, конечно, не один. Камеры, словно то были и не застенки вовсе, а благословенные острова южных морей, приласканные создателем, были перенаселены своими обитателями. Но именно их многолюдность и толкотня позволяли ему чувствовать себя затерявшимся и одиноким среди тех, кому, по сути, не было до него никакого дела. В такие минуты он был уверен, он - ни при чем, произошла чудовищная ошибка, и стоит ему прикрыть свои глаза, и он снова вернется в свой рабочий кабинет, мрачный, неубранный, пропахший запахом формалина, но... привычный, родной. Он опускал усталые веки и - и все равно слышал гул голосов, из которого легко вычленял матерный жаргон, крики боли, взрывы какого-то странного, будто обреченного хохота. Все оставалось на месте. И он - в том числе. Да, в такие мгновения своего одиночества Клинкин точно знал, он никого не убивал. Никогда! Но стоило ему попасть на допрос, ему начинало казаться, что... "да, возможно, не исключено"... он и есть тот самый маньяк- убийца.

"Поставьте себя на мое место", - говорил ему следователь.

И Клинкин ставил.

"В нашем распоряжении факты, хотя, конечно, косвенные".

К фактам, имеющимся в распоряжении следователя, Клинкин добавлял свои, известные только ему одному.

"Вы жили напротив. Вы, вероятно, знали, когда она приходит и уходит, одна ли она в квартире. Вы могли застать её в тот момент, когда она открывает дверь. Безусловно, она знала вас и не боялась".

А Клинкин думал, я - "псих". Я лечился в психиатрической больнице, и он об этом, разумеется, знает. В его представлении психически больной человек, да просто неуравновешенный, способен... да, такой - на всё способен. К тому же я импотент и, значит, мое отношение к женщинам, по меньшей мере, не адекватно. Об этом он тоже, вероятно, знает - Нина непременно сообщила. А я не скрываю... Вдобавок, я много пью. В момент опьянения контроль над собою утрачиваю полностью. Тому свидетелей не счесть, полбольницы, значит, факт неопровержимый - и еще один штрих в образе маньяка-садиста. И последнее, я врач и для меня человеческое тело не храм святой, объект изучения. Вскрытия.

Да, он врач, думал, в свою очередь, Яковлев, да еще такого специфического профиля. Человек, заглядывающий в других изнутри. В буквальном смысле этих слов. И перепутать живого с мертвым, когда, например, пьян, а пьян он, ох, часто... Разве это - не объяснение? Разве убийство не могло произойти в похожей ситуации, при аналогичных обстоятельствах? Могло! Возможно, он искренне не помнит. А, может быть, не хочет вспомнить. Моя задача - заставить его вспомнить.

- Вы все-таки её убили! - последние слова Яковлев произнес вслух.

Но Клинкин не обиделся. Он спокойно ответил: - Не помню.

- А тот день, когда я заходил к вам, вы помните? Что вы делали с утра? Что - после моего ухода? А в день предыдущий?

- Нет, не помню.

- Вот видите. Ведь что-то вы делали, чем-то были заняты, с кем-то встречались, разговаривали, - с нажимом говорил Яковлев. - Не вспоминаете? А кого в тот день "вскрывали"? Или - "не вскрывали"? Это легко уточнить. Ну, помните? Нет?

- Нет.

- Вот видите. А существует ли для вас разница кого "вскрывать"? Какую, так сказать, материю - живую или мертвую? Нет, нет, не правильно выразился, конечно, существует. Духовное понятие: живое, не живое - конечно, существует и для вас тоже. Я имел в виду другое. В процедурном, так сказать, аспекте. В техническом. Ведь вскрыть человеческое тело - естественная процедура. Для вас. Вы к ней привыкли. Вы можете прерваться и позавтракать, стоя рядом, облокотившись на него, на труп; и пошутить по поводу... И не замечаете запаха! А средний обыватель перенести такое не в состоянии. И если его - нашего умозрительного среднестатистического гражданина, заставить исполнить нечто подобное - подобное патологоанатомическому вскрытию, или просто присутствовать при оном, он - запомнит! И день. И час. И, вероятно, на всю жизнь! А вы - нет. А если, находясь в состоянии опьянения... мне известно, напиваетесь вы нередко и, простите, как свинья, или пусть даже в силу проявления вашей болезни, возможно неожиданного, спонтанного... да, да, конечно, я знаю, что вы больны, если в такой момент омраченного сознания вы просто не разобрались, кто перед вами, живой человек или труп, а?

Он задал вопрос и на несколько секунд задумался, а потом, не дождавшись ответной реплики, сказал: - Я допускаю эту мысль. Даже более того, я думаю, так и случилось. Признайтесь.

"Вполне возможно, - думал Клинкин. - Я алкоголик и... и патологоанатом - человек с деформированной психикой изначально, трупопотрошитель в представлении всех "нормальных людей". И при взгляде со стороны, складывая все вместе, получается убедительный портрет серийного маньяка. Однозначно. Де юре". Мог ли он убить де факте, он не знал и сам. "И сомнение - еще один аргумент не в мою пользу, - думал он, растерянно вороша свои воспоминания, копаясь в прошлом, - а периоды, когда вместо впечатлений - лишь черные расползающиеся пятна, преобладают во мне".

А Яковлев не уставал повторять: - Убил, убил, убил. Ты изнасиловал её!

- Я - импотент.

- С утра ты пил. Тебе было одиноко. Была суббота или воскресенье. Жена в отъезде. Тебе некуда пойти, потому что у тебя нет и никогда не было друзей, и ты, естественно, пьешь, и к обеду пьян уже настолько, что не помнишь себя. Она замешкалась, открывая дверь. Наверное, рылась в своей сумочке, искала ключ, и ты, наблюдающий за ней в замочную скважину, успел выскочить и схватить её в тот момент, когда она, наконец-то, отворила дверь. Ты втолкнул её внутрь и вошел следом. Или - ты оглушил её на лестничной площадке, а потом, когда она лежала без сознания на цементном полу, сам взял ключ, открыл дверь и заволок её в квартиру. Ты раздел её и хотел изнасиловать. Не перебивай. Я знаю, ты - импотент, но как раз это, свою потенцию или её отсутствие, приходится доказывать себе каждый раз! И - надежда, а вдруг - получится? Но у тебя не получилось! А потом ты задушил её. И отнес в ванную. Да, потому что у тебя привычка - омывать трупы, ведь так? Труп лежит на столе, а ты поливаешь его из шланга, будто огородную грядку. После того, как ты сбросил её в ванну, ты попробовал еще один раз, последний, уже мертвую. Она ведь так и лежала. Мы её так и нашли - с разведенными задранными ногами. Так было дело? Расскажи.

- Нет, не помню.

- А ты вспомни.

- Неужели её убил я?

- Да, ты!

По возвращении в камеру действие внушения, можно сказать, гипноза, которому он подвергался, начинало исчезать, и он опять не верил, что он - убийца, но то короткое время, в течение которого он сомневался - а вдруг, разрушало его мозг окончательно.

- Отбой! - эхом отскочив от стены, слово вернулось, став глуше и раскатистее. - О-отбой-й.

Два часа до отбоя, который здесь наступал в десять, Клинкин молча отсидел в своем уголке, не потревоженный никем.

С этого времени "Ч" заключенные с полным правом и без страха нарваться на окрик надзирателя: "Встать, сука!", предшествующий обычно удару дубинки по лопаткам или по почкам, могли занять горизонтальное положение, вытянуть свои усталые ноги и, подбирая под себя запавшие животы, отвернуться лицом к стене и ненадолго забыться беспокойным, неосвежающим сном.

Не раздеваясь, как привык за недели своего заключения, Клинкин повалился на бок и, поерзав и повздыхав, устраивая свое тело поудобнее, вскоре замолк.

"...тбой-й-й", - сжавшись сначала до размеров птичьей клетки, а потом - раскрошившись, сигнал умер, но оставил после себя тот коммунальный гул, что непрерывно в течение полных суток царил в камере. Но вскоре и он стал стихать. Это происходило не резко, но довольно быстро и уже минут через пятнадцать шумовой фон стал глуше и ровнее, чем был - ровно в соответствии с количеством тех, у кого было место для отдыха.

Могло показаться, что Клинкин спит, так неподвижно лежал он на своем "прокрустовом ложе", занимая лишь половину неширокой "постели", представляющей собою перекрещивающиеся и сваренные между собою неровные металлические полосы, укрытые тонким слоем свалявшейся ваты - матрасом.

Клинкин не спал. До этого момента он даже не снял с носа очки и сделал это только сейчас.

"И беспокоиться о них, не украли б, не разбились б, мне больше не придется", - подумал он, приправив свою мысль черной иронией.

Он взял очки в руки, положил большие пальцы на внутреннюю сторону правой линзы, а с наружной - придерживая остальными, и легко выдавил стекло. Потом, зажав этот выпукло-вогнутый кусочек стекла между большими и указательными пальцами, не без усилия разломил его - дорогое, отшлифованное искусными оптиками из далекой солнечной Италии, умеющее менять свой цвет, когда в этом была необходимость. Тр-рк. Оно разломилось ровно и аккуратно на два одинаковых осколка, похожих на лодочки. Клинкин довольно улыбнулся.

Он еще немного поворочался. Лежать на левом боку было непривычно. С детства - с тихих детсадовских часов он приучился спать на правом. Ноги полусогнуты в коленях, но не подтянуты к животу, как у эмбриона - так повышается внутрибрюшное давление, а лишь слегка - как будто для того, чтобы оттолкнуться и подпрыгнуть; плечи расслабленно опущены вперед; поясница, за счет того же левого плеча, чуть выкручена, но совсем не напряжена, а ладони, совмещенные в молитвенное "смирение", уложены под щеку. Сердце - свободно в своей экскурсии. Дыхание, хотя и не такое глубокое, как в положении на спине, но тоже - без механических препятствий. Вот так он спал всю свою жизнь. Но не сегодня. Сегодня он заснет на левом, решил Клинкин.

Усталость, голод, жажда и спасение - сон.

Глаза уже привыкли к полумраку. Единственной лампочке над дверью, в металлической клетке из толстой проволоки, чтобы и она не упорхнула из камеры, мощности явно не хватало. Она светила тускло и, как ни старалась, не могла пробить густой тяжелый туман человеческих испарений.

Он посмотрел на имеющиеся осколки и один из них почему-то понравился ему больше. Он сжал его в пальцах и снова на некоторое время замер - застыл, будто замерз.

О чем он думал в эти минуты? Ни о чем. Он просто ждал. Ждал, что сон благодатным потоком, проливным дождем хлынет на него, неудержимо потащит за веки и, наполнив свинцовой дробью эти полупрозрачные складочки кожи, обрамленные короткой бахромой-ресницами, заставит их опуститься вниз; и накроет туманом-пеленой мозг, и зачистит в нем все выбоины и царапины, все вмятины и "удары", покроет их серой грунтовкой, и только затем, приготовив всё, освежит ярким цветом сновидений-видений... Дождался.

Он провел осколком по запястью. А потом еще раз. И тут же почувствовал, как по ладони побежала горячая струйка. Он вытянул левую руку и прислонил запястье к стене, вывернув кисть так, чтобы открывшийся ручеек влаги, беспрепятственно и главное бесшумно, стекал бы по её неровной поверхности - загаженной, покрытой склизкой липкой пленкой, вобравшей в себя, будто губка, всё: кровь, рвоту, отхарканную слюну, мочу, кал, гной.

А потом он погрузился в спокойный, ровный сон, и его последняя мысль была о том, что "какая она обыденная, смерть".

Он заснул и уже не проснулся. Прошло шесть минут. Сердце, устав сокращаться впустую, без содержимого в своих желудочках и предсердиях, остановилось. Мозг, давно истощенный и изнемогающий, прекратил генерировать электрические импульсы еще через две.

Николай Николаевич не обманул Ростислава Станиславовича. Он убил. Себя. И так и не узнал, что он и его жена умерли в один день. Эх, супружеское счастье.


* * *


"I can be happy, - завораживающе тянул слова Синатра, - It all depends on you".

"Где-то рядом?" - Клинкин огляделся. И точно! Фрэнк стоял немного впереди, вполуоборот, так, что его профиль был отчетливо виден, в центре освещенного голубоватым светом круга, диаметром в метра полтора, и пел, пощелкивая пальцами, помогая себе поддерживать заданный ритм.

Клинкину показалось, что он ему подмигнул.

"Стоит только протянуть руку, и я коснусь его", - с восторгом подумал Клинкин.

- Так протяни, - произнесла из-за спины Нина.

- А, это ты. Привет, Нина. А я не расслышал, когда ты подошла, - сказал Клинкин, но не обернулся. Он был не в силах оторвать свой взгляд от покачивающегося в такт музыки певца.

- Я подошла только что, - ответила Нина задумчиво.

- А-а, - протянул Клинкин. - Нравится?

- Что? - спросила Нина.

- Музыка. Синатра. Как что? - недовольно пояснил Клинкин.

- Нет. У меня голова болит, - пожаловалась Нина.

- Пройдет, - равнодушно отреагировал Клинкин.

- А ты знаешь - я родила, - помолчав, словно не решалась в этом признаться, сказала Нина

- Правда? Поздравляю, - пожал плечами Клинкин.

- Спасибо.

- Мальчика? - вежливо поинтересовался Клинкин.

- Нет.

- А кого?

Туман, что опустился на них, разделяя их, пока они беседовали, был голубым и прозрачным.


## Глава 53. Эксгумация


Михаил посмотрел на небо, поднес к губам бутылку, которую крепко держал в кулаке за самое узкое место, за горлышко, и отхлебнул добрую треть.

Коньяк приятно согрел. Через несколько секунд действие напитка сказалось и в голове. Хаос, смущающий разум; мороз, сковывающий сердце и стискивающий легкие, не дающий им расправиться и наполниться оживляющим, животворящим кислородом; нервозное предчувствие необъяснимого происхождения, но бросающее в дрожь каждую мышцу тела, расщепив её предварительно на отдельные волокна, - стали постепенно рассеиваться. Все упростилось. Появились ответы на многие вопросы. А главный ответ - бояться не следует, да просто потому, что мы все, кто-то пораньше, кто-то потом - уйдем, и в чем разница - был сформулирован четко и однозначно. И тот, кто страдал, терзая себя сомнениями, как терновым венцом, стараясь уразуметь, для чего он живет, для чего живет каждый человек, живет-варится в котле, рассчитанном на шесть миллиардов живущих ныне, и неисчисляемый легион умерших, и тот, кто возжелал и наслаждался: вином, наркотиками, плотской любовью, спортивными победами, скоростью, риском - равно забудутся. Дай бог, чтобы лет через десять. Но, скорее всего, через год, через месяцев шесть, через сорок дней, на следующий. После собственной смерти.

Да, теперь все казалось проще. Его действия не казались ему ужасными, невероятными, чудовищными, запредельными здравому смыслу и разуму. И вопрос, что же я делаю, и вопрос - зачем, не нашедшие ранее ответа, более не тревожили.

Другие мысли доминировали в его воспаленном мозгу, заполняя сознание тягучей, булькающей черной смолой, вытесняя остатки здравого смысла, как пузырьки воздуха.

"Я хочу её увидеть. Я это сделаю".

Он еще раз приложился к раскупоренной бутылке, но в этот раз сделал глоток поменьше. Так, чтобы только почувствовать вкус.

