Кургузов Юрий Митрофанович: другие произведения.

Тринадцатая звезда (Возвращение Звёздного Волка)

"Самиздат": [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Peклaмa:
Литературные конкурсы на Litnet. Переходи и читай!
Конкурсы романов на Author.Today

Конкурс фантрассказа Блэк-Джек-21
Поиск утраченного смысла. Загадка Лукоморья
Peклaмa
 Ваша оценка:
  • Аннотация:
    Роман-фантазия

  Все события и персонажи,
  разумеется, вымышленные.
  Любое совпадение
  с реальностью - случайность.
  
  
  Я никогда не стремился стать
  легкодоступным и понятным,
  однако же всегда хотел быть,
  пускай и не без труда, но понятым.
  Полихроний из Полиперхонта.
  "Эклептика"
  
  Странствовать внутри себя увлекательно,
  поучительно и интересно.
  Но горе тем, кому странствовать негде.
  Брамасутра Камачарака.
  "Сваямбху Трилоки"
  
  ПРЕЛЮДИЕ
  
  Я не из тех - поверьте, совсем не из тех, дорогие друзья и возможные недруги, кто любит дважды ходить в одну и ту же реку. Под "ходить" в данном случае я действительно подразумеваю именно - просто "ходить", точнее - погружаться повторно памятью и интеллектом в имевшие место когда-то и описанные ранее события.
  Однако же дело в том, уважаемые, что еще давным-давно, в занимательно-назидательных хрониках "Приключения Звёздного Волка" (материалы к которым любезно извлек из моих домашних архивных завалов и предал огласке некий пытливый Литературовод-Публикатор) я уже затрагивал вскользь грядущий ниже сюжет.
  Так что? Получается - всё? На кой, вполне резонно спросите, лезть опять в ту самую пресловутую реку и ворошить, извиняюсь, ту же самую не менее пресловутую кучу?!
  Ответствую. Как на духу. Не знаю.
  Хотя...
  Хотя, возможно, догадываюсь.
  Понимаете, тогда ваш покорный рассказчик, из-за страшной занятости в далеких от мемуаристики служебных сферах и определенной общественно-политической дальнозоркости, события преподнес очень схематично, скомканно, сжато и скупо (четыре "с", ловко!). Теперь же - теперь времени у меня уйма, и дальнозоркость не играет давно ни малейшей роли, как, впрочем, и близорукость. Да к тому ж и лет, с грустью признаюсь, стукнуло, увы, гораздо поболе, нежели тогда, пооббило неслабо работой, Космосом и житейской молью; плюс опыту письмовного нахватался (ведь, повторюсь, ухитрился же обнародовать еще лет тридцать назад свои достаточно неординарные мемуары). А посему...
  А посему надеюсь, что сумею ныне еще отважнее и смелее поведать разным градам и мирам уже действительно о б о в с ё м случившемся в том весьма необычном, гм, "приключении". Поведать теперь куда обстоятельнее, откровеннее, шире, а главное - гораздо ярче, красочнее и живее. Боюсь, однако, что некоторые места повествования могут показаться вам спорными, вызывающими - да просто невероятными и неудобоваримыми. Ежеќли покажутся - смело вырывайте страницу либо удаляйте пикофайлик и топайте дальше. Но при том учтите: писал я правду, только правду и одну лишь правду, блюдя непреложный моральный закон: каждый должен поступать так и делать то, дабы его поведение и деяния могли служить всеобъемлющей, как минимум, общечеловеческой, норќмой.
  
  Откровенно говоря, сам не знаю пока, как назову (или же назовут) то, что в итоге из сих трудов, стараний, страданий, дерзаний и терзаний получится. Да я не знаю даже, получится ли вообще.
  А давайте так. Коли вы читаете сейчас эти покамест еще мутноватые строки, то, знать, о н о, внеплановое наитие (т.е. - вдохновение. - Прим. Публ.), состоялось. А коли нет, то и нет, пшик, холостой выхлоп, на который, разумеется, не распространяются ни нравственные, ни литературоводческие, ни уголовно-процессуальные оценки, нормы, формы и методы одобрения либо же порицания текста и его, извиняюсь великодушно, творца. Договорились? (Хотя, правда, выхлоп с пшиком могут случиться и коли то, что прочтете, элементарно вам не понравится.)
  Ну, ладно, тогда всё! Довольно! Тогда довольно, милые братья и сестры, разбегаться, уж простите старого солдафона, метафоричными мысями по реальным мыслям, а также скользить вдоль терминатора озарения условным лучом предзакатным. Или, говоря демократичней и маргинальней, - наводить тень на художественной вышивки и ткани плетень.
  Как поучал один мудрый древний землянин другого почти столь же мудрого: "Кому нужна лампа, тот наливает в нее масло". А значит, пора - пора хвататься могутными творческими руками за аллегорические бычьи рога наития-вдохновения - и начинать глаголить.
  Итак, начинаю.
  Начинаю глаголить.
  Почти теми же самыми словесами, что и многие лета тому назад.
  
  "Беда случилась..."
  
  ТАБУЛА I
  Глаголь первая
  
  Беда, точнее даже, не беда, а самое что ни на есть горе стряслось во время каботажного военно-транспортного перелета с Цефея на Альдебаран.
  Я вдруг страшно тяжело заболел, а на последних килопарсеках перед Альдебараном просто почувствовал: хана, помираю...
  Не знаю, ведомо ли вам такое состояние души и тела, когда личность твоя вся не в себе, когда нельзя безбоязненно шевельнуть ни рукой, ни ногой, ни чем-либо иным, ибо малейшее шевеление вызывает невообразимо тупую боль в висках и затылке. Но впрочем, что творилось с головой, невозможно описать ни словами, ни предложениями, ни целыми томами - это надо только пережить! Глаза как безумные пёрли из орбит, уши горели, жутко чесались копчик и пятки, под черепом гудело, будто в термоядерном реакторе перед взрывом, а лобное место раскалывалось на куски и фрагменты, каждый из которых автономно тотчас же становился источником собственной невыносимой боли. И все эти боли, накладываясь одна на другую, жестоко швыряли меня в беспросветную пучину отчаянья и рождали в едва теплящемся, угасающем сознании единственную конструктивную мысль.
  - ...! - орал я нечеловеческим голосом. - Ну, теперь-то мне точно ...!.. - И кричал на испуганно столпившихся у командирского ложа свободных от несения вахты членов экипажа: - Прикончьте меня!.. Люди вы или нелюди?! Благородные гоминоиды или же мерзкие ракокрабы с Лямбды Персея?! Вам приказывает майор корабля!.. Так пристрелите, пристрелите, трусливые негодяи, вашего бедного майора!
  Однако команда лишь смущенно помалкивала и, тупо переминаясь с ноги на ногу, пряталась друг за дружку.
  - Тогда хотя бы пошлите за доктором! - вопил я в редкостные минуты умственного просветления. - Раз сами боитесь стрелять, гады, пошлите за корабельным доктором, и пускай он, невзирая на чины и награды, сделает мне какой-нибудь свой смертельный укол!..
  Послали за доктором - очень хорошим и опытным космопевтом, налетавшим на гражданских и боевых судах различного класса и ранга почти восемнадцать тысяч килопарсеков и поставившим (правда, не всегда) на ноги не одну сотню хворых либо раненых космонавтов (ну а что вы хотите - врачи не боги, даже космические). Так вот. Послали за этим, не побоюсь громкогласного эпитета, зубром, но он, оказывается, прививал на дальнем корабельном хуторе мальтузианским тёлкам земной ящур, и скорую помощь пришлось ожидать минут десять.
  О, те скорбные десять минут!.. Про боли уже говорил, однако в придачу в башке с какого-то перепугу вдруг начал крутиться старинный, в обычной обстановке забавный и даже милый афоризм: "Дерьмо попало в вентилятор"... Но то в обычной обстановке - забавный и милый, а тогда... Тогда этот фолькќлорный перл вдруг показался мне не только не милым, а воистину зловещим - пророчески зловещим и автобиографичным. Чур меня, чур!
  Доктор наконец прилетел. Прилетел, умыл руки и, водрузив на кончик носа инфракрасное пенсне, а на уши ультразвуковой локатор, уставился на вашего несчастного рассказчика пронзительно-всепроникающим и одновременно матерински теплым инфракрасным взглядом. И верите, одного этого опытного косќмопевтического взгляда на меня, искаженного муками, доктору оказалось достаточно. Он полистал медицинский справочник и в ужасе ухватился за голову.
  - Ну? Ну что там? - с дрожащей надеждой в голосе вопросила команда.
  - Кажись, похмельный синдром... - Белый как мел доктор зашатался как пьяный.
  - О-о-о!.. - зашаталась как пьяная и команда. - Да неужто космическое похмелье?!
  - Совершенно верно, коллеги, - космическое похмелье! - торжественно подтвердил доктор. - Или, как еще мы, тёртые корабельные калачи-космопевты, эту пакость называем, - межгалактическая абстиненция. Она, гадина, таилася, пряталась, коварно накапливалась в душе и теле майора - и вот наконец накопилась и вывалилась наружу во всей своей кошмарной красе! И увы, братцы, здесь, на корабле, я бессилен. Здесь у меня даже кружки Бисмарка порядочной нет! Так что надо немедля кончать этот каботаж и срочно возвращаться на Землю. Только там есть шанс спасти бедного командира, только там!
  - А если его пока, тово... в кому? - робко, но в то же время даже и дерзко вскинулся маленький, рыженький, еще безусый и безбородый юнга из поварских.
  - Да кто ты такой?! - молниеносно рванул с его еще безусой и безбородой рыженькой головы кипенно-белоснежный кухонный колпачок рассвирепевший вмиг доктор. - Ты кто, салага, такой, чтоб мне - мне! - указывать?!
  Однако салага-юнга из поварских оказался не робќкого десятка. Естественно. Вот для чего, думаете, на кораблях держат юнг? А в первую очередь, для охоты. Да-да, для охоты. Вы понимаете, много мяса в дальние рейсы кухмейстеры не берут - портится, даже в морозильниках. Белки же с жирами команде требуются постоянно, и желательно не в консервах, а свежие. Поэтому на встречных попутных обитаемых планетах звездопроходцы организовывают облавные охоты на крупную местную фауну, в основном травоядную, а там - как придется. И юнги в данных операциях служат когда загонщиками, но когда и приманкой. Работа опасная, вредная, выживают, ясное дело, не все. Зато уж тем, кто выживает, пальца в рот не клади. И вот эти отчаянные сорвиголовы постепенно карабкаются ввысь по своей пищеблочной карьерной лестнице, и в результате иные, особливо живучие, дослуживаются порой даже до метрдотелей, завскладами и начальников столовой. Хотя последнее, конечно, исключительная редкость, но тем не менее. И потому...
  - А ты кто такой?! - И юнга, рыженький, безусый, безбородый юнец, с молодецким гиканьем и присвистом что было мочи залепил корабельному доктору кулаком в мясистый, с сиреневыми прожилками, смахивающий на переспелый баклажан нос.
  Во все стороны, в том числе на меня, страждущего и больного, из этого баклажана брызнула кровь.
  Пронзительно-глухонемая сцена, и...
  - У-у-у, гнида!.. - Оскорбленный, с расквашенной сопаткой доктор и юнга, витиевато сцепившись в замысловатый телесный клубок, как сиамские братья, кубарем покатились по украшенному причудливой разноцветной мозаикой окровавленному полу командирской каюты, а я... Я начал терять уже последние жалкие фрагменты сознания, и хотя страшно любопытно было бы досмотреть, чем этот цирк закончится, духа и сил на досмотр, увы, не осталось. Осталось их совсем чуть-чуть, исключительно на бедного себя.
  
  ...Ну, вот и всё, друзья, слабо думал я. Вот и всё... Вот ты, парень, и допрыгался. Нет, а ведь и в самом же деле что-то подобное рано или поздно должно было произойти. Как говорят далеко не глупые люди: сколько веревочке ни кружиться, в финале кружения обязательно образуется мертвая петля.
  Но вообще-то... Вообще-то, грех жаловаться - жизнь, товарищи, удалась! Вот только... Вот только неужели она, удавшаяся, так быстро и бесславно завершится?!
  "Космическое похмелье"... Пожалуй, страшнее недуга наше земное человечество тогда и не знало. Нет, оставались еще, правда, венерианская ветрянка, ветряная венерка (дамская разновидность ветрянки) и сатурнианский грипок, однако на них мы вроде бы надели уже относительно крепкую узду. Мы даже оторванные конечности научились наращивать. Да и не только конечности! Некоему широко медийно известному лицу из мира квазиискусствия в миг апогея зимнего сафари на Ганимеде крапчатый гиенопардус (доигрались собаки-зооевгеники!) откусил голову - так что бы вы думали? А ничего! Краниохирурги ювелирно заделали ему другую! По счастью, остальные охотники успели быстро завалить хищника, и хотя череп "зверобоя" клыками гиенопардуса оказался приведен в негодность, мозги оказались абсолютно целехоньки. Врачи-трепанаторы впихнули их в резервќную коробку, которую посадили на родное туловище, и лицо опять сделалось как новенькое. Правда, злые языки ехидно шептались, что после пересадки оно стало совсем дурачком, однако большинство коллег по широко медийному цеху этого даже и не заметили.
  Ох, ладно, что за дело, в конце-то концов, скромному космомайору до столь эксклюзивных персон! У меня имелась теперь собственная нешуточная медицинская проблема - космическое же похмелье. А ведь это такая зараза, что, коль запустить, больной превращался в жалкое, никчемное существо: снаружи вроде бы обычная антропоморфная оболочка, тогда как внутри - просто катастрофа: полнейший интеллектуальный, культурный и морально-нравственный вакуум. Но самое ужасное, что путь на родину, на Землю, в нормальном режиме такому человеку был отныне заказан. И не только на Землю. На всех необъятных просторах Великого Содружества несчастного била бы дрожь, крутили судороги и неописуемой ломке подверглись бы его душа, дух и тело.
  ...Не зря, ох, не зря говорится: каждая личность имеет свой предел прочности - и физической, и, простите, ментальной. Однако же всегда, всегда находились герои, отчаянные смельчаки, которые ради исполнения служебного долга либо еще каких-то там высших идеалов с презрением плевали на этот предел, гордо и безрассудно шли только вперед, - летали, летали, летали!.. И, увы, улетавшись в доску, становились хроническими космоголиками, могущими существовать отныне лишь в межзвездной, в лучшем случае междупланетной локации и проводящими остаток жизни на космических кораблях.
  И часто такие несчастные, не нужные уже никому, как говорится, ни здесь, ни там, обречены были в прямом смысле слова болтаться между Небом и Землей, как поплавок рыбака в проруби. На родную планету и прочие Содружеские заселенные небесные тела - нельзя по медицинским противопоказаниям, однако и на кораблях, в связи с космоголизмом и массой сопутствующих хворей, эти бедняги тоже оказывались бесполезным балластом. Их селили в темных чуланах, кое-как кормили без жалости, одевали в давным-давно вышедшие из моды обноски, и только иногда, по великим вселенским или метагалактичеќским праздникам, таким как, к примеру, открытие новой Сверхновой либо именины пятого помощника капитана, допускали из дворницкой к всеобщему пиршественному столу. Эх-х-ма... горька участь вычеркнутого из служебного штатного расписания Космоќфлота ветерана, а уж ветерана-инвалида - тем паче...
  Нет-нет, я вовсе не хотел превращаться во цвете лет в вычеркнутого ветерана-инвалида, страстно желая любой ценой остаться полночленным представителем нашего прекрасного во всех других отношениях общества. И потому слабеющими губами цепенеющего от надвигающейся страшной болезни рта прошептал размазывающему по физиономии кровь доктору и всем остальным дуракам подчиненным свой последний в том злосчастном полете приказ:
  - На Землю, сволочи!.. На Землю!..
  
  Итак, я катастрофически быстро начал превращаться в хронического космоголика, и опытный врач корабля, диагностировав уже вторую стадию заболевания, категорически развернул судно к Земле, гуманно вкатив мне, чтоб не мучился, лошадиную дозу лошадиного же наркоза. (И кстати, хвала Демиургу, либо же Абсолюту, или Богу, что на меня в придачу к космоголизму не навалилась еще и мерцательная звездофилия. Вот со звездофилитиками в Содружестве тогда было совсем худо. У этих особей ничего как бы и не болело, порой они производили даже впечатление почти нормальных представителей рода "Хомо сапиенс", однако же в некий совершенно непредсказуемый момент в их башке точно рушилась какая-то незримая мозжечковая балка - и сии члены социума вдруг решали, что именно они самые умные, самые красивые, самые талантливые, - в общем, самые-самые гениальные во всей популяции, извиняюсь за выражение, элита.
  Но это б еще полбеды. Настоящая беда в том, что звездофилитики (или же звездоманцы, что, в принципе, одно и то же, немного разнятся лишь некоторые чисто внешние симптомы: помутнение радужной оболочки левого глаза, интенсивность слюноотделения, стилевые и тональные тембры информационно-организменного обмена с окружающей средой и проч.)... Так вот, друзья, звездофилитики, искренне идиотски полагая, что коль они "самые-самые", рвались соответственно стать теперь и главными. И - дубовым тараном лезли во все государственно-бюрократичеќские, общественно-политические, культурные, спорќтивные, любые другие щели и дыры, буквально из кожи вон стремясь заделаться ну хоть какими-нибудь да начальниками, трибунами, лидерами, рупорами, глашатаями общественного мнения, лауреатами любых литературственных, музыкальных, театрально-цирковых и всяќких иных премий, чемпионами любого мира в любом виде спорта и т.д. и т.п.
  Увы и ах, никакой разумной коррекции эта публика была не подвластна, и таковых по выявлении просто изолировали от общества, а самых буйных, упёртых и рьяных элементарно отпускали в расход. Не очень гуманно в Эру Великого-то Содружества? А что прикажете делать? В отличие от космоголизма, звездомания-звездофилия - хворь инфекционная, передающаяся не только половым, но и воздушно-капельным путем, а потому смертельно опасная и для Земли, и для Содружества в целом. Нет, вот вы, друзья, лишь вообразите на миг, что будет, ежели начнется сперва соответствующая эпидемия, а потом пандемия и все придурки родной планеты и иных Содружеских миров захотят стать не только самыми гениальными и красивыми, а еще и главными! Жуть!)
  Но ладно, чёрт (это злой персонаж доисторичеќских сказок, кто не в курсе, просто фигура эмоциональной речи) с ними! Вернусь к себе. Что, спросите, я тогда под наркозом чувствовал и видел? Да чувствовать, наверное, особо ничего и не чувствовал, а вот видеть... Ох-х-х, чего ж я только не видел!.. А рассказать, какое виденье было самым ярким и трогательным? Да-да, трогательным, именно трогательным, сколь бы ни казалось удивительным услышать столь слюнявое слово от совсем взрослого уже мужчины и даже полноценного космического майора. Рассказать? Рассказываю.
  Я - маленький. Маленький-маленький!.. В голубом небе смеется Солнце, и облака хихикают между собой. Шустро семеня своими пухлыми ножками, я во всю прыть несусь по кусочку искусственно выращенного рядом с нашим родовым домом лужка, а за мною длинными женскими прыжками бывшего мастера спорќта по легкой атлетике гонится Мама и, со свистом размахивая широким отцовским ремнем, ласково кричит: "Куда, паршивец?.." Естественно, после таких ласковых слов, не желая огорчать Маму, я послушно замираю на месте, а потом от греха подальше с размаху падаю (лежачих не бьют!) ничком в душистую луговую траву, чуть ли не тыкаясь головкой в муравейник, и... И замираю еще сильнее - прямо перед носом, уютно угнездившись на изумрудно-зелёном стебельке лопуха, сидит, уставясь на меня круглыми фасеточными глазёнками, изумрудно-зелёное же, с ладошку существо (я уже понимаю, что насекомое) - усики длинные, дрожат, как от ветра, лапки тоненькие, четырехчлениковые, задние - прыгательные, крылышки же прямые-прямые...
  А тут и Мама подоспела. Возможно, она собиралась пороть меня за дерзкий побег, однако, тоже увидев это удивительное и почти уже вымершее чудо природы, сменив зло на доброту, присела рядышком на траву. "Кто это, Мама?" - восторженно лепечу я, и Мама (еще и знатный палеоэнтомолог-любитель в прошлом) тоже восторженно сообщает: "Зелёная кобылка, сынок! Да как же нам повезло! По теперешним временам это такая редкость... А тебе известно, что самцы, когда сильно захотят, громко-громко стрекочут? И мало того! Если отнести самку от самца на огромное расстояние, она будет издавать нежные сигналы, которые самец уловит и начнет посылать ответные. Кобылка-мальчик трет ножка об ножку и, чтобы позвать невесту, одним движением вызывает шестьдесят колебаний воздуха, а его любимая тоже посылает теплый сигнал на мальчиковы ухаживания, пользуясь другими физическими средствами, хотя от нее не исходит ни единого звука. Или вот, к примеру: видел, сынок, как иногда много-много собачек за одной бегают? Это, в принципе, то же самое". - "Видел, - киваю я радостно, - мама, видел!" - "А еще... - Мама вдруг серьезнеет: - В детстве подружки говорили, что у этих кобылок в попе ножик, острый, как бритва. Я их страшно боялась, и ты, гляди, осторожней, а то так секанёт..." И... И видение расплывается. Луг, небо и мы с Мамой покрываемся клочковатыми клубами тумана, тая в призрачной дымке, и... всё. Нету больше в моем обдурманенном лошадиным нарќкозом мозгу ни Мамы, ни меня, ни кобылки.
  Однако это, повторюсь, лишь одно, самое яркое и душещипательное виденье, было которых - не перечесть! Однако уже почему-то исключительно взрослых - служебных и просто бытовых (иные - не для юных глаз и ушей), неописуемо фантазийных либо основанных на реальных событиях, злых и добрых, кошмарных и смешных. Но...
  
