Снимает Освальдо все листья с асфальта,
метла, как коса поутру
у дивы прекрасной в окне жизни частной, 
как Гойи кисть, взрезав дыру,
метет с того света, в трамвай без билета,
как Борхес без книги, идет
почти Гауди, не создав в Аргентине
ни камня, природы налет
на каждом отрезке угла, и Франческе
сегодня не будет тепла
бессмысленной ночью: доверившись скотчу,
шотландец уснул, пастила
ему заменила, как юбку без тыла,
совсем не родной Честерфилд.
И лезет под юбку, лаская голубку, 
голландка из местных, из дылд. 
И кипа в витрине луной в магазине
на полуседой голове  
темнит окруженье, как взгляд ожерелье,
и слышится тихим: "Ой, ве..."
Освальдо снимает перчатки и мает
нехрупкую черную вещь,
разрывистый фаллос, ко-му доставалось
войти в тело быстро, как лещ
в негромкую воду, как лесть в несвободу,
и черная сперма из чер-
ных дыр изливалась, как красная жалость
в нескромную полость вечор.
Франческа заснула навеки, и скула
не дрогнула в мокрой руке.
Уэльс и шотландец продолжили танец
на чистом чужом чердаке.
И скромно, бездушно взирает на душ но-
вый, весь молчаливый, Господь.
Стирает Освальдо остатки асфальта
и трогает бывшую плоть.
Вода утекает, и крышею налит,
как водкой стакан, небосвод.
И взгляд разлетелся, как дни Парацельса,
которого любит народ.
Читает в трамвае все надписи с краю
почти Гауди, и за ним
слепой детектив на-блюдает, и дивно
экран пишет вечности: Fin.

			18.02.06