Ночное небо просветлело. Тучи и облака, висевшие над городом весь день, сейчас, после полуночи, наконец-то, развеялись. Небо было усыпано синими звездами и больше всего напоминало шелковое покрывало, имитирующее своим рисунком ...ночное небо! Взошедшая Луна в стадии своего полнолуния отливала красным. Глядя на неё, он вспомнил скалистый Крымский берег, светлую дорожку по темной воде, протяжный тоскливый вой волка откуда-то со спины со склонов горы Ай Петри, сладкое вино - слишком сладкое и приторное, и горизонт, посеребренный на границе света и сумрака, как Млечный Путь, как легендарное сияние Севера, и восход Луны, что порой удавалось застать, - она восходила красным блином, нет, не алым, как артериальная кровь, и не вишневым, как венозная, а таким цветом, какой бывает у лепестков роз, и, поднимаясь, бледнела, становясь желтой. Одновременно с её постепенным восходом получалась на неспокойной поверхности моря эта полоса - лунная дорожка. Всего лишь отблеск. Но в этой несуществующей субстанции было столько притягательного, что хотелось побежать - не поплыть, мощными взмахами рассекая и разрушая её позолоченную поверхность, а именно - побежать: легко, как в детстве, вдыхая насыщенный солеными парами морской воздух.

Он вспомнил свою "первую" жизнь и с удивлением констатировал, что ничего значимого из прошлого "опыта" в нем не осталось: ни страсти, ни желания, ни сожаления.

Воспоминания пронесли по его сознанию и оставили след не глубже, чем "уже-прочитанная" книга, или фильм со знакомым содержанием.

("Я - видел! Дальше? Нет, не интересно. Где? Когда? В реальном или виртуальном? А, все равно. Я видел, читал, знаю").

Смысл имело только его настоящее присутствие здесь, сейчас. Посредине ночи. Среди силуэтов надгробий, установленных впритык, - часто, часто, будто не хватает сухой и неплодородной земли, будто за кладбищем не расстилается без конца и края пустырь, заросший высохшим кустарником.

Он оперся на черенок лопаты. В другой руке у него - ополовиненная бутылка коньяку, у ног - спортивная сумка. В ней веревка, нож, фонарь.

Только одна мысль сверлит изнутри его череп, я хочу её увидеть, в последний раз. Хочу, хочу, хочу! Не могу больше без этого жить. Без последнего взгляда. Глаза в глаза. Без последнего поцелуя. Пускай холодного, как воздух глубокой пещеры, застоявшейся в миллионах одинаковых лет, но - сладкого. Как мёд. Как кленовый сироп.

Реальность?

Осторожно опустив бутылку в траву, так, чтобы она не опрокинулась незакупоренная и не одарила бы своею драгоценной влагой, плескавшейся в ней и предназначенной для его желудка и мозга, равнодушную кладбищенскую землю, он перехватил лопату двумя руками и с силой и азартом, удвоенными алкоголем и удесятеренными безумием, вонзил полукруглый стальной нож, посверкивающий в неярком голубоватом свете звездочек, в неровную мертвую поверхность могильного холмика.

В него вселился Бес. На короткое время, вот на эту ночь, он продал - или сдал в аренду - человеческую душу в обмен на кураж и выносливость, став богатырем-демоном, не чувствующим усталости, зомби - заколдованным созданием, кто жрет мертвых. Злость и неистовство бурлили в нем. Он поглощал их энергию из воздуха. Ими густо насыщен воздух над погостом. И - работал. Позволить себе остановиться - нет, он не мог. Он знал, прекрати он хоть на минуту, хоть на секунду - и сила, купленная им за неведомую цену, покинет его.

Врывшись в землю по колено, пока - не глубже, выбирая позицию поудобнее, он случайно задел локтем памятник - стандартный монумент из белой мраморной крошки в виде неправильной формы пирамиды, усеченной, покосившейся. И тогда - он обернулся. Он ударил по камню ногою. Знак, свидетельствующий, что о погребенном - помнят, с глухим стуком и взметнувшимся из-под него облаком пыли упал плашмя.

"А что, собственно, олицетворяет собою этот символ? Что означает? Только то, что под ним на глубине метра шестидесяти лежат чьи-то кости, обсыпанные сгнившей деревянной трухой, и безымянные, потому что имя - оно принадлежит живому, мыслящему, на него откликающемуся. А посмертный монумент - километровый столбик - лишь указатель дистанции. Одни кости, другие. Свои, чужие. Поклоняться куску цемента все равно, что поклоняться углу дома, который в своей жизни не раз огибал умерший человек", - подумал он.

А когда пыль чуточку развеялась, он увидел, что белеющую в ночи поверхность искусственного мрамора теперь пересекает русло реки - длинная черная трещина.

"К черту".

И он продолжал копать.

Наконец, он достиг деревянной поверхности. Притупившееся лезвие лопаты вошло в неё лишь на полсантиметра. Дерево - будто окаменело. Оно пребывало в сухой почве месяц и, конечно, было еще прочно, ни влага, ни древоеды еще не подточили его структуру и твердость.

Он ударил еще несколько раз, но полотно лопаты каждый раз входило неглубоко и лишь отколупывало щепки.

"Пожалуй, не получится. Разбить крышку таким образом - не получится. А как? - задумался он. - Попробую-ка содрать".

Еще несколько широких движений.

Он освободил небольшой участок пространства чуть ниже и сбоку от гроба, чтобы встать туда, развернувшись корпусом, и, выполнив этот маневр, то есть - сместившись в сторону и обеспечив себя неким оперативным простором, подцепил лопатой край гробовой крышки и, действуя черенком, как рычагом, на удивление, легко отбросил её в сторону. И гвоздодер, предусмотрительно прихваченный и лежавший у него в сумке, о котором он не вспомнил, ему не потребовался. Разве четыре неровно, небрежно вколоченных гвоздя - препятствие для необузданного порыва обезумевшего?

Свет луны и звезд проникал в разрытую могилу и, отраженный от полированных поверхностей частокола надгробий из гранита и мрамора, казался рассыпанным. А ночь оставалась темна.

Он опустил свою руку, пытаясь найти её - ту, которую желал всеми помыслами, но, пошарив в кромешной темноте, ощутил лишь, как его собственная кисть погрузилась в холодную и вязкую жидкость, и отдернул её. С отвращением? Нет. Просто убрал. Машинально протер ладонь о штанину и подумал поступить по-другому.

Опираясь обеими руками о край ямы, он мощным броском и без видимого напряжения выкинул свое тело наружу. Некий внутренний допинг-гормон, продуцируемый в нем неизвестной железой, удесятерял силу.

Он разогнулся и еще раз посмотрел на небо. Оно посерело. Луна из красноватой превратилась в бледно-желтую, и вокруг неё уже высвечивался голубоватый ореол. Скоро расцветет. Но время еще есть, подумал Михаил.

В сумке лежала веревка. Точнее, два отрезка прочного капронового шнура достаточной длины.

Взяв их, он снова прыгнул в яму, и дерево чуть скрипнуло, когда он пружинисто встал на него своими тяжелыми, покрытыми густым слоем рыжеватой земли башмаками. Нагнувшись, как он думал, к головному концу гроба (возможно, он и ошибался, потому что разобраться в темноте было сложно), он немного разгреб землю руками и завел оба шнура под гроб. Как он и предполагал, под его днищем оставалось свободное пространство. Гроб не успел осесть и утрамбовать под собою красноватую глинистую почву, удобренную распадом органических структур. Теперь - снова наверх. В руке - четыре конца шнура, а между ними, как в огромной люльке, гроб, в нем - тело. Упираясь ногами в рыхлую, неверную почву, стоя на краю могилы, напрягая мышцы спины, бедер и плеч, он потянул за шнур и только чудом удержал равновесие и не упал. Тяжело! Даже для его перевозбужденного состояния. Даже несмотря на то, что крышка гроба, составляющая, наверное, не менее пятой части общего веса, была отброшена в сторону.

- Тяжело, черт! - пробормотал он.

Что же делать? Он быстро нашелся. Все четыре конца, что он держал в своих руках, он перебросил - благо, их длина позволяла, через толстый сук корявого вяза, раскинувшего свою крону неподалеку, буквально в метрах двух от раскопанной могилы, чьи корни он только что безжалостно рубил, они торчали со стен ямы разрывами сухожилий в оторванных конечностях.

"Распределив вес через блок, поднять - не составит труда", - убедил он себя.

Четыре мощных рывка - субмарина всплыла.

Гроб - дека, раскидистое дерево - корпус, капроновые веревки - струны некоего гигантского инструмента. Не давая ослабиться напряжению, звенящему в них, не выпуская их из рук, он сделал три шага и, дойдя до могилы, над которой покачивалась эта огромная уродливая колыбель, готовая при первом неверном движении вновь "ухнуть" вниз и занять там свое уже привычное место, он второй рукой взялся за деревянный край и, теперь осторожно травя концы капроновых шнуров, потянул "деревянный саркофаг" на себя. Когда тот завис над землею - он сбросил напряжение в своих мышцах. Словно струны вдруг разорвались под мощным аккордом великана - гроб опустился на свеженарытый грунт. Все!

Осталось дождаться рассвета. Чтобы взглянуть, поцеловать, обнять и сказать ей все, что не успел.

Он нашел недопитую бутылку и, не отрываясь, прикончил.

Он не посмотрел на то, что покоилось внутри. Еще рано. Потом. Когда станет светло.

Он присел прямо на землю, а затем - лег навзничь и, взглянув последний раз на небо - серое, с угольками гаснувших звезд, кто-то все-таки тушит их перед уходом - тотчас заснул.

Он очнулся около девяти, пробыв в забытьи около четырех часов.

Давно рассвело. Небо, очистившееся за ночь от вчерашних туч, целый день грозившихся грозой, но так ею и не разошедшихся, сегодня ослепляло белизной, лишь едва тронутой голубоватым оттенком.

Во рту пересохло. Нестерпимо резало в глазах, запорошенных коричневой пылью, столбом стоявшей в ночном кошмарном сумбуре.

Ночной кошмар?

Он сел и, борясь с болью в глазах, перевел взгляд в сторону. Нет. Все происходило наяву. Ему предстала ужасающая картина. И он содрогнулся.

Рядом с ним, чуть наклонившись на бок, стоял раскрытый гроб, а в нем... Его не вырвало просто потому, что желудок его был пуст.

Личинки копошились там, где было посуше, на границе расплавившейся и превратившейся в тягучую зловонную жидкость ткани, что некогда было человеком, и подсохшей, но такой же разложившейся. Из глубины распада выступали контуры, по счастью, облаченные в ткань. То есть в то, что осталось от её похоронного костюма. Конечно, и материя была пропитана мертвечиной, но все же скрывала и нивелировала то жуткое разложение, в котором пребывало тело его возлюбленной. Мысленно он опять увидел её, Светлану, и вдруг - воспоминания стали блекнуть, стали терять свою выпуклость, что ли, и что-то еще, неуловимое, что-то личное в них. Мгновение, и темная поверхность - огромное беспросветное пятно, что расплывалось по его сомнамбулистическому подсознанию, поглощая все больше нейронов и клеток вещества коры его мозга, как нефтяное пятно, вырвавшееся из разлома металлического корпуса танкера, казавшегося несокрушимым и незыблемым на верфи, - сомкнулась. И вот, он не помнит её лица, силуэта, её аромата, не помнит своих чувств. Защита, существующая в человеческом сознании, оберегающая его "я" от умопомрачения, обрушила перед ним стальную стену. Он видит только серую ровную поверхность. А что за нею? Он - забыл.

Но реальность по-прежнему существует. Она - рядом!

Он посмотрел на ту, что лежала. Лицо с остатками неровной изъеденной земляными червями кожи сохраняло черты... Чьи? Кожа была коричневой и склизкой, будто облитая испражнениями, и покрывала лицо не полностью, а только скуловые кости, подбородок и лоб. Губы и глаза - отсутствовали. Страшная улыбка, обнажающая пожелтевшие потемневшие зубы, и без своего привычного обрамления - непропорционально большие, скорее принадлежавшие дикому зверю или сказочному злому чудовищу, а не любимой женщине, и пустые глазницы, заполненные землей и глиной, застали его врасплох. На мгновение, когда остатки его разума были поглощены чем-то другим - высшим и потусторонним, он решил, что умер сам, и вот сейчас, воспарив душою, разъединенной с телом, смотрит на себя... По коже побежали мурашки, нет, не обычные, что от холода или желания, а крупные, как тараканы и навозные жуки, или смердящие могильные черви: белые, мучные. Они ползли по ногам, животу, груди, шее, по всем его членам и органам, оставляя за собой отвратительный клейкий след, а он - смотрел.

Он закрыл веки. По счастью, на это ему хватило сил. А потом, повинуясь не воле, а инстинкту, пополз. Онемевшие конечности действовали плохо, как чужие. Он двигался, натыкаясь на кустарник, на металлические ограды и надгробные камни, расположенные по пути, на стволы поваленных деревьев, обдирая кору лбом или - наоборот - лоб, ладони, колени о кору, ветки, колючки. Медленно. Его мышцы перестали его слушаться и служить ему, разом состарившись. Он полз и полз. На четвереньках. С закрытыми глазами. В сторону. Прочь от увиденного. От места, выбранного им самим, для своего сошествия в ад.

Преодолев расстояние метров в сто, он упал. Секунду лежал на животе, а потом перекатился на бок и, подтянув колени к животу и, закрыв руками голову и лицо, забормотал: - Я больше не люблю тебя, я больше не люблю, я не люблю...

Голос его звучал членораздельно. Окажись кто-то рядом, разобрал бы.

- Не люблю, нет, - повторял он и повторял.

И, наконец, расплакался.

И с этого мига гниющая могильная плоть заменила в нем облик любимой, и справиться с этим - он уже не мог.


* * *


"Я - невидимка. Бегу, лечу, плыву, танцую. Незаметная, невидимая, неощутимая. Невесомая - легче воздуха. Я - ангел, посмертный продукт. И, разумеется, никаких белых одежд. Смешные белые балахоны и воробьиные крылышки на лопатках? Что за бред. Кем выдуман? Я - голая. От пальцев на стопах... Вся! Включая лохматый треугольник между ног и мою полновесную грудь с широкими темными пятнами ореол, с плотными, торчащими чуть вразнобой сосками, коричневато-багровыми, будто зрелые ягоды кизила. Нагая. Я - призрак. Я - душа. Я хожу среди них и смотрю им в лица. Брожу по городу, выхожу к реке...

В спокойных осенних сумерках, в отраженном свете невидимой за облаками луны, вода, как отполированный малахит. Я скольжу над нею, как Иисус, но не чувствую ни прохлады воды, ни её влажности. Я - бестелесна и бесчувственна. Я - размышляющий сгусток энергии, продукт разума в чистом виде, сбросивший бренную оболочку и вместе с этим - освободившийся. Я - вечный двигатель. Перенесусь, куда пожелаю. Потому что время и пространство - иллюзия, а срок, отмеренный человеческому телу, - краткий миг в сравнении с вселенским потоком света потухших светил.

И только иногда, когда становится невмоготу, бросаюсь им на шею - прильну своим обнаженным телом к живой плоти, обволоку её, будто хочу поглотить, унести с собою, и знаю, они - Михаил, Софья, Дмитрий чувствуют мое присутствие".


* * *


"Хочу увидеть Светлану", - эта мысль не давала Михаилу покоя со дня ее смерти. Нет, точнее, со дня похорон. Несколько недель.

Поначалу известие о её смерти он воспринял спокойно.

"Я знал, что так случится. Мы попрощались навсегда. В этой жизни - навсегда. К чему и сожаление, и горе? Сожалеть о неизбежном? Что может быть глупее? Надо просто жить. И мой собственный срок - определен. Но пока - надо жить. Пока! И я спокоен", - думал Михаил.

Спокоен, так ему про себя казалось.