  Но, пожалуй, двинемся, друзья, далее.
  Глаголь вторая
  Под наркозом я провел не только два месяца полета до Земли, а и весь первый, самый интенсивный период лечения в специализированной клинике для слетавшихся звездопроходцев и некоторых иных категорий граждан Великого Содружества. Поэтому ничего из того, что вытворяли поначалу со мной авторитетнейшие светила космической психиатрии, совершенно не помню. Да, пожалуй, оно и к лучшему: ничего хорошего там уж точно не было. Разные мучительные кодировочные процедуры типа пропускания через мозги высоковольтного электрического тока, радиационное облучение гипоталамуса и лобных долей, сеансы отшибающего позывы летать жесткого гипноза, иная подобная пакость - знаю-знаю, старые космоголики на показательных торжественных банкетах в кулуарах по секрету рассказывали.
  К счастью, первые ощутимые проблески сознания оказались связаны в моей памяти уже не с вышеупомянутой жутью, а двумя очень добрыми нянюшками, приставленными к вашему покорному слуге для кормежки, процедурного, бытового обслуживания, ну и, так сказать, общечеловеческого обихода и просто радости душевного общения.
  Первую из этих девиц звали Гертрудой, другая откликалась на странноватое, на мой изначальный взор, имя Марионелла. Но, впрочем, не только мой - Гертруда, как правило, называла напарницу то Марго, то Мэри, то Машкой. Отличались ангельши-хранительницы не одними именами. Жгучая брюнетка с иссиня-чернющими глазами, ресницами и бровями, Гертруда была рослая, дебелая, фигуристая, грудастая, точно какая-нибудь южно-знойная валькирия, и такая сильная, что во время всяческих процедур крутила-вертела меня, мужчину крупного и тяжелого, туда-сюда, как ледащего кутёнка. А вот тоненькая, словно тростиночка, грациозная и стройная, с трогательно чуть вздернутым носиком, голубоглазая блондинка Марионелла кряхтела и пыхтела над моим туловищем так надрывно, что становилось страшно ее жалко. Да и себя тоже - ведь пусть сейчас беспомощный и никчемный, но всё же я целый бывалый, опытный покоритель межзвездных пространств и миров - а нате вам: валяюсь на койке бревно бревном, и капают откуда-то сверху на это отвратительно беспомощное и никчемное бревно горячие трудовые капельки соленого девичьего пота и слез.
  Процедур, которым теперь подвергался, было мноќжество, в основном уже безболезненных, мягких и даже чем-то приятных. За единственным исключением. В отличие от санчасти космического корабля, с кружками Бисмарка тут явно имелся полный порядок, и по будням меня потчевали очень питательными двухведерными, а в выходные, в плане разгрузки, - полутораведерными клизмами. Клизмы были разные: персиковые, банановые, клубничные, мультифруктовые (такие Гертруда называла "ассорти"), но я-то, чёрт побери, с детства любил томатные! А от цитрусовых у меня начинали зудеть коленки с локтями, и добрая Мэри порой, если поблизости не наблюдалось педантичной, служивой Гертруды, заправляла очередную кружку Бисмарка заместо апельсиновой либо грейпфрутовой божественной помидорной субстанцией. И это, ей-ей, становилось маленьким праздником!
  ...М-да-а, конечно же, клистиры - штука пренеќприятнейшая, и не столько физически, сколько морально. Ведь и крепкочреслая Гертруда, и грацильная Марионелла девицами были весьма симпатичными, и при иных обстоятельствах я, пожалуй, по мере выздоровления рискнул бы, как минимум, капельку пофлиртовать с одной из них, а как максимум, и с обеими (хотя пожалуй, погорячился; это уже перебор, дурной моветон). Но увы: когда главным символом и чуть ли не гербом едва-едва наклевывающейся большой и светлой медицинской любви является пресловутый клистир, то здесь не до чувств. Пока не до чувств. А впрочем, торопиться не надо, надо ждать. Терпеливо ждать.
  Я и ждал. Лечился и ждал. Того счастливого часа, когда стану способен не только на платонические мысленные поглаживания и похлопывания моих добрых целительниц по их различным секторам и сегментам, а и нечто более мужественное и конструктивное, да просто - большее.
  Иногда забредали врачи. Однако эти чопорные, строгие люди в красных халатах ни разу не обронили даже единого словечка. Лишь дотошный профессиональный осмотр - и всё. А результаты осмотров энергично и беспощадно внедряли в жизнь и меня старательные Марионелла с Гертрудой.
  И, в общем-то, процесс реабилитации двигался потихоньку в нужном направлении. Дискомфортных процедур становилось всё меньше: не более трех-четырех в сутки, начиная с полуночи. Ах да, чуть не забыл: периодически приходилось еще заглатывать целебную пятиметровую кишку, которая отсасывала из организма остатки токсичного космоса, до коих не могла добраться со своей рабочей стороны клизма. Ну а про таблетки, капельницы и уколы вообще не говорю, так что лечебных следов и отметин на мне и во мне было не счесть.
  Кормили хорошо. Сначала исключительно жидкими витаминами, глюкозой через кровеносные сосуды, потом через рот и не рот, а потом перешли на постные бульоны и манную кашу на верблюжьем молоке с комочками, поскольку именно манная каша на верблюжьем молоке с комочками, по заверениям заботливых нянюшек, великолепно выводит из тела ядовитые космические отходы... Но увы, только из тела, а не души. Душенька моя горемычная, едва оклемавшись, по-прежнему вольнолюбиво рвалась из этой райской клетки на свободу, что выражалось в полубезумных красочных, широкоформатных, стереоскопических, кваќќдќќќрќофонических сновидениях и грезах, когда я в этих самых грезах как будто заново переживал свои былые подвиги и приключения на разных планетах, кометах, астероидах и звездах. Переживал и в переносном смысле, и в прямом - порой сдержанно, по-мужски хныкал от огорчения днем, но уж зато от всего сердца рыдал в подушку ночью.
  Добрые же нянюшки самоотверженно старались меня от всего этого дела отвлечь. Они пели песни, оратории и частушки разных земных народов и эпох (Гертруда, оказывается, обладала просто зубодробительным меццо-сопрано, а вот Марионелла была явной фольклорницей), отплясывали прямо посреди паќлаты, читали вслух (иногда даже в ролях) сказки волшебные, бытовые, про животных - опять же исключительно земные. И в результате понемножечку, понемножечку душевная космическая муть стала оседать, рассеиваться, и я начал воскресать не токмо плотью, а и духом. (Не плотью единой жив человек - верно, ох, верно было когда-то изречено!) И Космос, коварный Космос постепенно делался для меня фактором бытия ну если и не совсем заднего, то, по крайней мере, уже далеко не самого переднего плана.
  И вот...
  И вот наконец я пошел.
  Неким прекрасным солнечным утром встал и - пошел. Поддерживаемый сперва с двух сторон Гертрудой и Мэри, но уже на следующий день при помощи обычных алюминиевых костыльков. А через неделю отбросил и костыльки. Ноги, правда, были еще жидковаты в ступнях и коленях, однако, едва лишь отбросил костыльки, вызванные по тревоге нянями могучие санитары молниеносно опоясали мои щиколотки мягкими удобными ортопедическими кандалами. Кандалы эти якобы активно снабжали ножные кости с мышцами питательными веществами, хотя и изрядно стесняли свободу передвижения.
  Зато в кандалах разрешили выходить на свежий воздух. И поначалу я просто опьянел, опьянел от настоящего воздуха настоящей Земли, а не продезинфицированной до отвращения атмосферы больничных покоев или же корабельной тошнотно-стерильной газовой смеси. Но это поначалу - опьянел, однако скоро привык и даже нашел в такой удивительно разнообразной палитре земных ароматов определенную экзотическую прелесть.
  Ну что ж, значит, будем жить! Сразу записался в здешнюю библиотеку - архаичную, с искусственной библиотекаршей бабушкой - божьим одуванчиком и подлинными, старинными, пыльными книгами, поскольку во избежание опасных психологических рецидивов и психических казусов современных технических устройств пациентам-космоголикам в этой биќбќќлиотеке не давали. Да ладно, невелика беда. И если, друзья, уж простите за дерзость, я и до болезни был вполне сметливым, то теперь, просто ударившись в поистине запойное поглощение произведений самых разных жанров и стилей самых разных авторов и времен, начал, кажется, становиться подлинным интеллектуалом.
  Вот вы слыхали хоть что-то о таких гениях давнего и недавнего прошлого, как, допустим, Тит Лукреций Кар, или же Шарльз Диккенс, или Марья Концова? Уверен, что нет. А я теперь - слыхал. И даже - читал. Особенно поразила Марья Концова, штамповавшая романы о раскрытии страшных преступлений (да-да, и в Эру Великого Содружества, увы, случаются иногда страшные преступления) на разных планетах. В первую очередь - жуткой плодовитостью. Под Марью в библиотеке отвели специальный бункер, в котором я не поленился - насчитал 8423 тома, вернее - томика в ярких мягких обложках. Во какие титаны, а в данном случае титанши мысли жили и творили когда-то на нашей родной Земле! Не то, что нынешнее племя. Жалкий Серж Галапагосский издал всего-навсего сто двадцать две книжонки о том, как дрессировал было вымерших, но, к счастью, вовремя ссинтезированных и воскрешенных гигантских морќских черепах. Нет, любопытно, конечно, можно полистать за вечерним клистиром, однако куда этому ничтожному пигмею до Марьи-Искусницы?! Да никуда, верно?
  Но более всего, и не, извиняюсь за дерзновенное словцо, творчески, а - человечески, впечатлили меня дамы-поэтессы, которые почти все сплошь и рядом, как по свистку, сочиняли стихи о любви. Любви разной: небесной и земной, счастливой и несчастной, перспективной и безнадежной, возвышенной и плотоядной, осенней и весенней, летней и зимней, первой и последней, второй и предпоследней... Бр-р-р, голова кругом! И едва ли не все эти творенья походили друг на дружку, как миллионнояйцевые близнецы. Тема - одна, настрой с эмоциями - точно по лекалу, а главное - слова те же самые, хотя стихи в результате получаются вроде как разные. Почему разные? А догадался, почему. Потому что эти самые одни и те же слова расставляются авторшами по строчкам в разном порядке. Вот и весь секрет. Вот в этом, друзья, и весь секретец симпатяги Полишинеля в вопросе воспроизводства массовой дамской амурной поэзии. По крайней мере, мне так кажется.
  Ну и, разумеется, - слезы, грёзы, надрывы, разрывы, обрывы, обломы, стенания, всхлипы, ахи-охи не понятых этим жестокосердно-тупым мужским братством, но ведь таких переполненных мудростью, высочайшими чувствами и богатейшим внутренним миром тонких и ранимых натур. А мы, ребята, выходит, - недоумки, всё никак того не ценим, не осознаём и никак, ослы, этим драгоценным добром не восхищаемся и в результате не пользуемся. Хотя, замечу справедливости ради, попадались и иные разновидности женских рифмованных опусов - якобы фиќлософских, якобы мудрых, с огромным ассортиментом неординарных, в обычной жизни нормальными людьми практически не употребляемых разных там гипербол, парабол, аллитераций, эпитетов и иных страшных слов, сваленных, как в братскую могилу, в общую велеречивую, ужасно возвышенную до самых-самых как бы неимоверно интеллектуальных и чувственнейших глубин кучу. Пробежался диагональю по десятку брошюрок такого рода неких Кикилии Рюбецаль, Звезданы Ранимой, Леонтины Вайсмюллер, Нунехии Монтенегро и Кондолизы Сермяжной-Райт. Ох-х-х... Ничего не понял, но очень интересно!
  Нет-нет, друзья, я вовсе не дамско-пиитический шовинист какой-нибудь, отнюдь! Я же знаю, не дурак, что были, а может, и сейчас еще водятся где-то на Земле в частности и в Великом Содружестве в целом действительно замечательные женщины-поэтессы, коќих не грех назвать и величественно, по-мужски, - Поэтами с самой-пресамой наизаглавнейшей буквицы. Однако же в библиотеке лечебницы мне таковые, к сожалению, не попались. Хотя, может, и к счастью. Ведь я ж не только не шовинист, а и, повторюсь, не совсем дурачок, прекрасно понимаю, что всякое явление (как, к примеру, врач - болезнь) пытливый ум должен стремиться познать с разных сторон.
  А вообще-то... Вообще-то, полистав этих Рюбецалей, Сермяжных и Ранимых, сделал железобетонный вывод: женщине, прежде чем претендовать на высочайшее внегендерное звание Поэта, надобно попробовать для начала стать хотя бы поэтессой. Ну, вот как вам, к примеру, эдакое творение Рогнеды Скоромной?
   * * *
  ...Целовалась взасос с рассветом,
  До того обнималась с Луной,
  А попозже на Марсе где-то
  Отыскала свой лик неземной.
  У Сатурна кольцо умыкнула,
  У Венеры витой поясок.
  Гимну Солнца подпев, пусканула
  Петушка - задрожал голосок!..
  На закате ж томливой кукушкой
  Жарко охнула в ночь: "П о з о в и!.."
  Я готова пасть ниц побирушкой
  У чертога Превечной Любви!..
  Или - шедеврище даже почуднее, уже с названием и другой дамы (некой Белены Пшимановской), над здравым смыслом которого я долго ломал голову, но ни до чего вразумительного не доломался бы, кабы не наткнулся на примечание. Оказывается, стихотворение в модной форме делирий - острая реакция авторского поэтического мозга на разразившуюся когда-то на Земле пандемию странной заразной болезни. Болезнь ту авторша аллегорически величает Примусом и, соответственно, так же называет свой продукт -
  
   П Р И М У С.
  Времён давно исподних старый Примус,
  Как тать веков, восставший из гробов,
  В людской Эгрегор лезет, словно вирус,
  Что вырвался из разума оков.
  Откель тот Примус - сроду не понятно,
  Но - мощен, страстен, гулок, как вокзал.
  Играешь в фантики души? И что, приятно?..
  Играй, несчастный, - Примус приказал!
  О, этот Примус! Он теперь владыка
  Царей, электората, гопоты,
  Алмаз в дерьме - абсурд и закавыка
  Для тех, кто с интеллектом не на "ты".
  Лукавую ущербность и сметливость,
  Олигофренологии раба,
  Я воспеваю. Ты - кумир мой, Примус,
  Сахем извилин девственного лба!
  Но хоть люблю, тебя я ненавижу,
  Поскольку всё, что мне на свете жаль, -
  Я это вижу! вижу! вижу! вижу! -
  Оборотить алкаешь во Скрижаль.
  Наперсникам структурного разврата
  Пассионарность не срубить мою.
  Под дулом человека-автомата
  Скрижаль свою из адамантов лью!
  ...Мой милый, мой прекрасный, гадкий Примус,
  Ты можешь всё, но - страшен и умён, -
  Со мной бессилен. Добрый Дядька Римус
  Дул в паруса мозгов моих знамён!
  ...Эх-х-ма-а-а... дайте скорее платок или лучше два...
  Хоть что-нибудь поняли? Я тоже. А ведь эдакое кто-то не только пишет, а и издает, и читает (ну, вот типа меня сейчас в психбольнице, к примеру). Слушайте, да тут прямо налицо организованное преступное сообщество, как говаривали в старину!
  Однако довольно, довольно об сей шаловливой ерунде, а то я, кажись, маленько сбился с рыси на совсем иную, при нормальных житейских обстоятельствах совершенно не характерную для меня как разумного индивида ходь. Уж лучше продолжу, пускай местами и экстравагантные, но, надеюсь, вполне увлекательные и порой даже поучительные свои россказни.
  Итак, к концу второго квартала болезни, в свободное от процедур и чтения время, облаченный в стильную полосатую пижамку и с палочкой-выручалочкой в руках, я уже довольно вольно осваивал территорию лечебницы, гулял по роскошному ботаническому парку, обильно засаженному уникальными земными эндемиками, чудом выжившими на нашей любимой планете, а также всевозможными деревьями, кустарниками, травами, мхами, лишайниками и грибами, завезенными на Землю из далеких иных миров.
  И вот именно за этими-то, простите, тварями нужен был глаз да глаз. Чуть зазевался - и какой-нибудь псевдорозовый куст-ягнятник - хвать за штанину и ужо норовит подтянуть беспечно разинувшего варежку наивного пациента к своей поганой псевдорозовой пасти аж с тремя рядами зелёных клыков!.. Нет, вы только представьте: у этой инопланетной дряни не имелось ни резцов, ни глазных, ни коренных, ни зубов мудрости - одни острющие, с боковыми насечками клыки! Я интересовался у разных членов медперсонала, чем же эту мерзость кормят и на кой кляп ее вообще завезли на матушку-Землю, да еще и высадили в столь узкоспециализированном лечебном учреждении.
  Увы, вразумительного ответа на свои злободневные вопросы не получил (лишь что-то невнятное бормотнула добрая, но страшно косноязычная повариха). А ведь кроме мерзкого куста-ягнятника вокруг росло, цвело и пахло полным-полно и всяческой другой неземной пакости. Особенно дурной славой польќзовался квазипапоротник Кальтенбруннера с одной из планет в созвездии Южная Гидра. (Назван по имени открывшего и впервые описавшего эту гадину космозоолога Евтихия Кальтенбруннера, чтоб тому ни дна, ни покрышки!) Представьте-ка себе, друзья, нечто схожее с нашей маленькой, миленькой земной росянкой, только метров пяти в вышину и с харей, снова прошу прощенья, как выражаются матёрые космические бизоны, - за три дни не оббить. И, в отличие от росянки, скромно потребляющей ну там десяток жучков-паучков в неделю, сему монстру (проговорилась Гертруда) скармливали, оказывается, за сутки килограммов двадцать мясопродуктов - и свежины, и в изделиях. Я оказался как-то случайно неподалеку во время кормежки, когда садовники засовывали вилами в жуткую фиолетовую глотку пудовый шмат сала и зашвыривали кольца сырокопченых колбасин, - так два дня потом в столовую не ходил - тошнило.
  И однажды не выдержал: деликатно подсел к отдыхавшему на скамеечке садовнику и задал всё тот же, страшно живо трепещущий во мне вопрос:
  - А будьте любезны, уважаемый, скажите, пожалуйста, почему этих...м-м-м... растений не поместят, ну, допустим, в зверинец. Ведь при больнице же вроде есть и зверинец, да?
  Садовник смерил меня не очень добрым, но очень испытующим взглядом исподлобья и явно нехотя проворчал:
  - Зверинец-то есть, да два человека всего мужиков-то, смотрителей имею в виду. За всеми тварями не уследишь, а ну как они там друг дружку пожруть? Тут такой шухер заварится, усёк?
  - У-усёк, - кивнул я, хотя толком ничего не усёк. Гм, "друг дружку пожруть" - значит, шухер, а коли кого из пациентов, то ладно, да?
  - Так если?.. - кукарекнул я зачин этой здравой мысли, однако докукарекать не успел.
  - Не велено нам с больными базарить, начальник! - отрубил, как отрезал, хмурый садовник, быстќро поднялся со скамейки и, опасливо косясь по сторонам, поканал к бараку с рабочим инвентарем.
  Но я, друзья, вы поняли, натура пытливая и потому тем же вечером, аккурат перед сном, закинул удочку на эту тему покладистой и безотказной почти во всех служебных аспектах Марионелле.
  - Ох, сударь, - тяжело вздохнула она. - Какие же вы, свихнувшиеся космонавты, неизлечимые романтики и идеалисты! Повсюду суете нос, везде ковыряетесь... Но нам, простым нянькам, тайна сия не ведома. - И вдруг перешла на конспиративный шепот: - А мужиков из парка лучше не злите. Здесь, пока вы в коме валялись, такой переполох случился... - И, прихлопнув ротик ладошкой, испуганно заткнулась.
  - Какой переполох, Мэри? - насторожился ваш рассказчик и невинно прикоснулся к девушке южнее талии. - Ну, говори, солнышко, говори, не бойся.
  Она слегка смутилась от моего невинно-южного прикосновения, но... ответила звонко и весьма неожиданно:
  - А Гертруду вы тоже трогаете?
  Теперь слегка смутился я.
  - Нет-нет, дорогая, нет, Гертруду не трогаю.
  - Трогаете-трогаете, она вчера хвастала! Говорила - теперь-то точно на поправку пошел. - И совсем заалела, словно обиделась.
  По-отечески крепко обняв благодетельницу, я жарќко дыхнул в ее алое от обиды ушко:
  - Клянусь, это получилось случайно - судорога.
  - Судорога?! - не поверила Марионелла.
  - М-м-м, скорее конвульсия, - уточнил я. - И честное космическое: больше не повторится, я же не хамлет и не жлоб какой-нибудь партикулярный! Так что за переполох, Марго?
  - Да чё ж не повторится-то?.. - слабенько пискќнула девушка и зарделась еще приятнее. А благостное личико ее, поразительно выразительное из-за трогательно полураззявленного рта, стало сейчас особенно милым. Однако я тактично прикинулся, что не расслышал.
  - Так какой переполох, а?
  И отзывчивая Марионелла, поминутно озираясь, шпионским шепотом поведала, что, оказывается, когда я возлежал в коматозе, на одну из клумб зверинца вкопали внепланово доставленных с Сигмы Адониса волосатых лиан вида октопус деметрус сухопутус. Пару. Мальчика и девочку. Потому что размножаются эти октопусы исключительно прямым внутривидовым распылением. В засаженном под завяз парке места новичкам уже не нашлось, вот их и зарыли в нарушение инструкции на центральной аллее зверинца.
  Однако же зарыли в итоге зря. Сперва новобранцы принялись задорно сдергивать с веток наших, земных, кустов и деревьев всех кого ни попадя: белочек, татцельвурмов, дятлов, мартышек, садовых иисикуку-мандеву, скворцов и иных мелких тварей - как местќных, так и завезенных на племя из космоса. А когда им притащили в обед контейнер сосисок, сосиски эти октопусы-деметрусы проигнорировали, зато набросились на официантов, которым пришлось отбиваться черпаками и... сосисками. "А официанты-то у нас ребяты крепкие, - горделиво заявила Марионелла. - И сосисок привезли много!" В общем, в результате эти крепкие хлопцы забили сосисками самца насмерть, а самку измочалили так, что у ней оторвалось распыляло, оказалась пробита глотка-клоака и растрепалась корневая система. После битвы к клумбе прибежало перепуганное начальство, и труп вместе с калекой оперативно выкопали и увезли незнамо куда, строго-настрого наказав всем посвященным в скандал держать язык за зубами.
  - В общем, наши им дали! - довольно ухмыльнулась Марионелла и еще довольнее гоготнула: - Знай наших!
  - Знай-знай! Молодцы-молодцы, - одобрительно покивал и я, отметив на всякий случай, что с такими отмороженными официантами лучше не связываться.
  Но довольно ботаники. Хотя после столь яркого няниного рассказа по парку теперь я гулял, сверхтщательно блюдя все требования техники безопасности. И от официантов с садовниками тоже старался держаться подальше.
  Ну, так вот гулял я, гулял, а ежели, допустим, уставал на какой-то дальней тенистой аллее, то сперва отдыхал на лавочке, размышляя о чем-нибудь возвышенном либо бренном, а наразмышлявшись, подтыкал за веревочный поясок полы длинной полосатой больничной робы, кряхтя усаживался на палочку-выручалочку верхом, включал турбину, взмывал над куртинами и кустами и летел на аллею поближе к корпусу, а то и через распахнутое окно палаты прямо в кровать. В палате дежурный медицинский брат-надзиратель отбирал палочку и возвращал на ноги кандалы. (Кстати, функционировала чудо-палочка лишь в радиусе комплекса комбината клиники, и, увы, тщетно пытался я в порядке эксперимента перемахнуть на ней через больничную крепостную стену. Меня мягко отбрасывало от нее, а коли упорствовал, то у палочки просто-напросто отключалась турбина, и дважды я шмякался оземь: сначала удачно и почти без ущерба, потом - в крапиву.)
  Замечу просто для информации: с другими ходячими пациентами клиники практически не общался. А на кой? Во-первых, и собственных проблем, ей-ей, выше крыши; во-вторых, какими-то они мне казались не вполне нормальными; ну а в-третьих, эти придурки обоего полу в большинстве и сами меня в упор не замечали. Да и пожалуйста, да и прекрасно, больно надо! А для радости, как я это называю, душевного соития и нянек хватало.
  Время всё шло и шло. Я реально крепчал: посещал тренажерный барак, где занимался на разных спортивных снарядах, наращивая мускулатуру и стараясь восстановить былую замечательную физичеќскую форму; отменно кушал - и вроде бы совсем уже перестал тосковать по далеким планетам, звездам, космическим кораблям, жителям иных миров, ну и прочему вселенско-галактическому антуражу.
  Марионелла с Гертрудой тоже иногда заглядывали в спортзал - полюбоваться на мои достижения и после каждого красивого гимнастического пируэта бурно хлопали в ладошки вплоть до оваций. Правда, увы: однажды я нелепо навернулся с макушки трехќэтажных брусьев, расквасив нос, и нянюшки, давясь от смеха, ласково назвали меня Кувыркунчиком. И, похоже, негодницы вынесли это не слишком мужественное прозвище за пределы лечебной палаты и скобки моих с ними крепкодружественных взаимных отношений.
  - Ну? Как чувствует себя лихой Кувыркунчик? - Так начинал отныне утренний обход меня молчаливый дотоле лечащий врач. Садовники же и парковые официанты при встрече подленько ухмылялись и если находились вблизи, то ехидно шептались, а коли в отдалении, вне зоны досягаемости палки или кирпича, гнусно ржали, показывали языки и строили рожи: "Кувыркунчик! Кувыркунчик!! Кувыркунчик!!!"
  А однажды, во время контрольного клистира, в палату совершенно неожиданно с целой сворой подчиненных величественно вплыл сам главный врач больницы - огромный, важный, пузатый, розовощекий моложавый седовласый здоровяк. Вплыл и, всплесќнув могучими граблями, от чего на окнах затрепетали занавески, добродушно пророкотал:
  - О! Да вот он, оказывается, каков, наш знаменитенький Кувыркунчик!.. Так что, герой? Будем готовиться к демобилизации на волюшку-вольную? - Весело подмигнул и ни с того ни с сего замысловато лопотнул: - Пульхра эст, дружище? Всё замечательно? Ведь верно же? Ведь правильно?
  Не поняв про "пульхру", в ответ я лишь скрипнул зубами, а главврач стремительно обернулся к самой старшей больничной сестре:
  - Сие последний клистир?
  - Сие - предпоследний, профессор, - присела в глубоко почтительнейшем книксене самая старшая сестра.
  - Но-но! - игриво и в то же время строго потрепал ее по румяной щечке главврач. - Я полагаю, довольно изводить нашего бравого Кувыркунчика. - И не терпящим возражений тоном изрёк: - Сие - последний! Ясно?
  - Так точно! - звонко щелкнула каблучками бахил старшая сестра.
  - А вы, милок, везунец! - заулыбался мне высокий во всех смыслах гость. - Везунец, да какой! Болезнь мы, по счастью, оккупировали вам в самом зародыше, так что слетаться окончательно еще не успели. - И... - Пофутькали-то ладно?
  - Чево-о-о?.. - оторопел я.
  - Покушали, говорю, хорошо?
  - Намякался до пуза! - зычно гаркнула от двери Гертруда.
  - О то славно, то славно, - ласково закивал ей этот странный главврач и на миг понизил голос до неслужебного: - Быстро учишься, красавица, молодец... эта... пульхра... прекрасно...
  - А какие будут указания по кандалам? - явно ревниво вытянулась во фрунт самая старшая больничная сестра.
  - Что-о-о?! Мы еще в кандалах?! - изумился главврач. - Отставить, голубушка, отставить. Бежать-то нашему герою теперь уже смысла нет. Раньше бежать надо было, ха-ха-ха!..
  И, торжественно развернув массивный корпус, профессор, словно флагманский межзвездный тяжелый крейсер в Чёрной дыре, скрылся в дверном проеме палаты. Вся эскадра шестерок сопровождения и обеспечения полета услужливо и суетливо погребла следом.
  
