# Полет по направлению к Ничто.

Александр Александрович Кудряшов

Эссе о жизни Артура Шопенгауэра.Главы 58 и 59

Таких тяжких душевных кризисов, как в эту первую зиму во Франкфурте, в жизни Шопенгауэра уже больше не было. Оседлость, после стольких лет бесцельных скитаний, пошла ему на пользу.То ли взяв себе за образец своего духовного учителя Канта, то ли в силу овладевшего им стремления к размеренности и постоянству,он подчинил свою жизнь определенному монотонному ритму, которому неукоснительно и педантично следовал при любых обстоятельствах.Он просыпался всегда в одно и то же время, умывался холодной водой и, усевшись за содержавшийся в идеальном порядке письменный стол, три часа работал.Не меньше, но и не больше, поскольку он полагал, что после трех часов сосредоточенных размышлений мозг чересчур устает, мысли утрачивают оригинальность,стиль становится блеклым, нечетким и вялым.В этот миг может порой возникнуть заманчивый мираж вдохновения, но обманутый его чарами мыслитель способен лишь настрочить что-нибукдь вроде темной и путаной гегелевской галиматьи.Так что следуюший час Шопенгауэр неизменно посвящал игре на флейте, отдыхая и наслаждаясь мелодиями своего музыкального кумира Россини.Он не считал себя искусным флейтистом и всегда всегда играл в одиночестве, но ,судя по сложности исполнявшихся им произведений, достиг в этом деле немалого мастерства.

Покончив с музицированем, Шопенгауэр отправлялся в самый дорогой и изысканный франкфуртский ресторан. Он обладал изумлявшим его сотрапезников аппетитом и нередко заказывал две порции кряду, предпочитая обычно телятину под сытным обильным соусом.Ел он сосредоточенно, молча, не глядя по сторонам.Однако, когда черед доходил до кофе с десертом, охотно и порою даже навязчиво вступал в разговоры с соседями.Эти случайные, ни к чему не обязывающие знакомства были ему особенно по душе( согласно его теории, человеческое общество представляло собой что-то вроде костра в зимнем лесу: тому, кто подходил к нему слишком близко, грозил серьезный ожог, но тот, кто чересчур от него удалялся, мог погибнуть от холода).Долгое время его постоянным собеседником за столом был музыковед Шнидер. Внимание на Шопенгауэра этот Шнидер, по его словам. обратил еще прежде, во время своего посещения научного музея: в одном из залов он заметил немолодого, элегантно, но несколько старомодно одетого господина, который бесцеремонно хватал руками, вертел так и сяк и тщательно ощупывал музейные экспонаты - хотя это было, конечно, строжайше запрещено.Шнидер осведомился вполголоса об этом необычном посетителе, и ему сообщили,что это сын знаменитой Иоганны Шопенгауэр.Позже Шопенгауэр подсел за его столик в ресторане,они познакомились, довольно долго, день за днем, вели весьма занимательные разговоры о музыке, политике ,литературе и философии,и при этом очень неплохо друг с другом ладили. Однако потом, по словам Шнидера, все явственней стали проявляться присущие Шопенгауэру недостаттки:самоуверенность, безграничное высокомерие, фантастически завышенная самооценка и презрение к человечеству, особенно к прекрасной его половине.Себя Шопенгауэр считал существом исключительным, и доказывал это порой довольно странными доводами. Например, однажды он заявил, что у него на четыре зуба больше, чем обычно бывает у людей.А в другой раз, объявив, что ни один человек не может выдержать его взгляда, вдруг уставился на Шнидера с такой комичной свирепостью, что тот только чудовищным усилием воли смог заставить себя не расхохотаться.Общение философа и музыковеда продолжалось до тех пор, пока между ними не произошла довольно странная ссора.Однажды Шопенгауэр дискутировал с Шнидером так увлеченно, что не заметил уже подошедшего к их столику с телячьим рагу на подносе официанта.Не решаясь прервать шумной, сопровождаемой резкими жестами речи философа, официант застыл в почтительном ожидании.Проголодавшийся Шнидер, видя, что Шопенгауэр и не собирается умолкать, сказал ему наконец:

-Возьмите же априори то, что я смогу потом взять апостериори.