Но уже на следующий день, то есть в тот день, когда деревянный ящик, приняв в себя её оболочку и получив, как корабль для своего первого и единственного плаванья имя "Гроб для Светланы", опустили в специально вырытую для него яму, некий постоянный док до тех пор, пока не истлеют его борта и трюмы, и вот когда он был уж небрежно укрыт первым слоем рыхлой земли - началось.

Четыре могильщика, одетые в запачканную камуфляжную форму, выглядевшие помятыми, но здоровыми и сильными, равнодушно и поспешно закапывали могилу. Земля, обладающая своеобразным красновато-ржавым оттенком, красивым, похожим на цветной ковер из опавших листьев, с глухим стуком падала на крышку гроба, обтянутую таким же красным атласом. Вокруг стояли березы и вязы. И он подумал, что кладбищенский пейзаж в красках нынешнего дня и в драпировке его настроения - настроения в высоком понимании состояния души - достоин кисти художника. И точно в эту минуту, отмеченную пафосной мыслью, как благородным орденом, необъяснимая тоска нахлынула на него и уже не отпустила. И с того дня он не мог ни есть, ни разговаривать, ни думать.

Он "припал" к последнему средству - к спасительной бутылке коньяку.

Но даже это чудодейственное лекарство не помогло ему собрать по крупицам его разрушенное, расщепленное до черно-антрацитовой постатомной пыли сознание. То ли привыкание, выработавшееся в нем во время его прошлого запоя, то ли, напротив, дикое возбуждение, но мозг, выходящий из-под контроля, уже не реагировал на обычные средства: опьянение - не наступало, а только противная надоедливая тошнота, и неясная тревога, и беспокойство. Беспокойство, тревога. Он словно попал в водоворот. Это время закружилось. Он оказался в центре воронки, и никак не выплыть ему на чистую воду. Пока не оформилась четкая мысль - я хочу её увидеть, хочу поцеловать. Я хочу её, потому что я все еще её люблю. Мысль показалась исполнимой. В ней не было, по сути, ничего сверхъестественного. Не было необходимости преодолевать огромные расстояния, обладать нечеловеческой силой или иными паранормальными способностями, не требовалось волшебства, и даже в деньгах - что, как ни банально и ни унизительно звучит, порой определяет исполнимость наших желаний, - не было нужды. Ничего подобного.

Ему стало легче! Каждую ночь он засыпал в уверенности, что вот, завтра... Да, завтра. Непременно, завтра! Свершится, наконец.

Однажды он взял да пошел в магазин.

Скрупулезно оценивая качество, он выбрал там лопату. Её металлическое полотно - новенькое, нержавеющее, блестело и отливало, как поверхность космического корабля. Она была столь изящна в своих простых очертаниях, что заслуживала право занимать место не в чулане, а на кухонных полках среди "цепторов" и "золингеров". Он - залюбовался. Потом он купил десять метров прочного капронового шнура из снаряжения альпинистов, способного выдержать груз в две тонны; нож для подводного плаванья: с одной стороны - отточенное лезвие, с другой - не менее острая пила; гвоздодер; фонарь. Зачем и почему он остановил свой выбор на этих предметах и понадобятся ли они ему, он не знал, но решил, что вот теперь - он готов. Экипирован! Ах, да еще бутылку коньяку. Все. Готов.

Весь день было пасмурно, но не холодно.

И этот тусклый безрадостный день усугубил его нарастающую депрессию.

И не было выхода - как из тюрьмы, как из корабельного трюма, как из подлестничного вокзального полумрака.


* * *


В два часа дня на кладбище прибыл наряд милиции - два молодых, уверенных в себе сержанта. Кладбищенские старатели, вызвавшие их и приведшие их на место - к оскверненной могиле, не остались там, а предпочли ретироваться и укрыться на время в покосившейся сторожке, где принялись за реставрацию венков, что подобрали еще вчера вечером.

Милиционеры подошли к Михаилу с разных боков.

- Эй, прокаженный, поднимайся, - сказал один из них и ткнул Михаила носком ботинка в правый бок.

Михаил лежал на спине. Он посмотрел вверх. Показалось, что он хочет что-то сказать. Но нет, он промолчал. Он перевернулся на живот, отжался на руках, послушный прозвучавшему приказу встать, и, не выпрямившись в полный рост, а как спринтер с низкого старта - побежал.

Убежать ему было не суждено. Он и сделал-то шагов десять. Синдром слабости ног, обусловленный нарушением кровообращения, - ведь нижняя полая вена у него была пересечена, слабости, когда ноги просто не держат - и все так, как предсказывал и описывал Родионов, - проявил себя. Он снова упал.

- Вставай, псих, тебе говорят.

Второй удар был сильнее. Третий, четвертый...

Они били его минут пять, пока оба немного не притомились.

- Все в порядке, - тот, который ударил первым, с высоты своего роста осмотрел лежащего перед ним человека, - жив.

Да, Михаил был жив.

Рот у него был разбит. Верхней губы как бы вообще не было - окровавленная губка. Зубы выступали из-под неё неровным рядом старых покоробленных четок. Нижняя губа отвисла, посинела - она выглядела, как ломтик баклажана под кетчупом.

- Да что ему будет? - ответил другой.

Кожа на лбу у него тоже была рассечена. В глубине раны виднелась белая кость. Оттуда же сочилась желтоватая слизистая жидкость. Она скапливалась на разбитой переносице, как на плотине посередине реки, а потом - растекалась в обе стороны, заполняя предназначенные для неё водоемы.

Он смотрел как через замутненную мембрану. Сквозь неё он наблюдал за небом. По нему плыли бледно-серые облака, не готовые сегодня к дождю. Вдруг между ними появился луч солнца и - стал падать. Он падал отвесно. Падал, падал, падал... Упал и разбился.

- Придется брать, - проворчал кто-то из сержантов. Преодолев отвращение, они подхватили потерявшего сознание Михаила под локти, без труда приподняли и поволокли.


## Глава 54. За воротами


По прошествии трех месяцев судьба Михаила определилась.

Все это время он находился не в следственном изоляторе, где провел всего-то семьдесят два часа, а в больнице.

Допросы, рьяно проводимые в первые дни ретивыми дознавателями, давно были отмены.

Вместо них - многочисленные многочасовые медицинские экспертизы, различные исследования, включающие разнообразные тесты, записи энцефалограмм в динамике и тайное наблюдение за ним в период его одиночества. И, в конце концов, он был признан невменяемым, то есть душевнобольным.

На вопрос о перспективах его выздоровления или, наоборот, развития болезни, заданный следователем, ведущим дело, и не внесенный в протокол, уважаемые члены медицинской комиссии, придерживаясь своих правил, хором ответили неопределенно и уклончиво: - Да пошли бы вы на... Не приставайте!


Настало время.

Из тюремной больницы Жмурина перевели в иную - в специальную. Психиатрическую.

Та больница располагалась за городом. И не больница, целый больничный городок, а, правильнее назвать, деревня была расположена в километрах ста пятидесяти к северу от Волгогорска в месте, достаточно живописном и экологически чистом: промышленное производство в районе отсутствовало по причине его удаленности от железнодорожной ветки. Словом, заповедник.

Его доставили на милицейском УАЗе в сопровождении конвоя.

Стиснутые грузом обстоятельств, как шпроты в банке, прижавшись друг к другу тесно, они втроем сидели сзади: конвоир - узкое сидение, обтянутое старым дерматином, потрескавшимся, протертым, Жмурин - заведенные за спину руки скованы на запястьях, вывернуты суставы плеч, не расправить, конвоир... Сидели и молчали.

Приехали!

В приемном покое с него сняли наручники. Это означало официальное освобождение из-под стражи.

Двое дюжих санитаров, оба на голову выше и килограммов на тридцать потяжелее своих коллег из милиции, подхватили его под мышки.

- Куда? - мрачно спросил один из них, обращаясь к фельдшерице.

Он - широкий, этот санитар. У него широкие плечи. Широкая, выпирающая из-под халата грудь, широкие запястья и ладони. У него широкое плоское лицо, которое можно было бы признать невыразительным, если бы не его неистребимая готовность применить насилие. Это желание явственно проступает в глазах, замутненных скукой и одновременно переполненных тупым бычьим упрямством.

Она - пожилая, обрюзгшая.

Лениво пролистав сопроводительные бумаги, заранее зная и свое решение, и то, что и как произойдет, она - промолчала.

- Куда? - повторил с нетерпением широкий человек, предвкушая маленькое, но развлечение - развлечение нового знакомства: ввести новенького в курс тутошних правил и порядков быстро и грубо, и позабавиться, оценив его "прибамбах".

- В пятый корпус, к острым, - наконец, вяло произнесла женщина.

И название пункта назначения ничего не сказало Михаилу.

Но только не им. Санитары синхронно кивнули: - Ладно, поняли.

Рывок, отдающий в затекшие плечи. Понесли. И тело его этим сильным людям кажется невесомым.

Уже в дверях, когда он попытался обернуться и встать на ноги, чтобы не висеть поникшей куклой, подчиняясь воле незваных кукловодов, а самому регулировать скорость своего перемещения, огромный и тяжелый молот-кулак ткнулся ему в живот: прямо в область свежего, не потерявшего еще своей красновато-пурпурной окраски шрама.

Растягивая брюшную стенку, разрывая апоневроз, волокна мышц, непрочно соединенных между собою десятком шелковых нитей, проникая все глубже и глубже, вектор силы этого чудовищного удара в своем конечном приложении достиг печени, причинив ей чудовищный вред: возникли сотни кровоизлияний в паренхиму, сотни крошечных гейзеров желчи из контуженных протоков взорвались единым залпом.

В зоне послеоперационного рубца образовалась грыжа.

Начало!

- Не рыпайся, выродок.

Худое тело непроизвольно сложилось пополам, выставив вверх локти - поломанные крылья. Они были тут же захвачены в жестокие кольца кистей-клешней, и Михаил, словно сам пожелал спрятать лицо от яркого солнечного света, резанувшего по глазам в тот момент, когда его вытащили на свежий воздух из темной "конуры", из полумрака, к которому привык: камера СИЗО, тюремная больница, УАЗ с крошечными черными окошечками, - поник.


Приемный покой расположен особняком. Рядом с ним только административный корпус. Для того чтобы попасть в здание, где обитают больные, надо пройти по тропинке метров двести. И тропинка приведет к обветшалому двухэтажному дому с трубой на крыше. Эта прямоугольная труба высотою метр, сложенная из красного кирпича, а сейчас, закопченная до угольной черноты, - опознавательный знак. Это отделение для хроников, проведших в больнице уже лет по пять. Оно и есть - номер пять. Таких еще два, одно из которых женское.

Еще есть отделение для "буйных" и вновь поступивших. Оно расположилось в новом, не так давно - лет двадцать назад - отстроенном здании. Среди персонала живет легенда, что будто бы старый корпус - одноэтажный, возведенный еще до революции дом - "буйные" расшатали и разрушили, и разнесли по кирпичикам в один несчастливый день, когда в больнице неожиданно закончился аминазин. В этом отделении работают самые сильные, опытные и безжалостные санитары.

Здание под номером один - это морг. Да, как и во всякой больнице, люди здесь умирают, и, значит, без него не обойтись. Морг - необходим.

На этот раз они его миновали.

Вот так, волоча за собой стопы, как оборванные корни, Михаил вошел в новую жизнь, чтобы испить её последнюю ядовитую порцию.


Облака ли накроют эту зону полустепей, накинув на всё молочно-серую тень, как огромное покрывало; осветит ли солнце, согрев холодную землю, добавив в неё объем, воссоздав рельеф на игре контрастов, обновив при этом новыми красками старые - в плесени и трещинах стены ветхих построек; луна ли в небесах - округлая, как дородное улыбающееся лицо; снегопад ли, убаюкивающий своей белой медлительностью, усмиряющей и бурное течение нездоровой крови в склерозированных артериях, и буйное воображение, искаженное фантастическими видениями; дождь ли - промозглый, липкий, кислотный, колючий, хмурый; ветер ли - ветрище, сдувающий листья и пробирающийся под тонкий хлопок пижам, как нетерпеливый жених к невесте под трусы, - как бы ни портилась погода, и как бы она ни торжествовала, какой бы сезон ни царствовал, какие бы очертания ни приобретал ландшафт, меняясь во времени, как и лица тех, кто, вопреки обстоятельствам, живет и живет, старясь, болея, - здесь всегда хорошо, потому что воздух здесь чист и прозрачен, а гладкая поверхность реки знает только лодку рыбака, идущую на веслах вдоль камыша, и осоки в блаженной тишине.

И на территории больницы - тоже тишина.

Персонал, обитающий по законам, будто каждый сам отбывает наказание, устал от шума. Шум - не поощряется. Шум, суета, суматоха - повод для наказания.

Но устал от звуков и Михаил. Он молчит. По привычке, установившейся в нем за последние месяцы. Он не бьется лбом о кирпичную стену, не катается в приступе истерики по заплеванному, давно не мытому полу, пропахшему и мочой, и въевшимся в старое трухлявое дерево калом, не брызжет слюной, не орет, не прикусывает, судорогой замкнув свои челюсти, свой же собственный язык. Нет, он спокоен. Пока. Сегодня. Он глухо мычит, временами обнажая пожелтевшие зубы, будто хочет укусить. Но, нет. Они просто болят, и ему хочется их потрогать, но руки его - заняты. Они - под многократными оборотами плотного серого брезента смирительной рубашки - обнимают его же собственное тело, сжимая его до неподвижности.


* * *


"Любите врагов ваших, благословляйте проклинающих вас..." (от Матфея. Гл. 5. 44).

Молодой человек, что лежал на соседней, по правую руку от Михаила койке, был худ и бледен, и его лицо, вследствие названных составляющих, казалось значительно старше. Он произнес эти слова и заплакал.

Михаил повернул голову.

Его плач, поначалу тихий, вдруг перешел в надрывный вой, похожий на волчий: протяжный, с высокими нотами, поставленным вокалом.

Проходивший мимо санитар занес было над ним руку, но потом передумал и, так и не ударив, достал шприц с уже насажанной иглой, надломил ампулу с аминазином (о чем гласила полустертая надпись синим штрихом на стекле), споро и умело всосал жидкость в шприц, уколол, не утруждая себя в этой секундной процедуре спусканием с пациента штанов и обнажением ягодиц, уколол через материю, и в его быстром отточенном движении чувствовались и безразличие, и пренебрежение, и профессионализм.

Через несколько минут блаженная улыбка дурака, не покидавшая пациента даже в то время, когда из глаз лились слезы, а из горла вырывался стон, исчезла. Он заснул. Книга в мягкой потрепанной обложке, одна из тех, что сердобольные старушки в тяжелых платках, появлявшиеся в больнице раза два в полугодие, подбрасывали в палаты, недовольно прошелестев тонкими серыми страницами, выскользнула из-под матраса и мягко упала на пол.

Во сне лицо Романа расправилось. Глупая ухмылка, превращающая его в придурка, исчезла. Он снова вернулся в свои двадцать два. Полные губы, приоткрытый рот, раздувающиеся внутренним напряжением ноздри.


## Глава 55. Эпикриз


"...не бойтесь их: ибо нет ничего сокровенного, что не открылось бы, и тайного, что не было бы узнано" (от Матфея. Гл. 10. 26.), - прочитал однажды Роман, прежде чем уснуть.

Во сне его лицо разительно изменилось и приобрело свои утраченные черты, Михаил его узнал. Он изменился, будто пережил долгую зиму, но это был он, несомненно, он - тот, кто однажды и навсегда увел у Михаила его дочь.

Он не ошибается.