  В ту ночь я спал совершенно невинным и абсолютно спокойным сном совершенно невинного и абсолютно спокойного младенца.
  Глаголь третья
  Да-да, друзья, после этого визита главврача я совсем взбодрился и осчастливился. Всё, братцы, всё! Конец унизительным процедурам! Конец палочке-выручалочке и кандалам! Конец лечению и заточению!..
  Но увы. Увы, рано возрадовался, рано. Видимо, от слишком положительных переживаний и эмоций уже в следующую ночь накатила такая бессонница, что в бесплодных фантазиях и бесплотных мечтах я провалялся на койке пень пнём почти до рассвета, покуда с величайшим трудом не забылся лихорадочно-полубезумным бредом. И вот в этом-то бреду...
  И вот в этом-то бреду, после нескольких минут (по крайней мере, так показалось) радужно-воздушных, исключительно земных - с красотами и великолепием оставшихся кое-где на планете живописных пейзажей и прочих приятственных грёз - мне вдруг причудилось, что я... что я... Что я... о п я т ь к о с м о н а в т и - л е ч у н а П с и х е ю !
  ...Господь-Абсолют!.. Я - л е ч у, но на почему-то вдрызг аварийной ракете малой и средней дальности, а не МБР (Межзвездной баллистической. - Прим. Публ.), на Психею, с неким предписанием Центрального командования тамошней гуманитарной спецмиссии. И вот лечу это я, значит, лечу, наматываю парсеки на свой корабельный кардан, переключаю в нужный момент скоростя и - врубаю третью. А она... А она почему-то не врубается. Кошмар!.. Аврал!.. На борту всеобщая паника. И у меня личная паника: ведь я ж понимаю, что коли третья не врубится, то не успею доставить колониалистам-психейцам в срок жутко важный сверхсекретный пакет, - далеко ли уедешь на второй!..
  В страхе, ужасе и холодном поту я пробудился. За окном - позднее предрассветье. На царапающей по стеклу форточки ветке кентерберийского клена слегка похрюкивала, еще полусонная, знакомая, с голубоватым оперением птица мартин-охотник (я так и звал ее - Мартин), которую подкармливал иногда объедками из столовой. Да и остальные мелкие пернатые и непернатые обитатели парка начали подавать голоса.
  Но что, что сейчас произошло?.. Как же так? Ведь только намедни самый главный здешний врач заявил, что амба, довольно лечиться. И даже отменил последний контрольный клистир и кандалы. "Будем готовиться к демобилизации на волюшку-вольную!.. - А еще, это: - Пульхра..." - так сказал намедни главный врач. Наверное, - мол, всё, пациент здоров. Ну и что? Что прикажете делать теперь? Покаяться: дескать, оказывается, не вполне здоров, - и застрять в больнице еще неизвестно на сколько?..
  Нет-нет, понимаю, космоголик, но не идиот - долечиваться, конечно же, надо, однако знали бы вы, как мне тут осточертело! И даже наличие ласковых и душевных Гертруды с Марионеллой не перевешивало на этой, пардон за высокий штиль, абстрактно-символической чаше медицинской версии весов Неќмезиды страстного желания вырваться на свободу. (Хотя... Хотя Гертруда с Марионеллой - это правда неплохо, да просто хорошо, уж поверьте.)
  ...Творец-Демиург! Слушайте, мои мозги еще ни разу не доставляли хозяину столько беспокойства. Даже когда на разных проблемных планетах выполнял самые ответственные и тайные задания родины, и то там всё было гораздо понятнее и яснее. Допустим, некоего X - обезвредить, некую Y - очаровать либо... Ну, либо тоже, уж извините, сначала для чего-нибудь очаровать, а потом всё равно почему-нибудь обезвредить. А что делать, работа такая.
  Но впрочем, не всегда мне поручали кого-нибудь очаровывать или обезвреживать. Пожалуй, рискуя утеќрять тонкую нить повествования, отвлекусь, однако ж поведаю, друзья, о миссии совершенно иного рода, рухнувшей на меня лет двенадцать тому назад на Земле. Поведаю исключительно для того, чтоб вы лишний раз осознали всю необъятную мощь моего профессионально-служебного диапазона. Наверняка здорово сейчас удивитесь, но...
  Вот представьте: Комиссия по криптобиологии (ей-ей, до сей поры не пойму, с какого перепугу выбор тамошних почтенных ученых мужей споткнулся на мне!) поручила вашему покорному слуге отыскать самого загадочного из вроде бы еще оставшихся на планете зверей - а н т а л о п а, во как! Этого анталопа исследователи и путешественники искали много тысячелетий в разных уголках Земли, но безуспешно. Наиболее благоразумные из криптобиологов утверждали: искать нечего, анталоп давным-давно повымер, и, может быть, пора угомониться. Однако же самые одержимые и твердолобые мудрецы заявляли обратное - жив, негодяй, жив! - и откомандировали на поиски этого дива меня. И что, спросите, я предпринял?
  А вот что.
  Засев в архивах, словно какой-нибудь золото- или бриллиантодобытчик, принялся методично просеивать, перетряхивать и шерстить ветхие антикварные свитки, рукописи, книги и шерстил их, пока не наткнулся на прелюбопытнейшую информацию во вкладке цветных рисунков и чёрно-белых гравюр к древнему бестиарию, именуемому "Физиолог". Второстепенные детали опущу, суть же оных скрижалей такова.
  С незапамятных времен обитает далеко-далеко на Востоке Земли чудный зверь анталоп. Отличается он жутко свирепым нравом, а размерами - с крупную лошадь Пилсудского. Морда у анталопа тигриная, пасть с огромными острыми клыками, на голове два длинных изогнутых зазубренных рога, пегая шкура растет клочьями вдоль хребта и на ляжках. Старинный манускрипт сообщал еще о таинственном анталопе следующее.
  "Живет он около реки-океана на краю земли. Когда же захочет пить, то пьет из реки и упивается, а потом упирается в землю и роет ее рогами своими. И есть там дерево, называемое танис, сильно напоминающее виноградную лозу широкими ветвями и густыми прутьями, - и, продираясь сквозь прутья, анталоп запутывается в них, - тогда охотник ловит его и одолевает".
  Ну? Вроде всё понятно, да?
  Вроде да.
  Однако же окромя главного. Что это за "река-океан" такая, и где она протекает. Сие очень важно, потому что пьет воду анталоп только из нее и ниоткуда более.
  И я вновь закопался в папирусы с книгами, неделю не ел-не спал - и наконец нашел! Эврика! Ура! "Река-океан", оказывается, - Евфрат, некогда широкая, могучая водная артерия, а ныне, благодаря прогрессу, - хилая речушка, местами - ручей.
  Но не буду сильно засорять ваше драгоценнейшее внимание. Ученые по моим подсказкам отправили к этому самому пересохшему Евфрату научную группу захвата и, говорят, якобы заарканили там пару последќних анталопов, которых вывезли после в неизвестном направлении. Наверное, в какую-нибудь уникальную исследовательскую лабораторию либо частный элитный криптозоопарк.
  Но довольно, я здорово отвлекся. Так что делать с Психеей-то? Сдаваться? Честно рассказать этому оригинальному главврачу про полет во сне и сломанные скоростя или умолчать? Ведь надоело тут - страсть! И...
  И я - умолчал. Ни словечка, ни гугу даже нянькам. Весь день протаскался по парку (уже без кандалов) как вареный с верным, но порой надоедливым Мартином на плече, который, не умолкая, щебетал что-то свое, птичье, прямо в ухо, наконец просто защебетал в доску, и я прогнал его. Без охоты в тот день завтракал, еле-еле отобедал и с отвращением поужинал.
  Однако бдительные няньки, почуяв мое смутно-сумеречное состояние, кинулись вопрошать, что же это такое творится, ахали-охали, но я был как кремень - ни в чем не сознался, отвечал только, что чересчур много самых разных мыслей, от которых давно отвык, вдруг нахлынуло, - и вот закономерный итог, вот головка-то и задурманилась
  На сон грядущий добрые Марионелла с Гертрудой помимо прочего репертуара даже сбацали на два голоса в терцию старинную космонавтскую колыбельную (нарушение медпредписания), затем по моей просьќќбе накачали снотворным, и...
  И я, друзья, вырубился аки младенец, успев, впрочем, вырубаясь, уплывающим сознанием понадеяться, что ночь пройдет спокойно, безо всяких там звездолетов и Психей.
  Но - увы.
  
  Увы. Я был словно мальчишка глуп. Глуп и самонадеян. Не знаю, сколь там накуковало на палатных ходиках, но в самый разгар самого что ни на есть земного сновиденья (сижу на бережку больничного пруда с удочкой и полным куканчиком красных парасиков-желтоглазов) внезапно точно палкой шарахнуло по башке, и я проснулся.
  Однако проснулся - в о с н е. Из первого сна, с прудом и парасиками, - во второй, вообще непонятно какой, в полную тьму. И проснулся оттого, что сразу после палки услышал страшно торжественный громкий голос.
  И голос тот рек:
  - Здравствуй, дитя мое!
  - З-з-здравствуйте... - испуганно пролепетал я в новом сне, судорожно пытаясь собрать в кучку смятенные мысли. Еще испуганнее прошептал: - П-п-паќпка?..
  - Эй, какой это я тебе сразу так, с бухты-барахты, папка, наглец?! "Дитя мое" - просто атрибут вежливого обращения! - гневно прогрохотал Голос, но тотчас смягчился: - Хотя... Хотя, возможно, в определенном смысле ты прав. Возможно, в определенном смысле я действительно твой папаша, а ты мой блудный, оч-ч-чень сильно блудный сынок.
  Я перепугался вконец и завопил:
  - Да кто же вы, разрази меня метеорный хвост Скорпиона? Кто?!
  - Не ори, - подобрел Голос. - И-эх-х-х, дитятко-дитятко, да мы ж прекрасно знакомы, хоть ты, дубина, об том пока не догадываешься. А вот я - Я! - знаю о тебе всё.
  - Прям всё?! - совсем обалдел я.
  - А то! Мне известно, с кем ты общаешься, когда принимаешь пищу и наоборот, какие любишь и не любишь песни и книжки, каких в какое время года и суток предпочитаешь девушек и всё-всё прочее. Мне ведомо количество зубов у тебя во рту и волос на голове, да даже из скольких молекул и атомов слеплена твоя телесная оболочка. Впрочем, структура, конфигурация, состав астрального, ментального и кауќзального твоих тел мне тоже отлично известны.
  - Так вы...Бог?.. - только и сумел выдохнуть я.
  (Ввиду кромешной тьмы можно было вообразить, что Голос пожал плечами.)
  - А считай как хочешь. Ведь ты - как, в принципе, и всё остальное - сотворен мною именно таким, каким я задумал сотворить конкретно тебя. Да-да, ты - мое чадо-чадище, благодаря мне ходишь, сидишь, спишь и вообще - существуешь на свете. Я познакомился с тобой задолго до твоего рождения - да что там рождения! - зачатия.
  - Как это?! - пискнул я.
  - Элементарно, - деловито пробасил Голос. - Я же знал, что для выполнения неких локальных замыслов в таком-то миллионолетии на такой-то планете мне потребуется туземное существо с набором определенных параметров, свойств, способностей, навыков, и загодя, еще через далеких предков, заложил нужную генетическую программу в чрево и чресла твоих будущих матери и отца. Да еще и подстроил так, чтобы они, якобы случайно встретившись, как это у вас называется, полюбили друг дружку.
  - "Якобы случайно!.." - почти простонал я.
  - Э, вот только не комплексуй, - "поморщился" Голос. - Твое появленье на свет не стало самой непоправимой ошибкой моей и Природы, и всё, что ты успел наворочать в жизни, я вроде предвидел... - Голос помолчал и, по-моему, капельку тяжеловато вздохнул: - Хотя, пожалуй, не всё. Кое-что ты умудрился начудить по собственной дури, но ладно, импровизатор, от магистральной линии отклонился не слишком катастрофично.
  Слушайте, это был голос и тон Властелина! Тон Господина, милостиво снизошедшего до общения с ничтожным рабом, и я, друзья, почувствовал вдруг себя (пускай и во сне) просто жалкой тряпкой, куклой, игрушкой, марионеткой в не пойми чьих холодных, расчетливых, недобрых руках. Почувствовал и воскликнул:
  - Не хочу! Я так не хочу! У меня, между прочим, своя жизнь, свои какие-нибудь робкие надежды, всякие там мечтанья, дерзанья и поползновенья. И пускай даже проблемы, но они - м о и! А вы... Вы - злой! Нехороший и злой!
  - Чево-о-о? Это я-то - злой?! - разозлился Гоќлос. - Да ты, макака бесхвостая, даже не подозреваешь своим скудным умишком, до какой степени я благороден и благостен! Букашка! Козявка! Клоп! Да с тобой говорит самое настоящее воплощение самой-пресамой совершеннейшей, подлинной, воистину истинной ЛЮБВИ! Я озаряю и одаряю тебя моей замечательной любовью, поганец, ибо я, если можно так выразиться, просто идеальный Отец, идеальный, как ты это называешь, Папка!..
  Я совсем сжурился от испуга, а Голос гремел:
  - И все мои планы на твое будущее знаешь какие добрые! Спросишь - почему, тля? Да потому, что я не только люблю тебя своей вечной любовию, недоросль, но и строю касаемо твоей неблагодарной персоны собственные прожекты и планы. А уж прожектов у меня - что грязи, что белоснежных песчинок на берегу какого-нибудь лазурного моря, и каждый ведь хочется осуществить. А ты - "злой"! Да сам ты... злой!..
  Я просто онемел, не в состоянии хоть что-либо ответить. Голос же, похоже, распалился не на шутку, и из него всё несло, как из прохудившегося водопроводного редуктора.
  - "Зло-о-ой-й-й"!.. Это я-то злой?! Да ты ж мое сокровище, моя отрада, дурень! Я уж замучился дарить тебе свою нежность, теплоту и добро, ибо главная моя цель - сделать тебя счастливым, показать всё самое великое и недоступное простым смертным, исполнять любые желания твоей души и плоти... ну, коли они, конечно, не пойдут вразрез с высшими постулатами этики и эстетики Мироздания!
  (Гм, а коли пойдут?)
  - ...Я вдохновлю тебя на любые новые бессмертќные подвиги и свершения! - голосил Голос. - Буду заботлив и ласков с тобой, как курица с цыпленком, кошка с котенком, слониха со слоненком. Ты же... Ты же... Ты же взамен...
  И тут повисла долгая пауза. Столь мучительно долгая, что я даже не понял, испугался ли этой паузы или, напротив, обрадовался тому, что она повисла.
  Тем не менее, всё ж таки в конце концов слабенько квакнул:
  - Я?.. Что - я? Что взамен - я, о таинственный незнакомец?!
  И тогда - словно грохочущий финальный аккорд неимоверно гигантского органа:
  - В е р н и с ь!.. Вернись, парень, ко мне, и мы вместе устроим такой праздник жизни и деятельности, коего не видывали еще ни в одном из миров! Понял? Вертайся, сынок! Вертайся в родную гавань!! Я ж д у т е б я !!!
  И эта ушераздирающая кода окончательно сломила бедные мои ум, разум, душу и дух.
  - Да кто же вы?! К т о-о-о?.. - прорыдал, размазывая сопли и слезы по подушке, я и, каюсь, неожиданно для себя добавил в конце рыдания нечто не вполне печатное. Добавил - и сам онемел от страха. Голос же...
  Голос же, видно не расслышав, вдруг снова сделался на диво мягким и прямо пушисто-домашним.
  - Кто я? Как это - кто?! Неужто ты до сих пор не узнал меня, сынку? А ведь я ж тебя породил!
  Я - КОСМОС, кровинушка моя! Так возвращайся поскорее обратно в отчее лоно, мой маленький, бедный, замученный этими гадкими врачами майор! Ж-ж-ж д у...
  И - точно отключился. Мгновенно нырнул в некое свое, одному ему ведомое и подвластное небытие.
  Или - бытие, кто разберет?
  Я же, весь мокрый от слез, соплей, ледяного пота, и, надеюсь, только от этого, в ужасе проснулся во сне, сперва из чумового второго сна в первый, нормальный, - с удочкой и парасями, - но поскольку было уже не до рыбалки, то следом проснулся совсем.
  Проснулся - и заверещал благим матом, зовя няню.
  Няня (вахту в ту ночь несла Гертруда) недовольно промычала что-то грубое и бессердечно отвернулась к стенке, вдобавок двинув мне по пути пухлым, но твердым локтем в нос.
  Остановив кровь салфеткой, я продолжил настойчиво звать ее, говоря, что у меня обнаружились очень тревожные симптомы. Наконец Гертруда сердито встала, покрасила губы, слегка оделась и, тря заспанные глаза, пошла за дежурным врачом. Однако же, пока она ходила, я, раскинув оставшиеся мозги, решил, что откровенничать с третьестепенной пешкой нет смысла, а говорить надо сразу с шефом.
  Это я тоже заспанному дежурному прямо так и заявил, чему он только обрадовался. Обрадованный, сказал, что подаст заявку на аудиенцию после завтрака, и отправился досыпать, счастливчик.
  А я, бедолага, в компании черствой Гертруды и прибежавшей следом за дежурным врачом куда менее черствой хнычущей Марионеллы, с грехом пополам докоротал кое-как несколько оставшихся до завтрака и аудиенции неимоверно тягучих часов.
  
