# Полет по направлению к Ничто.

Александр Александрович Кудряшов

Эссе о жизни Артура Шопенгауэра. Главы 39-41.

Как ни странно, стоило Артуру оказаться за пределами Веймара, как бушевавшая так долго в доме Иоганны семейная битва совершенно перестала его интересовать. Он потерпел в этой битве поражение, но не чувствовал себя проигравшим.Скорее, наоборот - он как будто разорвал связь с самыми темными и болезненными переживаниями своего прошлого, и теперь наслаждался неожиданно обретенным покоем.И с каждым днем в нем крепло ощущение, что весь накопленный им с детства опыт, все его наблюдения, размышления, приобретенные с редким усердием знания, все, что было им увидено, прочувствовано и обдумано,- все это, словно бы независимо от него самого, складывается в стройное всеобъемлющее учение, что теперь он готов на каждый мучивший его с отроческих лет вопрос дать ясный убедительный ответ, и что ответы эти смогут образовать единую, не содержащую прорех и противоречий систему.Местом, где все это должно было произойти, он избрал Дрезден:красота этого города, его знаменитые коллекции шедевров живописи и скульптуры,его известный всей Германии оперный театр, его литературные кружки и библиотеки - все это должно было поддерживать его дух в постоянном плодотворном напряжении, и при этом давать возможность развлекаться время оти времени самыми приятными для него, не приносящими пресыщения и утомления способами.В Дрездене посещал музеи, оперу, прогуливался в парках, охотно бывал в одном из литературных кружков, где вскоре приобрел немало поклонников : конечно, не своими немногочисленными стихотворениями - их он благоразумно предпочитал здесь никому не показывать, а убедительной и беспощадной критикой местных корифеев развлекательной литературы . Вести с Артуром дискуссию на равных удавалось немногим. У него всегда была наготове едкая насмешка, подходящая цитата из классиков или ставивший оппонента в тупик парадокс.Зрелище интеллектуального избиения какого-ниюудь плодовитого и популярного, но не слишком одаренного автора радовало и тех, кто от души презирал бульварную литературу, и тех, кто успеху этого автора втайне смертельно завидовал.Так что в более или менее восторженных почитателях у Артура в эту пору недостатка не было. Правда,все, что он к этому времени напечатал, никого из его дрезденских приятелей не заинтересовало.И все же по городу ходили слухи, что этот прямодушный, бескомпромиссный, чрезвычайно опасный для дутых авторитетов оригинал готовится произвести революцию в философии.Видимо, впечатление, которое Артур производил на здешнюю литературную братию, и вправду было очень сильным. Что касается посещения оперы, то Артур запомнился дрезденским меломанам своей манерой шумно выражать недовольство, если что-то в представлении было ему не по вкусу - совершенно не считаясь при этом с тем, что соседи мнения его не разделяли и были бы ему благодарны, если бы он им позволил слушать оперу без помех.

Но все это служило лишь внешней оболочкой его жизни. Подлинным ее содержанием были удивительные по своей интенсивности, без малого четыре года, не прерываясь ни на один день, продлившиеся философские исследования.

"Благодаря удачному стечению обстоятельств,-писал он впоследствии,- мой мозг находился в состоянии высочайшего напряжения. И на какой бы предмет ни падал мой взгляд - предмет этот рассказывал мне свое Откровение".

Итогом этой работы было учение, которое, как полагал Артур, принесет ему всемирную славу и останется в памяти даже самых отдаленных потомков.