Весь мир, окружающий Михаила: и больничные стены, и серая пустота за зарешеченным окном, и небо цвета немытого стекла, и люди: врачи, санитары, сумасшедшие - все тут же слилось для него в один кошмарный образ: расплавленная материя, лицо без глаз, губ, языка. Вероника? Светлана?

- Где она, где? - закричал Михаил враждебно, со злобой и ненавистью, обращаясь в пустое темное пространство, не зная сам, кому он адресует свое возмущение, свой протест, свой вызов, спящему ли на соседней койке умалишенному или Ему, стоящему выше. - Где?

Его безумный взгляд остановился. В следующую секунду неведомая сила... наверное, та, что дремала в нем еще с той самой ночи, подняла его, подбросила, он - взлетел, и уже с воздуха, как коршун, в неукротимом порыве обрушился на своего соседа.

Скомканная подушка, засаленная немытыми волосами, легла Роману на лицо и, придавленная сверху весом Михаила и силой его рук, плеч, спины, перекрыла ему доступ воздуха.

Роман не сопротивлялся. Он принимал изменение своего состояния как нечто естественное - нечто, не зависящее от его сознания, его желания, его воли. Так он привык за последние три года.

Он лишь сомкнул веки, сумрак, что воцарился под ними, стал сгущаться, превращаясь в угольную тьму. Внезапно, как праздничная петарда, вспыхнул яркий белый свет, словно откуда-то выкатилось солнце.

Он шагнул к нему навстречу.

И увидел...


Комната. Утренний свет мягкими прикосновениями щекочет шею.

Роман проснулся, когда шум журчащей воды прекратился. Видимо, вот это изменение звукового фона и разбудило его.

Вероники рядом не было.

Он встал.

Дверь в ванную была не заперта, и он вошел. Её силуэт мелькнул за полупрозрачной занавесью, и его зарождающаяся эрекция моментально приобрела объем.

Отведя пленку-шторку, он потянулся к ней рукой...

Она сушила волосы. После горячей ванны её обнаженное, распаренное тело было покрыто не капельками воды, а выступившим потом.

Она - прекрасна, подумал он, разглядывая её гладкую кожу, и, повинуясь магнетическому притяжению, потянулся рукой, чтобы коснуться этой чистой поверхности, покрытой липовым медом, этих набухших сосков, что как благородные виноградины под горько-сладким шоколадом...

- Ой, ой, - со смехом воскликнула Вероника.

Не испуганно, а, скорее, в шутку, она прикрыла обеими руками треугольник черных волос.

Фен, жужжащий тише мушки, выскользнул из мокрой ладони.

Воды было немного. Она едва покрывала дно чугунной емкости, покрытой пожелтевшей от времени эмалью, но и такого количества оказалось достаточно - молодое тело девушки забилось в конвульсиях и с глухим стуком-чмоканьем, как падает мягкое, упало. Сразу же, не поднимаясь над ним высоко, а лишь на несколько сантиметров выше, и тут же растекаясь по нему, будто укрывая легкой кружевной шалью, заклубились белые пушистые облака.

Он почувствовал запах и, принюхавшись, догадался, что горит мясо.

Потом он услышал легкое потрескивание, словно кто-то давил насекомых. Оно раздавалось от волос. Кожа. Она морщилась и чернела. Повело её полные груди. На его глазах они стали покрываться бороздками-трещинками, бегущими от сосков, а сами соски, обуглившись на кончиках, понемногу уплощались, выравнивались и, наконец, втянулись.

Приступ тошноты и боль в висках возникли внезапно, будто кто-то ударил его в солнечное сплетение, и он подумал, она сгорела. (Это было не так. Она умерла раньше. И легче. Как только электрический разряд пробежал по её телу, пронзив невидимой молнией каждый орган, остановилось сердце. Раньше, чем ее тело обуглилось и покрылось поджаристой коркой). Но он подумал: "Сгорела? Как же так? Разве человек может?"

Он стоял и не шевелился. В голове его происходили чудные вещи. Он вдруг поймал себя на мысли, что не верит в реальность происходящего.

"Нет, всё, что происходит, - происходит не с ним, - усмехнулся он, озаренный догадкой, конечно же, нет. - Да, я сплю. И это всё понарошку. Надо выйти на свежий воздух. Поскорее. И тогда я, возможно, сумею проснуться".

Он в последний раз посмотрел на неё.

Падая и в этот момент повинуясь только законам силы тяжести и инерции, Вероника неуправляемо стала скользить и перед тем как замереть окончательно, надсмехаясь над условностями, почти надменно, выбросила вверх обе ноги - разводя их, раскидывая...

- Ве-ро-ни-кккка, - он вышел из подъезда и побежал.


И снова кромешная тьма - кто-то, протянув откуда-то сверху руку, щелкнул выключателем.

Пыльная подушка все еще лежит на его лице, тесно прижатая. Она лезет в рот - так что не облизать пересохшие губы, в глаза - и не моргнуть, не смыть с конъюнктивы пыль и мусор, бьет в ноздри дурным запахом.

Он не дышит уже две минуты, и вот - с натугой ударив в последний раз, трепыхнувшись в сумке-перикарде вдогонку, перестает взывать о пощаде и надрываться сердце. Тишина.

Санитар Петруша, прозванный так за свой курносый нос, а курносый он был у него потому, что в свое время был безжалостно разбит в драке, среагировав на стук опрокинутой тумбочки и крик пациентов, слившийся в один из разрозненных и сумбурных, как на футболе, ставший от этого громче раз в десять, вперевалочку ввалился в палату и застал такую картину... Михаил, дрожавший каждым мускулом, каждой складкой и морщинкой, с вздутыми венами и пеной изо рта - она стекала по подбородку и по шее, вытянув свое лицо в прямую линию, вперив неистовый, безумный взгляд в бесконечность, что заканчивалась стеной этой палаты, лежал на своем соседе, чьи тощие ноги, казавшиеся почему-то в этот момент очень длинными, мелко подрагивали и сучили по краю постели, выбивая из неё облака пыли.

Петруша не стал торопиться. Управляя своим большим телом размеренно и аккуратно, он подошел к месту происшествия и схватил Михаила за волосы. Запустив в нерасчесанную немытую шевелюру всю кисть, широкую и плотную, как пуленепробиваемый жилет, Петруша сжал короткие толстые пальцы в кулак и одним рывком приподнял Михаила, а следующим движением, направленным в сторону, противоположную от себя, обрушил его лицо на металлическую грядушку кровати и - отпустил.

Обмякшее тело с глухим мешочным звуком опустилось на грязный пол.

- Посмотрим, - пробормотал Петруша и, не обращая более внимания на Михаила, лежавшего на полу тихо, бездыханно, скорее с любопытством, чем с тревогой, убрал подушку с лица Романа.

Серое лицо, словно запорошенное; лицо, составленное из углов; Роман не дышал.

Что делать дальше, Петруша не знал и потому - действовал интуитивно.

Подняв умершего пациента за плечи, он встряхнул его с такой силой...

Это "мероприятие" и спасло Романа. Опоздал бы Петруша на несколько секунд, не поступи он так совсем, и, вероятно, не завелось бы сердце, уже тронутое тленом, - умер бы Роман.

На счастье, произошло по-другому. Получив достаточное кинетическое ускорение, сердце ударилось о грудную стенку и от этого удара сократилось, выбросив первую порцию крови в русло, по аорте. А потом - еще раз сократилось, вроде по инерции. И вдруг поймало ритм - еще не ровный, не равносильный, но уже позволяющий жить. И вот - забилось привычно, двухтактно: тук-тук, тук-тук - как всегда. Отвалилась нижняя челюсть, язык, запавший в ротоглотку, вывалился наружу, освобождая путь воздуху. Первый вздох, как всхлип, второй... Роман воскрес!

- Жив? - спросил из-за спины Петруши Толян, поднявшийся на шум с первого этажа.

- Этот - жив, - безразлично ответил Петруша.

- А этого - ты уделал?

- Не знаю, посмотрим, - повторил Петруша с той же равнодушной интонацией.

- Не, и этот жив, - сказал он после того, как сначала склонился к лежащему у его ног человеку, чье тело, по сравнению с Петрушиным, выглядело ворохом грязного белья, тряпкой, а потом - разогнулся, пожимая плечами, удивляясь тому факту, что человек - жив. - Я его... это... головой... вот об это. Он - сумасшедший. Вот ему и нипочем. Умный - помер бы! Я - сильно, да.

- Верю, Петр, знаю, как ты умеешь, - с уважением отозвался Толян. - Шо делать будем?

- А шо? - переспросил Петруша.

- А вот шо! Молоденького оставим здесь. К утру, небось, очухается. И не вспомнит потом. А этого - к буйным. Ко мне, то бишь. На перевоспитание. Идет? Взяли?

- Взяли, - согласился Петруша.

Они подхватили и, разместив у себя под мышками, будто рулон бумаги, понесли невесомый груз.


Роман не забыл того, что с ним случилось вечером, более того, он вспомнил все. Все! То ли гипоксия - недостаток кислорода, а вернее, высокая концентрация углекислого газа в крови - оживила мертвые зоны его мозга? То ли само событие: эксцесс, взрыв, вспышка - внезапно пробило щит, оберегающий его мозг от перенапряжения, и пробудило в нем воспоминания? Неизвестно. Так или иначе, он - не легко, где-то - по крупицам, где-то - по капелькам, но припомнил, что же происходило с ним с того самого момента, как за ним и Вероникой закрылась первая дверь - дверь её дома: как умерла Вероника - нелепо, случайно; как негромко затворилась вторая дверь - разделив материю на живую и мертвую, а разум - разъединив с телом; как сбила его машина; и холодные глаза водителя, смотрящего на него через ветровое стекло, разделяющее их - победителя и поверженного; как он проснулся в реанимации. И все остальное! Все события и даты. Все свои сны. Он начал понимать то, что происходит с ним сейчас, и реальность, одарив сначала надеждой, тут же - сделала его жизнь невыносимой.

Вот теперь он стал задыхаться по-настоящему.


* * *


В отделении буйнопомешанных - царь и бог санитар. Доктора и сестры стараются бывать на этой опасной территории пореже - когда вынуждены, и никак без этого не обойтись. Опять же - всегда в сопровождении санитара, а то и двоих. А те - телохранители. От их реакции и силы, и безжалостности зависит врачебное здоровье, сестринское благополучие. Отвернется санитар Вася, сто двадцатикилограммовый бугай без выражения на плоском, но помятом, как лист оберточной бумаги, лице, проработавший в отделении неполных десять лет, справивший уже свое сорокалетие, и, как видно, наконец-то, нашедший свое призвание в этой жизни, - так вот, отвернется Василий, то ли случайно, а то ли нет и псих по прозвищу Объедки бросит в лицо доктора, склонившегося в тот момент, к примеру, над его соседом, объедки. Задумается Васек, и хроник, откликающийся на слово "жопа", вцепится зубами в костлявый зад медсестры Клавдии, которой, кстати, шестьдесят - она давно бабушка. А Жопе не помеха ни белый накрахмаленный халат, ни шерстяная ткань юбки, поистертая за двадцать лет носки, но по-прежнему греющая в холодном непротопленном помещении больничной процедурной, ни толстые теплые рейтузы с тугой резинкой на бедрах - серо-голубоватого, как неумытое небо, цвета. Синяк - останется! Непременно! Да еще какой: лиловый; набухший, будто к родам; саднящий - не присядешь. А ведь вместо объедков могут "случиться" испражнения, а попросту - дерьмо, а вместо зубов на мясе ягодиц - носок в рот да пенис в анус... Пока санитар отвернулся. В воспитательных целях! Чтобы не помыкали низшим медицинским персоналом, не задирали бы носы, не кичились бы своею образованностью перед Васей, Мишей, Толяном, Петрушей. Да, в отделении для буйных санитар есть его превосходительство: он рекомендует, назначает, позволяет. Этого - давайте упакуем в рубашку, да так - до полной неподвижности, чтобы ни помочиться, ни пукнуть, ни плюнуть; посмотрим-ка на него суток через трое. Вот этого - я успокою сам, мне - не трудно, напротив, для тренировки... А этому - инъекцию. Пусть спит и смотрит сны. Какие сны в том смертном сне приснятся? Голубые и розовые.

И Михаилу тоже снились сны. Снилось ему море: грязное, потому что - усыпанное пеплом, что развеяли над ним в течение веков. На его волнах покачивались тысячи мутных тел медуз - "дохлых мух" соленой воды; в прибое, во вспененной полосе не шире метра, бились о голыши пластмассовые бутылки и стаканчики, банки из-под пива, полиэтиленовые пакеты с объедками фруктов, остатки фекалий, что выносило к берегу у небольшого мыса - за его поворотом кусочек береговой дикари-отдыхающие превратили в общественный сортир. Сквозь толщу зеленоватой воды он видел хребты рыб. Рыбы плавали в одиночестве - мелькали серебристыми стрелами и исчезали в глубине или стаями. Их тела не отличались разнообразием: они были продолговато-вытянутые, как веретена, или тупорылые, как торпеды, и только скаты напоминали птиц. Михаил смотрел на море сверху. Он, как птица, носился над волнами. Его тень скользила по воде и покрывалась рябью, коробилась от ветра.

Со дня, как его перевели в это отделение, прошел месяц. Шрам на лбу был еще свеж, головная боль по-прежнему мучила, но раздражение придавало силы.

Снаружи палата запиралась на обычную задвижку. При желании её можно было выбить ударом ноги или сорвать, навалившись толпою, и, конечно, за время своего существования больница знала и мятежи, и побеги, но, следует признать, не частые, и по большей части не удачные - вырывавшиеся по оказии из палат больные неминуемо натыкались на дюжих санитаров. Те - безжалостные ребята, с удовольствием крушили жалкие нездоровые тела, отравленные успокоительными, ослабленные плохим питанием, (за что, в общем-то, и получали свою зарплату). Больные падали и уползали, как черви.

Михаил повел себя по-другому.

У него не было готового плана действий - продуманного до мелочей или хотя бы в общих чертах, пусть и не совершенного, с недостатками, рискованного, но полного - от начала и до конца. Никакого. Лишь неслышный голос, звучавший у него в голове, подсказывал ему, что делать. Направлял. Это тоже было безумие.


Дикий рев и утробный хохот, глухие удары головою по дверям, стенам, стоны смертельной тоски, пронзительные вопли боли - кого этим удивишь в отделении для буйных? Но когда из-за запертой двери палаты раздался ровный и спокойный голос, произнесший, казалось бы, обычные слова: "Анатолий Петрович, можно вас на минутку", Толян - не понял. То есть он, конечно, расслышал фразу, но значение её как-то сразу не схватил.

Толян обернулся, скорее, на звук, чем на слова и их смысл.

Он посмотрел в конец коридора. Пусто. Показалось? Хм.

Он сидел на "посту" - стол, к нему - два стула, что был расположен практически посередине отделения, и, борясь со скукой ночного дежурства, смотрел телевизор. Смотрел - лишь бы что-то. Ведь делать было больше нечего. Около девяти он проверил, все ли пациенты на месте. Разумеется, все. "А куда бы вы делись", - подумал он, впрочем, процедуру исполнил аккуратно. Она не обременяла. Легкие удары, тумаки, шлепки, толчки, пинки, раздаваемые им щедро и во все стороны: не успел занять свое место - я не виноват, веселили.

- Анатолий Петрович, помогите, пожалуйста, мне - плохо, - повторил тот же голос, он доносился из палаты, что была как раз ближайшей. И вслед - легкий шорох: тот, кто сказал, поскреб по дверному дереву.