Фраза эта прямо-таки ошеломила Шопенгауэра.Придя кое-как в себя, он стал возмущенно кричать , что Шнидер даже понятия не имеет, каким священным словам он придал столь низменный смысл, и что отныне он, Шопенгауэр, прекращает всякие отношения с таким наглым и беспардонным невеждой.Несколько дней они еще обедали за одним столом,не говоря при этом друг другу ни слова. Потом Шопенгауэр попросил кельнера подыскать ему другое место.С этих пор он проводил свое обеденное время в компании каких-то молодых весельчаков, для которых он стал желанным объектом разноообразных шуток и розыгрышей - впрочем, беззлобных.

Покончив с едой, Шопенгауэр шел в казино, где внимательно прочитывал две газеты: немецкую и английскую.Особенно его интересовала деятельность мятежников и реформаторов всех мастей, которых он объединял в одном понятии "канальи".Эти люди не вызывали в нем ничего, кроме ненависти и страха, и он ожидал от них только преступных глупостей и бессмысленных слепых разрушений : возможно, под впечатлением от последствий Французской революции, которые он в отрочестве, путешествуя по Европе, наблюдал собственными глазами.Его высказывания о "канальях" даже самых консервативных его собеседников удивляли своей неистовой непримиримой враждебностью.

Дочитав до конца газеты, Шопенгауэр отправлялся на длительную прогулку со своим единственным закадычным другом - белым королевским пуделем по имени Атма.Собак Шопенгауэр любил безгранично, и не раз говорил знакомым,что без этих искренних, добрых, умных и веселых существ жизнь в этом мире была бы невыносима.Прогулку свою Шлпенгауэр всегда совершал очень быстрым шагом, что-то постоянно бормоча себе под нос и не обращая никакого внимания на прохожих.Возвратившись домой, он, как правило, весь вечер проводил на диване за чтением книг.Если пудель в это время со скуки начинал что-нибудь грызть или пытался стащить украдкой со стола какой-нибудь понравившийся ему предмет, то Шопенгауэр возмущенно называл его человеком.И пудель, услышав это бранное, в устах его хозяина, слово, в смущении залезал под кровать.Примерно в десять часов Шопенгауэр укладывался в постель, и утром , отдохнувший и бодрый,вновь был готов приступить к своим философским исследованиям.


59

Со дня выхода в свет его главного философского труда миновало шестнадцать лет.Все эти годы Шопенгауэр усердно изучал ранообразные области естествознания, от физики и химии до физиологии и даже модного в ту пору "животного магнетизма".У него накопилась множество новых мыслей и сведений, подтверждавших, как он полагал, истинность его учения. Самое время было подумать о втором, дополненном и уточненном издании его книги.Он обратился с этим предложением к Брокгаузу.Но тот ответил, что даже тираж первого издания до сих пор еще не распродан, и значительная его часть уже превращена в макулатуру.К известию этому Шопенгауэр отнесся на удивление спокойно.Он уже в достаточной мере свыкся с мыслью, что для своих современников он так и останется, как он говорил, человеком с Луны.При этом он несокрушимо верил в долговечность своих творений, и полагал, что только он сам прикован к этой жалкой эпохе, почитающей бесталанных кумиров - творения же его доживут до более достойных времен.Но для того, чтобы его труды завоевали себе место в грядущем, их следовало издать в настояшем. Все добытые им из новейших научных теорий доказательства его философских идей Шопенгауэр решил объединить в отдельную книгу ,- это давало ему возможность обратиться к другому, менее скептически , чем Брокгауз, относящемуся к его творчеству издателю.Такой издатель нашелся во Франкфурте довольно быстро, - но, впрочем, и он осмотрительно потребовал от Шопенгауэра взять на себя все типографские расходы и отказаться от гонорара.Шопенгауэр на это. конечно, сразу же согласился, в который уже раз возблагодарив судьбу за наследство, доставшееся ему от его добросовестного предприимчивого отца.

"О воле в природе" - так называлась книги.В предисловии к ней Шопенгауэр утверждал, что учение его не только не противоречит научным знаниям - как становится с каждым годом все очевидней, оно является как бы естественным и необходимым продолжением и завершением всей совокупности точных наук.