  Слушайте, не выспался вторую ночь подряд!
  Глаголь четвертая
  Босс принял меня в роскошном овальном кабинете аккурат под бой больничных курантов в десять ноль-ноль, сразу же после птичкой выпорхнувшей из красивой массивной двери кабинета очень симпатичной разрумянившейся студентки-практикантки с зачеткой в ладошке.
  Я пулей влетел в этот огромный кабинет, и...
  - Порато дельно, девоцка, цто приехала! - радушно улыбаясь во весь рот, грузно скакнул навстречу главврач.
  - Што-о-о?.. - обомлел я.
  Однако и хозяин кабинета обомлел тоже. Впрочем, уже через секунду он сильно тряхнул своей благообразной седой гривой, точно отгоняя наважденье, и, похоже, успешно отогнал.
  - Сорри!.. Ай эм сорри, милый! - виновато всплесќќнул руками главврач. - Совсем двоешницы извилинки затюкали! Думал, следующая на пересдачку явилась, а это вона кто! - И по-детски весело рассмеялся.
  - Вы что-то непонятное сперва произнесли, - осторожно поинтересовался я. - Ну и потом тоже.
  - Ой, да "Очень правильно, девушка, что пришла". А после просто извинился! - гоготнул главврач. Заметив мое искреннее изумление, добродушно пояснил: - Я же, голубчик, признаюсь, родом из немало обеспеченной семьи, а по образованию вообще не абы кто - архолингвист, штучный специалист в области языкознания - древних языков, диалектов и даже, пардон, жаргонизмов. Мой конёк - кентумные языки, ну и в сатемных, конечно, тоже шуруплю. Енто таперя мы усе на одной мове тетенькаем, а допрежь - у-у-у... Человек человеку лупо эст... Ох, простите, сорвался! Это к тому, что раньше люди друг дружку понимали с трудом, хотя... - Вдруг погрустнел: - Хотя оно и сегодня... - Но тут же снова резко повеселел: - Всё! Олл райт нау! Проехали!
  - А как же вы со своим штучным языкознанием, да еще древним, в медицину-то попали? - наверное, не слишком корректно спросил я. - Тоже извините, но вроде странно. Или нет?
  - Да пошто ж екту?! - лихо вскинул кустистые брови больничный владыка. - Ой, миль пардон! Почему так-то? А ничего странного. Кому сейчас эта архолингвистика, да еще и земная, нужна? Помыкался-помыкался со своим платиновым дипломом без работы, победствовал - даже голодал, когда с родителями разругался из-за первой, но уже сразу огромной любви, - ан мерси другу детства (большой шишкой стал, хотя, замечу: баобаб баобабом) - пристроил на месячные медицинские курсы обретения и повышения квалификации при конклаве по охране здоровья, материнства, детства и половой зрелости Мирового Совета. С блеском окончил - и вот сижу здесь, занимаюсь благороднейшим делом на свете: лечу люќдей. Вернее - командую теми, кто лечит. Ясно?
  - Ясно... - озадаченно протянул я. Ей-ей, от услышанного даже вылетело из головы, зачем явился. В ней только закрутилась вдруг вычитанная в библиотеке после комы чья-то дерзкая фраза: можно ли назвать ученым в истинном смысле слова тупого детину, по горло нашпигованного обрывками абы каких знаний?
  Но либо чудаковатый внешне главврач оказался проницательнее и не столь тупым, как я вообразил, либо мысль эта слишком уж явственно проступила на моем, подозреваю, бледном от тревожной ночи челе.
  - Хотите сказать: нон экс куовис лигно фит Дионис, милейший? Ой, куза!.. Не изо всякого дерева можно вырезать Диониса, да? - лукавенько прищурился он.
  Я смутился, хотя понятия не имел, кто такой Дионис, однако хозяин овального кабинета уже вновь натянул прежнюю дурашливо-задушевную маску:
  - Так что с нами стряслось-то, голубчик? Ну, смелее, смелее, не укушу!
  Попытался принять позу благородного и благовоспитанного человека. С трудом, но вроде более-менее получилось. Вздохнул: ладно, не укусишь, так не укусишь... Еще раз вздохнул и начал рассказывать. Сперва про позавчерашнюю ночь - про спецзадание, секретный пакет, сломанные скоростя и Психею.
  Главврач-языковед очень внимательно выслушал и сдержанно-дежурно утешил. Мол, в принципе, ничего особо страшного, ну подумаешь, щелкнуло в мозжечке не туда, и что? Определенные аномалии и рецидивы при перестройке сознания с Неба на Землю не исключены.
  (Ах, "не исключены"?!)
  И вот тогда...
  И вот тогда, друзья, я вывалил на зелёное сукно начальственного стола самый убойный козырь. Максимально близко к первоисточнику (благо времени пробежало всего-ничего), чуть не в ролях и лицах, поведал лингвисту от здравоохранения про ночь минувшую - про Г О Л О С...
  Закончив свой эмоциональный рассказ, покосился на собеседника.
  Собеседник же - на меня.
  Покосился и усмехнулся:
  - Н-да, судя по вашему гипостасису... - Споќхватился: - Экскьюз ми, я о выраженьи лица. - А точно не врете?
  От обиды меня аж тряхнуло:
  - Да как вы смеете?!
  Главврач кротко дернул могучим плечом.
  - Позвольте, милейший! Я услыхал в данный момент лишь аргументум ад хоминем. То бишь не основанное на объективной информации, а рассчитанное токмо на чувства убеждаемого якобы доказательство реальности вашего удивительного сна... Однако а ну как всё же врете?
  Я вспыхнул:
  - Не вру! - и стиснул кулаки.
  - Но-но, грант амиго, без нервов. Хорошо-хорошо, верю! Н-да-а... в таком случае, похоже, противник сбросил маску и выскочил из засады. - Главврач вдруг хмуро уставился мне прямо в глаза и процедил: - Ну, гордитесь...
  - Чем?! - остолбенел я.
  - Древние говорили, что непозволительная роскошь иметь абы какого врага. Своим врагом надо гордиться. Поверьте, сейчас я даже немного завидую вам, мне-то по жизни палки в колеса такая шушера сует... Ладно! - Главврач откинулся на спинку кресла. - Возвращаемся к основному вопросу. И что получается? Получается, схватка еще далеко не закончена. А я-то и впрямь собирался выпускать вас на свободу, полагая, что в целом проблема решена. Ан нет...
  И - глубоко задумался, уронив очи долу, минуты на две.
  Минуты через две подъял очи обратно и сурово отчеканил:
  - В общем, так, камарад. Повторюсь: предполагал отправить вас домой, да, видать, рановато... Нет-нет, не пугайтесь, отсюда-то выпишетесь, хотя бы и потому, что почти весь наш лечебный арсенал на вас уже испробован. Как говорится: "Я сделал всё, что мог, кто сумеет, пусть сделает больше".
  - Вы это о ком? - напрягся я. - Или - о чем?
  Главврач кивнул:
  - Поясняю. Получите эксклюзивное направление в самый лучший специализированный санаторий-профилакторий Земли.
  - Н-но!.. - От такой неожиданной новости я взвился над стулом.
  - Но только, пожалуйста, не благодарите! - замахал ручищами-оглоблями архолингвист, и я камнем рухнул назад на стул. - Учтите: фигуры поистине планетарного масштаба и уровня, не нам с вами чета, при определенных... гм... обстоятельствах считают за честь угодить туда. Не волнуйтесь, утомительного лечения как такового больше не будет - мы вас и без того уж чуть совсем в шишки не залечили. Исключительно психологичеќская, моральная и душевная реабилитация. Сейчас ведь для вас главное что? - задрал свой толстый указательный палец кверху главврач.
  - И что же? - промямлил я.
  - Сейчас главное - как можно основательнее и глубже включиться в земную жизнь - настоящую земную жизнь, страшно далекую и отличную от той ерунды, которой вы чёрт-те сколько лет занимались. Далекую и отличную от проблем космогации и радиопеленгации, межзвездных перелетов и междупланетных сообщений, от разных там туманностей, галактик, метагалактик, созвездий, астероидов и комет. Всё, товарищ майор, в ваших собственных, я убежден, что крепких, руках. Поставьте пред собою сверхзадачу и твердо заявите себе: "Я - з е м л я н и н ! Я - гражданин планеты З Е М Л Я. Меня (ну, хотя бы на время, до полного выздоровления) совершенно не интересуют и уж тем паче не волнуют никакие глобальные вопросы мироздания, контакты всех уровней с иными цивилизациями и прочая дребедень!" Запомнили? Скажете?
  - З-з-запомнил... С-с-скажу... - очумело пробормотал я. - А вы уверены, что поможет?
  Собеседник энергично ткнул своим пальцем мне чуть не в глаз:
  - В этом должны быть уверены вы! Тогда точно поможет! Слушайте, я хоть и главврач, но в медицине кое-что соображаю. Поймите: вы сейчас, дорогой, извините за прямоту, - в некотором роде менте, извиняюсь, каптус, шизофреник. Да-да! Космоголизм, увы и ах, - это ведь лишь частная разновидность общей, всеобъемлющей шизофрении - уж что-что, а это я на курсах уяснил железно. - Он понизил тон почти до интимного: - Поверьте, любезный: все мы немножечко шизофреники, каждый из нас по-своему шизофреник, и у каждого эта болячка - своя. Конќкретно у вас - профессионально-космонавтическая: да-да, ваши мозги, простите, встали раскорякой между Небом и Землей, чему необходимо положить самый твердый конец. Довольно, милый, барахтаться в этом двоемирии! Долечивайтесь в санатории и возвращайтесь обратно к бытию нормального земного человека. Ну? Уразумели? Надеюсь, уразумели. Сапиенти, как говорится, сат, мудрому достаточно, хотя на сей момент это, может, и не совсем про вас.
  И - не успел я опять обидеться:
  - Ах да, чуть не забыл! Покамест вы находились в отключке, мы, уж пардоньте, чуток просканировали ваши мозги на предмет анализа склонностей, интересов и прочих хобби, а главное - ответа на вопрос: "физик" вы или "лирик"? Либо по-иному - условный "технарь" или "гуманитарий"? Так вот, дорогой, вы - латентный, но достаточно ярко выраженный "гуманитарный лирик". К тому же ведь - уж снова простите, но медицинская разведка работает не хуже нормальной, - активно сотрудничали с корабельными стенгазетами, верно? А потому и санаторий подбирался для вас именно с таким - культурофильским уклоном. В нем даже особые ставки в штатном расписании есть: "ланисты", по-научному - "литературоводы". Для спецконсультаций и творческого надзора за отдыхающими и вольнопоселенцами, склонными к чересчур свободным либо же сильно изящным искусствам, а главное - графофилии. Тамошние ланисты трудятся вахтовым методом, зарплаты неплохие - за работу с нетрадиционным в хорошем смысле слова контингентом, ну и, соответственно, вредность. Правда, некоторые всё равно не выдерживают, сбегают, но уж зато те, кто приспосабливаются и остаются, - настоящие орлы! Понятно, дружище?
  - Понятно, - без энтузиазма кивнул я, великан же главврач снова вдруг встрепенулся:
  - А хотите, сразу запишем вас кандидатом в абитуриенты на ланистовы семинары?
  Я замотал головой:
  - Нет-нет, спасибо.
  - Зря, право же, зря, - поморщился главврач. - Кто знает: а ну как эта самая графофилия вас завлечет, увлечет и именно на этой скользкой дорожке вы обретете еще одного себя, дополнительно утвердитесь еще и в новых своих дарованиях и наклонностях, а?
  (Признаться, в другое время такое предложение, возможно, могло бы заинтересовать - ведь любопытно же, правда, не только узнать, а и познать собственные дополнительные наклонности и дарования? Но то - в другое, а тогда меня жутко тревожил вопрос совсем противоположного плана.)
  - А я... смогу еще хоть когда-нибудь полетать, доктор? - лепетнул с волнением через комья в горле.
  - Да уай же ноу? - заулыбался опять хозяин больницы. - Почему же нет? - И немузыкально пропел: - "Земля не может, не может не вращаться, пилот не может, не может не летать!" Оклемаетесь, дружище, - и дуйте себе на здоровье! Только, естественно, в меру, в пределах разумного, со всеми положенными выходными, отгулами, отпусками, минимальными сверхурочными переработками, регулярными профосмотрами. В общем, полетал-полетал - отдохнул, полетал-полетал - отдохнул. И тогда, уверен, всё будет замечательно!
  Я малость приободрился:
  - Просто возвращаете надежду, доктор!
  Он кокетливо замахал своими громадными лопастями:
  - Да это ж наш профессиональный долг, амиго! - И, озорно подмигнув, доверительно шепнул: - Ей-ей, вы хоть пока и с придурью, но очень мне симпатичны. - Спохватился: - Не обиделись?
  - Не обиделся, - буркнул я, однако, конечно, такой комплимент не обрадовал.
  - О то и славно! - припечатал могучей ладонью кучу бумаг к столу главврач. - А я нынче ж свяжусь с коллегой из чудо-профилактория и попрошу оказать вам достойный прием. Мы знакомы сто лет, так что поверьте: хорошо, всё будет хорошо!
  - Тоже языковед? - кисло поинтересовался я.
  Главврач саркастически хмыкнул:
  - Почти. Ветеринар. - И снова якобы погрозил огромным пальчиком: - А вы, товарищ майор, остряк!.. - Посерьезнел: - Ладно-ладно, благородное сердќце, к вам уж и не подступиться... - Пояснил: - Когда-то он одолел те же курсы, что и я, начинал в том санатории простым ординарцем... тьфу!.. ординатором. Потом где только не работал, проявился с лучшей стороны и вот недавно был назначен туда главным врачом.
  А я почему-то вспомнил вдруг неземных чудовищ из парка и спросил, есть ли в санатории подобные монстры.
  - Нет-нет, - заверил визави. - Этого добра там не высаживали. Однако примите дружеский совет: будьте поаккуратнее в терминологии и выражениях. Осторожнее с "монстрами". Настоящие монстры - и в тезисе сем я вовсе не оригинален - обретаются, увы, и среди нас... и в нас. Так-то.
  А в санатории всё исключительно автохтонно, по-земному, но именно в том главная фишка и прелесть этого заведения. И еще. Там вы столкнетесь, не исключено, с очень, очень необычными - да даже не необычными, а в обыденном бытии просто невообразимыми вещами... Не удивляйтесь ничему и не стремитесь докопаться до каких-нибудь причин, следствий и возможных последствий этих самых вещей. Элементарно не включайте на время отдыха мозги, и всё будет в ажуре. Ладненько?
  - А думаете, возможно не включать, хотя бы и на время, мозги, если они у тебя есть? - ошарашенно, но и чуточку горделиво пробормотал я.
  - Думаю, что возможно. Согласен - трудно, но возможно. И поверьте, - крепко пожимая мне руку, ласково гугукнул в завершение аудиенции главврач, - жизнь на Земле не менее прекрасна, поразительна и феерична, нежели в Космосе, и именно в этом обслуживающий персонал, творческий коллектив, да и вообще весь антураж санатория постараются вас убедить.
  Когда же я поднялся из-за стола, он вдруг снова озорно подмигнул:
  - А гарно девки анадысь вычивуркивали!
  - Что?! - растерялся я.
  - Ды няньки твои пели! - хохотнул главврач. - Я последнюю запись с камеры туды-сюды разов пять гонял. Голосистые, мать их в душу, надо обеих в хор заманить. И часто у вас там имешки проходят?
  - Какие имешки? - опять не понял я.
  - Ох, да молодежные гулянья! Одно слово - имешки, разве ж не ясно? Этимологию не чувствуете?
  - Ага, теперь ясно, - вздохнул я. - Теперь чувствую.
  А главврач, уже абсолютно деловым тоном, проќрокотал:
  - Ежели тама в приемной практиканточки сидят, пущай заходют. В порядке живой изгороди... тьфу, очереди!
  
  Салют, кабальеро!..
  Глаголь пятая
  Узнав после ужина о скорой разлуке, мои верные нянечки повели себя абсолютно по-разному, хотя слезу и пустили обе. Но пустили каждая на свой манер. Нордически стойкая Гертруда лишь сдержанно пошмыгала носом да попромокала ватным тампоном уголки смоляных глазищ. Зато нежная Марионелла оторвалась по полной программе: не только залилась слезами, а еще и голосила навзрыд, словно меня отправляли не долечиваться (точнее - "реабилитироваться") в элитной здравнице, а на кладбищенскую Аллею Героев.
  Мы с Герти бедняжку, естественно, успокаивали, я говорил, что никогда ее не забуду, буду писать, вспоминать, думать и прочее. Потом Гертруда утащила Марионеллу в нянькинскую и продолжила утешать там. Я немножко поподслушивал под дверью, однако, в принципе, ничего нового не услышал.
  - О-о-о!.. - Это Марионелла.
  - Да хватит! - здравомысляще бубнила Гертруда. - У нас что, мало добра такого поперебывало?
  - Такого мало! Мало! - хныкала Мэри. - Этот особенный!
  (Я мысленно поблагодарил несчастную девочку за незаслуженно высокую оценку моего скромного труда.)
  - Да что в нем особенного! - злилась жестокосердая Гертруда. - А ну не реви! Этого Кувыркунчика выпишут, других дадут, небось еще лучше будут.
  В ответ же опять:
  - А-а-а!.. О-о-о!.. Лучше не бывает!..
  - Да бывает, дура, бывает!..
  Я на цыпочках вернулся в палату, улегся на кровать и, уставившись в потолок, задумался обо всяких там превратностях любви. Но думал недолго: еще до болезни понатерпелся с этими любовями такого, перенес столько превратностей, что муторно вспоминать. Одни Невесты и Жёны в "Зазеркальях" (ежели помните) чего стоили! Нет-нет, конечно же, Марионелла очень хорошая, очень милая и женственная женщина, но... Но что с того? На свете полным-полно хороших, милых и женственных женщин, из чего, однако, вовсе не следует, что с каждой такой встречной-поперечной женственной надо бросаться крепко связывать собственную, в общем-то, вполне еще молодую и не насытившуюся сладким холостяцким бытием судьбу.
  Нет, вот как вы, друзья, это себе представляете? Я, значит, ляпаю жирнющий крест на своей перспективной служебной карьере, отказываюсь реабилитироваться в санатории, становясь скрытым хроником, женюсь на бедненькой Марионелле, устраиваюсь в этой же больнице каким-нибудь сторожем или дворником, потом мы с Марионеллой рожаем кучу сопливых детишек и... Всё?.. Всё?! Жизнь-то, может, и будет еще продолжаться, но судьба-то уж точно закончится!..
  Под такие вот, каюсь, чуть подловатые мыслишки я уснул и спал мертвым сном спокойного и невинного младенца. Назавтра же целый день напряженно гулял, мусоля в голове самые разные варианты вероятного и даже невероятного развития дальнейших событий, а после ужина меня снова вызвал в свои чертоги главврач.
  Вызвал и сказал:
  - Ну, мон ами, мой приятель в отпуске, но я договорился: через два дня его верные подчиненные ждут вас в "Блэквуде".
  - Где-где? - не понял я.
  - В "Блэквуде", - повторил главврач-полиглот. - Так официально называется эта замечательнейшая во всех отношениях здравница. Согласен, бренд попахивает анахронизмом, в переводе с одного из вымерших языков - просто "Чёрный лес" или "Чернолесье", понятно?
  - Понятно, - кивнул я. - И где же этот замечательный во всех отношениях "Лес" находится?
  Визави загадочно улыбнулся:
  - А находится он, драгоценный вы наш, в самых-самых что ни на есть глухих дебрях Южной Африки...
  - Что-о-о?! - Удивление мое было не только искренним, но и неприятным. - Африка?!
  - А чем вам не нравится Африка? - удивился теперь главврач. - Прекрасный, ровный, умеренный климат. Предпочли бы Антарктиду? Но там опять начинают формироваться ледники и на пляжи нагрянули полярные пираньи и пингвины.
  - Предпочел бы Европу, - буркнул я, в ответ на что собеседник театрально всплеснул ручищами:
  - Ф-фу-у! Эту помойку?! Господь-Абсолют! Ирляндия!.. Голляндия!.. Финландия!.. Великобриталия!.. Бр-р-р!.. - исказила его розовощекое лицо брезгливая гримаса отвращения. - Выморочные природно-климатические зоны?! Кошмар! Ужас!
  - Да ладно! - опешил я. - Отец с матерью вон живут-поживают на Большой Восточной равнине и особо не жалуются.
  - Не знаю-не знаю, - пожал плечами главврач. - Пожилые люди консервативны.
  - Да какие они пожилые?! - обиделся я. (Напомню, уважаемые читатели, что мне во время описываемых событий было не более шестидесяти лет, ну а родителям, соответственно, - всего лишь чуть за сто.)
  - Не пожилые, так не пожилые, - не стал спорить главврач. - Однако же голову даю на трепанацию - санатория-профилактория ранга "Блэквуда" не сыщешь не только в замшелой Европе, но даже во всей Австралязии. Двенадцать звезд из покамест двенадцати возможных! Это, батенька, вам не клык моржовый!
  - Хорошо-хорошо, - покорно согласился я. - Не клык, так не клык. Убедили. Вы специалист, вам виднее. А можно перед этим "Блэквудом" навестить родителей?
  - Ну разумеется! Да не нервничайте, ей-богу. Я повелю нянькам сделать вам на ночь последний успокоительный укол, чтоб выспались как следует перед дорогой, а утречком собирайте пожитки, прощайтесь с личным персоналом - и летите на пару деньков к родственникам. Ваша карта больного уже в санатории, но держите на всякий случай дубликат направления. А вот этот пропуск сдадите завтра дежурному пулеметчику на КПП. В общем, дорогой, как говорится, с вещами на выход... - Помолчал - и вдруг совсем иным тоном: - Только шибко порато яро не езди...
  - В смысле? - не понял я.
  - В смысле - дружеский совет на будущее: вы юноша горячий, апломбовый - щепетливее на поворотах, молодой человек, щепетливее. - И добро-добро улыбнулся.
  Мы оба встали из-за стола, и главный врач больницы крепко, как родного, заключил меня в свои железные объятья. Потом отпустил, а когда я уже был у двери, разулыбался еще добрее и помахал на прощанье лопатообразной ладошкой:
  - Оревуарище, дорогой! Счастливого полета! А наша с вами акта, надеюсь, эст фабула... ох, великодушно извините, - пьеса сыграна. Пульхра эст, шевалье!..
  Я же, предваряя, многоуважаемый читатель, изложение последующих, просто удивительных, невероятных соќбытий, хочу заранее попытаться ответить на наверняка еще не раз и не два всплывущий в твоем пытливом мозгу вопрос. Зачем? Зачем и почему я, точно рухнув с головой в столь сомнительный омут, безропотно и послушно согласился на эту "реабилитацию"?
  Отвечаю. Во-первых: ужасно жаждя вылечиться, решился принять предложенные вроде порядочными людьми правила игры. Второе: наверное, сказался всё же на таком решении определенный тогдашний умственный недуг. Плюс наивная вера в силу и профессиональные чудеса современной космопсихиатрии. А главное... Главное - я невообразимо страстно и невыносимо самозабвенно желал снова вернуться в строй и снова начать летать.
  Вот. Вот, пожалуй, таким будет вкратце мой ответ на ваш покамест не заданный, однако вполне вероятный читательский вопрос. Ну а прочие ответы...
  
  Ну а прочие ответы и вопросы, друзья, - далее.
  
  ТАБУЛА II
  Глаголь первая
  Продрыхнув без задних ног всю ночь, утром я собрал вещи, окончательно распростился с моими прекрасными нянями (особенно душещипательно, поќнятно, Марионеллой), переоделся в собственную одежду, сдав противной кастелянше полосатую робу и шлёпанцы, и снялся с продуктового довольствия, в связи с чем кормить вашего сказителя завтраком в столовой уже отказались.
  Немного озадачила Марионелла: с заплаканным, но в то же время таинственным видом шепнула "на посошок", что в обозримом будущем меня поджидает маленький сюрприз. Невольно вздрогнул, однако развивать скользкую тему не стал и под град воздушных поцелуев пробкой вылетел из теперь уже бывшего своего лечебного корпуса. Гм, "сюрприз"... Неужто беременная?! Ну вот только этого для полного выздоровления еще не хватало!
  Бредя по Аллее Радости для выписантов к КПП, с легкой грустинкой думал о том, что так и не попрощался с Мартином, который пару дней назад куда-то исчез, точно сквозь землю провалился. Нет, конечно, надоедливый иногда мальчонка был, порой нагловатый, даже борзый, однако же прикипел я отчего-то к нему душой, привык. Ведь какой-никакой, да всё ж мужичок. А без него я с этими няньками совсем бы обабился. Эх-х-х, ладно, знать, не судьба. Лишь бы ничего плохого не приключилось... Хотя может, у них, у мартинов-охотников, грянул брачный период, так сказать, гон? И присмотрел мой голубокрылый корешок где-нибудь в бузинных кущах себе некую прекрасноклювую Марту-охотницу? Ой, да пускай, пускай, лишь бы был счастлив...
  Дойдя в таких сентиментальных мыслях до высоченных стальных ворот с красивым гербом больницы, прикрепленным к художественным узорам из колючей проволоки, вручил на КПП одноразовый пропуск (точнее - выпуск) хмурому усатому пулеметчику, который неожиданно козырнул мне по-военному (отставной космодесантник?). Потом вызвал инќтерќконтиќненќтальное такси и со свежим попутным ветерком улетел на Большую Восточную равнину.
  
  О двух днях, проведенных в отчем палаццо, и сказать-то особо нечего. Отец был в командировке где-то в Кордильерах; чем он там занимался, Мама понятия не имела, потому как Папа всю жизнь говорил ей, что он разработчик чего-то секретного, и, соответственно, всю жизнь мотался по "спецзаданиям".
  Мама же долго и бурно радовалась выздоровлению сына (не стал признаваться, что еще не вполне здоров) и горячо заверяла, что не раз пыталась получить допуск на посещение меня в космоголической лечебнице, но это, оказывается, режимный объект (ха! - вспомнил я палочку-выручалочку, кандалы и чудо-стену) и к живым пациентам туда не пускают даже ближайших родственников.
  Однако самая большая неожиданность случилась, когда разбирал в спальне походный вещмешок. Выќтряхнул его содержимое на кровать и обнаружил среди прочего барахла... объемистую деревянную розовую шкатулку с инкрустацией - пробитое стрелой сердечко на крышке - и всю в дырочках. Неужто это и есть тот самый "сюрприз" от Марионеллы, ласково скривился я, ее прощальный поклон? Скривился, поднял крышку, и...
  И из этой шкатулки с пробитым сердечком... еле-еле, чуть живой, выполз... Мартин... Выполз, с трудом встал на тощие подергивающиеся, как червячки, лапки, уставился на меня отсутствующим мутным взором, наконец вроде бы узнал - и... навалил, гадёныш, прямо на шелковое покрывало. Наверное, от радости. Ну, слава богу, хоть не беременная!
  К вечеру Мартин оклемался, начал есть, пить и помаленьку летать. Да смышленый пацан: никаких конфузных казусов больше себе не позволял, в туалет выпархивал в форточку, а на ночлег устроился на ветке корявого тысячелетнего самшита за окном. Мама просто диву давалась: "Надо же! Как собачонка, от тебя ни на шаг. И такой умный, прямо кажется - вот-вот заговорит!"
  Весь следующий день мы с этим умником провели на природе. Я захватил свой отроческий мольберт и устроил на берегу заросшего бурьяном болота пленэр. Домой вернулся с пейзажем болота, который, начертав на обороте автограф с датой, оставил на память родителям. Тряхнул, так сказать, стариной (или детством, что ли).
  Ну а наутро, предупредив Маму, что "Блэквуд" тоже контора режимная и лучше туда не соваться, снова собрал манатки, вызвал такси, и мы с Мартином в просторной и достаточно комфортной клетке рванули в Южную Африку.
  - Дарагой, дарогу пакажещь? - озорно щерясь полным иссиня-белоснежным комплектом пластиковых зубов, обернулся ко мне на взлете смуглый востроглазый шофер. Но не успел я толком ни удивиться, ни испугаться, ни возмутиться, как он зычно расхохотался: - Щютка, дарагой, щютка! Мне эту трассу пройти как пять пальцев обчесать. Десять лет дураков в дурку вожу!..
  Я только поморщился и, крепко прижав к груди клетку с Мартином, глубоко вздохнул.
  
