# Полет по направлению к Ничто.

Александр Александрович Кудряшов

Эссе о жизни Артура Шопенгауэра.Главы 48-50

Если бы Всевышний захотел выдумать философа, во всем противоположного Шопенгауэру, то ему не оставалось бы ничего иного, как заново выдумать Гегеля.Уже сам стиль их произведений различается как день и ночь. Если Шопенгауэр даже самые сложные мысли умеет сформулировать с удивительной ясностью и простотой, то странное косноязычие Гегеля, то и дело конструирующего каких-то словесных монстров, наводит порой , скорее , на мысль о серьезной умственной патологии, чем о необычайном философском даровании.При этом предположение Шопенгауэра, что Гегель сознательно облекал свои плоские мысли в максимально неудобоваримую форму, дабы создать впечатление непостижимой для заурядных умов глубины - предположение это явно неверно.Если бы Артур заглянул хоть раз на лекции Гегеля, то убедился бы, что и там он так же мучительно борется со своим родным языком, как и в своих произведениях.Взойдя на кафедру , он впадал в состояние какой-то странной рассеянности, постоянно перебирал свои записи, перечитывая их то так, то этак, сам, очевидно, не в силах сразу понять, что именно он пытался в них высказать.Буквально после каждого слова он делал довольно долгую паузу, словно раз за разом наталкивался на неожиданную преграду.Его фразы даже в том случае, если бы он обладал безупречным произношением, нуждались бы в трудоемкой и тщательной расщивровке.Он же вдобавок выговаривал их с очень сильным швабским акцентом, и "этвас" превращалось у него в "эппес", а "идеэ" в "юдэе", и студенты порой в течение всей лекции не могли догадаться, что за понятие он вообще обсуждает.Но при этом он не только не испытывал растерянности и смущения, но,наоборот, излучал невозмутимый покой, несокрушимую уверенность в своей неодолимой духовной силе.И порой, словно пробудившись от спячки, с внезапно загоревшимися глазами, вдруг начинал говорить вразумительно и красноречиво,нимало не затрудняясь в поиске нужных слов.Влияние его на умы современников было громадно.Отчасти это объяснялось тем, что прусское министерство просвещения, при посильном содействии самого Гегеля,возвысило его до роли государственного философа.Его знаменитое " все действительное разумно, все разумное действительно" восхитило министра своей смиренной мудростью и поразительной глубиной.Именно такое отношение к действительности , полагал министр, и следует в наше время всячески внушать не в меру подверженной безрассудным новациям молодежи.И, безусловно, правительству нравилось убеждение Гегеля, что Мировой дух, во всемирном историческом процессе медленно, но неудержимо продвигающийся к самопознанию, не нуждается в сомнительных услугах совершенствователей мира, опасных мечтателей и мятежных безумцев.Миллионы и миллионы скромных безвестных работников, сами не зная об этом, помогают Мировому духу в его неустанном труде, да и труд этот в общем и целом уже завершен. Венцом усилий Мирового духа в объективном мире стало прусское государство, а в мире субъективном - учение Гегеля. Так что тем более нет ни малейшей надобности в возмутителях общественного спокойствия , в ослепленных гордыней и наглостью невежественных бунтарях, возомнивших, что их наивные доморощенные идеи способны соперничать с воплощенными в государстве поисками, находками и завоеваниями тысяч и тысяч минувших поколений, опытом и озарениями лучших умов человечества.Именно в служении государству, достигшему совершенства прусской монархии, и заключается подлинный смысл жизни любого разумного индивидуума.Что говорить - прусский министр просвещения имел веские основания восхищаться такой философией. Но не только поддержка правительства превратила Гегеля в самодержавного властителя дум своих современников.Утомленные восстаниями и войнами, завершившимися в конце концов реставрацией прошлого, люди нуждались во всеобъемлющей и всепримиряющей философии, одобряющей с высоты абсолютного знания достигнутое в итоге пусть и довольно незавидное, но все -таки сносное положение дел.Эту потребность философия Гегеля удовлетворяла в полной мере, и чем выше был авторитет ее создателя, тем спокойней становилось на душе у изнуренного социальными и военными потрясениями обывателя.Революционный импульс, содержавшийся в самой этой философии, рожденный движимой противоречиями гегелевской диалектикой, не был еще опознан, и Гегель безраздельно царил на философском Олимпе, окруженный толпами пламенных почитателей.Поистине Шопенгауэр выбрал не самое удачное время для того, чтобы бросить ему отважный до безрассудства вызов.Уверенный в своем превосходстве, Артур настоял на том, чтобы лекции его проходили одновременно с лекциями Гегеля.Вероятно, он предполагал, что уже через пару-другую недель зал, в котором витийствует Гегель, полностью опустеет, и покинувшие шарлатана студенты будут с почтительным изумлением вслушиваться в речи истинного философа.Как и следовало ожидать, это заочное единоборство(о котором Гегель едва ли даже узнал) закончилось сокрушительным поражением Шопенгауэра.Ежедневно сотни студентов толпились на лекциях его прославденного соперника, а послушать безвестного новичка приходило от силы пять человек.В следующем семестре из-за нехватки слушателей лекции Шопенгауэра пришлось вообще отменить.И это повторялось раз за разом вплоть до тех пор, пока Артур, устав наконец от своих бесплодных усилий, не покинул берлинский университет.