Кому он принадлежал, голос? Напрягая ум, тормоша память, усталую, как выдохнувшаяся проститутка, которой все давно обрыдло, Толян перебирал больных в палате. Но спокойный, уравновешенный по интонации голос разумного человека - немного с хрипотцой и не молодой, и без единой ноты нетерпения - не подходил ни одному.

И, оставаясь неузнанным, голос попросил в третий раз: - Анатолий Петрович, я знаю, вы рядом. Вижу вашу тень в щель. Откройте, пожалуйста. Мне надо в туалет. Мне плохо. И успокаивая, добавил: - Здесь все спят.

Любопытство - не порок. Толян встал из-за стола.

По больничной инструкции двери палат разрешалось отпирать только в присутствии трех медработников: двух санитаров, сестры или врача, но, как и всякая иная инструкция, эта тоже не предусматривала и не описывала все непредвиденные, экстренные ситуации: а вдруг человек умирает, а вдруг... Толян объяснил бы мотивы своего поступка. Было бы кому.

Толян открыл дверь. Михаил стоял согнувшись, прижимая обе руки к животу и тихо-тихо, так, что было слышно только санитару, постанывал.

- Спасибо, Анатолий Петрович, - произнес он чуть громче и сделал робкий шаг вперед. - В туалет, можно?

- Можно.

Разрешение было проявлением того невероятного удивления, что овладело Толяном.

- Спасибо.

Пригнув свою голову, опустив плечи, припадая в коленях, держа полусогнутые в локтях руки на уровне пояса, Михаил вышел из темной палаты на свет.

"Чок", - щелкнула задвижка. Пространство планеты Земля, ограниченное четырьмя стенами, заполненное спертым, застоявшимся воздухом, предназначенное к обитанию в нем двенадцати мятежных душ, - замкнулось. "Чок", - Толян запер палату.

"Вырвался", - опережая случившееся, подумал Михаил.

- Пошли, - на этот раз грубее и недовольнее сказал Толян и взял Михаила за воротник.

Толян стоял удобно, расслабленно и ненастороженно. Он копошился в пропитанной потом материи больничной робы, подергивая за край...

Михаил подпрыгнул, пружинисто оттолкнувшись обеим ногами. И своей цели - достиг! Его затылок врезался в нижнюю челюсть противника, а кулак - в висок! В нем самом удар отозвался сдвоенной, строенной, учетверенной болью: будто в макушку вогнали кол, да врезали палкой по шее, да выломали в лучезапястном суставе кисть, да обожгли костяшки пальцев, приложив к ним раскаленную металлическую болванку. Но весь этот побочный вред, причиненный самому себе, не шел в сравнение с тем, что досталось санитару. Ведь умение держать удар, нанесенный точно, резко, сильно, то есть нокаутирующий удар - у всех одинаковое. Равное. Почти. Это качество не зависит от объема мышечной массы и размеров челюсти. Оно определяется способностью сосудов головного мозга реагировать на молниеносное изменение артериального давления и внутричерепного, их прочностью на разрыв, и теми, почти случайными факторами - куда пришелся удар, в какую область коры, подкорки, ствола мозга, где произошла контузия, как обширна её зона, на каком уровне наступил блок нервных связей.

Несмотря на свой вес, физическую мощь и привычку к драке, Толян был повержен. Он - упал. Грохнулся! Именно! Его падение сопровождалось грохотом, громом, не стуком. Он не взмахнул руками, не отшатнулся, а сразу, с того места, где стоял, опрокинулся навзничь. Он даже не успел распробовать тот знакомый для него, но, пожалуй, немного подзабытый за несколько последних спокойных лет солоноватый вкус - вкус крови из разбитых губ, как потерял сознание.

Михаил не остановился, и как только тело его врага приняло горизонтальное расположение, он подпрыгнул во второй раз. В этом не было нужды, но он не мог оценить верно... Он считал, что должен быть уверен! Он прыгнул лежащему на грудь. И хотя сознание у Толяна уже погасло, живая плоть ощутила тяжесть реального веса и, не выдержав его, отозвалась хрустом - два ребра по правой половине широкой груди, скрестив свои обломки, вспороли воздушную ткань легкого. Вот теперь - всё! И в то время, когда Михаил будет шарить в чужой одежде, обыскивая карманы в поисках ключей, рука врага не взовьется вверх удавом-констриктором, не схватит его за горло, не сожмет шею до пучеглазия, не разорвет гортань, не поломает позвонки.

Михаил держал связку ключей и, перебирая бирки, аккуратно нацепленные на каждый ключик, - выбирал.

Ага, ключ, отворяющий дверь в отделение, ага, ключ от входной двери в здание, ага. Теперь можно покинуть коридор - точно так же, как несколько минут назад он оставил камеру-палату, покинуть, чтобы не вернуться.

Одиннадцать тридцать.

- Эй, Толян, чего шумишь. А? Случилось чево? Открой-ка. Эй, слышишь?

Петруша! И обращался Петруша к тому, кто сейчас лежал на полу и не подавал иных признаков жизни, кроме едва различимого в редких всхлипах и неровном бульканье поверхностного дыхания.

- Эй, Толян, слышишь или нет? - вновь повторил он свой вопрос и громко постучал в дверь.

Что заставило его прийти в этот поздний час к напарнику, подняться с этажа на этаж? В его голосе не было волнения и беспокойства. Мысль о том, что происходит нечто непредвиденное, даже тенью не задела Петрушу. Легкое нетерпение - у каждого такое пред закрытой дверью, присутствовало в его интонации, но - не более.

В следующую секунду Михаил, хоть он и находился метрах в двадцати от входа, явственно услышал лязг металла по металлу. Петруша вставлял свой ключ в замочную скважину. С той стороны.


Еще один человек расслышал грохот падающего тела.

...Роман открыл глаза. Тихо. Но последнее впечатление неглубокого сна - не сна, чуткой тревожной дрёмы - осталось в подсознании.

"Что? Где? Какой-то шум. Откуда? С другого этажа? Нет? С улицы? Гроза? Гром? Нет, не похоже, что гром. Или крик. Нет, не крик", - перебирал Роман причины своего пробуждения.

Он встал и подошел к окну. За стеклом тьма мартовской ночи была черной, непроглядной. Лишь слабый отблеск желтоватого света, огибающего здание, - все освещенные окна больничного корпуса располагались с его противоположной стороны, то есть - со стороны больничных коридоров, позволял различать силуэты деревьев, уж несколько месяцев стоявших голыми - в изломах и углах, в перекрещении копий, стрел, ножей.

"Нет, на улице тихо, - подумал Роман. Но, вглядываясь в раскидистые ветви старого дуба, что рос прямо перед окном, он ощутил необъяснимую тревогу. Показалось ему, что среди окаменевших ветвей без листьев притаился зверь - ночной хищник, оборотень, жаждущий крови. - Бр-р, призраки окружают меня, - подумал он удрученно, - пойду-ка лягу".

Новый звук заставил его остановиться. Вдоль коридора раздались удаляющиеся шаги, а затем - хлопнула дверь. Петруша вышел из отделения, догадался Роман, определенно что-то случилось. Интересно, что?


Михаил стоял неподвижно, не загадывая, что сделает в следующий миг, если дверь откроется, и Петруша войдет. Он не рассчитывал время дальше происходящего мига - ведь это мгновение и было последним.

Повинуясь коду, что скрыт в бороздках и изгибах ключа, язычок плавно и почти бесшумно ушел вовнутрь замка - механизм работал отменно. Толчок. Дверь не открылась.

Михаил не удивился - эмоции, почти вытравленные в нем за последние несколько месяцев, не дали о себе знать и сейчас. Переведя взгляд чуть вверх, он увидел на двери задвижку - она находилась в положении "закрыто".

"Закрыто", - равнодушно подумал Михаил.

Не удивился и Петруша. Он-то, разумеется, знал о дополнительном запоре.

- Эй, Толян, открой, - требовательнее, чем раньше, произнес он в третий раз.

- Не-а, - отозвался Михаил.

Он произнес это междометие от своего собственного имени, не раздумывая, не притворяясь, не имитируя чужой голос. Но кто, кроме Толяна - здорового, сильного, опытного, сейчас там - за запертой дверью?

- У тебя все в порядке?

- Да.

- Открыть не хочешь?

- Не-а.

- Вот, значит, как! - с обидой в голосе произнес Петруша. - Небось у тебя выпить есть?

- Есть!

- Так я и думал. Зажимаешь! Ну, нажирайся в одиночку, гад, - в гневе воскликнул Петруша. - Я тебе еще припомню, гад!

Шаги...

Настало время отодвинуть задвижку.

Стараясь не шуметь, Михаил вышел на лестничную клетку, и озарение - отзвук врезавшихся в память снов, в последний раз посетило его. Он пошел вверх, вслед за Петрушей. Прорваться через входную дверь - не было и шанса, там - сигнализация. И он пошел наверх. Второй этаж. Снова звук шагов. Где? Не рядом. То Петруша вернулся на свой этаж и бродит там, кипя негодованием. Третий этаж. Четвертый. Чердак.

На связке ключей, похищенной у Толяна, есть ключ и от этого громоздкого ржавого замка.


Черная тень метнулась откуда-то сверху и упала на крону дерева, зацепилась за голые ветви, на несколько секунд задержалась, цепляясь всеми четырьмя конечностями, - и не поймешь: руками, ногами, и, не удержавшись, сорвалась вниз.

Роман все видел. Готическая сцена, напоминающая о средневековых замках и вампирах, парящих под их темными сводами. Но когда человек, коротко вскрикнув, упал, он превратился в... человека. Даже хуже. Стало ясно, это - один из пациентов.


Михаил лежал на земле, парализованный болью. Она взорвала его живот изнутри и сейчас не давала ему ни пошевелиться, ни вздохнуть. Эта боль возникла позже - после того, как он совершил, наверное, самый удачный в своей жизни прыжок: с крыши больницы - на дерево, что росло неподалеку, рискуя напороться на сухую ветвь, проткнуть руку, живот, пах, выколоть глаз. Ему - повезло. Пролетев метров пять, не меньше, он опустился на верхушку дерева, как в сплетенную корзину.

Все произошло потом. Получше ухватившись обеими руками за ствол, он стал подтягивать к нему свое сухое тело - обхватить его, прижаться к нему, к кряжистому, покрытому неровной жесткой корой, холодному, но спасительному, и - начать спуск.

Кто-то ударил под печень. Как тогда, в первый день. Туда же! Туда, где некогда была рана, а сейчас - неровный шрам.

Сначала он подумал, что-то в нем разорвалось, потом представил, как из него - из прохудившегося мешка, вываливаются внутренности: разрывая тонкие связки, что удерживали их внутри, выскальзывают почки, желудок, кишки и, цепляясь за веточки, ветви, ветвища, обряжают и укутывают этот мартовский дуб - как гирляндами новогоднюю елку. И потерял сознание.

Очнулся санитар. Он увидел распахнутую дверь и все понял. Почти не замечая боли, ощущая лишь, что не хватает воздуха, он поднялся на второй этаж - там дежурил его кореш Петруша, и забарабанил в дверь.

Петруша - злой, заспанный, опережая себя отборным матом, отворил дверь, но когда он увидел Толяна, кашляющего кровью.

- Побег! - воскликнул Петруша. - Побег!

Охваченный азартом охоты, предвкушением расправы, он позабыл и про прерванный сон, и про обиду, не имевшую, как оказалось, основания.

Петруша выбежал на улицу и сразу же увидел Михаила.

Роман припал к окну.

Медленно, не спеша, двигался Петруша.

С неимоверным трудом, превозмогая страшную боль, рвущую кишки, подбирающуюся к сердцу, Михаил поднялся на ноги... Только для того, чтобы тут же, получив сокрушительный удар кулаком, упасть.

Он будто поломался. Как сухая ветвь. Как карандаш. Прямо посередине своего невысокого тела. И вот этот крючок, что теперь составляла его фигура, - хотелось непременно выправить.

Огромный человек безразлично взирал на Михаила сверху и казался неподвижной горой.

Михаил так и не сумел сделать вздох.

Петруша снова ударил его, когда Михаил упал, - еще раз: тупым носом тяжелого ботинка в голову. Удар пришелся по виску.

Эмбол, что шесть месяцев назад закупорил двухмиллиметровый просвет кровеносного сосуда, с того времени раздобрел. Теперь в этой области головного мозга была настоящая опухоль. Она выделяла токсины и выдавливала из себя клетки. Под её воздействием изменились и стенки той артерии, что приютила колонию клеток. Они истончились, потеряли свою упругость, стали ломкими.

Массивное кровотечение под твердую мозговую оболочку привело к мозговой коме, и, проведя без сознания трое суток, Михаил, наконец-то, обрел успокоение - умер.


* * *


Холм был пологий, а дорога, что виднелась среди пушистой травы и вела к вершине, - удивительно ровной. Идти по ней было легко и даже весело. Ощущение простора переполняло. Тепло. Легкий ветерок и запах воды... Линия горизонта выступала из-за склона по обе его стороны и, изгибаясь, окружала его кольцом - казалось, он поднялся на такую высоту, откуда доступна пониманию кривизна всей планеты. На ней зубной пастой лежала медно-маслянистая полоса заката.

"Рассвет", - подумал Михаил.


* * *


Его похоронили на прибольничном кладбище. И здесь ему повезло в последний раз. Место уж было больно хорошее. Небольшая речка, от берега которой начинался больничный погост и тянулся метров на четыреста, была чистой, как бывают только равнинные реки с небыстрым течением в забытых уголках среднерусского Нечерноземья. В ней водилась рыба. Кусты ивы, склонившиеся к воде, своими смиренными силуэтами дополняли спокойный, умиротворенный пейзаж.

В изголовье могилы, по чистой случайности, никто и не сажал, выросла береза. Из года в год она будет расти и крепнуть, и тянуть свой стройный и удивительно белый, будто грязь не задерживается на нем вовсе, ствол вверх.

А запах полыни густо наполнял воздух каждую весну.


* * *


Роман не знал, кем был тот, кто отважился на побег, и что с ним стало; как закончилась для него ночь, разделенная надвое следом-бороздой на непрогретой еще, остывшей за долгие зимние месяцы земле, что оставило человеческое тело, когда Петруша, довольный собою, волочил его. Он не испытывал к нему - к безликому незнакомцу - сочувствия. Он был занят собою, но подумал: "Вот, значит, как можно; вот каким путем... Улететь! Что ж, подожду настоящей весны".

Через два месяца старый дуб вновь украсил себя пышной пушистой листвой.


## Глава 56. Пятак доводит "дело" до конца


По-свойски, не стучась, Сеня заглянул в кабинет и удивился - Бабенко не было.

Не успел он и слова произнести...

- В отпуске, - выпалила медсестра, устав от скучного одиночества и томительного безделья в пустом кабинете: прием пациентов ввиду временного отсутствия доктора был прекращен. - Недели на три. Приблизительно. А что вы хотите?

Она говорила с удовольствием и азартом, надеясь на диалог, но Сеня беседу не поддержал. Он молча кивнул - поблагодарил за информацию и, так и не войдя, закрыл дверь.

Отпуск в ноябре, начал размышлять Сеня, странно. И меня не предупредил. А, впрочем, что-то в этом есть: остаться дома, когда на улице дождь и слякоть, да, я понимаю.

Сеня шел по коридору, лавируя среди потока людей, состоящего из пациентов и тех, кто был облачен в белые халаты, они будто бы не замечали друг друга, врачебных кабинетов, перевязочных, процедурных, туалетных комнат, мимо регистратуры, около которой, как всегда, стояла очередь... Он чувствовал себя привычно и хорошо. Он был здесь не посторонним, родным. И покидать этот мир, своеобразный, непростой, ему не хотелось. Выйдя из здания поликлиники, он сделал лишь несколько шагов, вошел в дверь напротив и, как и планировал, попал в стационар.