  Ладно уж, реабилитироваться, так реабилитироваться, чёрт подери!..
  Глаголь вторая
  К изрядному моему изумлению и разочарованию, до самого профилактория такси, оказывается, не летали. Мы приземлились километрах в пяти от "Блэквуда" на специально оборудованной стоянке, и на вопрос, почему так-то, шофер пояснил:
  - А спецзона ж. Подлетишь к санаторию - сразу собьют. Там у них на равелине РЛС установлена и дивизион малых зенитных ракет по периметру стены и донжонам разбросан. Да к стене этой на легких крафтах и не подскочишь, тут крейсер нужен, хотя... - Он почесал макушку. - Хотя, пожалуй, крейсер завалят еще над Калахари. Это только, говорят, ежели самые-самые "випы" на своих фраеропланах (да флаэропланах, флаэропланах, брат, мы, таксисты, так шутим!), и то по предварительной заявке, - их пропустят... ой!.. - И осекся, похоже, смекнув, что болтанул лишнего.
  - Но я-то дальше как? - Растерянно огляделся по сторонам. А вообще-то места симпатичные: голубое небо, море зелени, деревья, кусты, за взлетной площадкой трава по колено.
  Таксист махнул рукой мне за спину:
  - Смотрите туда. Табличку видите? Начало пешего маршрута. Встали на дорожку - и вперед! - Сунул оплату в карман: - Благодарствуйте, успешного выздоровления! - И улетел.
  Гм, он улетел, а я потоптался на месте со своим вещмешком и клеткой с Мартином, выдохнул и пошел, загребая ногами душистое разнотравье, к табличке. Подошел, прочитал крупные красные буквы на чёрном фоне: "ТРОПИНКА ЗДОРОВЬЯ. - Ниже помельче: - Санаторий-профилакторий "Блэквуд" - 5 км 362 м", - и острая стрелка-указатель, направленная в глубь... ну да, друзья, самого настоящего леса! Причем - явно дикого, каких давным-давно не встречал на Земле. Выдохнув еще раз, шагнул на эту "Тропинку здоровья", очень аккуратно вымощенную битым жёлтым кирпичом. Шагнул - и зашагал, петляя то вправо, то влево между кудрявыми березами, соснами и осинами.
  Ласковое солнышко пробивалось сквозь верхушки деревьев, приветливо шелестели хвоя с листвой, щебетали на разные голоса с подголосками птахи, и шныряла, пищала, стрекотала в траве и под кустами невидимая лесная мелочь. Я невольно вспомнил чьи-то умные слова о том, что природа не терпит, когда кто-то своими неловкими, корявыми руками теребит ее покрывало, и нередко карает такое глупое теребенье гибелью теребящего. Но нет, здешнюю природу покамест явно никто не теребил, и прав, прав был добрый главврач: если и осталось еще не изгаженное прогрессом место на нашей бедной старушке Земле, то это исключительно дебри Южной Африки. Да-да, именно так!
  Время от времени посматривал на Мартина - как он? Вообще-то, удивительно: обычно суматошный, развязный и наглый, сейчас компаньон мой не был похож сам на себя - вцепился острыми коготками в жердочку и замер, как кол, зажмурив обычно суматошные, развязные и наглые глазенки.
  - Мартин! Эй, Мартин! - позвал я.
  Ноль реакции, ноль эмоций. Слушайте, кабы лежал, я б непременно решил, что сдох. Однако он - сидел на своей жердочке. И явно дышал. Значит, жив, но тогда что? Шарахнуло акклиматизацией? Укачало в такси? Да вроде не тошнил. Может, напуган, стрессанул? Или просто, гад, выделывается, характер кажет? Ладно-ладно, а еще друг называется!
  Жёлтая тропинка меж тем петляла-петляла и неќожиданно вывела нас к маленькой светлой речушке. Какая же, братцы, прелесть!.. Подобной не видывал отродясь ни в детстве, ни в отрочестве, ни в юности, а в них вообще-то я много чего видывал. Ну, просто нет, нет сил описать скупыми хилыми буквами такое вот благолепие, воистину звенящую тишь и одновременно прелестную загадочность этого глухоманно-райского уголка южноафриканской природы! Была б на голове шляпа, скафандр или другой головной убор, сорвал бы от умиленья, не мешкая. В чистой воде плескалась крупная рыба, вдоль берега, точно маленькая торпеда, пронеслась, виляя лысым хвостом, большая серая крыса... Кр-р-расота! Да какая же красота! И вдруг...
  И вдруг, обогнув очередной раскидистый ореховый куст, я...
  Ох, дорогие друзья, даже не могу подобрать сейчас подходящих словес и фразеологизмов, дабы хоть малость выразить всю гамму обуревших в тот миг мной эмоций и чувств!..
  Не могу, однако же попытаюсь. Так вот - за очередным раскидистым ореховым кустом я увидел... женщину... Представляете?!
  Нет-нет, женщин я, разумеется, видал и ранее, этим добром нас не удивить. Но - т а к у ю...
  У самого краешка берега, на мокром илистом бугорке, опустив в воду очень длинные и очень крепкие ноги, сидела... абсолютно голая дама.
  Сказать, что я обомлел и даже обалдел, - значит, не сказать ничего. Однако обомлел и обалдел вовсе не от того, что дама была абсолютно голой (я же всё-таки Звёздный Волк, вы в курсе). А обомлел и обалдел я потому, что было в этой мадаме метра два с полтиною росту и минимум килограммов сто тридцать - сто сорок весу. Но и не это главное. Главное то, что кожа ее была какого-то голубовато-синеватого оттенка. Синюшные же, более темные, нежели кожа, длиннющие густо перепутанные волосы ниже пояса облепливали могучие плечи и груди, остальной торс, и вся она была точно обсыпана мелкой ряской, клочьями тины и обрывками водорослей.
  Лицо дивной сей дивы казалось бы симпатичным - довольно приятный его овал, прямой нос и просто неимоверно чуйственные, как мы, опытные Звёздные Волки, это называем, пухлые губы цвета индиго - если бы не глаза: то ли белесо-серые, то ли тускло-металлические, будто оловянные пуговицы, - словно, бр-р-р, у закатившего бельмы покойника. И совсем не видно было в этих глазах зрачков. Но зато за левым ухом на сочном надломленном стебельке игриво болталась ярко-жёлтенькая кубышка. Случайно зацепилась или для красоты?
  Я стоял, как пришибленный столбняком, ни жив ни мертв, а это удивительное существо совершенно буднично уставилось на меня и призывно махнуло накачанной, с очень рельефным бицепсом рукой:
  - Поди-ка сюда! - Голос звучный, низкий, почќти мужской.
  Трусливая с моей стороны пауза - и несколько моих же, трусливых, на ватных ногах, шагов.
  - Сядь! - Мускулистая рука указательным перстищем ткнула в замшелый ивовый пень по соседству с илистым седалищем ее хозяйки.
  Разумеется, я безропотно подчинился, опустив на траву клетку с осоловелым Мартином и бросив рядом вещмешок. И вдруг...
  И вдруг эта невероятная дама, точно подброшенная кверху невидимой пружиной, сотворила в воздухе невообразимый пируэт и мастерской щучкой врезалась в зеркальную до того гладь реки, почти не подняв волн, пены и брызг.
  Я совсем очумел.
  Очумел теперь еще от того, что целиком узрил... ноги...
  Но можно ли было э т о назвать ногами! Гигантќские, размера семидесятого, не меньше, ступни... Господь-Абсолют, да какие там ступни! Самые настоящие ласты с перепонками промеж огромных, широких пальцев с крючковатыми ногтями...
  Вскочив, я испуганно вытаращился на расходящиеся по воде круги. Голубой ундинищи не было минуты две - и внезапно она мощной ракетой, на сей раз и с волнами, и с пеной, и с брызгами, вылетела из реки и филигранно точно, словно МКС (Междупланетная Космическая Станция. - Прим. Публ.), приземлилась на исходный бугорок. С необъятного тела струилась вода, кубышка за ухом отсутствовала - наверное, потерялась. Но зато...
  Но зато теперь в зубах этой леди билась ослепительно-серебристая примерно килограммовая рыбина. Леди выдернула добычу изо рта, отплевалась от чешуи и сунула ее мне чуть не в нос:
  - Гальюна будешь?
  - Кого?.. - обомлел я.
  Она пару секунд похлопала блеклыми глазищами, а затем расхохоталась:
  - Опять попутала! Гольяна! Гольяна будешь?
  Я максимально галантно помотал головой:
  - Нет-нет, благодарю, не голоден.
  - Ну и лопух, а мне больше достанется! - И новая знакомица махом разделалась с рыбой не хуже какой-нибудь выдры. Даже кишок не оставила, только скелет с головой и хвостом полетел в кусты. Утерла ладонью жирные окровавленные губы, сплюнула остатки чешуи и со словами: - Прощеньица просим! - громогласно икнула.
  И - я не выдержал. Со всей возможной силой и мужеством взял себя в руки и, героически трепеща, задал свой самый на данный момент времени главный вопрос:
  - А вы... кто?
  Голубая мадам уставилась на меня, точно на больного:
  - Как - кто?! Ясно - берегиня!
  Эту информацию следовало попробовать воспринять и обмозговать. Попробовал. Не получилось. Решился на дополнительный вопрос.
  - А берегиня вы потому, что на берегу живете, или бережете кого-нибудь или что-нибудь?
  Видимо, вопрос оказался не из простых. Ундина задумчиво пошлепала по воде ластами, потом глубокомысленно пожала широченными плечами:
  - А хрен его знает! - И икнула еще громче.
  И вот тогда...
  И вот тогда, друзья, раздался тоненький-претоненький, скорбный-прескорбный голосок:
  - Хана... приплыли...
  Я вскочил и отчаянно завертел головой, понимая, что в диалог наш вступил кто-то третий. Но кто?! Вокруг ни души, только мы с этой большой женщиной...
  - Да я это! Я! - пропищало под ногами нечто.
  В смятении опустил глаза и похолодел...
  - Это... ты... Мартин?..
  Мой пернатый друг вытянулся на цыпочках на жердочке и сердито развел крылышки:
  - А кто ж еще!
  Я, точно подкошенный, рухнул обратно на пень. Господь-Абсолют... Мозги не оклемались еще толком от знакомства с этой б... берегиней, а теперь вдобавок и такое!.. Г о в о р я щ а я!.. П т и ц а!.. Которая раньше не была говорящей!.. Или же я совсем рехнулся?!
  - Но как? Как это возможно?! - завопил я, воздев руки к ясному, безоблачному небу. - Ведь ты же всегда молчал, Мартин!
  - Откуда мне знать, как возможно! - огрызнулся дерзкий птах. - Ну да, молчал, а едва началась дорожка из жёлтого кирпича, будто накатило. Чую, чё-то с мозгами, а чё - не пойму. Только когда на чучело это, - кивнул в сторону берегини, - нарвались, - дошло. Терпел-терпел и не удержался.
  - А что такое чучело? - с подозрительным прищуром оловянно-беззрачковых глаз медленно привстала берегиня, от чего мускулатура ее стала еще рельефней.
  Я замахал руками:
  - Чучело... чучело... это... Это - красавица! - выпалил как из гиперзвуковой бомбарды.
  Она замерла на миг, который показался вечностью, потому что в тот миг я видел перед носом только крепко сжатые огромные кулаки. Но хвала Демиургу, кулаки наконец разжались, и берегиня воротилась обратно на кочку. На щеках проступил фиолетовый румянец удовольствия, и, не без кокетства поведя узловатыми плечами, она пробасила:
  - Прям уж и красавица!
  - Правда-правда! - с облегчением заверил я, а водяная женщина игриво погрозила нам вытянутой из-под себя кувшинкой:
  - Брехуны!
  Нет, всё бы, конечно, замечательно, но во-первых, нам пора, так сказать, и честь знать, а во-вторых, я теперь пребывал в шоке не только от новой знакомой, но и от того, что Мартин заговорил.
  И именно про это поинтересовался у берегини.
  - А чё удивляться? - снова пожала она мокрыми плечами. - Тут многие твари болтают. Не все, но многие. Место здорово странное; слыхала, какие-то люди Аномалией его называли. Вот спроси - откудова мы, берегини, здесь появились? Отвечу - понятия не имею. Не было, понимаешь, нас, не было, и вдруг - бац! - точно с неба свалились! Свалились - и ну сразу плавать да рыбу с раками жрать.
  - А давно свалились-то? - вздохнул я.
  - Давно. Времени вашего мы не знаем, счету ему не ведем, но давно. Так что, коль пентюх твой залопотал, - верняк из-за Аномалии, сто пиявок мне в глотку!
  Внезапно где-то далеко-далеко раздался долгий, тягучий то ли вопль, то ли вой.
  Я вздрогнул:
  - Что такое?!
  - Не трясись, - пренебрежительно отмахнулась берегиня. - Это за Стеной. Баньши заголосила. Тамошние ночные на Луну воют, а баньши на Солнце приладилась. Да она недолго, щас заткнется. - И действительно, через пару мгновений вой прекратился.
  - А что за баньши и что за Стена? - вспомнив слова таксиста, решил уточнить я.
  Берегиня зевнула.
  - Стена вокруг дурдома, а про баньши долго объяснять, но гадина еще та.
  Я несмело поднялся с пенька.
  - Прошу извинить, пора, нас в санатории ждут. (Слово "дурдом", признаюсь, напрягло.)
  - А-а-а, вона как! Ты, значит, энтот? - И синеватая дама покрутила пальцем у виска.
  Стиснув зубы, я, однако, сдержанно кивнул:
  - Энтот... - Не ссориться в самом же деле с такой громадиной из-за терминологии. Ноги унести, и на том спасибо.
  - Ладно, идите, - грустновато вздохнула она. - А я еще купнусь, жарко...
  И - знакомым уже манером сиганула в реку.
  
  - ...Скажи, что такое пентюх? - спросил вдруг молчавший минут двадцать Мартин и, как в казусе с "чучелом" берегини, застал меня своим вопросом врасплох. Конечно, здесь не было риска получить по морде, но обижать товарища всё равно не хотелось.
  - Пентюх?.. - пробормотал я. - Пентюх... это, как бы поточнее выразиться... Короче - умник.
  - Ну, нормально, - приосанился Мартин. - А иначе я б ей врезал! - Он помолчал и важно продолжил: - Вообще-то, в нашей лечебнице от врачей, нянек и больных я кучу умных словечек и выражений наслушался. Не все, правда, понял. Вот ты можешь растолковать, что такое "чистейшее созвучие психического начала по закону дуализма"? Два очкарика на скамейке спорили, едва очки друг дружке не поразбивали.
  - Не могу, - удивленно признал я и не удержался, чуть-чуть подколол: - Но с пентюхом-то вроде попроще. Или тоже никто не объяснил?
  В ответ Мартин наградил меня презрительной тирадой:
  - У людей дури много, всей не переймешь.
  - Здорово! - восхитился я. - А еще что-нибудь можешь?
  - Один дурень плодит многих, - важно изрекла наглая птица.
  
