# Полет по направлению к Ничто. . Главы 62-65

Александр Александрович Кудряшов

Эссе о жизни Артура Шопенгауэра

Ленин несколько десятилетий спустя, ознакомившись с учением Шопенгауэра, возмущенно назовет его "апологией капитализма". Суждение это, несмотря на свою однобокость, все же имеет в устах профессионального борца с капитализмом определенный смысл: менее всего это учение способно побудить к социальным преобразованиям, к радикальным реформам, к поиску наилучшего общественного устройства. Абсолютно к подобным вещам равнодушное, оно неявно провозглашает их делом пустым и бессмысленным, напрасной и глупой попыткой изменить неизменяемое - точней, изменить лишь видимость, не меняя сути. Дверь, ведущая к освобождению, как выразился Толстой, открывается не наружу, а внутрь; чтобы что-то существенно изменить в своей жизни к лучшему, человек должен преобразовать свою волю, а не внешние условия существоания. Философия эта не знает таких понятий, как исторический процесс и эволюция, в ней нет и не может быть становления. Поскольку подлинная реальность, истьиное ядро бытия, согласно ей, существует вне времени. Прогресс философия эта обявляет нелепостью, логической несообразностью: нашему настоящему. учит она, предшествует бесчисленное множество минувших тысячелетий. Все, что вообще может сбыться, в течентие этого бесконечного времени уже должно было произойти,, и если сущностью жизни все равно остается страдание, то, значит, не существует внешних условий, которые нам могут принести избавление от него. Такое учение не может порождать революционеров и реформаторов. Подспудно проповедуемый им идеал - это это невозмутимый, обуздавший свои страсти созерцатель, равнодушно наблюдающий за мировой суетой. В этом Шопенгауэр тоже оказался в разладе со своей эпохой, становившейся с каждым годом все более беспокойной, все более самоуверенной в своей критике традиционного общественного уклада, все более дерзкой в своих новторских проектах переустройства мира. Дело теперь не ограничивалось проповедями мечтательных одиночек. Гегель, в чьем учении индивид фактически растворился в многомиллионной массе безымянных работников, которые именно сообща, вопреки своим личным ошибкам и заблуждениям, безукоризненно выполняют замыслы Мирового Духа - заставил тем самым своих последователей задуматься о сокрушительной силе разумно управляемого, подчиненного общей цели многочисленного коллектива. Отсюда уже было рукой подать до создания общественных движений, союзов и политических партий, с чьей дисциплинированной, рационально организованной деятельностью связывались самые смелые надежды и упования. Даже Шопенгауэр, поддавшись веяниям этой шумной, требовавшей все больше прав и все больше свобод эпохи, принял позже участие в создании одной из множества возникавших тогда общественных организаций: но, разумеется, это была не политическая партия - это было одно из первых в Германии общество защиты животных. Но тема свободы, о которой вопреки неустанным стараниям цензоров, то и дело упоминалось в газетах, заинтересовала всерьез и его, и он начал обумывать ее с обычной для него основательностью и независимостью от сиюминутной интеллектуальной моды.

63

Но сначала в жизни Шопенгауэра произошло, вроде бы, незначительное, но чрезвычайно обрадовавшее его событие. Он узнал, что профессор философии Розенкранц задумал издание полного собрания сочинений Канта. Шопенгауэр тотчас отправил Розенкранцу письмо, в котором настойчиво рекомендовал ему использовать первую, еще, как он выражался, не изуродованную Кантом редакцию "Критики чистого разума". В ней, утверждал Шопенгауэр, Кант последовательно, смело и логически безупречно изобразил эмпирический мир как всего лишь представление , не имеющее независимого ( от воспринимающего субъекта) бытия. Но после обвинений в том, что это его учение - только несколько обновленное, в ином словесном облачении подаваемое берклианство, Кант боязливо пошел на уступки совим оппонентам и исказил изначально верную мысль. Сделал он это, продолжал Шопенгауэр, под влиянием старческой слабости, которая часто лишает человека не только остроты ума, но и мужества презирать воззрения современников - мужества, без которого невозможно стать человеком поистине великим. К тому же на престол в это время взошел человек, во всех отношениях недостойный своего предшественника - друга света и покровителя истины. Этот новый монарх запретил публикацию произведений Канта - ввиду их опасности для общепринятых в ту пору догм. И Кант, не находя в себе сил для борьбы и желая только покоя, постарался как-нибудь согласовать свои мысли с этими догмами. Издателю следует, по мнению Шопенгауэра, исправить эти ошибки Канта, вызыванные слабостью и малодушием. Подробный список отличий между первой и второй редакцией "Критики чистого разума" Шопенгауэр прилагал к своему письму.