Он оказался в просторном холле, легкой походкой пересек его и, не обращая внимания на лифт, стал подниматься по лестнице.

Сеня остановился на шестой ступеньке второго лестничного пролета. До площадки второго этажа оставалось еще столько же - шесть. Шесть шагов, семь мгновений. Продолжать подниматься - или?

На секунду замешкавшись, он достал носовой платок и высморкался, а потом, развернувшись, начал спускаться. Ощущение опасности, тревожившее его некоторое время назад, появилось снова.

"Береженого Бог бережет, - сказал он сам себе, а закрывая за собою дверь, подумал уже о другом: - Осень. Влажно. Приду домой - сразу же выпью теплого пивка, даже горячего. И с лимоном".

У него начиналась простуда.

Сеня, в общем-то, опоздал. Поворачивать домой надо было раньше.


* * *


Сергей Арнольдович Бабенко проводил время непраздно. Формально, он, конечно, числился в отпуске, но причина его отсутствия все-таки была иной. По иронии судьбы он лежал в той же палате, что и когда-то Пятак, оправляясь после удара, нанесенного ему неизвестным, даже - на той же койке.

Пятак и Максимыч "взяли" Бабенко по дороге от здания больницы к троллейбусной остановке.

Без лишних слов они запихнули его в машину, пригрозив: - А, ну-ка, сука, пикни, попробуй.

Через сорок они уже были на холостяцкой даче Максимыча.

Бабенко, конечно же, рассказал всё!

О, как же много он помнил! Он безошибочно называл фамилии пострадавших и их диагнозы, он легко воссоздавал обстоятельства угонов: когда, кто, куда и насколько отлучился. Даже в пелене каждодневного алкогольного тумана - под его покровом Сергей Арнольдович прятал совесть - каждый эпизод, осветившиcь в сознании факелом страха, оставил в его памяти черную метку - ожог на вытравленном поле его мозга. Он подробно описал и демона - Сеню. Вдаваясь в детали, отвечая на уточняющие вопросы...

- Смуглый?

- Нет.

- Высокий?

- Нет.

- Толстый?

- Нет.

Морща лоб, почесывая мясистый нос, он вспоминал. Рост, телосложение, цвет волос, цвет глаз, их разрез, оттенок кожи, скулы, рот, зубы, привычку двигаться, говорить, особые приметы. Он рассказывал, боязливо поеживаясь и ожидая удара.

- Он платил тебе? - спросил Пятак.

Бабенко вздрогнул и первый раз, пожалуй, попробовал увильнуть от прямого ответа: - Что вы имеете в виду? Деньги? Понимаете, он меня напугал.

- Платил? - злясь, повторил Пятак свой вопрос.

- Да.

- И сколько же? - это спросил Максимыч. Он стоял у окна и курил в форточку. Он думал, что на этом - всё. Всю полезную информацию они вроде уже "выкачали".

- Восемьсот сорок.

- Не понял. Сколько? - с недоумением переспросил Максимыч.

- Восемьсот сорок рублей, - запинаясь, повторил Бабенко.

- Ах, сорок, - процедил Пятак. И вот эта несуразная цена, это смешное число - неизвестный процент от неуточненной суммы и стала последней каплей.

(Холодная ярость вскипала - есть такой литературный штамп. Пусть у кого-то она и холодная, пусть кипит, не достигая точки кипения... Ярость Пятака была обжигающей).

Что произошло потом, Пятак так и не вспомнил. В момент, когда он очнулся, когда память и разум вновь вернулись к нему, он застал самого себя, стоящим посередине комнаты, над валяющимся у его ног Бабенко, а Максимыч висел у него на плечах и орал во весь голос ему в ухо одно и то же слово: - Стой, стой, стой!

Как, выбросив вперед правую, нанес он страшный удар - прямой в лицо и раскрошил тому нос, как Сергей Арнольдович Бабенко рухнул на пол, а Пятак прыгнул вперед - на расстоянии вытянутой руки и опустился всем своим стокилограммовым весом на левую кисть человека, лежащего ничком, который, на собственное счастье, был уже без сознания, как... Пятак так и не вспомнил. Максимыч рассказал.

Позже они привели Бабенко в чувство, заставили выпить бутылку водки, перевязали ему руку и вымыли лицо, и отвезли в город, и высадили у больницы.


* * *


Похудевший, осунувшийся, он выглядел по-другому. Узнаваемо, да, но все-таки не сразу. Когда лицом к лицу - тут уж, да! А так...

И этот факт был ему на руку.

Он "отделился" от стены и, чуть-чуть припадая на правую ногу, в ней он по-прежнему ощущал слабость, двинулся вслед...

Все происходящее вокруг - стало неважным. Значение имела только эта спина. Спина человека, который несколько минут назад заглянул в кабинет к доктору Бабенко, а потом, так и не дойдя до второго этажа, спустился вниз и вот сейчас беззаботно направлялся к выходу.

"Нет, теперь я тебя не потеряю", - повторял про себя Пятак. Несмотря на легкую хромоту, он шел быстро.


## Глава 57. По течению времен


Сережа Прототипов поднялся с измятой постели, медленно, желая прочувствовать сокращение каждого мышечного волокна, разогнулся в пояснице, отметил, что спина - побаливает, и закурил. Одеваться он не стал, а только протер простыней вспотевшую грудь, подмышки и пах.

Как долго это будет продолжаться, подумал он с отвращением, о, Боже, сколько? Неужели до смерти? До чьей? Моей, его?

А продолжалось это восемь лет.

С того самого дня и часа.

И вот давно нет той эрекции двадцатилетнего, когда все равно - чья рука сжимает член: мужская или женская; в чей рот он его опускает, чтобы щедро излить перебродившую от двухдневного воздержания, густую и маслянистую, как деревенская сметана, сперму.

"И как он сумел закабалить меня и превратить в то, чем я стал?"

Сережа, а давно не Сережа, а Сергей Алексеевич - директор популярного ресторана, богатый человек, владеющий недвижимостью, имеющий банковские счета и кредитную карточку, но, по-прежнему, беспрекословный раб, все чаще и чаще стал задумываться над своею жизнью - хотелось её изменить, но...

Длинных восемь лет тому назад он был напуган. Смертельно. Пожизненно. То убийство, совершенное среди белого дня, при свидетелях и очевидцах, и полная уверенность в безнаказанности поразили его своей повседневностью и стали причиной глубокого шока.

Человеческая жизнь, и моя в том числе, не стоит и рубля, убедил он себя однажды, так не все ли равно - как прожить её. C того дня он ненавидел себя, и все сильнее, сильнее.

Все-таки стоит ополоснуться; запах, подумал он, но тут же вспомнил, как поморщился Федор, когда, ударив его по ягодицам в последний раз, испустив вязкую струю, подтверждающую законченность и полноценность процедуры, наконец-то, "вышел" из него. Назло своему партнеру Сергей решил: "Наплевать, пусть - воняет, он - потерпит".

Из спальни он прошел в соседнюю комнату.

Федор был там. Он сидел в своем любимом кресле, развалившись, скрестив по привычке ноги, и смотрел на камин.

Разжег, не поленился; опять будет рассказывать про своего первобытного предка, догадался Прототипов и, плеснув в стакан на три четверти коньяку, уселся напротив.

Федор, такой же нагой, как и Сергей, задумчиво смотрел на огонь.

- Сережа, - кивнул он вошедшему. - Садись. Послушай.

Он и в самом деле приготовился рассказывать.

Обычно он рассказывал эту историю с удовольствием, со смаком, с наслаждением, живо, весело. Но в конце повествования его речь замедлялась, и самые внимательные собеседники - такие, однако, встречались не часто, замечали... Склонив голову набок, он озирает сидящих перед ним исподлобья, как-то странно поводит плечами, покачивает ими, будто стоит он в этот момент то ли на палубе корабля, то ли на ринге.

Стоило обратиться к нему или легко коснуться предплечья - он вновь превращался в светского, сыто-ленивого, ироничного и опасного.

И никто не догадывался, что в те мгновения Федор пребывал не на борту теплохода, и не на борту воздушного лайнера, и, вообще, не там, куда могли завести его воспоминания - в других странах и городах, а там, куда дорога доступна бестелесному духу: витающему, парящему. Только ему.


* * *


Сильные, мощные ноги уставали первыми. Мышцы бедер каменели и переставали напоминать влажную плотную древесину дуба - из неё Вождь выламывал лучшие, самые прочные, самые тяжелые дубины.

Это происходило с некоторых пор - с того времени, как он стал ходить на двух... На двух - из четырех. Оказалось, что это возможно! А в передних лапах, что теперь оставались свободными, он полюбил держать камень. Когда же это началось? Он не помнил, но именно с этого времени, как вес его тела стал распределяться непривычно, ноги стали уставать. Не умея искать причины, Вождь умел чувствовать.

Он брел по лесистой местности: безымянной, бескрайней, и не знал, что все это - его земля... часть планеты, что через много десятков тысяч лет нарекут благозвучно - Франция.

Он шел, волоча за собою тяжелый сук - свое оружие, и, кроме боли, ничего не ощущал. Куда? Кто знает. Цель, не выразимая в символах, доступных его разуму, мерцала впереди.

Он шел, не останавливался. Его жизнь угасала. Он давно дышал одним легким. Ребра, не выдержавшие мощного удара, были вмяты вовнутрь грудной клетки: они хрустели, задевая друг за друга обломками, а темная кровь постепенно заполняла правую плевральную полость, где, как старая тряпка, болтался кусочек красной ткани: рваной, разодранной.

Вождь умирал, не понимая, как и почему... Но это было неважно: ни для него, ни для тех, оставшихся там - на месте боя. Значение имело только одно, он - победитель. Слава победителю!

Где-то за ним, отстав на десять шагов и все еще боясь приблизиться, брела Она.

Вождь не знал или забыл, что самка, чьи едкие призывные испарения следовали за ним в продолжение его бесцельного перехода, то нагоняя его, то отставая, его родная сестра. Но если бы он мог сформулировать свою мысль, то сказал бы, что ему все равно. Потому что, несмотря ни на какие обстоятельства, ему была нужна именно эта самка: и сейчас, и вчера, и прошлой ночью, и ночью, предшествовавшей этой, и еще раньше - его память не распространялась далеко назад, а мысли не забегали вперед - всего-то на несколько дней, но он знал, будто жил с этим знанием всю свою короткую жизнь, - ему нужна только она!.. Единственная женщина. Ее Желание - он слышал своими ноздрями, а когда прикасался к её коже, покрытой рыжеватой шестью, и неуклюже проводил большой шершавой ладонью по её груди, у него саднило в позвоночнике, сжимался анус, а яркий, озаряющий свет вспыхивал за тяжелыми надбровными дугами.

Но вот - последний поход.

Он продирался через лес, оставляя на деревьях свои отметины - ломая ветки, обрывая кору. Эта равнина, окруженная высокими холмами, густо заросшими деревьями, - была его миром. Здесь он убивал больших и быстрых животных, вооруженных острыми клыками, цепкими когтями, крепкими рогами, обладающих скоростью, силой и тем же инстинктом выживания, что был в крови его сородичей. А он всегда был сильнее всех! А значит - это все-таки его земля, его небо, его самка. Он - хозяин! Перед смертью он постиг эту истину, которую уже доказал тогда, когда, несмотря на хруст и хрип в своей собственной груди, крушил, ломал, терзал, рвал. А окровавленный и поверженный враг бился в агонии.


Федор молчал. Он смотрел на Прототипова и не видел. В руке, вместо хрусталя, согретого жаром ладони, он сжимал занозистое дерево, в ноздри ему вливался кисловатый запах сырого мяса, обагренного кровью, а возбуждающий аромат родной женщины проникал до каждой поры.


"Я развел огонь и посмотрел на часы. Ролекс стоимостью в две тысячи долларов плотно облегал мое запястье и успокаивал сам по себе - своим присутствием, матовым блеском серого металла. Без пяти минут десять. Мое предчувствие зрело фурункулом. Его нельзя было вытравить, его нельзя было трогать - больно.

Они вошли, и я сразу же догадался - ход событий изменил ритм. Случилось то, что не удастся ни исправить, ни оправдать.

- Выполнили, босс. Как вы приказали, босс, - сказал Первый и протянул мне коричневый конверт.

Я знал, что в нем.

- Да, да, - проквакал Второй. - Уж если эти фотки его не проймут

И как школьный учитель о нерадивом ученике, покачал головою.

А я открыл конверт.

Рассматривая фотографии, я молчал. Долго. Но это было нормально. Естественно. Ничто не насторожило их сильнее, чем всегда. Слуги. Вещи. Инструменты. Чужие посланцы, охраняющие меня. А как же? Ведь я - не я, я - часть большего! Я - кирпич... нет, целый блок в "небоскребе", построенном сообща. Убери меня, вытащи меня - покосится... Без меня не обойтись - стало ясно, и появились они: безликие, похожие друг на друга и еще на сотню тысяч граждан. Люди без различий. Люди, лишенные внешности. Своей. Собственной. Отличительной. Самобытной. Неповторимой, как узоры на кончиках пальцев, как форма ушной раковины, как запах живого тела. Кто они - опытные, опасные, молчаливые? В чем заключались их знания и их умения? Я не знаю.

И не стоит преувеличивать. Это они стоят передо мною навытяжку - не я. Я даже не помню их имен.

Я просмотрел фотографии - четкие, по-своему выразительные, вложил их обратно в конверт и бросил конверт на стол.

- Спасибо. Справились, - мой голос не голос, лед. - Как прошло?

- Спокойно, Федор Владимирович... Будто ждала, - ответил мне Первый. Или Второй.

- Она так боялась, что мы будем бить её по лицу, - хмыкнул Второй. Или Первый.

- А вы били? - спросил я глухим из-под одеяла голосом.

И вопрос, и ответ уже ничего не меняли.

- Да, нет, Федор Владимирович. Зачем? Она оказалась послушной.

Кажется, это шутка. Они рассмеялись. Оба.

Десять ноль пять. Желание убить стало всепоглощающим. Конечно, я могу пригласить Аса. Он сделает эту "работу" лучше. Нет, не могу. Я все сделаю сам, решаю я.

А задача не из легких. Воспользоваться своим положением, тем эффектом неожиданности, что, без сомнения, сокрыт в моем примитивном плане? Ну да. И я убью Первого. Или Второго. Это - точно. Одного! А вот второго?

- Шлюха она.

- Блядь, - высказался Второй.

Произнесенные слова обреченно повисли между нами в ожидании чего-то, потом сорвались, упали, разбились.

Лицо мое окаменело. Превратилось в мраморную маску с пустыми глазницами. Посмертную.

- Выпьем.

- Да, босс.

- Спасибо, босс.

Какие пронзительные у них голоса - словно я наглотался кокаина.

Я повернулся вполуоборот, взял в руки бутылку, что стояла на камине, и плеснул в бокал.

Я не посмотрел в их сторону, я и без этого взгляда представлял, как они, хотя и без усердия, следят за моими жестами.

Я повернулся во второй раз - и наполнил второй бокал, и в третий - себе.

Я посмотрел на них.

Я улыбнулся им и подал бокалы.

Теперь я опять повернусь и налью сока. Им и себе.

Раз, два - вполуоборот. Наливаю, внимательно следя за струей, пролить - не хочу.

Шаг вперед, второй - впихиваю каждому по стакану сока, и они - не смеют отказаться.

Беру себе... Нет. Рано.