49


Эти несколько месяцев, в течение которых Шопенгауэр день за днем посвящал в тайны своей философии крохотную горстку скучающих студентов, , а в соседней аудитории многолюдная толпа в благоговейной тишине внимала смутным и сбивчивым рассуждениям Гегеля,- безусловно , эти несколько месяцев были одними из самых мучительных в жизни Артура.Но с этой своей неудачей он еще мог бы примириться, если бы его книгу постигла менее незавидная участь.Увы, и с ней дело обстояло столь же печальным образом: даже в эти удивительные времена.когда послушать известных философов приходили такие солидные люди, как аптекари, биржевые маклеры, чиновники и коммерсанты, когда книги этих философов раскупались почти так же бойко, как чувствительные романы - произведение Артура все же осталось практически незамеченным. Единственная рецензия, в котором оно обсуждалось, лишь нанесла Артуру очередную тяжкую обиду Рецензенг не только не обнаружил в его книге никаких достойных внимания мыслей, но и безбожно переврал все цитаты - то ли просто по небрежности, то ли пытаясь намеренно выставить автора в максимально непривлекательном виде.И хотя Артур, не оставшись в долгу, написал разгромное опровержение, это ничего не меняло.Жрецы философии обошли его книгу равнодушным молчанием, и образованные любознательные дилетанты тоже не проявили к ней ни малейшего интереса.Для этого было немало достаточно веских причин.Уже сам стиль его книги , та прозрачная ясность, с которой он излагал свои мысли и которая побудила впоследствии Томаса Манна причислить его к литературным гениям - уже этот стиль у читателей, привыкших плутать вместе с Кантом в лабиринте немилосердно запутанных придаточных предложений, выискивать смысл в мучительных дедукциях Фихте и Шеллигна и биться над расшифровкой загадочных текстов Гегеля, должен был вызывать впечатление поверхностного и простоватого дилетантизма.( ведь подлинно великие мысли высказывались иначе). Впечатление это должно было сразу же подтверждаться и содержанием его книги.Автор, судя по первой же его фразе, даже не знал, что кантовский - а тем более берклианский - идеализм уже повсеместно причислен к философским реликтам, что никто из нынешних корифеев мысли о нем даже не вспоминает, и никого не тревожит больще непостижимая вещь в себе..Да и слыхал ли этот автор вообще о новейших завоеваниях философского разума? Он философствовал так, словно Шеллинг и даже Гегель не написали ни строчки.