  Гм, и нечем ведь крыть, правда? Хотя и это, пройдоха, наверняка где-то подслушал.
  Глаголь третья
  По "Тропинке здоровья" из жёлтого кирпича мы с Мартином брели еще часа два, ведя самые разные беседы на самые разнообразнейшие темы. К счастью, никаких берегинь и прочей подобной публики больше не встретили, хотя из леса доносились порой очень неприятные звуки явно не человеческого происхождения, да по кустам прошарилось один раз трудно классифицируемое противно урчащее и (уж простите за натурализм) страшно вонючее нечто. А раз другой - пританцовывая, подпрыгивая и выписывая ногами замысловатые кренделя, на "Тропинку здоровья" выќскочил из чащи абсолютно голый, худой, заросший бородищей, лохматый и нечесаный - вылитое пугало! - но человек с огромным широкополым сомбреро в правой руке. Человек замер на миг, потом, идиотски выпучив глаза, вытянул свою худую физиономию, вывалил изо рта длиннющий язык и молниеносно нахлобучил сомбреро на голову чуть не по уши. Еще миг - и стремительно сорвал сомбреро с башки. Но не успел я даже отреагировать, как этот придурок ужом нырнул обратно в кусты и, сверкая на солнышке белоснежной задницей, со скоростью лани скрылся среди деревьев. Занятно-занятно, не без легкой тревоги подумалось мне: а ну как то был потенциальный сосед по палате или номеру? И мы пошли дальше.
  Но всё же однажды пришлось устроить вынужденный короткий привал: я покормил Мартина его дорожным сухим пайком из толченых тарантулов, каракуртов и сверчков, а после выпустил до ветру. Хотя отлетать далеко мой говорящий теперь приятель побоялся: сделав дела, почти не отходя от клетки, пулей вернулся назад.
  И вдруг "Тропинка здоровья" резко оборвалась. Лес закончился, и мы увидели долгожданный профилакторий.
  Но, впрочем, увидели пока только стены. Мощные высоченные стены с одиноко возвышающимся над ними еще метров на тридцать, наверное, тем самым, про который говорил веселый таксист, равелином с РЛС. Стены этого пресловутого "Блэквуда" со всех сторон были окружены глубоким рвом с водой, и через ров пролегала узенькая канатная дорожка с тощими веревочными перильцами. Я еле-еле перебрался на другую сторону, стараясь не смотреть вниз, потому как там, в грязной, мутной воде, словно рыбки в аквариуме, энергично плескались, кружили и били хвостами громадные крокодилы. М-да-а, охрана что надо...
  Итак, я перебрался через ров и подошел к железным воротам с врезной дверью. На двери заместо ручки красовался большой сигнальный молоток в виде искусно отлитой из чугуна чёрной головы с шапкой курчавых волос, кольцами в отвислых ушах и палочкой в широком носу. Но едва протянул руку к этому высокохудожественному молотку, чёрная голова вмиг ожиќла, скорчила страшную рожу и, оскалив белозубую пасть, издала пронзительный, аж с присвистом вопль.
  Как ошпаренный я отпрыгнул назад, едва не уронив клетку с Мартином, а ожившая было голова моментально снова сделалась молотком. Да уж, радушненько встречают здесь отдыхающих, ничего не скажешь!
  Так, и что дальше? Немного подождав, набрался смелости на вторую попытку, решив просто постучать по двери, но только приблизился к воротам, треклятая голова опять устроила свой жуткий концерт.
  Замечательно! Чудесно! И как быть? Тем более что уже начало смеркаться, заметно похолодало, а из глубины рва стали вылетать и больно кусаться крупные, размером с кулак рыжие комары.
  И тут осенило! Набрав камней, принялся швырять в ворота. Грохот невообразимый! С башен стены, противно каркая, взмыла в вечернее небо стая не то воронья, не то летучих собак. Чёрная же голова с воплями и пеной у рта просто забилась в истерике. Вновь пришлось позорно отступить. И тогда...
  И тогда откуда-то из-под ног раздался отдаленный хрипловато-писклявый голосок:
  - Да иду, иду!.. Иду, грю, хорош лупить-то!..
  Вскоре в земле появилась дырка, сначала маленькая, потом всё шире, шире, в разные стороны полетели комья песка и глины. Наконец показалась миниатюрная головка в красном, обшитом золотистыми позументами, увенчанном серебряными колокольцами колпачке, и из дырки, чихая, кашляя и отплевываясь, вылез бородатый человечек. Человечек был одет в доисторического покроя коричнево-оранжевый камзол, алую рубашечку с кружевным жабо, кожаные розовые штанишки, полосатые чулки и огромные деревянные башмаки с серебряными же пряжками. Ростом этот удивительный выползень был мне чуть выше колена.
  От изумления я просто онемел и впал в ступор не в состоянии вымолвить ни слова. А чудный пришелец - нет, никуда не впал. Отряхнулся, степенно достал из кармана клетчатый носовой платок, развернул его, густо высморкался, так же степенно свернув, засунул платок на место и протянул руку:
  - Ну, давай, чево там?
  Скорчившись в три погибели, я протянул свою:
  - З-здравствуйте.
  - Какое "здравствуйте"! Направление давай, говорю! - рассердился карлик.
  - Ах, направление!.. - Я долго копался в вещмешке, а он осуждающе и едва ли не с презрением смотрел на меня. - Где же оно?.. Где?.. Ага, вот, нашел! Нате.
  Карапуз принялся читать, с трудом и по складам, бубня себе под нос всё подряд, что было напечатано в направлении вплоть до типографских выходных данных медицинского бланка.
  Наконец добубнил и, задрав голову кверху, отчего колокольня на колпаке надтреснуто звякнула, сморщился, как от горчицы:
  - Космоголик, значить...
  Я виновато развел руками - мол, ну что уж поделать, коль судьба подкачала.
  Он зло фыркнул и еще злее засопел:
  - Да что за напасть-то! Просто житья от вас не стало, космоголиков проклятых!
  Такая реакция на мой диагноз, признаться, обескуражила, и я с тревогой спросил:
  - А их тут много? Буйные?
  Мое волнение явно пришлось недоделку с бубенчиками по душе, и он сменил гнев на милость.
  - Ладно-ладно, не дрейфь. Щас ты первый и пока последний. А про космоголика в бошку не бери. Я не про тебя лично, а вообще, в масштабах Вселенной. Ох-х-х, знал бы, какие середь вашего брата кадры попадаются!
  - Знаю-знаю, - решив подыграть этому м... малышу, льстиво закивал я и уже смелее поинтересовался: - Но почему ж у вас никого сейчас нет?
  - Пересменка, - деловито пояснил он. - Одних дармоедов выпроводили, других не прислали, потому что человеческий персонал разъехался в отпуска, да и дезинфекцию помещений произвели. Тут же публика чёрт-те откуда, с разных планет собирается, любую заразу подцепить можно... - Помолчал. - Вот только с какого перепугу ты-то, внеплановый, нам на шею свалился? По блату, што ль?
  Я смущенно вздохнул:
  - Получается...
  - Ясненько. Но всё равно учти: возиться с тобой некому. Не, ну койку, понятно дело, найдем, да и голодным небось не останешься, хотя в основном на самообслуживании, уловил?
  - Уловил, - кивнул я. - Ничего, меня самообслуживанием не испугать. Я же не просто космонавт, а еще и солдат, к тяготам с лишениями привычен.
  Малыш совсем подобрел.
  - Ну, особых-то тягот и лишений быть не должно, хотя... Хотя и райской жизни не обещаю. Ты ж помнишь, для чего сюда упечён?
  - Помню, - помрачнел я. - Отвлечься и отрешиться от всего вселенско-космического и проникнуться и пропитаться всем исконно земным, чтобы окончательно вышибить из организма проклятый косќмоќголизм!
  - Ага-ага, - удовлетворенно закивал и он. - Задачу по диагнозу усвоил верно. Именно так. Отвлечься, отрешиться, проникнуться, пропитаться - и окончательно вышибить! Толково изложил. Молодец!
  (Слушайте, похоже, я и впрямь еще не пришел в себя - зарделся от похвалы этого недоноска.)
  А он тем временем вытащил из карманчика на гульфике потрепанный блокнот и снова задрал свою сморщенную, как грецкий орех, физиономию навстречу довольно симпатичной тогда моей.
  - Фамилия? Имя? Звание? Позывной?
  Я по-военному четко представился согласно полному канону табели о космических ранжирах и рангах.
  Он захлопнул книжку, спрятал в карманчик.
  - Сокол!
  И неожиданно расплылся в радушной ухмылке, обнажив гниловато-щербатые зубы:
  - А я - Ганс, гном.
  - Гном? - обомлел я. - Настоящий?!
  Карлик презрительно скривился:
  - Ты, майор, сам-то въехал, что сморозил? "Настоящий"! Где теперь настоящего сыщешь? Голимые гипернанотехнологии, реквизит санатория. Тут такого понаворочали для отдыхающих, для, как его... блага человека. Скоро увидишь - офонареешь. Ну? Пошли, што ль?
  Я растерянно протянул:
  - Ну, пошли... - И с опаской снова шагнул к двери. Ганс - за мной.
  Вдруг он остановился:
  - Погодь, а на кой кирпичи в ворота кидал?
  Я смутился:
  - Да понимаете... - И вкратце поведал этому удивительному Гансу про фокусы дверного молотка со страшной зубастой головой.
  Гном досадливо крякнул:
  - Туды-рассюды!.. Опять ожила, курва, значить! - И - мне: - А разве не инструктировали?
  Робко пожал плечами:
  - Да нет.
  - Ладно, смотри. Подходишь, тянешь граблю, и тока, тварь, ощерится, - харкай в рожу.
  - Как это?! - остолбенел я.
  Ганс сердито засучил тощими ножонками:
  - "Как-как"! Как все! Пошел!
  Я отчаянно скакнул вперед, вытянув руку. Едва молоток ожил, плюнул...
  И - промазал. А вечерний воздух вновь огласили вопли чёрной взъерошенной зубастой головы. Трусливо отпрыгнув назад, попытался спрятаться за Ганса. Естественно, не получилось.
  Ганс же совсем разозлился:
  - И за что те майора дали?! Я сказал, харкай, а не цыкай! Гляди!..
  Н-да-да, это был высший пилотаж. Голова мгновенно окаменела, только вот взяться за нее, чтобы открыть дверь, я не согласился бы ни за что на свете. Разве только в рукавицах для дезактивации местности после радиационно-химического заражения.
  - Видал? - горделиво подбоченился гном.
  - Видал, - вздохнул я.
  - То-то, учись, майор! - И вдруг Ганс замер: - ...Стоп, а, кажись, можно и по-другому... - Он откашлялся, скрючил маленькие ладошки рупором и пронзительно взвизгнул: - Сеза-а-ам!.. Сезам, так твою перетак-переэтак!.. Отворись!
  Тяжеленные металлические ворота заскрипели, застонали и медленно распахнулись. Получается, плевать и не понадобилась. Однако, надо признать, как элемент сигнализации и охраны санатория от посторонних, не владеющих паролем, эта чёртова башка - штука весьма эффективная.
  Итак, санаторные ворота распахнулись...
  И прямо за ними, с длиннющими кривыми мечами на плечо, по стойке "смирно" застыли два громадных голых, смуглых, будто из отполированной до блеска бронзы, великана. У первого смоляные, жесткие, словно конский хвост, волосы на голове, пудовые кулачищи и размашистые чёрно-белые крылья за спиной. У другого оба глаза, как у нас, а третий во лбу и четыре руки, две из которых были человеческими, а две - точно лапищи льва, или махайрода, или какого-нибудь еще не вымершего тигра. В темных же, точно ночь, глазищах и первого, и второго - вертикально посаженные фиолетовые зрачки.
  Я не смог сдержать испуганно-изумленного возгласа:
  - Кто это?!
  - Сторожа, - небрежно бросил Ганс. - Хадраш с Ябиром. Ябир - который с крыльями, четырехлапый - Хадраш. Ифрит да марид, джинны недоделанные.
  - Что значит - недоделанные? - очумело пробормотал я.
  Гном презрительно сморщился:
  - А то и значит! Не доделали их, забросили. Другими моделями занялись, более пер... перс...
  - Перспективными? - подсказал я.
  - Ага. А этих дубарей сюда сунули, в ночную охрану. Уж что-что, а жбан непрошеным гостям снесть аль на куски порвать они мастера.
  Я опасливо поёжился:
  - Не накинутся?
  - Не накинутся! - горделиво припыжился Ганс. - Я ж с тобой. Без меня - ясен пень, махом в капусту бы изрубили... - И вдруг строго закричал: - А ну-ка прикройся, срамота! Пошто не по форме?! Не видите, чурки, важный клиент прибыл? Что как, э-э-э... даму пригласить пожелают!
  На обруганных сторожах в мгновение ока появились раскидистые мясистые лопухи.
  - Ой, да что вы, - смущенно потупился я. - Какие еще дамы! Я отдыхать и восстанавливать здоровье приехал.
  Ганс же явно взволновался.
  - Дык и я об том! - задышал вдруг жарко-жарко. - "Отдыхать и восстанавливать"! А какой без дамы отдых?! Какое восстановленье?! Нет, конешно, у нас с этим делом строго, но ежели потихоньку, без нарушенья режима и небольшое уваженьице к старичку поимеете, то милости просим, толечко намекните. На ваш каприз - от фирмы сюрприз! А?
  - Да вы чего! - хмуро пожал я плечами, не без содрогания вспомнив двухсполовинойметровую синюю берегиню с рыбой в зубах. - Где ж я вам даму найду? В лесу, что ли?
  - Ну, коль такой тупой, и говорить не об чем! - опять насупился Ганс. - Не положено, и всё тут! Еще клянчить будешь - не доклянчисси, понял?
  - Да понял, понял, - кивнул я и, надеясь сменить скользковатую для первого дня в здравнице тему, показал рукой на изгородь из колючей проволоки за спинами джиннов: - А там что?
  Гном, обидчиво поджав морщинистые губы, нехотя буркнул:
  - Объясняю первый и последний раз. Наш родной замечательный "Блэквуд" окружает Стена. Общая площадь угодий санатория - сто тридцать четыре квадратных километра (ого! - присвистнул я про себя от удивления), всё это - Ойкумена. Внутри Ойкумены - забор из колючки, за который мы щас пойдем, Лимес. Лимес огораживает все строения: спальные, лечебные, процедурные корпуса, склады, пищеблок, эти... культурно-просветительные заведения, дома медицинского персонала и... - В голосе Ганса завибрировали подобострастно-служивые нотќќки, страшненький лик озарился ангельски подхалимским сиянием. - И резиденцию нашего господина - нашего самого-самого наимудрейшего, наисправедливейшего, наиглавнейшего главќврача! - И - опять хамски-грубо: - Понял?
  - Да понял, - вздохнул я. - Только вот встретили мы по пути странную женщину. Голая, синяя, огромная; за рыбой в речку ныряла и сырую ела.
  - Ага, - хмыкнул гном. - На берегиню прибабахнутую нарвались. А на которую? Хиврю? Поппею? Явдоху? Чи, мабуть, Флорентинушку?
  - Без понятия, - снова пожал плечами. - Не представилась.
  - И чё она?
  - Ничё, просто санаторий Аномалией называла. А вы - "Лимес", "Ойкумена"!.. Нет, красиво, конечно, благозвучно, - куда красивее и благозвучнее, чем "Аномалия"...
  - Берегини - дуры, и речи у их дурные! Эта дубина и слов-то таких не знает! - рассвирепел Ганс. - Услыхала небось от какого умалишенного - "Анома-а-лия!" и талдычит каждому встречному-поперечному! Вот я ей хлорки в гнездовину плясну - враз заткнется, оглобля!
  Мне надоел бессмысленный трёп, и я отмахнулся:
  - Ладно, уважаемый, проехали. Лекция окончена? Всё?
  - А не всё! - огрызнулся Ганс. - Теперь самое важное, коль хочешь не только мозги подправить, а и живым остаться.
  (Гм, даже так?)
  Карапуз же сухо-пресухо отчеканил:
  - Выход за калитку Лимеса для отдыхающих свободный. Но лишь до заката Солнца администрация несет ответственность за их здоровье и жизнь. До заката ты обязательно должен вернуться, иначе... - Он преувеличенно пафосно развел кривыми ручонками: - Иначе, как говорит наш дорогой шеф - главный главврач: "Кто не спрятался - я не виноват!" Вот теперь - всё.
  - Ничего себе! - воскликнул я.
  Слушайте, вообще-то отдых в элитном (аж двенадцатизвездочном!) санатории представлялся мне несколько по-иному: улучшенное питание, заботливый медицинский уход, целебные процедуры (и уж не клистиры, конечно!), а в качестве приятного бонуса - всевозможные развлечения: условные шарики-фонарики, реальные фейерверки, пальмы, бассейны, пляжи и проч. Однако здесь - здесь явно намечалось нечто ну оч-чень, оч-чень странное, если не сказать крепче.
  Но крепче я не сказал. Лишь сдержанно намекнул, что вообще-то утомился с дороги, и еще сдержаннее заикнулся о ночлеге. (Бедняга Мартин уже сковырнулся со своей жердочки и уснул, свернувшись клубком, как собачонка, в углу клетки.)
  - Иди за мной, - буркнул обидчивый гном, и через калитку в колючей проволоке мы зашагали по вымощенной булыжником мостовой. Куда - понять было трудно, потому что почти совсем смерклось, а редкие фонари по обочинам аллеи светили тускло-тускло.
  - Экономия, - точно прочитав мои мысли о скупости и жадности администрации, заявил Ганс. - Для тебя одного прожектора с иллюминацией зажигать, што ль?
  - Да понятно, - снова вздохнул я. - Куда уж нам, внеплановым-то...
  И всё же, невзирая на неоднозначные перипетии моего прибытия и, видимо, дальнейшего пребывания в этом "Блэквуде", вечер, друзья, был хорош. (Хотя, в принципе, уже ночь, ночь.) Легкая прохлада, слабенький-слабенький ветерок, колышущий листья деревьев аллеи, по которой мы шли. Вокруг испускающих хилое голубоватое свечение фонарей вились разнообразные бабочки, мотыльки, комары и мошки. Птицы, понятно, уже не летали, угнездившись на свой птичий ночлег, зато над нашими с Гансом головами то и дело барражировали необычайно крупные нетопыри. И одна из этих тварей, похоже, самая наглая, резко спикировала на гнома и сильно тюкнула его в темечко. Ганс, звякнув бубенчиками, упал, я же отогнал нетопырей с помощью суковатой палки и профессионального сленга Звёздных Волков. А Ганс, когда ставил его на ноги, тоже явил ночному эфиру образчики своего, санаторно-служебного сленга. Недурно, кое-что вполне можно взять в собственный репертуар.
  И вот, даже несмотря на сей маленький казус, мне почему-то вдруг стало тут нравиться. Не пойму, почему, но стало! Придорожные деревья начали наконец расступаться, и мы с Гансом вышли на середину широченной площади, мощенной уже не грубым булыжником, а очень аккуратной прямоугольной брусчаткой. Со всех сторон площадь окружали громадные силуэты абсолютно архитектурно разностилевых строений, в которых не светилось ни единого окна. Рядом с одним из зданий на постаменте возвышалось чье-то величественное изваяние с грозно вытянутой вперед рукой.
  - Кто это, Ганс? - спросил я.
  Гном не ответил. Стоял, почесывая затылок, казалось, весь погруженный в себя, в какие-то важные-важные мысли. Хотя, может, просто не оклемался еще после атаки летучей крысы.
  Но нет, похоже, Ганс и впрямь думал: смотрел то на одно темное здание, то на другое, периодически бормоча что-то себе под нос, и наконец удостоил-таки меня своим драгоценным вниманием. Задрал физиономию кверху и проскрипел:
  - Поди, проветрился.
  - Что? - не понял я.
  - Мусейон, говорю, поди, проветрился, - махнул ручкой гном. - Его первого на дезинфекцию ставили. Туды и иди.
  - Эй, что значит - "туды"?! - плюнув на благостное настроение, рассердился я. - "Туды" - это куды?
  Гансов указательный палец ткнул мне за спину:
  - А вон туды, в Мусейон!
  Обернувшись, я присвистнул от удивления. Чёрная каменная громада этого самого Мусейона оказалась колоссальным, гигантским готическим замком со всеми положенными доисторическим фортификационно-жилым сооружениям атрибутами: воротами, парадќным крыльцом, мощными крепостными стенами, башќнями, бойницами, стрельчатыми крышами, окнами и прочим, прочим, прочим.
  Я потерял было дар речи, но через пару секунд снова обрел и уставился на Ганса:
  - И что?
  - И то! - фыркнул гном. - Топай в Мусейон и живи тама!
  - Да погодите! А есть? А спать?
  - Тама, всё тама! - отрезал хам. - На крыльце дверь, замков нету. Короче, слышь, - у меня еще других забот по горло. Иди туды и располагайся где хошь!..
  И, не успел я разинуть рта, Ганс, пробормотав какую-то гундосую абракадабру, притопнул малюсенькой ножкой и... под немелодичное звяканье бубенчиков на колпаке и пронзительно-трагический всхлип: "Гадство!.. Опять вляпался!.." мгновенно исчез. Точно сквозь брусчатку провалился.
  (...Слушайте, да похоже, и впрямь провалился...)
  Я ошарашенно покачал головой. Однако делать нечего. Вздохнул и поплелся к парадному крыльцу замка, коему на энное ближайшее время предстояло стать моим домом.
  Нет, понятно же, что не родным, но всё-таки - домом.
  
  Итак...
  Глаголь четвертая
  Итак, я приблизился к крыльцу, поднялся по ступенькам, осторожно открыл дверь и на цыпочках вошел в замок. Вошел - и невольно замер от восторженного восхищения.
  Передняя зала этого Мусейона воистину подавляла, оглушала посетителя своими размерами! В ней можно было бы запросто проводить многолюдные концерты либо грандиозные спортивные мероприятия сразу по нескольким видам состязаний. Однако ни концертов, ни состязаний здесь наверняка не проводилось, потому что... Потому что, друзья, здесь царила и процветала сама Ея Величество Красота!
  Вся зала была залита мягким, нежнейшим голубовато-сиреневым светом, причем источников этого света, сколько ни вертел головой, не обнаружил. Ни люстр, ни ламп, ни разных там псевдоретро-торшеров с жуткими безвкусными канделябрами - ни-че-го! Но главное...
  Главная невыразимая прелесть сего помещения заключалась в том, что всё оно (кроме редких настенных и половых мест, где висели и возлежали драгоценные, несомненно, ручной работы, украшенные и природными, и постиндустриальными орнаментами восточные и западные ковры), так вот всё оно, это зало, от пола до потолка включительно было расписано чудеснейшими фресками.
  Я догадался, что иные из фресок являлись копиями творений великих мастеров стародавнего прошќлого. Вот на одной, к примеру, был нарисован стол, за которым сидели... раз, два, три, четыре... Ну, в общем, довольно много древне одетых людей. Некоторые о чем-то разговаривали, другие что-то горячо обсуждали, импульсивно задирая кверху руки и пальцы, третьи молчали. Но в самом центре всеобщего внимания и персонажей, и изображения в целом явно находился один - самый приятный, благообразный и сразу видно, что самый умный и главный на этом застолье... Кстати, мне страшно не понравилась смурная физиономия не то второго, не то третьего слева от хозяина стола, который ничего не говорил, молчал, только зыркал противным, подозрительным взглядом на главного и, похоже, замышлял недоброе. Ненавижу подобных типов - себе на уме, тихушники, так и жди от них какой-нибудь пакости!
  Но ладно, были там и другие, более веселые картинки. Красивая босоногая молодая мамаша с ребеночком на облаке, разные доисторические богини и боги, кровопролитные битвы, ну и уже более современные изображения - белоснежные морские суда, упирающиеся в голубые небеса стеклянные небоскребы, влюбленные парочки с букетиками ярких цветов и т.д. и т.п. Да уж, потрудились проектировщики, дизайнеры и строители на славу!
  А следующий зал, в который попал, следуя стрелкам для экскурсантов, оказался полной противоположностью первому. Это был в прямом смысле слова палеонтологический и зоологический музей. Со всех стен на меня уставились неподвижными глазами-пуговицами прекрасно выделанные морды львов, белых, чёрных, бурых, пещерных медведей и арктодусов, ихтиозавров, туров и белуджитериев. Дорожки для посетителей устилали пышные шкуры песцов, бобров, горгонопсов, тринаксодонов и даже дальневосточных леопардов и снежных барсов (интересно, живы еще, курилки?).
  Вдоль стен и по центру разместились жанровые сценки. Тираннозавр-рекс перекусывает шею трицератопсу, но сомнительно, что это ему поможет - мирный пожиратель травы засадил свои смертоносные рога в брюхо хищника по самое некуда. Зайчики-беляки и серяки обгрызают кору с фруктовых деревьев, нанося тем самым вред садоводству, однако к ним уже приближаются два борзых волкодава, и ежели от волкодавов простых зайчики ускачут, то от борзых навряд ли.
  Подобных таксидермических миниатюр в зале было великое множество, но более прочих меня поразило следующее колоритнейшее зрелище. (Правда, замечу из любви к справедливости, что большинство слов, которые сейчас произнесу, почерпнул из пояснительных мусейонных табличек.) Так вот, на фоне фрагмента буйного тропического леса были расставлены, рассажены и разложены самые-самые древние человекоподобные обитатели нашей старушки Земли. Вот только попробуйте хотя бы на миг представить такое!
  ...На полянке, под переплетенными кронами вечнозелёных лиан и деревьев якобы полыхает громадный искусственный костер. На костре якобы жарится насаженный на кол гелалетес - первобытный тапир (а у нас и не первобытных-то не осталось). Тапир жарится, и когда он пожарится, - якобы жадно ждут самые разные и более, и менее первобытные, чем тапир, люди, а также даже еще не люди.
  Господа оформители не оплошали и здесь! Глотает слюнки, угнездившись на изумрудной ветке, худосочный малявка зинджантроп. Из-за толстого ствола баобаба алчно выглядывает огромный мохнатый красноглазый сасквоч, а из-за секвойи - не менее огромный и мохнатый амбалопитек робустус с острым гребнем на темени вытянутого, словно луковица, черепа. Целый прайд неандертальцев, как тараканы, окружил костер и ждет не дождется, когда же будет готов тапир. Тут и коренастые, мускулистые мужики в грубых шкурах, и такие же коренастые, мускулистые, почти не женоподобные женщины, и чумазые кривоногие неандертальские дети... (Но рожи ж у всех, извините за нетолерантность!)
  А ближе к металлическому штакетнику рампы, на красивых бархатных подушечках возлежали: челюсть гейдельбергского человека, зубы фиванского питекантропа, малые и большие берцовые кости свинантропа, черепа так называемых денисовцев, анисьевцев, ефросиньевцев и маленькие-маленькие черепушки загадочных южноазийских хоббитов. Эти артефакты, понятно, на жаркое из гелалетеса не претендовали, в отличие от чучел кроманьонцев. Данные особи, по замыслам устроителей, разместились на флангах импровизированной сцены и, казалось, просто сверлили сейчас искусственными пронзительными взглядами меня, их прямого потомка - Человека разумного-разумного... Очень, ну очень натуралистично выглядела вся эта просветительская экспозиция! Не видал подобной ни в одном из музеев Великого Содружества.
  (И знаете, друзья, над чем в тот момент я совсем мимолетом задумался? А ведь пройдет еще какое-то неумолимое Время, пробегут века, промчатся тысячелетия - и займут в подобных Мусейонах свое место чучела таких, как мы с вами, насиль... то есть, насельников Земли-матушки и прочих миров Великого Содружества. А почему нет?.. Открою тайный-претайный секрет, о котором рассказал мне когда-то некий авторитетнейший антрополог-андраподист, действительный членище всех возможных Академий и лауреатище всех возможных антрополого-андраподистических премий, имени которого не считаю вправе и всуе здесь называть.
  Так вот, этот антрополог-андраподист Имярек поведал вашему информатору, что на Земле и в Содружестве уже успешно зародилась следующая генерация людей, страшно склонная ко всё новому и новому, порой агрессивному освоению и покорению всё новых и новых космических далей, широт и глубин. И не только склонная, а в силу каких-то там для меня, простого Звёздного Волка, слишком мудрено-научных мутаций обладающая уже некими иными, отличными от рядовых землян, физическими, психическими, умственными параметрами, а также способностями тела и мозга. Секретное же кодовое название, данное антропологами-андраподистами таким вот мутантам, - л ю д е н ы. Понятно?
  Но и это не всё. Держитесь покрепче за стул! Те же ученые мужи обнаружили еще одну генерацию мутантов. В отличие от сверхактивных, тянущихся к бесшабашно-романтическим странствиям, авантюрам и приключениям люденов, эта братия, напротив, никуда не тянется и не рвется, им и на Земле хорошо. И уж так-то им тут хорошо, что они, как клопы, лезут во все дыры и щели нашего земного социума и, как клопы же, стараются изо всей мочи найти себе в данном социуме самое уютное и укромное местечко - и сосать, сосать, сосать из него, аллегорически выражаясь, все максимально возможные соки, воды и кровь. И этих вот упырей антропологи-андраподисты зашифровали под грифом - л ю д а к и. Информация же о них даже еще более секретна, нежели о люденах. Во как! И вопрос: "Кому на Земле жить хорошо?" применительно к сим людакам является чисто риторическим. А потому всё вышеизложенное, друзья, должно остаться строго между нами. По прочтении сжечь, съесть, развеять по ветру и забыть. Шучу. Но не сильно.)
  Однако ж идемте, идемте далее. И по ниточке повествования, и по этому необыкновеннейшему Муќсейону. Я с немалым трудом откинул тяжелый парчовый, расшитый золотом, серебром и платиной с вкраплениями узоров из жемчуга, кораллов, драгоценных и полудрагоценных камней полог, сделал несмелый шаг - и... И, ввиду отсутствия необходимой по технике безопасности из-за разного уровня полов в соседних залах ступеньки, буквально ввалился в следующее помещение. Свят, свят, свят!..
  К моему величайшему стыду и поистине восторженному ужасу, там оказался громадный квадратный бассейн, доверху заполненный прозрачной, кристально-чистой, благоухающей тончайшими цветочными ароматами водой и прекрасными обнаженными девушками!..
  Но не подумайте, что я ввалился прямо в тот сказочный бассейн. Нет-нет, просто попал на высокий, видимо зрительский, балкон с перилами, откуда и открывалось во всей первозданной красе неповторимое зрелище.
  Я космонавт, други, вы знаете. А настоящие космонавты, тем паче подобные мне Звёздные Волки чего только не насмотрелись на своем служебном веку? Однако ж т а к о г о ...
  Как парализованный застыл я на этом балконе и, невольно разинув рот, вытаращился, словно ребенок, на чистейший с бирюзовым днищем резервуар и его обитательниц.
  То, что девушки именно обитательницы бассейна, а не члены какой-нибудь спортивно-оздоровительной секции, понял сразу. Как - спросите? Элементарно. Дело в том, что прелестницы сии плавали не только по воде, но и под водой, на мелководье и в глубине. Некоторые просто сидели на дне, а иные так даже там спали, переворачиваясь иногда с боку на бок, мило и трогательно зевая, почесываясь и пуская кверху пузыри.
  Девушки в бассейне были разные: блондинки, брюнетки, шатенки, рыженькие, смуглянки и белокожие; при других обстоятельствах, на суше, я бы сказал - низенькие и высокие, однако в данном случае точнее - коротенькие и длинные. И все-все ужасно пропорционально сложенные и страшно женственные, не в пример той синюшной речной дылде.
  Но, пожалуй, самое странное, о благодарственный читатель, было в том, что эти красавицы не обращали на меня ни малейшего внимания. Удивительно! Удивительно и обидно! Уж я и пыхтел, и сопел, и нарочно чихал и кашлял - ноль эмоций, как будто с балкона чуть ли не по пупок свешивался сейчас не я, крупный и рослый новичок-отдыхающий, а какое-нибудь незримое привидение. Взволнованно вытаращившись на эту феерию, вмиг позабыл и про усталость, и про голод, и про беднягу Мартина, который в какой-то момент принялся бестактно бубнить: "Да пойдем уж!.. Ох, жрать охота!.. Ну чё тут интересного?! Совсем рехнулся!.." Однако же я, точно очарованно-зачарованный странник, дал ему сквозь прутья клетки щелбана, и мой товарищ заткнулся.
  В общем, любовался я девушками минут сорок, но они, плутовки, только плавали, ныряли и спали, просто не видя меня в упор. И знаете, друзья, всё это время меня не покидало странное ощущение смущения и нетипично трепетное чувство, что я сейчас, быть может, не вполне корректно, прикоснулся к чему-то скрытому от нескромных посторонних глаз, тайному, интимному, даже сакральному... Казалось, на эти жалкие сорок минут у меня напрочь парализовало веки - не моргнул ни разу, да и дышал-то редко-редко и невпопад.
  Но хватит! Хватит глазеть! - неимоверным усилием воли приказал я себе. Как не стыдно?! Вылупился, точно баран! Ведь ты же не только майор и Звёздќный Волк, а культурный, благородный человек! Человек-Джентльмен! А ну вон отсюда, бесстыдник!..
  И, с величайшим трудом сгребя всю силу воли в кулак, я ушел. Едва не свернул от пронзительно-прощальных взглядов шею - и как в омут шагнул в следующую, очень тяжелую, сваренную из толстенных стальных пластин дверь.
  Шагнул - и снова застыл. Однако теперь уже по другой, хотя и не менее близкой мне, нежели прекрасные девушки, причине.
  Все стены этого зала, от пола до потолка, были увешаны холодным, огнестрельным, лазерным, тепловым, звуковым, шумовым и прочим ручным оружием. А оружие для космонавта... Ну, поди, не стоит тысячный раз повторять, что значит личное ручное оружие для космонавта - открывателя, покорителя, исследователя всё новых и новых галактическо-вселенских земель.
  Клянусь, я махом забыл про только что жадно обзираемых девушек. Отныне все взоры мои алчно устремились на стены, на которых с оленьих, лосиных, козлиных, буйволиных, алефантовых, прочих иных рогов и бивней свисали на декоративных цепях древние прямые и кривые мечи, длинные и короткие сабли, церемониальные алебарды и боевые топоры разных форм и размеров, палицы, шестопёры и кистени, акинаки, мизерикордии и катаны, копья, сулицы, пики, а также пращи, арбалеты и луки с колчанами, полными красиво оперенных и когда-то весьма-весьма смертоносных стрел.
  На соседней стене экспонировалось уже не древнее, а старинное оружие: палаши, шпаги и кортики, пищали, мушкеты и мушкетоны, берданки, винчестеры и трехлинейки, автоматы, ручные пулеметы, гранатометы различных типов и видов. Перечислять полный ассортимент нет смысла, тем паче что далеко не все пояснительные таблички тогда прочитал.
  Однако самыми-самыми близкими и родными окаќзались для меня, конечно же, две другие стены, ибо там, именно там красовалось то, уже вполне современное вооружение, с иными образцами которого, признаюсь, довелось когда-то иметь дельце и мне. К рогам и бивням этих стен были подвешены бесчисленные компактные лазеры, мазеры, квазеры, гразеры и бластеры, ультра- и инфразвуковые снайперские винтовки и карабины с квантовым прицелом, холодноќплазменные огнеметы, мини-минометы, бомбарды и гаубицы дальнего, среднего и ближнего боя, грозди и снизки всевозможных гранат и...
  О-о-о!.. Я мучительно застонал от сладострастно-ностальгического перевозбуждения! Застонал, поќтому что увидел вдруг точнейшую, тютелечка в тютелечку, единицу моего любимого и главного походного табельного орудия - всепогодно-всеатмоќсферный скрепер!
  И - э-э-эхма! - ну не смог, не смог удержаться от невыносимого искушения: прицыкнув на опять разбухтевшегося Мартина и воровато оглядевшись по сторонам, снял с витрины этот милый ствол и отработанным хватом приладил к левой руке. Скрепер был отлично сработан, гамма-лучевой, тридцатишестизарядный, абсолютно новенький, муха не сидела, еще упоительно пахнущий свежим ружейным маслом.
  Со смачным хрустом крутанул барабан, и этот пленительный барабанный хруст вмиг вернул меня вдруг в десятилетназаднее прошлое на комету Галлея, когда я там в неравном, но жарком и в результате успешном бою сбросил в открытый космос кровожадных межзвездных разбойников с Тау Сколопендры, коварно оседлавших комету и вознамерившихся, скрытќќно подлетев на ней поближе к Земле, высадить карательный десант из разного бандитско-сволочного инопланетного отребья в самом сердце Великого Содружества. А я тогда совершенно случайно оказался рядом (испытывал в местном вакууме опытный образец досветового универсального штурмовика-истребителя-бомќбардировщика), и мой верный скрепер был со мной...
  Но нет, довольно! Про Космос и всё такое прочее - ни-ни! Я же долечиваться приехал!..
  С тяжелым вздохом повесил скрепер обратно на слоновий бивень и толкнул следующую дверь.
  Эта дверь привела нас с Мартином в тускло освещенный одними лишь прикрепленными к голым закопченным дубовым стенам смолистыми (и вонючими) факелами мрачный зал. При виде такого зала поумневший Мартин тоненько, но грязновато выругался формулой больничного заведующего овцефермой, а я... Я вдруг сразу опять идиотски-восторженно ощутил громкое дыхание Времени и романтично вообразил, что, быть может (а чем Хронос не шутит?!), когда-то, давным-давно, и мои собственные далекие предки при щуплом свете таких же вот допотопных факелов, сидя за грубыми, заляпанными опивками и объедками всяческих трапез и тризн столами, упоенно подсчитывали награбленную в славных походах добычу и взволнованно делили лихих племенных скакунов, породистых охотничьих собак и симпатичных услужливых пленниц, знать не зная и ведать не ведая, что, оказывается, совсем скоро по меркам Вселенной в этом неуютном на первый взгляд зале, на этом изгаженном каменном полу будет онемело стоять какой-нибудь их гипотетический дальний потомок и будет их же за всё это дело очень сильно осуждать.
  Вдоль побуревших от искусственной сырости и времени стен в других секторах зала неподвижно застыли в своих кто тяжелых, а кто не тяжелых доспехах самые разные знаменитые воители самых разных древнейших эпох и народов. На одной мусейонной табличке я прочел имя некоего Фридриха Барбароссы, на другой - Завиши Чарного, на следующей - Чандрагупты. По соседству с Александром Невским скромно стоял с доброй улыбкой на лице Александр Македонский. Бертран Дюгесклен седлал огромного, закованного в специальные латы коня рядом с еще более огромным и тоже облаченным в спецзащиту слоном Ганнибала. Щеголеватый франт Ян Собеский дружелюбно кивал кряжистому Бейбарсу, и генерал Макартур что-то горячо доказывал хмурому Сидящему Быку. (Кстати, хан Батый оказался совсем не таким косым, как нас учили, а у Спартака были, оказывается, кривые ноги. Ну и давний научный спор, откуда Ганнибал Карфагенянин брал для своих войн слонов, из Африки или Азии, лично для меня теперь окончательно разрешился. Судя по более габаритным ушам (ладно, ограничимся ушами) - эти живые танки Древнейшего Мира были явными африканцами.)
  Ну а по соседству с историко-образовательным паноптикумом оказалась Библиотека. Длинное помещение с узкими окнами от истертого паркетного пола до потолка было заставлено стеллажами, шкафами со старинными фолиантами, инкунабулами, завалено паќпирусами, манускриптами и исцарапанными непонятными значками глиняными, каменными и деревянными табличками.
  На шаткой стремянке на самом верху весьма рисќкованно примостился маленький человечек, который старательно и бережно смахивал метелочкой из страусиных перьев с книг и рукописей густую едкую пыль. Одет он был в длинный расшитый символами первобытного Зодиака балахончик и остроконечный шишак, украшенный золотыми и серебряными звезќдочками.
  Из-за проклятой пыли я не удержался - громко чихнул.
  Человечек испуганно обернулся, а я, честное слово, почти радостно воскликнул:
  