40

Содержание учения Шопенгауэра в общих чертах выражено уже в самом названии его главного труда - "Мир как воля и представление".Если мы рассматриваем, чем мир является не сам по себе, а для нас, если мы делаем это последовательно и беспристрастно, то мы неизбежно, по мнению Шопенгауэра, приходим к выводу, что этот мир - лишь наше представление.Ни одно из его явлений не самодостаточно, каждое из них обусловлено всеми остальными, и все они вместе обусловлены субъектом познания.Такими, какими мы их воспринмаем, вещи существуют только в нащем сознании. Это - одна из древнейших истин, в полной мере осознанная и ясно высказанная уже безымянными создателями Упанишад.То, что кажется нам реальностью, на деле - лишь наброшенный на реальность покров иллюзии.Это мир, о котором нельзя сказать ни того, что он существует, ни того, что он не существует. Мир, подобный отблеску солнца на песке пустыни, который странник принимает за воду родника, мир,столь же призрачный, как сновидение.Таково же, полагает Шопенгауэр, мнение и Платона, и Канта, и Беркли, высказывшего эту истину с особенной последовательностью и смелостью. Убежден в справедливости этих воззрений и он сам.И явь, и сон - это страницы одной и той же книги, только читаемые по-разному: в первом случае - аккуратно и методично, следуя, как положено, от предисловия к финалу, во втором - небрежно ,перескакивая от одной главы к другой, и выхватывая взглядом лишь отдельные строчки.Во всем же остальном явь и сон однородны, и существуют только в нашем сознании.Таков мир "для нас". Но каков он сам по себе, независимо от сознания тех, кто его созерцает и познает?Кажется, что ответить на этот вопрос невозможно.Мы всегда будем видеть и познавать одни представления, то есть объекты, обусловленные субъектом познания, и только во взаимосвязи с ним существующие.Изменить это положение дел нельзя, так как нельзя из акта познания устранить самих себя, познающих.Но одна из частиц вселенной воспринимается нами не так, как все остальные - не только извне, но и изнутри. И частица эта - наше собственное тело.Здесь и больше нигде мы можем чуть приоткрыть завесу иллюзии и бросить взгляд по ту сторону мира как представления.Увиденное извне, наше тело - такой же объект среди объектов, как и любой другой. Но, воспринятое изнутри, оно представляет собой нечто совершенно иное: волю - то есть совокупность постоянно возникающих и исчезающих аффектов, эмоций, стремлений и побуждений.В этом пункте субъект и объект слиты почти воедино, грань между ними зыбка, а потому вещь в себе проявляется здесь для нас с наибрльшей ясностью и отчетливостью. Значит, именно опыт, почерпнутый из двоякого созерцания нашего тела, и должен служить ключом к истолкованию мира в целом.Чем все остальные объекты, от которых наше тело при взнляде извне существенно ничем не отличается - чем они могут быть изнутри, если не волей? Ничего иного, кроме воли и представления, никаких других элементов, из которых мы могли бы составить мозаику мира, в нашем сознании нет.И если мы согласны с тем, что мир есть не только наше представление, то нам не остается ничего другого, как признать, что мир есть и наша воля.


41

Воля, о которой говорит Шопенгауэр , едина, и не частично,а в полной мере проявлена всегда и во всем.Неорганическавя природа сама по себе, вне нашего восприятия - это та же самая воля, которую мы познаем и в самих себе.Отличается она только степенью и полнотой своего проявления.Так же, как первый проблеск утренней зари и ослепительное сияние полдня объединяются в понятии "свет", так и простейшие феномены природы вместе с совершеннейшими ее творениями могу т и должны объединяться в понятии "воля".Меняются только, все более усложняясь, проявления воли, сама же она остается неизменной везде и всегда.Но если ядром и сущностью жизни явялется воля, то жизнь .неизбежно должна быть исполнена горестей и страданий.Ведь воля так же не может перестать желать, как огонь не может замерзнуть, а вода - загореться.Быть и желать для воли - одно и то же.А значит, воля неизбежно должна , едва достигнув одной цели, сразу же устремляться к другой, и всякий раз убеждаться, что, сколько бы и каких бы целей она ни достигла, это приносит ей только мгновенное удовольствие, которому тот час на смену приходит разочарование. Как белка в колесе, она вечно мчится вперед, оставаясь всегда не месте, ни на шаг не приближаясь к цели , достижение которой могло бы принести ей подлинное удовлетворение и успокоение.Жажду ее нельзя утолить, поскольку воля и есть - жажда жизни как таковая.

