# Полет по направлению к Ничто

Александр Александрович Кудряшов

Эссе о жизни Артура Шопенгауэра. Главы 68 и 69

68

То, на что Шопенгауэр давно перестал надеяться, осуществилось с удивительной быстротой: пульс времени совпал наконец с пульсом его философии. Бесславное поражение революции 1848 года лишило радужных иллюзий тех, кто мечтал о немедленных, грандиозных, способных в близком будущем осчастливить все человечество социальных преобразованиях, заставило их спуститься с ослепительных вершин утопии на жесткую почву реальной политики - с ее вечным поиском наилучшего среди наихудших путей, примирением с неизбежным, отказом от невозможного блага в пользу наименьшего из зол. Книга, в которой автор искал ответ на вопрос: "Как прожить наиболее счастливую жизнь в мире, где счастье невозможно?" - пришлась как нельзя ко двору и вскоре стала настольной для многих образованных немцев. Шопенгауэр возрождает в ней мудрость Эпикура и стоиков, пытаясь отыскать самый короткий путь к наивысшему среди доступных людям в этом мире наслаждений - к отсутствию страданий. По сути, это та же самая проблема, которую он решает и в своей метафизике воли, но теперь он осознанно ищет не радикальное и окончательное, а половинчатое, основанное на компромиссе с эмпирическим миром решение( о чем он и сам сообщает читателям в предисловии) - решение для тех, кто так же мало способен осуществить по-юношески максималистский идеал его метафизики, как и он сам. Он не скупится на дельные советы, подчеркивает необходимость в первую очередь следить за своим здоровьем, рачительно обходиться со своим капиталом, не выдавать своих тайн даже близким людям( поскольку рано или поздно они непременно злоупотребят твоей откровенностью). Ко всему, чем мы обладаем в этом мире, советует относиться так, словно все это дано нам в долг - и в любую секунду кредитор может потребовать заплатить по счетам. Престиж, хорошая репутация, слава, богатство, дружба, любовь - все эти чудесные вещи слишком зыбки, мимолетны, призрачны и непостоянны, по-настоящему у человека нет ничего, кроме него самого. А потому и основывать свое счастье он должен на том, кто он есть, а не на том, что он имеет и что представляет собой в глазах других. Пессимизмом проникнута и эта последняя книга Шопенгауэра, но в ней он словно бы отмерен на аптекарских весах: подобно змеиному яду, который в ничтожных, точно рассчитанных дозах приобретает целебные свойства, и пессимизм этой книги ведет не к отчаянию, а к успокоению.

Все это достаточно хорошо объясняет успех "Афоризмов". Однако для того, чтобы и метафизика Шопенгауэра стала самым влиятельным учением своего времени, в духовной жизни Европы должно было произойти еще несколько важных событий.

В истории философии не раз бывало, что учение, безраздельно господствовавшее долгие годы, проповедовавшееся со всех философских кафедр, считавшееся величайшим достижением человеческой мысли, вдруг, ничем не опровергнутое и никем не превзойденное. Едва ли не в одночасье теряло всех своих сторонников, на глазах покрывалось архивной пылью, вместо прежнего благоговения начинало вызывать пренебрежение и насмешку. Так произошло и с ненавистным Шопенгауэру учением Гегеля. Трезвому, недоверчивому к любым метафизическим спекуляциям, стремящемуся все свои выводы основывать на зримых и осязаемых фактах духу новой эпохи она оказалась совершенно чужда. Однако пришедший ей на смену "вульгарный материализм" Молешотта, Фогта и Бюхнера, философия людей, чьи мысли, по утверждению Фогта, выделялись их мозгом так же, как желчь выделяется печенью и моча - почками ,- такая философия была слишком топорной и плоской, чтобы по-настоящему удовлетворить образованную немецкую публику. Мир в описании этих философов был слишком одномерен, бесцветен, лишен надежды и тайны, в нем не могло произойти ничего существенного, кроме насыщения, размножения и умирания, и переход от метафизических чудес Фихте, Шеллинга и Гегеля к столь суровой прозе был для большинства образованных немцев все-таки слишком резок, вызывал у них душевный дискомфорт. Этот мир требовалось дополнить каким-то иным измерением - одновременно и новым, и достаточно реалистичным : не рожденным одним необузданным метафизическим воображением, а взятым непосредственно из опыта - им, опытом, удостоверенным. Метафизика воли Шопенгауэра идеально подходила для этой роли. Она полностью восстанавливала в правах трансцендентное, неведомое, непостижимое, но сама была абсолютно имманентна, высказывалась только о посюстороннем, ни на йоту не покидала очерченных еще Кантом границ познаваемого, воздавала должное и позитивной науке, и прозрениям мистиков и святых. Словом, настал наконец и черед Шопенгауэра выйти на философскую сцену под всеобщие шумные аплодисменты.