Впечатление простодушного дилетантизма должно было только усиливаться полным равнодушием Шопенгауэра к необычайно модному в это время "историческому мышлению." В описывавемом им мире не было никакого прогресса, никакого развития, никакого движения к всепримиряющей цели: в нем менялись только костюиы и маски, а суть разыгрываемого спектакля оставалась одной и той же.Архаизм подобного мировоззрения должен был представляться современникам Гегеля поистине странным..Не улучшала дела и эстетическая теория, провозглашавшая искусство высшим средством познания. Это должно было казаться несвоевременной и неуместной данью уже отшумевшему и остепенившемуся романтизму.Сосбтвенные же идеи автора выглядели если не извращением, то каким-то мрачным чудачеством.Пессимизм, отрицание мира, низведение разума до положения безропотного раба темных влечений воли , самоупраздение этой воли как единственная достойная цель чкловеческой жизни,- все это образованный европейский читатель еще мог бы в эту пору принять в качестве экзотических грез погруженного в вечную дрему таинственного Востока, но не в качестве рационального объяснения мира.Ознакомившись с книгой , не содержавшей, казалось, практически ничего, кроме вышедших из моды полузабытых воззрений и сумрачных нелепых причуд, можно было только пожать плечами и посоветовать своим знакомым книги этой не покупать.Так, видимо, и поступили те несколько десятков читателей, которые ее все же тогда прочли.

50

Артур был в ту пору очень далек от того, чтобы смириться со своим поражением. Но он не мог не думать о нем почти постоянно, он должен был его себе объяснить - и объснить настолько лестным для себя и своей философии образом, чтобы хотя бы отчасти исцелить нанесенные его самолюбию раны.Конечно, первое, что ему пришло в голову - что он разделяет судьбу истинных гениев всех эпох, чьи идеи были всегда недоступны суетным заурядным умам.Но на кого он мог бы при этом сослаться? Много ли было в истории философии гениев, на которых их современники вообще бы не обратили никакого внимания,чьи творения ни пробудили бы ни восторга, ни негодовнания, ни любопытства, ни неприязни, чьи мысли не вызвали бы ни споров, ни даже злобных насмешек или хулы - просто остались бы незамеченными?Даже Спиноза, благосклонностью современников не избалованный, все же имел в достатке и преданных почитателей, и могущественных врагов.Видимо ,наихудший среди всех возможных миров умудрился стать еще хуже за последние десятилетия.И произошло это потому, что "фабричный товар природы", серая однородная масса ограниченных самодовольных филистеров из статиста истории превратилась в безымянного и безликого, но наделенного правом окончательного приговора, самовластного вершителя духовных судеб.Только ее суждения ныне ценятся по-настоящему.и никто уже не решается в полный голос ей возразить.И избранник, подовленный мощью массы, вынужден - порою втайне от самого себя - безропотно приспосабливаться к мнениям и запросам "заурядных двуногих".Ныне величие определяется не одобрением лучших из лучших, а восторженным блеяньем стада невежественных глупцов.Но что же его может заставить восторженно заблеять, если не угождение влечениям его воли, чьей высшей целью, конечно, является приятная сытость в желудке и безмятежная пустота в голове?Кто еще в этом мире желает познания ради познания, Истины ради нее самой, какой бы она ни была?Стоит ли удивляться, что философия, не льстящая подобострастно массе, не поддерживающая в ней стремления к благополучию и удовольствиям,побуждающая ее к отрицанию всех ее целей и самой ее сути - что она не находит отклика, что двуногие в боязливом молчании обходят ее стороной?

Достигнув таких высот духовного аристократизма, было бы логично уже навсегда отказаться от всякой надежды на признание и успех, покинуть, подобно Гераклиту, презираемую толпу и закончить жизнь в абсолютном безвыходном одиночестве.Но против этого в Артуре восставал здравый смысл и благоразумие всех его предприимчивых и рассудительных предков. И в нем укреплялась уверенность, что свет, исходящий от Истины, способен рассеять любую тьму, что окончательная победа подлинного познания над шарлатанством и заблуждением все-таки неизбежна.

"Я и мое произведение,- писал он в это время одному из своих знакомых,- сделаны из такого металла, который может выдержать любое испытание на прочность.Если меня не будут читать еще десять лет, то это для меня ничего не значит".

Десять лет? Тут Артур проявил в полной мере столь несвойственный ему, как правило, оптимизм. Испытание на прочность, которое готовила ему судьба, намного превзошло по своей суровости даже самые мрачные его ожидания.