К тому же страдание многократно увеличивается тем, что Шопенгауэр называет "принципом индивидуации".Воспринимая мир в пространстве и времени, живое существо видит изменчивое множество там, где на самом деле существует неизменное единство.Иллюзия множества порождает поистине безграничный, космических масштабов эгоизм.Бессознательно каждый индивидуум воспринимает себя абсолютным центром бытия, тождественным мировой воле - и в этом своем ощущении он прав. Но иллюзия множества не позволяет ему понять, что точно таким же абсолютным центром, тождественным той же самой воле, является и все сущее.В результате возникает то состояние мира, которое Гоббс назвал "войной всех против всех", и мировая воля уподобляется змее, в яростном ослеплении вознающей зубы в свое же тело.

Возможно ли страдание преодолеть? Временное избавление от него нам дарует подлинное искусство - искусство, творимое гениями. Гениальный художник способен на время освободить свое сознание от служения воле, и тогда ему открывается мир платоновских идей - мир непосредственной и самой совершенной объективации воли.Познание художника не рассудочно, а интуитивно, и в его творении, как в волшебном зеркале, отражается познанный им фрагмент сверхчувственного бытия.Состояния, в котором сознание превращается в безмятежное "око мира", обычный, не обладающий гениальным творческим даром человек может порой достигать и сам - созерцая, например, величественный прекрасный ландшафт , и словно бы растворяясь при этом полностью в своем созерцании. Но все это длится недолго:чудесный оазис исчезает, и человек оказывается в той же самой безграничной пустыне, в которой он скитался и прежде, и мучится той же самой неутолимой жаждой.

Путь к истинному освобождению лежит не в области эстетики, а в области этики, и путеводной звездрй человеку служит здесь сострадание.Каким-то непостижимым образом человеку дано подниматься на такую духовную высоту, что чужое страдание перестает для него быть чужим, он переживает его как свое собственное страдание.Покров иллюзии вдруг становится для него прозрачным, и человек в другом распознает самого себя.Он не столько понимает, сколько ощущает всем своим существом, что в другом страдает та же самая врля, которая страдает и в нем самом.Он осознает, что всякий раз, когда он следует импульсам воли и ищет все новых и новых способов утолить свою жажду жизни, он лишь увеличивает тем самым меру страдания в этом мире.И тогда с ним может случиться нечто поистине удивительное и необъяснимое:воля в нем может упразднить самое себя, его жажда жизни может угаснуть, он может раз и навсегда обрести светлый невозмутимый покой - и все это может произойти вопреки тому, что он и весь мир представляют собой только объективацию воли,лишь воплощение жажды жизни.

Это противоречие даже самые преданные ученики Шопенгауэра считали "ахиллесовой пятой" всей его системы. Но Шопенгауэр настаивал на том, что оно неизбежно и неустранимо: он, присягнув на верность кантовскому критицизму, в своем учении описывает только мир, данный нам в опыте - и только этот мир является двуединством воли и представления.Противоречие же это нельзя устранить, не вторгнувшись в область уже совершенно непознаваемого - в область того, что не может быть не только познано, но даже просто помыслено нами.Он же, Шопенгауэр, в отличие от таких баловней природы, как Шеллинг или Гегель, не обладает свеерхествественными способностями, не является сошедшим на грешную землю с философских небес божеством, и о том, что он не может даже помыслить, не в состоянии сказать ничего вразумительного.Единственное, что в его силах - это сослаться на опыт великих мистиков и святых.Сам же он, опытом этим не обладая, вынужден примириться с тем, что учение его завершается утверждением возможности невозможного.Выход из этого интеллектуального тупика ему неизвестен, и едва ли поиск этого выхода входит вообще в компетенцию философии.Здесь, по его мнению, философия достигает того предела, за которым для нее существует уже только Ничто, и высказывания о нем неизбежно будут ничем.