Розенкранц согласился со всеми его доводами. Это было тем более неожиданно, поскольку профессор этот слыл одним из самых пламенных гегельянцев, и оскорбительные тирады Шопенгауэра в адрес Гегеля, становившиеся с годами все многословней и непристойней, были ему хорошо известны. Тем не менее он не только решил последовать рекомендациям Шопенгауэра, но пообещал в своем исследовании кантовской философии, в главе о последователях Канта, упомянуть и автора "Мира как воли и представления" - книги, которую он, правда, по его признанию, за последние шестнадцать лет ни разу не перечитывал. Но то, что он ее вообще читал, то, что мнения Шопенгауэра он считал достойными пристального внимания, то, что он видел в Шопенгауэре не только подлинного знатаока кантовского учения, но и оригинального философа, чьими концепциями тоже не следовало пренебрегать - все это привыкшего к неудачам Шопенгауэра поразило, растрогало и прямо-таки окрылило. Такого уважения в профессиональной философской среде его не удостаивал до тех пор, кажется, вообще никто. Не говорило ли это о том, что признаие, о котором он все-таки втайне продолжал мечтать, было делом не весьма отдаленного, а достаточно близкого будущего? В этот момент он случайно узнал, что Королевское норвежское научное общество объявило философский конкурс на тему "Можно ли доказать свободу человеческой воли из самосознания?" Ободренный почтительным письмом Розенкранца, вдохновленный мелькнувшей в его мыслях перспективой не только посмертного, но и еще при жизни достигнуьтого успеха, заинтересованный и самой этой темой, Шопенгауэр решил принять участие в этом конкурсе.


64


В своей конкурсной работе Шопенгауэр исследует сначала сами понятия "свобода" и "самосознание". Свобода, полагает он, понятие сугубо негативное, - оно означает отсутствие препятствий. Физически человек свободен, когда может передвигаться в пространстве по собственной воле. Такая свобода, конечно, всегда ограничена внешними обстоятельствами и законами природы, но в определенной мере доступна практически каждому. Интеллектуально человек, очевидно, свободен в том случае, если в своей теоретической деятельности не скован искусственными ограничениями: если он, к примеру, может исследовать, что пожелает, приходить при этом к тем выводам, которые ему самому кажутся убедительными, и при этом не рисковать потерять физическую свободу, подвергнуться разнообразным мучениям со стороны охранителей общеприянтых догм, а то и расстаться с жизнью. Что касается моральной свободы, то она, по мнению Шопенгауэра, должна в конечном счете заключаться в возможности желать по собственному усмотрению. Если я желаю сорвать яблоко и действительно его срываю, то кажется, что я действую свободно. Но как возникло у меня это желание? Предположим, оно было внушено мне перед этим гипнотизером. Тогда моя свобода оказывается иллюзорной. А если в роли этого гипнотизера выступает фактически вся вселенная, причем не только ее настоящее, но и все минувшие времена, если человек обусловлен бесчисленным множеством причинных связей, уходящих в бесконечность пространства и времени, если всех неисчислимых влияний, определяющих состояние его воли в данный момент, он не способен даже осознавать - не говоря уже о том, чтобы взять их под контроль? Тогда свобода его тем более оказывается той иллюзией, которую Спиноза назвал "иллюзией непосредственности". Непосредственно человек осознает только свою волю, но он не осознает при этом причин, которыми его воля обусловлена. На самом деле он действует с такой же необходимостью, с какой камень, брошенный с определенной силой, описывает определенную траекторию. Так же, как эта сила действует на камень, на человека действует определенный мотив - и из соединения его характера, врожденного и неизменного, с этим мотивом рождается с необходимостью его поступок. Человек и узнает о своем характере только задним числом, его жизнь похожа на книгу, из которой он может многое узнать о себе, но которую пишет не он. И все-таки, даже вполне себя убедив в том, что каждый его поступок совершается с необходимостью, человек ни в малейшей степени не избавляется от ощущения, что за свои поступки полностью отвечает все же он сам. Он может найти сколько угодно оправданий и отговорок, но этого чувства ответственности за каждое свое действие он все равно устранить не сможет. И, по мнению Шопенгауэра, оно-то, это чувство, и доказывает, что оказавшаяся было иллюзорной свобода все же вполне реальна. Но искать ее нужно не в поступках человека, полностью детерминированных, а в самом его бытии : не в том, что он делает, а в том, кто он есть. Тут Шопенгауэр, следуя по стопам Канта, проводит различие между эмпирическим и интеллигибельным характером человека. Эмпирический характер принадлежит миру явлений, он и сам - только явление, и обусловлен, как и все в эмпирическом мире, бесчисленным множеством внешних причин и связей. Но интеллигибельный характер принадлежит миру вещей в себе, в котором причинности нет, как нет и пространства и времени. Мы не может заглянуть в этот мир, познание его невозможно, но это неустранимое, побеждающее любые разумные доводы чувство ответственности за наши деяния намекает нам на то, что под внешней оболочкой необходимости скрыта ничем не ограниченная свобода: человек не выбирает своих поступков, но свободно выбирает самого себя. Здесь Шопенгауэр вынужден остановиться, поскольку для разъяснения этой мысли ему понадобилось бы заново воссоздать всю свою метафизику воли. Но и всего сказанного оказалось достаточно, чтобы комиссия конкурса присудила ему первый приз. Получив премию, диплом с весьма лестными высказываниями в свой адрес, свидетельство о принятии в члены Королевского научного общества, Шопенгауэр ликовал, как ребенок, уговоривший наконец родителей подарить ему красивую и дорогую игрушку.