  - Ганс!..
  Глаголь пятая
  Я почти радостно воскликнул:
  - Ганс!..
  Человечек застенчиво заулыбался, от чего его корявенькое личико стало похоже на сушеный грибок:
  - Здравствуйте-здравствуйте! Так значит, вы, о таинственный пришелец, уже познакомились с Гансом?
  Я вылупил глаза.
  - П-п-познакомились... - пробормотал очумело. - Погодите-погодите, а вы разве н-н-не?..
  Он ласково замахал ручками-прутиками:
  - Нет-нет, окститесь! - Потом вдруг помрачнел: - Видите ли, экстраполируя труднопостижимое в доступное, - я не всегда Ганс, и не всегда Ганс - я. Ганс - не-Ганс - парадокс, верно? Хотя... Хотя, впрочем, ежели ну очень уж хорошенечко пораскинуть мозгами, то что такое парадокс и что такое "всегда" и "не всегда"? Сейчас и пять минут назад? Сейчас и вечность спустя?.. А впрочем, милый вы мой человечище, все мы, увы, в какой-то степени Гансы! Просто я, получается, в данный миг мироздания не тот Ганс, с которым вы, догадываюсь, к сожаленью и скорби, уже знакомы.
  Глаза мои вылупились еще сильнее:
  - Извините, не понял!
  Новый Ганс, кряхтя, спустился со стремянки и тоненько-утробно вздохнул:
  - Вразуми, Абсолют, заблудшую душку... Во-первых, заявлю сразу: большего оскорбления, сравнив с фанфароном, с которым, увы, мне волей-неволей приходится сотрудничать, вы, даже при всем желании, навряд ли сумели бы мне нанести! - Хлюпнул длинным, отвислым, точно груша, носом: - Так вы хотели, милостивый государь, мне его нанести? - Сорвался на фальцет: - Признавайтесь! Хотели?! - Из-под правого морщинистого нижнего века медленно поползла крупная, как изюмина, мутная слеза.
  - Да что вы, что вы!.. - пробормотал я - и (похоже, пора принимать правила странных местных игрищ): - Это вас, сударь, пускай вразумит Абсолют!.. - Секунду подумав, дерзко добавил: - Или даже сам Демиург, вот!
  - О-о-о! - восторженно воскликнул коротышка в балахончике. - Да вы благороднейший человек! Как жаль, что мы не встретились раньше!.. - Слеза-изюмина моментально высохла, и он вперился своим пронзительным взглядом в мой, подозреваю, несколько обалдевший: - Но почему, почему мы не встретились раньше?!
  - Не знаю, - выдавил я.
  - А я знаю! - торжествующе прокричал он. - Различия во времени, происхождении, месте и способе явления в этот мир, а также уровне и качестве образования и воспитания, согласны?
  - Ну, допустим, - буркнул я. - А во-вторых?
  - Что во-вторых? - не понял новый знакомый.
  Уже устало от этого дурдома я раздраженно пожал плечами:
  - Вы сказали - "во-первых", про оскорбление. Что "во-вторых"-то?
  - Ах да! - просветлел мордочкой карлик. - О, а вам пальчика в рот не клади! Во-вторых, я собирался абсолютно искренне и доверчиво покаяться, что и сам, при всём громадном умственном интеллекте, гигантском эмпирическом и утилитарном жизненном опыте, совершенно не понимаю, каким образом в единой грубой материальной оболочке, пускай и с некоторыми специфическими особенностями и модификациями, способны сосуществовать такие разные, разные, разные Гансы.
  А что? Что надобно поиметь, дабы понять? Интуицию? Разум? Мысль? Волю?..
  Увы, но в наше страшно вариабельное отнюдь не в лучшем смысле слова время подлинная воля осталась, за редчайшими исключениями, либо у необразованных маргиналов, либо же, напротив, чересчур уж духовно образованных нелюдей и людей. И поскольку... уф-ф-ф... - Он перевел дух. - И поскольку сегодня, волею или неволею, существу не просто разумному, а - мыслящему (разницу чувствуете?) долженствует провести эмпирический караван своих познаний сквозь тернистое логическое иго (да пожалуй, и эго тоже), то, по крайней мере, оно обязано знать, что здесь вовсе не верх знания, что есть и еще некая ступенька - знание гиперлогическое! Знание, где свет не тщедушная свечка, а грандиозный, ослепительный прожектор! Где воля и понимание растут вместе с мыслию. Хотя... Хотя вот древние говорили, что мысль разрушает представление, а ум всегда в дурачках у сердца. А? Каково припечатали, сукины дети?! Вы и в это верите?
  (Проклятье! От такого спича меня аж замутило, да и глаза начали вдруг слипаться - опять чертовски захотелось спать. Впрочем, и есть захотелось не менее чертовски.)
  - Верю, - проворчал хмуро. - Верю и в это, и в то!.. - Всё ж не выдержал: зевнул.
  Но впрочем, словоблуд в шишаке точно и не заметил.
  - Про "то" я у вас, любезный государь, не спрашивал! - лукаво погрозил он кулачком. - Покамест не спрашивал. - Внезапно посерьезнел. - А вообще-то, по высшему счету, всё это пустяки, право же, пустяки! - кукарекнул воодушевленно. - Знаете, как сей фокус с условным делением-размножением у нас называется?
  - Не знаю, - уже почти враждебно проскрежетал я, лишь чудом не брякнув: "И знать не хочу!"
  - А ипостаськи, вот как! - Торжественно, гордо, с нажимом он повторил: - И-по-стась-ки! Поняли?.. Да, между прочим, хочу сделать вам определенного пошиба комплимент. Можно? Сделать?
  - Ну сделайте, - нервно пожал я плечами. - Коль уж совсем невтерпеж, сделайте.
  Гном просиял:
  - А комплимент, сударь, такого рода. С доменяшним Гансом пообщались нормально?
  Я снова пожал:
  - Да в целом нормально.
  - Вот! Вот! - снова восторженно вскрикнул он. - Именно это и имелось в виду! По морде ж ему не дали? Не дали! В этом-то и заключается главная квинтэссенция моего комплимента. Найти общий язык с дебилом - такое, милостивый сударь, дадено далеко не каждому индивиду. Сие - талант, истинное призвание, высший пилотаж благороднейшего ума!.. - И почему-то тяжеловато вздохнул: - Ох, огромнейшее-преогромнейшее спасибо, что не дали по морде... - Вздохнул еще тяжелее: - Сколь ни нелепо может прозвучать, но, наверное, вам уже понятно: пускай и с некоторыми вариациями, морда-то у нас, у всех Гансов, увы, - общая и единая... - Вдруг спохватился: - О, простите, простите, вы же, кажется, гость? В смысле - отдыхающий?
  - Кажется, - процедил я. - В смысле. Вы страшќно догадливы.
  Этот гном звонко хлопнул себя по исчирканному продольными и поперечными морщинами коричневому лбу:
  - Господь-Абсолют! Так вы же, поди, устали с дороги и голодны, аки собачка, а я заливаюсь тут своим научно-философским экзистенциализмом, точно соловей либо дурак! Мильон пардонов, терзаний и угрызений совести!.. Однако скажите, пожалуйста, как вас устроили.
  Я обидчиво фыркнул:
  - Никак не устроили! Эта ско... Эта ваша первая ипостаська довела меня до порога и бросила. Делай, мол, чё хошь! А чё делать-то?! Вот и таскаюсь теперь неприкаянный, типа осматриваю экспозиции и... - вспомнил вдруг неприступных купальщиц, - м-м-м... всяческие другие достопримечательности. Замечательно, правда?!
  "Философ" укоризненно затряс кончиком своего шишака:
  - Кошмар, кошмар! А впрочем, узнаю Ганса. Эта ипостаська никогда не считалась удачной, однако без таких тоже нельзя. Сколь ни прискорбно, но на подобных, уж простите, жлобах и быдле наш вещный мир только и зиждется. Не таким же, как мы с вами, умницам и интеллектуалам, заниматься хозяйственными вопросами и прочей подобной мещанской пошлятиной. Согласны?
  - Согласен, - кисло проговорил я, а Ганс-два резко расплылся в лучезарно-радушной улыбке:
  - Ни о чем не беспокойтесь, не нервничайте и не печалуйтесь, дорогой друг! Мы данное микроскопическое хамское недоразумение мигом уладим. Тыщу раз извините, милый, но вы... - Он малость замялся, деликатно ткнул пальцем в лепной потолок и звонко щелкнул ногтем по остренькому кадычку: - Э т о т?
  - Этот! - угрюмо рыкнул я.
  - Извините еще тыщу - я вовсе не намеревался оскорбить вас. Умоляю, поверьте: сие не одно лишь праздное любопытство скучающего от своей праздности высоколобого филистера - я должен знать диагноз. Э т о т... - задумчиво повторила сверхвысокодуховная ипостаська. - Э т о т... Тогда, наверное, в Серпентарий не надо...
  Я живо представил огромное скопище разновеликих и разноокрашенных ядовитых гадов, лениво болтающихся на декоративных ветвях либо греющихся под искусственным солнышком и только и ждущих, когда же им бросят какую-нибудь несчастную теплокровную жертву. Представил и испуганно воскликнул:
  - Да уж, пожалуйста, не надо!
  (Мартин тоже вякнул что-то невразумительное.)
  - ...В Серпентарий не надо, - повторил Ганс-два. - А то вы будете их нервировать, злить, и голубушки перестанут нести нам свои яйца. Террариум?.. Нет-нет, в Террариум тоже не надо... Да пожалуй, что и в Виварий с Аквариумом тоже...
  Я взволновался, как ребенок.
  - Аквариум?! Погодите-погодите, а это не то самое чудесное помещение с амфитеатром и балконом, а внизу бассейн?
  - Самое то, - гордо подтвердила архикультурная ипостаська, и я аж подпрыгнул:
  - Да-да, в Аквариум!.. - Перед глазами в момент нарисовались соблазнительные формы очаровательных купальщиц. И, потерявши на миг собственный самоконтроль, захлопал в ладошки: - Хочу, хочу в Аквариум!.. - Правда, тут же опомнился, взял себя в руки: - То есть, если можно, конечно?
  - Да конечно, можно, - добродушно кивнул карлик. - Но сейчас никак нельзя.
  - А почему нельзя? А кто они? Кто? - не унимался я. - И такие хорошенькие!
  Ганс-философ пожал маленькими плечами:
  - Ну, многие глубокие хорошенькие. Не все, но многие.
  (?!)
  - Что за глубокие? Какие еще глубокие? - оторопел я.
  Гном заулыбался:
  - Нет-нет, боюсь, вы не поняли. С точки зрения особой логофилии, это не прилагательное, а существительное, не определение, а подлежащее. У нас, научных деятелей нетрадиционного покроя, так называют полуинфернальных сущностей водного базирования, преимущественно женского пола: русалок, сирен, наяд, различных водяниц и прочих - "глубокие". Это сугубо профессиональная терминология.
  - А вот по дороге сюда мы с Мартином... Это птичка моя, - пояснил я и для пущей наглядности потряс клеткой, от чего бедняга сковырнулся с насесќта и, стукнувшись головкой о металлические прутья, злобно прошипел:
  - Не надо меня приплетать!
  Но я, не обращая внимания на страдания друга, продолжил:
  - Так вот (вообще-то, первому Гансу уже говорил): по пути мы наткнулись на... - И поведал о встрече с берегиней.
  Выслушав мой рассказ, эта Гансовая ипостаська снова закивала:
  - Ага, ага. Синюшки тоже из "глубоких". Правда, не тот коленкор, нашим фирменным девочкам не чета - ф-ф-фу, чёрная кость! Купаться, часом, не звала?
  - Вроде нет, - насторожился я.
  - Ну, знать, не шибко голодная...
  (Мы со снова вскарабкавшимся на свою жердочку Мартином лишь переглянулись и оба промолчали.)
  Однако я вовсе не желал отступаться от мечты поселиться в Аквариуме и вернулся к этой животрепещущей теме.
  - Но почему нельзя-то? Человек я порядочный, смирный, без особо вредных привычек, да к тому ж космонавт. Может, уважаемый, ежели хорошенько поќдумать... - вспомнил, кстати, явно вымогавшего час назад взятку предыдущего Ганса.
  Увы, данный гном оказался неподкупен. Да и первый же его аргумент отказа пускай не всё, но многое объяснил.
  - Ну поверьте, голубчик, - эмоционально воздел он ручонки к потолку Библиотеки. - Думаете, мне жалко? Да ни капельки не жалко! Просто к русалочкам нашим уже ну никак нельзя. Экскурсии временно прекращены. На сносях они, ясно?
  - Все?! - обомлел я.
  - До единой, - подтвердил гном.
  Признаюсь, был несколько ревниво потрясен, однако сдаваться не в характере космонавтов и солдат.
  - А чё тогда худые? - упорно не унимался я.
  Ганс-два был тактичен и терпелив.
  - Да поймите, это ж не люди, сударь. Русалкам, подобно тритонам, жабам, лягушкам или рыбам, скоро метать икру, и к тому же именно в это время года они совершенно не клюют. Ну вот просто не хочется им, понимаете? Заметили, наверное, какие все необщительные и сосредоточенные только на себе?
  - Заметил, - нехотя признал я. - Уж на балконе торчал-торчал, ёрзал-ёрзал, чуть в воду не свалился, а ни одна и глазом не повела. Даже обидно!
  Библиотекарь кивнул:
  - Вот-вот, уважаемый! А обижаться не надо - просто сейчас не сезон, гостевая путина закончилась, и девочки из охоты вышли. Уразумели?
  - Жа-а-ль!.. - действительно огорченно промычал я. Да полагаю, любой из вас, дорогой читатель-мужчина, промычал бы точно так же. Особливо читатель-мужчина из Звёздных Волков.
  Ганс-мыслитель чуть опасливо огляделся по сторонам и понизил голос:
  - Добрый совет на гипотетическое будущее: приезжать надо раньше, ну, хотя бы в конце второго квартала. Теперь же, повторюсь, им всё до лампочки, ни до чего дела нет, лишь бы отнереститься удачно - и в спячку. А еще... - Перешел на совсем заговорщицкий шепот: - А еще, по секрету, только вам, как родному. Гансу ваши шашни с этими девицами страшно бы не понравились. По-моему, он сам к ним неравнодушен - впрямую не говорил и рук пока не распускал, однако по некоторым косвенным признакам и уликам... Ну, понимаете, да?
  - Да, - сказал я, хотя вообще-то слабо представлял себе косвенные признаки и улики влюбленности старого вздорного гнома в красивых молодых водяных девах, коли тот "впрямую не говорил и рук не распускал".
  - И, естественно, больше всего, - добавил "философ", - Ганс ненавидит, когда к ним ходят.
  - А... ходят? - уточнил я.
  - Да конечно, ходят! - воскликнул маленький собеседник. - Гм, "ходят"... Ездят! Целые делегации! Иной раз полными флаэропланами туристов на субботу-воскресенье завозят! А он - ревнует и называет эти туры "Блэк Саббат". Дуб дубом, а нахватался ведь от кого-то. Наверняка от Ганса-каллиграфа, тот у нас почти официально штатным карбонарием числится.
  Я пожал плечами:
  - Ну а сам-то что? Чего теряться? Живет рядышком, всё под боком, уж давно бы и...
  - Кто?! - изумился теперь визави. - Ганс?! Да Абсолют с вами! Он же гном!
  - А-а-а... - протянул с умным видом я, будто сразу всё понял. - Не, ну ежели рассматривать в таком контексте, оно конешно...
  - Да вы птичку-то свою выпустите, - предложил вдруг этот Ганс. - Пускай, пока мы общаемся, полетает, крылышки разомнет. Намаялась, поди, пичужечка в неволе.
  Мысль была здравая, тем более что на днище клетки под насестом давно уже появились первые следы Мартинова обеда.
  Я открыл дверцу. Мой товарищ, малость пошатываясь, слез на пол, а потом перепорхнул на подоконник и, ворча что-то себе под клюв, принялся отряхиваться и чистить синеватые перышки. Отряхнулся, почистил и уставился на меня:
  - Пожрать бы!
  - Конечно-конечно!..
  Насыпав на подоконник корма, я снова вернулся ко второму Гансу. Вернулся и негромко спросил:
  - А объясните, будьте уж столь любезны, почему моя птица здесь заговорила. И еще. Берегиня вот ляпнула про Аномалию за санаторной стеной, а Ганс, который был до вас, страшно на нее разозлился, сказал, что нальет в берегинино гнездо хлорки и что никакая это не Аномалия, а Ойкумена.
  Гном-интеллигент поморщился:
  - Фу! "Ляпнула"!.. Не засоряйте, пожалуйста, свой великий и могучий, юноша. Касаемо же птицы и, м-м-м, Аномалии...
  Слушайте, а оно вам надо? "Почему?" да "Что такое?". Ну, заговорила - и заговорила. Примите как данность. То же и с Аномалией-Ойкуменой. Да, признаюсь: имеют место некое двойственное использование-прочтение и, как следствие, - топонимическая вариативность и определенная двусмысленность трактовки названий сего географического объектуума. Но вам, вам-то что? С птичкой беседуйте, в Ойкумене гуляйте-отдыхайте и ни о чем таком не думайте. Тем паче, не навсегда же вы здесь, подправите мозги с чувствами - и счастливой дорожки обратно в Большой Мир! А мы вам в том с превеликим удовольствием поможем.
  - Да в качестве кого поможете-то? - пробухтел я. - Вот вы, к примеру, кто? Нет, я понимаю, что гном, но это оболочка, а в чем заключается, гм... функция? Только книжки вытирать?
  Ганс-два посмотрел почти с уважением:
  - А вы не такой наивненький дурилка, каким порой кажетесь. Разум ваш, возможно, интеллектуально продуктивен... Ну, хорошо-хорошо, внемлите... - И вдруг жутко горделиво подбоченился: - Я, сударь, здесь и сейчас - не токмо очередной блэквудский Ганс, а, главное, - зерцало переменчивости и тщеты бытия человеческого.
  - Да какой же вы человек?! - не слишком вежливо хмыкнул я.
  Однако он не обиделся. Напротив, разулыбался:
  - Ну понятно, понятно, не человек. Повторю: я - з е р ц а л о! Переменчивости и тщеты уж вашего, пардон, любезнейший, людского бытия.
  (Мартин по-прежнему усердно клевал на подоконнике, и, негодник, не только клевал.)
  - Слушайте, - сердито затряс головой я, - эти вот забубенные метафоры и аллегории!..
  Ганс-библиотекарь в момент стер улыбку с физиономии и, точно по заученному сценарию, важно-важно почти пропел:
  - Метафоры и аллегории, юноша, предваряют наитие и прозрение, а в конечном итоге - познание!
  - Простите, не уловил, - поморщился я.
  Он опять немножечко улыбнулся:
  - А думаете, я сам уловил, что сморозил? Но ведь дьявольски же красиво, правда?
  - Ну, правда, - промямлил я. - А толку?
  Гном мгновенно помрачнел и, драматично заломив худосочные ручки, возопил:
  - О легкомысленные юнцы, вы и не осознаёте, кого счастливится вам повстречать порой на своем жалком псевдожизненном пути! Вот... Вот так и бродят, скитаются по белу свету великие умы - увы, неузнанные, неоцененные, непонятые!..
  Но меня от этих идиотских сентенций уже начало мутить, и я вяло махнул рукой:
  - Да ладно вам, хватит! Там, похоже, Мартин на пол и подоконник навалил.
  - Главное, чтоб не на книги, - последовал лаконичный ответ. - Не то я б ему голову оторвал. А с пола и подоконника - тряпочку возьмете и вытрете.
  - Вытру! - процедил я. - Но где нам ночевать-то и, уж извините за наглость, столоваться?
  Гном долго-долго смотрел на меня задумчивым взглядом и вдруг, просветлев кривеньким ликом, звонко хлопнул себя по лбу:
  - А давайте в Пинакотеку? У нас замечательная Пинакотека - огромная-преогромная и лучшая-прелучшая на всей Земле! Для особых постояльцев в ней имеется гостевая Кунсткамера, где раньше всякие уродливые чудеса демонстрировались, но потом из-за жалоб клиентов и выкидышей клиенток чудеса эти убрали, лишь несколько гравюрок оставили. Заодно там какая-нибудь добрая душа и покормит, и спать уложит. Только питомцу своему не больно воли давайте - экспонаты ж бесценные... Да, позвольте сразу предупредить об одном оч-ч-чень важном нюансе. Расшифровывать не буду, не уполномочен, но просто поимейте в виду: Пинакотека, да и весь Мусейон тоже, дневные и ночные - две огромные, повторяю: огромные разницы! Утро и вечер - так сказать, переходные периоды. Учитывайте это в дальнейшем, пожалуйста, при организации своего у нас пребывания и отдыха. Еще изучите, будьте добры, текстовый материал на пояснительных табличках. И к скульптурам, и к мелкой пластике, и к барельефам с горельефами, и, разумеется, к картинам. Без справочной информации вам в Пинакотеке и Мусейоне туговато придется. Договорились?
  - Договорились, - индифферентно вздохнул я.
  Этот проницательный Ганс индифферентность мою уловил сразу и, видно, дабы поднять настроение приунывшему гостю авторитетной здравницы, вдруг озорно подмигнул:
  - Да не дуйтесь! А в Аквариуме, дружище, коль захотите, гулять будете, хоть каждый день. Согласны?
  Естественно, я снова воспрял духом:
  - Конечно, согласен!
  - А в Пинакотеке нашей уютно, тепло, сухо, весело, да и в Кунсткамере, разумеется, тоже... Э, а ты веселый? - неожиданно бесцеремонно-панибратски ощерился он.
  - Ой, даже не знаю, - растерялся я. - Когда как. В зависимости от обстоятельств.
  - Гы-гы-гы! - придурковато заржал гном, и внезапно я осознал, что передо мной уже не Ганс. То есть Ганс, однако не тот Ганс, который был только что, - пускай и с определенными заскоками, но всё же более-менее адекватный персонаж, а Ганс первый - очевидно, завхоз и снабженец, грубиян с вульгарными манерами, ну и в целом не больно приятный в общении тип.
  (Н-да-а, похоже, главные сюрпризы только начинаются...)
  - Што? Видал Ганса? - точно какому-нибудь закадычному приятелю и единомышленнику, подмигнул он и звякнул своими противными бубенчиками. - Фрукт, да?
  Я промямлил что-то невнятное.
  - И куда он тя засунул?
  Я сказал, куда.
  Ганс снова пошленько моргнул:
  - А колись: небось в Аквариум просился? Ну, колись, колись, туды все новенькие просятся!
  - Просился, - покраснел я.
  - Не пустил?
  - Не пустил, - вздохнул я.
  Ганс ржанул, как миниатюрный жеребец:
  - Еще бы, держи кошель ширше! У такого жмота в столовке лишней котлеты не выклянчишь, а уж касаемо энтих дел... - И скабрезно поелозил по воздуху заскорузлыми пальчиками с давно не стриженными черноватыми ногтями.
  - Да каких еще энтих-то?! - не выдержал я.
  - Во! А ты не в курсах? - удивился гном. - Ах да, откудова. Так вот учти: святоша этот за девок своих знаешь как дрожит! Ну, чмо! Натуральное чмо болотное! Вот только тебе, как новому другу: Ганс сам по ним сохнет, даже ночами, бывает, хнычет, слезы-сопли по морде развозит да стишки слюнявые сочиняет. Умора, правда? Волю дай - вообще под замок их упрячет, такая сволочь!..
  И вдруг уставился на меня грустными-грустными, влажными-влажными, как у больной коровы, глазами:
  - Опять... Опять этот парвеню и мужланище наговорил вам гадких пошлятин!
  (Ох, да пропадите вы, ревнивцы чёртовы, пропадом! Передо мной снова был Ганс-мыслитель в балахоне и шишаке.)
  И я действительно разозлился. Разбушевался не на шутку.
  - А ну ж вас к такой-то околозвездной матери! - заорал я. - Вы чё творите, клоуны?! Нет, я, конечно, могу извиниться, но могу ведь и в харю дать! "Ипостаськи" хреновы, понимаешь!.. Да что ж тут у вас за... за... гадство эдакое?! Предупреждайте хотя бы! Безобразие! Я буду жаловаться! Я на вас, твари, управу найду!..
  Однако Ганс-интеллектуал смотрел с таким пронзительно-немым укором, что уже в следующий миг мне стало ужасно стыдно за свое безудержное хамство и разухабистую брань.
  - О-о-о, и вы тоже и туда же!.. - Ганс смахнул рукавом горестную слезу. - А на первый, поверхностный взор вроде не из таковских... Да поймите, поймите, драгоценный вы мой человечина, следующее. В общем-то, всё, всё в этом безумном, безумном, безумном мире можно, в принципе, как-то объяснить, уяснить, даже расчленить и, препарировав, разложить по условным умственным полочкам. Однако же бывают, бывают случаи, когда этого нельзя делать, ну просто категорически нельзя - из тончайших этических соображений, высших морально-кармических постулатов бытия... Господи! - да из элементарной деликатности, наконец!
  А вы - "В харю!", "Клоуны!", "Управу найду!"... Так есть ли, есть для людей хоть что-нибудь святое?! До встречи с вами я, хотя и давно уже старый и мудрый, - словно наивное дитяще, думал: да, есть! А теперь? Теперь - не знаю! Ведь вы, голуба, возможно, сами того не желая, нанесли мне сейчас такую глубочайшую обиду и душевную травму, которая еще долго-долго не зарубцуется, не заживет и будет постоянно напоминать о себе скребущей, ноющей, тупой болью в пускай не настоящем, но - сердце...
  И - я был раздавлен. Я был просто сражен наповал этой неимоверно трагической речью.
  Понуро склонив долу свою идиотскую голову, стоял и потрясенно-тупо молчал.
  А что? Что я мог сказать в оправданье? Лишь то, что он прав, тысячу раз прав! У них тут в санатории особая, совершенно непонятная для бесцеремонного постороннего взгляда жизнь, со своими внутренними обычаями, табу и законами - и вот я, грубый дикарь, недолеченный космоголик, врываюсь с собственным идиотским уставом в этот тихий, точно заколдованный мирок и грязными лапами начинаю касаться чего-то хрупкого, не исключено, что чистого и святого...
  Я поднял на Ганса мокрые от искреннейшего раскаяния глаза и горько прорыдал:
  - О, простите! Простите!..
  - Да пошел ты, урод!.. - гоготнул Ганс, притопнул ножкой и исчез в завихрениях темно-бурой книжной пыли.
  Но, однако, уже через мгновенье из этих самых завихрений раздались воинственно-взволнованные пыхќќтенья, сопенья и гвалт вперемешку с то жлобскими, то интеллигентными воплями:
  - ...А ну вали отсюда, скотина!..
  - ...Сами валите!.. Как перед гостем не стыдно!..
  - ...Да в гробу я видал таких гостей и тя вместе с ними!.. Уйди, гад, щас врежу!..
  - ...Сами уйдите, иначе я вам сейчас врежу!.. - И, точно гаснущий уголек в ночном костре, - затихающий шум этого потустороннего побоища и последќние, адресованные, кажется, мне надрывные слова, похоже, Ганса-философа: - Пинакотека... о-ё-ёй... За белой... у-ю-юй... дверью... а-я-я-й... Кунсткамера, сударь!..
  И - всё.
  