И у Первого, и у Второго заняты руки: в правой кисти - стеклянная полусфера; стекло тонкое, коричневая жидкость, заключенная внутри, легко нагревается человеческим жаром. В левой - массивный стакан чешского хрусталя. В нем - апельсиновый сок до края. Переполненные стаканы они держат их на уровне своих сердец.

Оранжевая жидкость, яркого, сочного цвета, как тот круг 10 см на 10 см, что пришит к робе смертника.

Теперь - себе.

Я повернулся и взял парабеллум.

Они поднесли бокалы к губам.

У меня дома они-таки теряли часть своей настороженности. Чувство опасности - не привычка, управляющая ими, а доминанта, определяющая их сознание, без которой они - уже не они, а совсем другие люди - если не притуплялось, то становилось как бы поменьше в размере, съеживалось.

Я выстрелил два раза подряд.

Первый выстрел, я был уверен, попал в цель. Трудно промахнуться с расстояния в четыре шага. Я рассчитывал, что если успею нажать на курок два раза - попаду.

Кровь вырвалась двумя мощными рывками и ударила на расстояние. Обильно. Вызывающе. Пятно на одежде стало расползаться. Его диаметр рос. Рос и рос. Кровь, коньяк и апельсиновый сок пропитали материю рубашки и уже мочили его брюки.

Время, разбитое на кадры. Я видел, как кувыркаясь и кружась вокруг своих осей, расплескивая жидкость, смешивая её, падают стеклянные сосуды и, волоча за собою размытый полупрозрачный след, меняют свою форму, превращаясь в змей.

А он стоял и не падал.

Да, первая пуля пробила сердце - как я и задумал, но он остался стоять как стоял. Не сойдя с места.

И только голова его медленно, будто согласно его воле, стала опускаться ему на грудь.

Второй не прыгнул на меня, нет. Он поступил по-другому - он исчез, и задела ли его пуля, предназначенная его сердцу, я не знал. Кажется, нет.

Эхо второго выстрела прозвучало втуне. Ах.

Три бокала упали на паркет и не разбились.

А Второй все еще держал в руке свой стакан с соком.

Тем временем я разгадал загадку его исчезновения. Подхватив своего мертвого подельщика, мой противник, сделал полшага назад и скрылся за ним: за человеком, только что ставшим трупом. Как ему удалось спрятаться за чужой спиной целиком, не выставив ни руку, ни ногу, ни плечо - я не понимал, но факт оставался фактом. Он словно уменьшился в росте, в объеме - превратился в карлика, гнома, эльфа, в лепрекона, живущего под землею.

Он держал мертвеца, прижимая его к себе, не давая тому упасть, и пил свой сок.

Стакан, брошенный прицельно, в тысячные доли секунды преодолел расстояние, разделяющее нас. Вот! Он воспользовался своим единственным оружием. (Праща, камень, Голиаф, Давид? Нет, ничего похожего. Стакан!)

Прохладные брызги оросили мое лицо. По губе ударил крошечный кусочек льда, и, возможно, мое ответное движение, выполненное рефлекторно, остановило его, а мне - спасло жизнь. Я нажал на курок.

Он снова не бросился на меня.

Пуля попала в мертвого. И с каждым расстрелянным патроном таяло мое преимущество.

Но теперь я понял, на что он рассчитывает. И как раз во-время.

Ты слушаешь, сестричка?

Он выбрал самую правильную тактику. Он не попытался скрыться в дверях, когда я выстрелил, рискуя получить свинец в спину, и не пытался достать меня сразу - точно бы нарвался на пулю. Он нырнул за чужую спину, используя мертвое тело как щит, прекрасно понимая, что пуля, выпущенная из малокалиберного оружия, не пробьет его, допуская однако, что я все-таки выстрелю. А мне и в самом деле хотелось давить на курок и давить: раз, второй, третий - лишний.

В следующую секунду он толкнул на меня труп.

У мертвеца тот же взгляд - мутный, без укоризны, в нем нет вопроса - за что, в нем не отражается боль; точно такой же взгляд и у мушкетера из моего сна-прошлого, и у Аркадия, и у них у всех. Ах, Аркадий Валерианович Попов, мой незабвенный шеф, мой первый и единственный наставник, ах! "Кофейку! Как ты умеешь, Федя!" А дома жена, двое детей, я знаю. Знал и тогда.

Его жена Соня была похожа на его мать. Такая же большая, теплая. Складка меж грудей - целая постель, в неё можно было улечься. Бедра, как трамплин, с них - скатиться. Большая царица, правящая кухней. И, казалось, ничто не может потревожить спокойные воды её рассудка, всколыхнуть океан её плоти. Но - нет. Именно Соня подзуживала Аркадия, толкала его в спину, колола в зад, ведь она, в отличие от его матери - ах, мой милой мальчик, такой слабый, нежный, думала по-другому. Соня считала Аркадия настоящим мужчиной и заставляла его быть безжалостным, удачливым, наглым, алчным, злым. И он не мог ей не уступить. А как хотелось послать все к черту - перестать карабкаться вверх, бросить учить языки и хлестать водку в нужных компаниях, хотелось не смеяться над плоскими шутками того, кто значился начальником, и заметить, наконец-то, похотливый взгляд, что бросал он в сторону его жены, и приструнить наглеца, хотелось, и - слишком грандиозное искушение - хотелось сесть в поезд с томиком Ремарка и поддаться своим одиноким мыслям.

И вот - финал: отдельный кабинет в ресторане; недокуренная сигарета, отложенная на краешек пепельницы - дымящийся кусочек бикфордова шнура; икра; полбутылки коньяку; скатерть; идеальный узел французского галстука - на него он лег подбородком; глаза; дети, еще не пришедшие из школы; Соня. Она умерла через год. Она потеряла сознание от голода, её потенциальному жениху не нравилась её фигура, и захлебнулась в ванне, наполненной до краев горячей водой.

Через год я купил ресторан "У Изольды" и, сохранив прежнее название, перестроил его, выбрав под свои личные апартаменты этот зал.

Мертвец шел на меня, но я опасался только живого, а тот уже летел.

Он прыгнул мне навстречу, выброшенный из катапульты - в этот момент он был просто снаряд, не человек.

Я успел заметить, у него - окровавлено плечо. Я все-таки достал его, обрадовался я.

Рука - не рука, лапа с острыми когтями - она вот-вот разорвет мое лицо, вырвет мои глаза.

Ему помешал его же бывший товарищ - тот падал слишком медленно. Первый. А Второй двигался слишком быстро. Он сначала оттолкнул мертвеца, а потом - в своем стремительном и неистовом полете нагнал его. Они - столкнулись. Едва. Просто коснулись друг друга - и кисть - его пальцы не сжаты в кулак, а полусогнуты, так что каждая фаланга - как металлический стержень, как зубило - пронеслась на несколько сантиметров, не достав до моей шеи. Буквально в нескольких сантиметрах - трех, четырех. Их-то ему и не хватило. А я не ощутил ни ветерка - так быстр и резок был его замах.

Я выстрелил и угодил ему в грудь.

И страшной силы удар обрушился об пол. Разбивая древесину, расщепляя её, сдирая её волокна, его кисть продолжала двигаться по полу - пока не остановилась, исчерпав весь резерв своего ускорения.

Я нагнулся и выпустил последнюю пулю.

Живешь или умираешь - третьего не бывает. То или другое - решаешь всегда сам. Они - умерли. Оба.

Стреляные гильзы подобрал Ас, подъехавший через час.

Он же, умело управляясь с топориком, что я держу в комнате, чтобы строгать сандаловые щепки, сделал то, о чем я его попросил. Затем он их увез. Куда? Какое мне дело".

- Кто же был изображен на тех карточках? - это спросила Зина.

Он знал, она знает ответ, и не ответил ей.

- Черно-белые фотографии? На всех - одна и та же женщина? Как ты это перенесла, Нина?

- Не я - она, Светлана. Это была не я. С той самой минуты, как он сказал мне, что я - не я.

- Что он сказал?

- Он назвал меня Светланой. Он приказал мне рассказать обо всем Александру: - Все передай ему, все опиши. А второй спросил меня: - Что, Светка, нравится? За волосы оторвав меня от земли, они шипели мне в ухо про то, как я - Светлана, буду облизывать их. Разве это я слушала их? Разве это я лежала под ними, совокупляясь против своей воли? Разве это я задыхалась, давясь собственной рвотой, глотая её и сперму? Другая. Щелкал затвор фотоаппарата, белый свет вспышки резал глаза, но закрывать их - они не разрешали. Они снимали и посмеивались. Все кончилось. Та женщина вернулась домой, встала под душ, почистила зубы, прополоскала рот. И появилась я. Я посмотрелась в зеркало... Знаешь, женщина, умывшись, смыв с себя помаду, краску, пудру - выглядит хуже, чем обычно; мужчина - лучше, а женщина - не так. Но не в тот раз.

- Ты догадалась, что их убили за тебя? Я приказал их кастрировать.

- Да, символично. Жалко, что после смерти.

- И все-таки? Ты догадалась?

Но Нина не ответила".

Голос, звучавший у Федора в голове, умолк. Наступила тишина. Она продолжалась недолго. Новый шум начал заполнять его разум - громкий и в то же время глухой стук через неравные промежутки времени. Комья сухой земли необыкновенно красного цвета, будто облитые киноварью, ударялись по гладкой лакированной поверхности крышки гроба. В тишине комнаты этот звук раздавался канонадой.

Федор встал. Осмотрелся - пусто, никого. Прототипов давно ушел. А он и не заметил? Давно? Потому что время вокруг сжалось в крошечный миг и разделить эту крупицу, раздвинуть её, словно веер или гармонь, чтобы жить, - ему сейчас не удавалось.


Эпилоги


Первый. Оправдание


24 сентября, вечер.

- Она?

-Нет, конечно, нет. Я сам.

- А почему? Она не сумела?

- Сумела. Она выстрелила. Но рассчитывать на дилетантов - себе дороже, и я подстраховался - я тоже выстрелил. Одновременно. Звук выстрелов слился. Она не поняла.

- Ах, все-таки она стреляла! Ты не дал ей начать. Ты поспешил.

- У меня не было выбора. Он мог выйти из поля обзора. И потом, она - стреляла. Да, конечно же, промазала. Но ведь это не имеет значения, правда? Ведь она стреляла!

- Да, не имеет. Ты прав. Она стреляла. Она в больнице?

- Да. Поместили в отдельную палату. Как обещали. Я был там сегодня, проверил.

- И она думает - это сделала она?

- Да.

- И не одна она думает так, а?

- Разумеется. "Марголин" с отпечатками остался на месте. Тем, кому это интересно, остается лишь разузнать - чьи же это пальчики.

- Контрольный выстрел?

-Да, я сделал из него: подошел, поднял и выстрелил. Чуть не забыл снова бросить, - добавил он с легкой кривой усмешкой, - я-то ведь свое оружие не оставляю никогда.

- В голову?

- Контрольный? Да, конечно.

- А первый?

- А первый - в грудь. Навылет.

- Значит, пуля одна?

- Да. Один ствол. Одна пуля. Кто будет искать вторую?

- Хорошо.

- Просто правильно. Спасибо.

- Никто не видел?

- Кого? Меня? Её?

- Тебя.

- Не знаю, да и какая разница? - он снова улыбнулся, одной половиной рта, и уголок его тонких губ в этот момент не поднялся вверх, а, наоборот, немного опустился, придав его лицу грустное выражение. - Какая, в сущности, разница? Видели, не видели. В любом случае не меня, а её, да?

- А-а, - протянул его собеседник. - Ты переоделся?

- Да.

- Ты в своем репертуаре! Артист!

В последнем слове прозвучала, скорее, ирония, чем восхищение, но тот, к кому это определение относилось, принял комплимент всерьез. Он смущенно кивнул и, откашлявшись, сказал: - Стараюсь.

- Вижу, что стараешься, ценю, - Федор сделал паузу, а затем произнес уже строже. - Но дело пока не закрыто. А закрыть его следует по всем правилам. Ты уж отследи, будь добр. Требуется зачистка - не стесняйся.

- Вероятно, потребуется. Там был кто-то еще. А сегодня около больницы я встретил "боксера". Помните?

- Да, конечно, его лучший друг. С такой странной фамилией - Мальчик, Школьник. Что-то в этом роде.

- Ученик.

- Вот именно! И что? Что же он там делал?

- Не знаю точно. Что-то искал. Собственно, я видел его там и раньше.

- Уверен? Хм. Неужели Терехов догадывался? Может быть, женщина его все-таки предупредила? Или Сиропов "прокололся"?

- Не знаю, но на всякий случай я его сегодня...

- Устранил?

- Да. То есть, нет. Устранил на некоторое время. Предупредил, - вот и сейчас, давая объяснения боссу, он подумал, что правильнее было бы убить. Но бывший боксер удивительным образом напоминал ему того молодого парня на шоссе. "Нельзя убивать одну душу два раза, даже случайно, - думал он, оправдываяcь перед собою за неподобающие сантименты. - И все-таки я сделал ошибку. Но вдруг мне простится та жизнь, невинная?"

Последняя мысль ему нравилась.

- Он понял твое предупреждение?

- Абсолютно точно.

- И хорошо. Любопытно было бы знать, конечно, что ему известно, но, раз ты уверен, что все в порядке, это как бы и не имеет значения, да? Ты, кажется, упомянул, что на "месте" был кто-то еще? Или я не правильно понял?

- Да, и тоже - женщина.

- Случайная свидетельница?

- Не думаю. Маловероятно. Я знаю номер машины.

- Действуй! Со мной согласовывать не надо - ничего лишнего я знать не хочу. Доверяю тебе. Но чтобы - все аккуратно! Несчастный случай, автодорожная авария, словом, естественная причина. Ясно? Я на тебя надеюсь.

Федор замолчал. Молчал и Ас. Стало слышно, как глухо потрескивают в камине дрова, как гудит пламя, подбрасывая вверх, над собою, пригоршни искр, как они дышат.

Наконец, Мансов заговорил снова. На этот раз - чтобы попрощаться: - Свободен. Можешь идти. До свидания, Семен.

- До свидания, Федор Владимирович, - почтительно попрощался Морковкин.

Он повернулся и неслышно вышел, осторожно затворив за собою дверь.

Дождь, ливший почти сутки, наконец-то, закончился.

Сеня Морковкин с удовольствием вздохнул полной грудью и, освежив легкие, посмотрел на часы, и заторопился. И пошел, быстро и легко, неся в себе свое холодное сердце.


Эпилог второй. Венчание


31 декабря, 2000.

Зина скосила глаза и посмотрела... Её руки заведены вверх. Левое запястье, на которое нанизан единственный на данный момент предмет её туалета - часы, рядом, и их фосфоресцирующие стрелки и значки цифр видны четко.

- Не опоздать бы, - подумала она.

- Я люблю тебя, - произнес Пятак с нежностью и мягко сжал её в своих по-медвежьи больших объятиях.

- Я всегда знала, что у тебя хорошо получится. Несмотря ни на что: на весь твой невозможный характер, пронизанный мужским себялюбием и твой эгоизм, - рассмеялась она и потянулась, и потянула за край покрывала, и стащила шелк с его могучих плеч.

- Что? Что получится?

- Сделать мне предложение. Продолжай, не останавливайся.

- Что? Говорить?

- Конечно, нет. Продолжай.

И они опять задвигались в своем особом танце, прерванном лишь на мгновение, - слаженно, синхронно, зная каждое последующее, выверенное до секунды па.

- Продолжай, продолжай... Ай! - у неё потянуло в животе. Чья-то твердая рука ухватила её матку, и - сначала сжала её, а потом - позволила ей расправиться. В следующий миг ощущение свободы и легкости поразило Зину, переполнило её и расцвело в ней умопомрачительным букетом, и пронеслось кометой, и осталось в ней - и стало неповторимым, и она закричала: - А-о-о...