"Таким образом ,- писал он,-выясняется, что только моя метафизика действительно имеет общий пограничный пункт с физическими науками, пункт, к которому эти науки приходят сами, с помощью их собственных средств, то есть действительно соединяются и согласуются с нею: не в силу того, что естествознание втискивают в прокрустово ложе определенной, известной заранее метафизики,и не потому, что метафизика уже заведомо втайне абстрагирована от естествознания, и теперь, по примеру Шеллинга, априори находит то, что она прежде выучила апостериори.-нет, сами собой, а не назначив друг другу заранее здесь свидания, моя метафизика и естественные науки встречаются в этом пункте.А потому моя система не парит, как все прежние, высоко над любой реальностью и опытом, а нисходит на твердую почву действительности,где дело ее продолжают физические науки".

Уже на уровне неорганической материи физика, следуя закону достаточного основания и продвигаясь все дальше и дальше к первым причинам, наталкивается в конце своего пути на некий "икс", на нечто неведомое и познанию ее средствами недоступное - это нечто она обозначает туманным понятием "силы природы".Но что это такое, в чем их сущность, что представляют они собой изнутри, каково содержание этого "икс"? Об этом физика не говорит ничего.Правда, на этом уровне кажется, что тень от этого неизвестного затемняет только малую часть пространства, освещенного достоверным познанием.Однако уже при переходе к изучению мира растений тьма, исходящая от этого "икс", начинает все больше сгущаться.Тысячи экспериментов показывают, что растения способны хоть и к простейшим, но , несомненно, целесообразным действиям. Возникает вопрос - каким образом это возможно, если растение, не обладая сознанием, не может руководствоваться наглядными представлениями, не в состоянии действовать по осознанным им мотивам?Никакого , хоть сколько-нибудь убедительного ответа наука на этот вопрос не дает.Вновь натолкнувшись на тот же самый "икс", она о его содержании вновь, по сути,не говорит ни слова.Поднявшись еще на одну ступень, рассматривая мир животных, мы уже видим буквально повсюду проявления этого неизвестного - оно воплощается в уже самом строении тел животных , в удивительном совершенстве их органов, в поразительной гармонии между целями, к которым стремится их воля, и средствами, предоставленными в их распоряжение природой.И еще чаще, чем в мире растений, встречаем мы здесь примеры целесообразного, порой исключительно сложного, но полностью бессознательного поведения.Здесь тот же самый "икс" именуется инстинктом, и сущность его становится уже совершенно непостижимой.И только на следующей ступени бытия,при изучении человека, ставшая уже непроницаемой тьма, исходящая от этого неизвестного, вдруг освещается ослепительным светом познания, .Но лишь в том случае, если мы, перейдя в этом пункте границу между естествознанием и метафизикой, решаемся сделать шаг, которого прежде не делал никто,- соединить познание внешнее, познание объектов, с познанием внутренним, познанем самих себя . Здесь нам открывается содержание этого "икс", поскольку мы в этом пункте сами являемся им.Тогда нам становится ясно, что на всех ступенях бытия действует одна и та же сила, для которой побуждение и деяние, стремление и его воплощение - это одно и то же., и мы наконец получаем ответ на все те вопросы, которые нам прежде казались неразрешимыми.

" Мы познавем тождество, вопреки всем акцидентальным различиям, сил природы и явлений жизни с волей в нас самих, тождество причинности во всех ее образах на различных ступенях бытия , во всех принимаемых ею формах - в качестве механической, химической, физической причины, в качестве раздражения, в качестве наглядного и в качестве абстрактного, мыслимого мотива.Мы познаем это как одно и то же.С той же необходимостью, с какой тело при столкновении с другим телом теряет столько же движения, сколько передает,- с той же необходимостью мысль, победившая в борьбе с другою мыслью, в качестве сильнейшего мотива приводит в движение человека".

Сокрушительна сила прорвавшей плотину воды или неистовая мощь разъяренной толпы людей, упорный порыв растения к свету или неодолимое стремление новорожденных морских черепах к морю, о котором они не имеют ни малейшего представления,- все это проявления единой воли, одной и той же везде и во всем.