69


Насколько безжизненной и гнетущей прежде была тишина, настолько же оглушительным был шум, поднявшийся теперь вокруг Шопенгауэра и его философии. Слава его была, скорее, похожа на популярность нынешних эстрадных "суперзвезд", чем на почтенную известность его великих философских предшественников. Людям мало было читать его книги - они стремились непременно собственными глазами увидеть франкфуртского мудреца, разгадавшего тайну страдания. Фразы, которые он произносил во время застольных бесед в ресторане, на следующий день цитировались в газетах. Стоило ему поскользнуться и упасть на улице, как сообщение об этом событии тоже появлялось в печати. Немало времени Шопенгауэру приходилось проводить в мастерских живописцев и фотоателье , поскольку поклонники желали во что бы то ни стало заполучить его портреты и фотографии. Один из них даже построил целый дом с единственной целью - повесить в нем на стене портрет Шопенгауэра. Этот дом был чем-то вроде святилища, в котором его владелец и другие восторженные шопенгауэрианцы собирались время от времени, чтобы произнести речи во славу Учителя и с благоговением поднять бокалы за его здоровье. Иногда вся эта шумиха и суета доставляла Шопенгауэру удовольствие, но, как правило, он наблюдал за комедией своей славы с недоумением и даже раздражением. Его не покидало ощущение, что он в этом спектакле исполняет роль незадачливого рабочего сцены, который замешкался, зажигая лампы, не успел вовремя шмыгнуть за кулисы - и вдруг, растерянный и смущенный, оказался наедине с битком набитым залом.

Университетские философы, в чей адрес он в прежние времена произнес столько желчных тирад, поначалу старались по-прежнему не обращать на него внимания. Но, конечно, это было невозможно - слишком громкой была слава столько лет не признаваемого ими мыслителя. Постепенно его учение стало обсуждаться и в стенах университетов, и гегельянец Розенкранц ( тот самый, который некогда так порадовал Шопенгауэра, отнесясь с искренним уважением к его мнению о философии Канта) провозгласил его теперь во всеуслышание "новым кайзером немецкой философии". Это, впрочем, ни в малейшей степени Шопенгауэра с университетскими философами не примирило. Одному из них, посетившему Шопенгауэра в его квартире, он посоветовал последовать примеру скорпиона: согласно древней легенде, оказавшись внезапно на ярком свете, не успев юркнуть в спасительную тьму, скорпион вонзает в себя свое собственное ядовитое жало. Теперь, когда повсюду разлился свет философии Шопенгауэра, университетским философам не остается ничего иного, как с помощью своего же яда покончить со своим бесславным существованием. По сути, Шопенгауэру так ни разу в жизни и не довелось обсудить свои концепции хотя бы с одним профессиональным философом. Он получал письма от своих почитателей с просьбой разъяснить какое-нибудь трудное место из его книг, и старался ни один важный вопрос не оставить без обстоятельного ответа. Уже незадолго перед смертью он получил письмо от двух юных кадетов Артиллерийской школы . Ознакомившись втайне от начальства с его учением, они теперь робко просили знаменитого мыслителя объяснить им: каким образом упразднение воли хотя бы в одной-единственной человеческой жизни не приводит сразу же к исчезновению мира? Ведь воля едина, а не раздроблена на множество фрагментов, и в каждом отдельном существовании проявлена вся целиком. О том, с какой серьезностью отнесся Шопенгауэр к вопросу двух юных кадетов, говорит тот факт, что в его архиве сохранилось тридцать вариантов ответного письма, с десятками зачеркнутых, исправленных и вновь зачеркнутых фраз. Он отвечал, что их вопрос подводит нас к тому рубежу, за которым для человека невозможно точное знание. Тайну индивидуального существования разгадать не дано никому - во всяком случае ему, Шопенгауэру, это не под силу. Он всегда оставался в границах того, что нам известно из опыта, и описывал только те последствия упразднения воли, которые проявляются по эту, доступную нам сторону рубежа, отделяющего нас при жизни от непознаваемого. Строго говоря, абсолютное упразднение воли при жизни вообще невозможно , и на многие наши вопросы ответить нам может только смерть - или мы никогда не получим на них ответа.

Шопенгауэру довелось увидеть только начало комедии своей славы. Однажды во время его ежедневной прогулки с ним случился приступ удушья. Не желая ни в чем изменять своим привычкам, Шопенгауэр и дальше продолжал каждый день подолгу ходить очень быстрым шагом, в компании со своим пуделем - лишь расстояния пришлось теперь сократить. Приступы удушья стали повторяться. Еще толком не оправившись после одного из них, Шопенгауэр неосторожно вышел на холод, сильно продрог и получил воспаление легких. Навестивший его в эту пору Вильгельм Гвиннер рассказывал, что застал Шопенгауэра бодрым, почти не ослабленным болезнью: глаза старого философа весело поблескивали, речь была оживленной и мышление ясным, - словом, все было, как обычно. Разговор зашел о философии Якоба Беме, и затянулся до позднего вечера. На следующее утро Шопенгауэр проснулся позже, чем всегда, но, неукоснительному следуя своему многолетнему распорядку дня, умылся холодной водой, тщательно оделся, выпил кофе и попросил служанку проветрить комнату. Открыв окна, служанка пошла в прихожую встречать как раз пришедшего в это время врача. Минуту спустя, войдя в комнату, врач обнаружил Шопенгауэра мертвым. Шопенгауэр, склонясь набок, сидел на своей софе, никаких следов предсмертных мучений на лице его не было, - судя по всему, смерть обошлась с ним милосердно, оборвав его жизнь мгновенно и безболезненно.