65


Не успокоившись на достигнутом, Шопенгауэр тотчас приянл участие еще в одном конкурсе, объявленном на этот раз Датской академией наук. Темой конкурса было обоснование морали из "сознания или другого источника познания". Шопенгауэр был так уверен в успехе, что еще до объявления результатов направил в Копенгаген письмо, в котором рекомендовал конкурсной комиссии приз переслать ему по почте, а для доставки медали и диплома, надежности ради, использовать датское посольство. Тем более горьким было его разочарование, когда его известили, что работа его, по мнению датских академиков, приза не заслуживает - даже несмотря на то, что он оказался в данном случае единственным конкурсантом. Он не только, сообщалось ему в письме, не понял заданной темы, но и позволил себе в неподобающе грубом тоне высказываться о выдающихся мыслителях Нового времени ( имелся в виду в первую очередь, конечно, Гегель), что " не могло не вызывать справедливого негодования".

Причина этой ошеломившей и приведшей Шопенгауэра в ярость неудачи вряд ли заключалась в том, что датские жрецы науки отличались от норвежских большей косностью и консерватизмом. Сама эта новая конкурсная работа в гораздо меньшей мере, чем первая, отвечала ожиданиям его ученых современников любой национальности. Рассуждения Шопенгауэра в первом трактате ни в коей мере не выглядели вызовом всем его великим предшественникам, радикальным разрывом со всей европейской философской традицией. Жесткий детерминизм описываемой им вселенной( в которой все связано со всем, а потому ничто не свободно) мало чем отличался от детерминизма Спинозы, да и "мир природы" у Канта выглядел приблизительно так же. К тому же Шопенгауэр, полностью лишив человека свободы в мире эмпирическом, с избытком возвращал ее потом ему в мире интеллигибельном. И ход его мысли, при всей парадоксальности, вновь очень сильно напоминал того же Канта. Ни в чем не поступившись своими убеждениями, ни в малейшей степени не стремясь угодить чьим-либо ожиданиям и предпочтениям, Шопенгауэр именно в этой работе оказался наименее оригинален - и немедленно был за это вознагражден. Совершенно иначе дело обстояло со вторым его трактатом. В нем он, рассуждая об основах морали, сразу же со всей силой своего красноречия обрушился на самое почитаемое достижение в этой области - на "категорический императив" Канта. Он высмеивал само предположение, что в человеческих душах кто-то предусмотрительно поместил готовый моральный кодекс. Он доказывал, что Кант лишь обрядил традиционную религиозную мораль в философские одеяния, и что подобный маскарад в философии неуместен. Да и к тому же, не освященная после такого переодевания Божественным авторитетом, мораль эта лишается всякой силы : ни один человек не станет следовать моральным предписаниям только потому, что чья-то философия навязывает их ему с помощью рассудочных дедукций. Пытаться обуздать таким образом человеческий эгоизм, утверждал Шопенгауэр - это то же самое, что тушить с помощью клизмы пожар. Философская этика, по его убеждению, вообще не вправе давать какие-либо предписания. Она может только описать то, что есть на самом деле, а устанавливать какие-то моральные законы, обязательные для всего человечества - занятие самонадеянное и бесполезное. Шопенгауэр видел заслугу Канта только в его попытке, пусть неудачной, изгнать из морали втайне в ней всегда присутствовавшие эгоистические мотивы. В действиях человека, стремящегося к какой-то выгоде, нет ничего морального. Морален лишь тот, кто в поступках своих стремится только к благу других, ничего не ожидая для себя - ни земного благоденствия, ни небесного блаженства. И движущая сила моральных деяний должна находиться в человеческой воле - иначе они были бы вообще невозможны, поскольку воля разуму неподвластна и никогда не подчинится никаким его доводам. Такая сила, во всем противоположная эгоизму, необъяснимая, не зависящая ни от каких поучений, проповедей, религиозных догматов и предписаний философов, действительно существует. Сила эта - сострадание. Его нельзя пробудить в человеке извне, с помощью поощрений и наказаний, его исток, непостижимый, но и неиссякаемый - только в самой человеческой душе, и все лучшее в человеке рождено лишь состраданием.

Все эти рассуждения оказались для датских академиков совершенно неприемлемыми. Мораль, которая ничего не предписывает, подчеркивает бессилие разума, религии и воспитания, уповает только на некую силу, овладевающую человеком безо всякой причины, исходящую из каких-то непостижимых мистических глубин - такая мораль показалась им слишком сомнительной, чтобы столь солидное научное сообщество, как Датская академия, могло ее публично одобрить