"...О-остров! - подумала она. - Я? Я! Я - оторвавшийся некогда и ушедший под воду, теперь - всплывший вдали, под безоблачным небом, кусочек суши, незаселенный никем, и не возделанный, но - плодородный. Просто остров. Прекрасный сам по себе. Посередине великого океана, что зовется Вселенная. И я - его центр, и я - его сердце. Потому что центром бесконечности является всякий предмет в ней - овеществленный или призрачный, присутствующий постоянно, всегда, или же возникший спонтанно, внезапно. Каждый, кто мнит себя им!"

Её время - хрустальный фиолетовый шар - исчезло! Пропало. Рассыпалось. Аннигилировало без остатка.

- Продолжай, - прошептала она.

- Да, да, Зина. А-а, - застонал он сквозь стиснутые зубы, а его напряженные мышцы вздулись толстыми корнями.

Его время расслоилось на тысячи иголок и щепочек - они покалывали его под ногтями, щекотали под мышками, вонзались занозами в самые нежные и чувствительные места: под коленки, в пах, в анус и обжигали и кожу, и слизистые.

Он остановился и осторожно отжался на руках, вспомнив о своем весе, и сполз вниз - живот с его мягкими складками, мшистый пах, промежность - он зарылся в её бедрах. Острый, перемешанный запах ударил ему в лицо.

"Без пяти двенадцать, Новый год на носу, опаздываем", - подумала она опять и сказала: - Время говорить.

- Про что? - не поднимая головы, продолжая упиваться её телом, спросил он.

- Про кровь.

- Ах, про это. Я - догадался.

- Догадался? Когда?

- Сегодня утром. Завтра наступит Новый год. Не люблю оставлять незавершенных дел.

- Пар-кет? - произнесла Зина по слогам. - Звучит как фамилия, тебе не кажется?

- Вполне! Паркет, напившийся крови. А если серьезно - ведь он не поменял его, нет. И он не допускает мысли, что кто-нибудь посмеет взять пилу, вырезать кусок дерева из его ненаглядного пола и провести экспертизу: и, сделав спектральный анализ, сначала безоговорочно доказать - тут пролилась кровь, а потом, исследовав её микроскопические остатки на ДНК, подтвердить - это их убили здесь. Легко. Кровь на паркете - вот улика, вот наш козырь, - усмехнулся Пятак.

- Сан-дал, - произнесла Зина, смакуя так, словно она играла в слова, новое слово. - Сандал. У дерева теперь новый аромат. Их кровь стала его соком. Навсегда. Её не вытравить, не слить. Не опустошить те невидимые сосуды, по которым она медленно струится. Она живет теперь собственной жизнью и однажды погубит того, кто пролил её.

- Да черт с ним! Нам нет до него дела! И все наказаны: те смертью, он - жизнью.

- Ты прав, - кивнула Зина.

- Время говорить? - спросил он, отрывая себя, свои рот и язык от той розовой каемочки по краю бездны, что была одновременно и источником, что питала его силу, и тем костром, что пожирал её.

- Да, говори, теперь - говори, мой дорогой, - произнесла она вкрадчиво.

- Я люблю тебя.

- Люблю, - ответила она.

- Люблю, - повторил он.

И что-то загадочное послышалось в произнесенных признаниях. Такое, что напоминало о странных суевериях вымерших племен, что-то подобное таинственным заклинаниям, что выдумали шаманы неведомых родов, поклоняющиеся древним тотемам, значение которых давно стерлось из памяти.

- И я тебя люблю. Я буду охранять тебя. Я всегда буду рядом с тобою. Я не переживу, если что-то случится с тобою. Я всегда...

- Ты? Меня? - спросил он.

- Да. Я.

- Хорошо. Я согласен, - улыбнулся Пятак.

- Всегда.

- Всегда? Есть ли у всегда начало? - спросил он.

- А почему бы нет? Вот нет конца, а вот начало есть. Всегда - слышишь, Пятак, слышишь, как поет стремительное течение... И пусть оно унесет меня.

- Всего лишь миг, следующий за таким же быстротечным, исчезающим и уже канувшим в прошлое, а за ним еще один, и следующий, и последующий, и так много, много повторений, но всегда всегда - есть только короткий мимолетный миг. Вот он растаял. Не говори всегда.

- Хорошо, - легко согласилась Зина и рассмеялась.


Эпилог третий. Смерть


Апрель, 2001.

Беломраморная стелла, окруженная затейливой металлической оградой, покрытой зеленой трехсотлетней патиной, - это могила Нины. (Решетка вывезена из Парижа, с Монмартрского кладбища, с того самого, где покоится прах Саше и Люсьена Гитри, Франсуа Трюффо, Ампера, Дюма-младшего, отпрыска неповторимого и плодовитого Дюма-отца, Дега, любившего образ балерины сильнее, чем образ Богоматери, весельчака Оффенбаха, оригинала Берлиоза и двух его жен в придачу, прах любвеобильного Стендаля, строгих Братьев Гонкур и несерьезного Лабиша и других).

Федор вышел за ворота...

Минут через тридцать он оказался перед своим подъездом: дом N... по пр. К. Маркса. Здесь его "старая" квартира. Он живет здесь с детства, с мамой и сестрой. Нет, давно один. Он вошел в подъезд... В подъезде было довольно темно, но фигура человека, прижавшегося к стене, была хорошо различима.


Роман убежал сегодня. Как раз пробила полночь, когда он, стараясь и не пораниться, и не шуметь, осторожно слез с дерева. Хорошо светила луна. Слышался запах воды. Он пошел к реке...

Реку он переплыл и два часа шел вдоль неё, а вторую половину ночи - шел через лес. К пяти часам утра вышел на станцию - там останавливались поезда.

Он сумел пробраться в тепловоз, воспользовавшись благоприятным моментом, и не оценил, как ему повезло, - во время десятиминутной стоянки оба водителя, одетые в одинаковые синие куртки, напоминающие байковые больничные халаты, спустились на платформу, чтобы перекурить, и один из них, протирая глаза кулаком и лениво отмахиваясь от второго, в чем-то отчитывающего его, побрел к ближайшему киоску, торгующему пивом.

Четыре часа он просидел на корточках в небольшой нише за дверью в кабину. Весь путь дверь была приоткрыта. Она поскрипывала в такт движения состава, громко хлопала с глухим металлическим звуком, но так и не распахнулась.

В восемь часов утра он прибыл на Центральный железнодорожный вокзал Волгогорска. Он не спал уже сутки и не ел четырнадцать часов. Он не помнил ни одного адреса, ни одного имени... Он не помнил города. Три года, проведенные в наркотическом полузабытье, давали о себе знать. Что делать дальше - он тоже не знал.

Через час Роман раздобыл четыре пустые бутылки из-под пива. Он подсмотрел, как это делали трое людей, одетых в обноски, и - повторил. Это оказалось просто. Приметить пьющего, подойти к нему со спины, и первым, как только последняя порция живительной влаги будет поглощена, броситься за ней. В одной бутылке оставалось немного напитка, и он допил, и с чувством радостного удивления узнал знакомый некогда вкус. Там же, на перроне, он обменял всю тару на три рубля и купил себе маленькую буханку черного хлеба, но едва, прислонившись к вокзальной стене, он положил себе в рот последний кусочек, как подвергся нападению - три бомжа, именно за ними он следил, перенимая их опыт, признали в нем конкурента - они молча обступили Романа и одновременно стали наносить ему удары в живот.

Он вырвался и побежал. Куда? Все равно - он понял, в этом месте дольше задерживаться не стоит.

Он пересек привокзальную площадь и, дождавшись зеленого света, (еще одно воспоминание, что вернулось без всяких усилий), перешел проезжую часть улицы и повернул направо...

Роман шел, упрямо глядя прямо перед собою, хорошо представляя себе лишь одно - он идет навстречу новой незнакомой ему жизни. И не повернуть назад - поздно. Город, уродливый плод этого нового мира, засасывал в свои недра, как зыбучие пески. И лишь чахлый кустарник да худосочные цветочки вдоль каменных стен, вдоль неприступных бортов кирпичных линкоров, проплывающих по потокам застывшего гудрона, - по переулкам, улицам и проспектам, что сворачивали на площади, как в гавани, - напоминали о звездах, рассыпанных по небу зерном.

Около двух часов дня он вошел в подъезд дома...

Дверь, ведущая в подвал, оказалась заперта. Он опустился на каменный пол прямо перед нею и тут же заснул.

Он спал шесть часов и проснулся, разбуженный физиологической потребностью, с которой - не справиться...

Он встал.

В тесном закрытом пространстве, где он очутился, стало заметно темнее, и он догадался, что там, за дверью, что вела на улицу, наступил вечер.

Тихо.

Он прислушался. И в самом деле - тихо: ни звука шагов по ступеням, ни стука хлопающих дверей. Тишина.

Когда голубой свет ранних весенних сумерек четырехугольным зеркалом размером в человеческий рост упал на пыль и грязь бетонного пола, Роман инстинктивно прижался к стене. Инстинкт? Да, если не можешь поступить по-другому. Или не хочешь. Или поступаешь так, а не иначе, не задумываясь. И он знал, что ему надо сделать, - и не собирался этого делать. Страх, сковавший его члены, поборол инстинктивный порыв "убегать". Нет, не поборол. Он зажмурился, нагнул голову и бросился вперед...


Запах свежепролитой мочи ударил в ноздри, и Федор, словно наткнувшись на чужой кулак, остановился. Гнев еще не вырос в его груди и не нашел выхода в крике. Силуэт, возникший перед ним из полумрака, вдруг уменьшился вдвое. Федор догадался - человек согнулся пополам. Он что-то ищет? Что? Нет... В следующую секунду неизвестный сорвался с места, головою боднул Федора и, обдав его чудовищной вонью, присущей дикому зверю, стремительно промчался мимо и выбежал на улицу. Некто. Но Федору уже не было до него дела. Удар в грудь оказался достаточно сильным. Он отбросил Федора назад. Теряя равновесие, он сделал шаг в сторону, еще один, как-то неуклюже переступил. Подошвы ботинок заскользили по мокрому. Прежде чем он упал на пол, гармонь радиатора, висевшая на стене справа, коснулась его виска, оставив там свой отпечаток.

Еще раньше хлопнула дверь. Светлое пятно на полу исчезло, словно его стерли.

Снова наступила тишина.

Он лежал неподвижно, подложив под правую щеку ладонь, - как учила в детстве мать, и не дышал.

И вот... Капли крови стали падать с кончика его носа. Они ударялись о бетон и - раскалывались. Кап! Кап! Громко. Очень громко. Слишком.


Конец.


1 Исторический факт. Столь прозаическая трактовка находки была распространена среди специалистов-антропологов того времени, и не только французских, сам Рудольф Вихров в 1872 году объявил, что найденные останки принадлежат нашему современнику, страдавшему детским рахитом, а затем - старческой деформацией. Объяснение феномена отрицания очевидного - вот в чем вопрос. Возможно, и так считается, это реакция профессионалов-ученых на то, что выдающаяся находка была сделана дилетантом. Я думаю, это достаточно поверхностное, примитивное объяснение, бросающее некоторым образом тень на многих выдающихся ученых того времени. Нет никаких оснований подозревать их в столь большой мелочности. Мотивы их поведения, на мой взгляд, лежат в значительно более глубоких пластах человеческого сознания.

И только в 1901 открытие И. Фульрота было реабилитировано. Через двадцать четыре года после его смерти. (Автор).

1 О. Генри. "Последний лист".

1 Цитата из Ф. Незнанского. "Секретная сотрудница".

1 Больница экстренной медицинской помощи

1 Прежде чем больного "подают" в операционную и в тех случаях, когда операцию планируют выполнять под наркозом, в полость мочевого пузыря с понятной целью - с целью деривации мочи, устанавливается катетер. Вводят его, естественно, через уретру. Процедура малоприятная и порой у мужчин не выполнимая вовсе. Тогда предпринимается попытка повторить манипуляцию, но уже после того, как больной уснет. Для больного - легче.

1 И действительно, порой только присутствие лишнего слоя жира превращает рутинное вмешательство по поводу ординарной патологии в сложную многочасовую битву. С неясным исходом. .И потом, позже, когда операция завершена, - подразумеваю под этим не полный процесс выздоровления, а именно тот самый, конечный и непосредственный промежуток времени, минуты, а чаще часы пребывания пациента на столе, - ситуация та же: избыток липидов, накопленных по неосторожности, но в приятной беспечности ...и тогда послеоперационная рана заживает не лучшим образом, провоцируя своим состоянием различные осложнения, от пустячных - до смертельных. Как правило, в жировой ткани возникают очаги некроза. Она плавится, словно кусок сала на сковороде, начинает истекать мутной, опалесцирующей жидкостью, что так похожа на растительное масло, если его разогреть и разбавить... сначала водою, а потом - кровью, а потом - просто помоями, доводя оттенок до светло-коричневого.

"Ага, вот такой цвет свидетельствует... - думает хирург, внимательно разглядывая извлеченный из полости раны тупфер, - да и запах..."

Он подносит инструмент к носу, морщится и вздыхает. Свидетельствует? О чем же? О том, что рана нагноилась.

И вот она "сопливется" и "сопливется", изводя "перевязочную" сестру необходимостью перемен... перемен марлевых повязок, набухающих зловонной влагой за минуты; выводя из себя доктора, который не хочет да и не может уже смотреть на больного и встречаться с ним глазами. Он сто раз уже ответил на один и тот же бессмысленный вопрос: а когда заживет? Она истекает своим мерзким содержимым - и откуда что берется, - тревожа родственников больного, подозревающих, что им не говорят...

- Правду? Какую - всю? О чем вы?

- Нет, нет, скажите, что... метастазы? Да?

- Нет! О, как я от вас устал.

Родионов обо всем этом не думал - он просто знал. Это знание являлось составной частью его опыта, умения, интуиции. Рукам, работающим в ране, оно передавалось рефлекторно, без предварительного анализа визуального впечатления.


* Клетки печени.

1 Искажение восприятий, представлений, воспоминаний и мышления в целом под влиянием аффектов.

1 Заключается в том, что установление регулярного и достаточно высокого уровня половой активности приводит к улучшению всех частных сексологических проявлений: нормализуется продолжительность полового акта, усиливается эрекция и либидо.

1Собаки рылись в мусорных контейнерах в поисках мяса. В те дни, когда емкости с формалином, где хранятся в течение двух-трех недель удаленные во время операций органы, оказывались переполнены, - им, этим темным псам, среди рваной бумаги и обрывков полиэтилена, отбросов и кусков окровавленной марли попадались части ампутированных органов: молочной железы, матки, желудка. Иногда - части голени или даже бедра, которые вообще не помещались в те самые кастрюли, заполненные формалином. (Не гонять же машину в крематорий, что совсем на другом конце вытянутого вдоль берега Реки города-змеи, города-шнура, из-за одного-другого бедра, пораженного саркомой?)

1 БВК - белково-витаминный комбинат, что располагается в южной части города, сбрасывал свои отходы, и, прибитые дождем к земле, их испарения стелились вдоль течения реки и доносились до центра города, и даже - противоположного его конца.

1 Е. Каминский "Бегство от фараона".

1 В целом его представления были недалеки от истины. Петли кишечника и часть большого сальника в момент резкого напряжения брюшного пресса "вывалились" из брюшной полости и "застряли" в ране. Плотная рубцовая ткань - края разошедшегося апоневроза, сдавила их, не позволяя "вправиться" назад.


2