  И глаза мои моментально высохли.
  А подоконник не вытер из принципа. Уж больно достали эти карлики, перехожие из одной дебильной своей ипостаськи в другую!
  Глаголь шестая
  Пинакотека, друзья, нас с Мартином, которого решил не загонять обратно в клетку (без того намаялся, бедный), воистину потрясла! И в первую очередь невероятно циклопическими размерами: по сравнению с бесчисленной анфиладой огромных ее галерей и выставочных площадей всё уже виденное в этом Мусейоне ранее - Аквариум, "Оружейная", залы с древними людьми и животными, Библиотека и прочее, казалось, ей-ей, просто жалкими каморками.
  И здесь действительно было очень тепло и сухо (насчет веселья покуда не знаю), но главное - жутко величественно и красиво. Повсюду, сколько хватало глаза, висели старинные иконы, картины, триптихи, панно и гобелены, а на постаментах и прямо на полу громадных залов стояли мраморные, бронзовые, медные, чугунные, железные статуи, в том числе даже конные, а массивные резные тумбы увенчивались великолепными вазами разных эпох, цивилизаций и географических регионов Земли. Кроме того, тут было полно и всякой другой раритетной художественной всячины - от антикварной мебели, люстр, бра, прочих подсвечников до посуды, мелкой пластики, кукол и изделий, извиняюсь, народно-прикладного творчества и ремесел.
  Ну и опять же - оружие, куда без него! Наверное, самое-пресамое эксклюзивное и знаменитое: в основном холодное и метательное, а огнестрельного - чуть-чуть: десятка три кремнёвых стволов, от дамских пистолей до длиннющих аркебуз. Но мне-то надо найти Кунсткамеру. Сперва белую дверь, а потом и саму Кунсткамеру. Ага, ага, нашел... Нашел - и вошел...
  Господь-Абсолют, и здесь, и здесь всё-всё было страшно здорово и замечательно! Правда, несколько удивили сперва висящие на стене чёрно-белые гравюры с изображением больших и маленьких странных уродов и уродцев, по сравнению с которыми оба новых знакомых Ганса выглядели просто красавчиками, но я вспомнил слова архивариуса о том, чем эти апартаменты служили ранее. А еще абсолютно некуда было не только прилечь, но даже присесть, не говоря уже об иных немаловажных атрибутах бытового обеспечения проживания в этой великолепной Кунсткамере, ну, вы понимаете.
  Озадаченно осмотрелся по сторонам, и...
  - Что?! Ноженьки устали? - раздался вдруг ехидќќный тоненький голосок.
  Великий храбрец Мартин испуганно приземлился мне на макушку. Я согнал его и, оглядевшись повнимательнее, увидел выползающую на четвереньках из темного зева громадного камина маленькую, тщедушную, кособокую фигурку с чумазой головкой, тощей шейкой, юркими глазенками, острыми ушками, носом-пятачком и, в придачу к этому весьма колоритному набору, трогательными, как у молодой косули, рожками и вертлявым хвостом с пушистой кисточкой на конце.
  Творец-Демиург!.. Я-то вообразил, дорогие друзья, что после берегини, заговорившего Мартина, зубастого дверного молотка и особливо этих чумовых Гансов меня уже невозможно ничем удивить, тем более - испугать.
  Ошибся. И удивился, и испугался. Ну, не очень, разумеется, сильно, не до упору, как порой выражаемся в экстремальных ситуациях мы, тёртые Звёздные Волки. Но - испугался. А оригинальный пришелец, прыгнув к ближайшей стене, забавно затанцевал под древними киотами и, приветливо виляя хвостиком, затянул во всю свою тощую глотку:
  Новенький, новенький!..
  Гоп, приехал новенький!
  Кому скушно - дуйте к нам.
  К нам приехал новенький!..
  - Но-но! - взбеленился я, махом позабыв про все страхи. - Щас так дуну - рогов не соберешь! И хвост с корнем выдерну, понял?!
  Можете не поверить, однако столь риторическая угроза подействовала! Этот чертёнок моментально замер на месте и вытянул руки по швам, как игрушечный солдатик. Я же, грозно насупив брови, сердито-досадливо проскрежетал:
  - Безобразие! У вас тут и присесть негде! - Помолчав, уже мягче добавил: - Не зли меня. Убью!
  И представляете...
  - Ды махом сварганим! - Чертёнок стремглав кинулся в противоположный конец Кунсткамеры, заќпрыгнул на антикварный резной столик из красного дерева с перламутровой инкрустацией в стиле рококо и, ухватившись за нижний край позолоченной рамы, суча копытцами и вибрируя от напряжения хвостом, подтянувшись, нырнул в небольшую картину на стене - живописный пейзаж с озером среди деревьев, водяной мельницей и домиком на берегу.
  Вот тут я действительно обомлел, а весь домик вскорости заходил ходуном, как при землетрясении. Наконец с грохотом распахнулись узорчатые ставни, и из окна показалась табуретка, а вслед за ней взъерошенная рогатая голова:
  - Сгодится?
  - Ну-у-у, сгодится, - смущенно протянул я. - Но это же непорядочно, это же воровство...
  - Держи-и-и!.. - Табуретка полетела в залу с такой силой, что едва успел увернуться.
  Через минуту:
  - Держи-и-и!.. - раздался опять тоненький голосок, и из окна полетели пуховая перина, подушки, простыни и одеяла. Слушайте, в тот момент я действительно почувствовал себя соучастником преступления и самым настоящим сообщником самого настоящего преступника-вора!
  На время всё стихло, а минут через пять (пока собирал в кучку разбросанные по кунсткамерному полу спальные принадлежности) в домике медленно открылась дверь, и на крылечко еще медленнее выползла огромная деревянная кровать. Рогатый благодетель, кряхтя и бормоча себе под пятак явную нецензурщину, подтащил кровать к краю позолоченной рамы, с истошным воплем: "Зашибу!" столкнул в зал и следом выпрыгнул сам. А из открытого домикова окошка еще с минуту доносились истошные вопли и проклятья - видимо, обобранных жильцов. Но, впрочем, вскоре они стихли.
  Мы с чертёнком долго думали, куда поставить кровать: сон и ночной отдых же - дело глубоко личное, даже интимное, а эта Кунсткамера в определенном смысле - похоже, просто какой-то проходной двор. Наконец я присмотрел вроде бы самое укромное местечко: в дальнем углу, за уменьшенной копией индейского вигвама в комплекте с красивым столбом пыток, аккурат под развешенными на стене пышными головными уборами из орлиных, страусиных, гусиных перьев и разными там вампумами, ритуальными масками, трубками мира и специальными ножами для скальпирования (т.е. сдирания с головы кожи вместе с прической или же лысиной; последнее, естественно, труднее. - Прим. Публ.). Попытались, правда, засунуть сперва кровать в вигвам, однако не вышло: слишком уж уменьшенной оказалась копия.
  А постель застелили прямо по-царски! Роскошная перина, хрустящие душистые простынки, мягчайшие подушки, теплое одеяльце... Да уж, не то что спартански суровая жесткая койка-полуторка с продавленной сеткой и старым матрацем в космоголической больнице!
  - Ну? Кажись, всё? - забегали глазки у чертёнка.
  Хвостатый явно собрался улизнуть.
  - Как всё?! - возмутился я. - Прикажешь тут воздухом искусства питаться?! Есть хочу!
  - Эх, чтоб тебя!.. Ладно, выбирай...
  Он потащил меня в соседнюю галерею, стены которой покрывали разноцветные и разноформатные натюрморты. Дичь и мясные продукты любых видов, рыба и прочие дары рек, морей и океанов, овощи с фруктами обычными и экзотическими, ягоды, орехи, грибы... М-м-м, от такого гастрономического изобилия вмиг сладостно скрутило живот и истомно засосало под ложечкой, а рот наполнился тягучей слюной. Мартин же принялся бестолково порхать над полотнами и восторженно клекотать:
  - Ух ты! Да ёлки ж-палки! Ну ни фига себе!
  - Выбирай! - нервно повторил чертёнок.
  И я выбрал. Указал пальцем на сладостно манящие пустое чрево полотна:
  - Это... это... еще вот это... Да не это, вон то!..
  В итоге рогатый кормилец стянул с одного натюрморта страшно аппетитный, с кровяными прожилочками свиной окорок, с другого - филе осетра, с третьего - сдобные, еще горячие, булочки, а с четвертого, особо не мудрствуя, умыкнул целую вазу яблок, апельсинов, винограда и груш. (Кстати, обратил внимание: ни на одной из картин этой галереи не присутствовало горячительных и тонизирующих напитков. Видимо, потому, что у здешних отдыхающих и так мозги набекрень. Хотя, забегая вперед, скажу, что имелись в недрах Пинакотеки, друзья, галереи и менее пуританские, правда-правда.)
  С победой, как триумфаторы, мы вернулись в спальню-Кунсткамеру и вывалили трофеи на антикварный столик. Ужин получился, конечно, поздний, но, ей-ей, славный. Мы с Мартином умяли практичеќски всю добычу; чертёнку я тоже милостиво предлагал присоединиться, однако он с застенчивой улыбкой помотал головой:
  - Благодарствуйте, барин, мы на особом пайке.
  (А вот молодец же, правда? Не зря говорят: и в рубище почтенна добродетель! В данном случае - клочќковатой шерсти, с рогами, копытами и хвостом, но ведь не экстерьер же главное. Главное - отзывчивость, человечность, верно? Иной вон на вид вроде и человек, а копнешь поглубже - такой чертила!)
  После трапезы рогатый благодетель тщательно собрал огрызки с объедками, отнес их в неизвестном направлении, а потом еще сбегал с ведерком за водой, насколько теперь уже было понятно, - к деревенскому колодцу на какой-нибудь пасторальной картине.
  Дабы уж окончательно расставить все точки над "i", я, естественно, поинтересовался насчет туалета.
  - Удобства в Пытошной, - сообщил чертёнок и показал, где находится эта самая Пытошная. Разумеется, не настоящая, не для реальных издевательств над отдыхающими, а реконструкция, весьма аутентично-наглядный элемент экспозиции.
  Ну, и я отпустил кормильца. На данный момент нужды в этом чуде больше не было. Пожелав спокойной ночи, чертёнок нырнул обратно в свой камин, а я разделся, потушил свет, с наслаждением вытянулся на страшно удобной и мягкой трофейной кровати - и точно провалился в небытие. Отрубился без задних ног, как выражаемся иногда мы, Звёздные Волки, - совершенно без каких-либо ночных грёз и волнительных сновидений.
  Куда пристроился спать Мартин - понятия не имею. Лишь бы на виду, где попадя не гадил, я очень его просил: храм искусств всё-таки.
  
  А для этого дела можно же найти укромное местечко и не в храме, ведь верно, ведь правильно?
  Глаголь седьмая
  Пробуждение было по-детски светлым и удивительно идиотски-радостным. Наверное, потому, что само утро было радостным и светлым. Вот если б оно выдалось хмурым, как вчерашний вечер, то и пробуждение стало бы пасмурным. Хмурое утро - такая пакость, потому что предвещает и такой же поганый день! Похоже, сегодня мне явно везло.
  Слушайте - и дополнительный маленький поводок для маленького счастьица: на краснодеревно-перламутровом антикварном столике уже заботливо возвышалась аккуратно прикрытая розовой салфеточкой горка бутербродов на блюдечке, а в кофейнике призывно томился духмяный кампучино... Милый чертёнок - наверняка его забота, чья кроме? Уж точно не этих звезданутых Гансов!
  Короче, я очень недурственно позавтракал (Мартин отсутствовал и потому - пролетел), но, увы, еще не умылся, да и прочих главных утренних таинств не произвел.
  Ох, не стал я, друзья, расшифровывать вчера отдельные скользковатые бытовые моменты гостевания в Пинакотеке в частности, да и Мусейоне в целом, однако ж куда от этой расшифровки денешься - жизнь есть жизнь.
  "Удобства в Пытошной!.." Ну, не знаю, что новый рогатый приятель подразумевал под "удобствами". По-моему, в так называемой Пытошной никакими удобствами и не пахло. Во-первых, - эмоционально-эстетическая компонента облика и самого помещения, и размещенных в нем экспонатов... Бр-р-р, ни малейшего желания конкретизировать, но представьте всё ж хотя бы на миг комнату, заваленную и заставленную либо орудиями и приспособлениями для сотворения акта мгновенной смерти, либо инструментарием, способствующим смерти медленной, постепенной, мучительной. Плюс пол, стены и сам инвентарь для еще большей полноты впечатлений отдыхающих-экскурсантов были щедро забрызганы сочно-алой, очень реалистично имитирующей кровь краской. А главное - разбросанные повсюду, разумеется, столь же густо "окровавленные" "тела" и фрагменты "тел" манекенов, изображающих клиентов этого заведения. Признаться, лично я узрел в таком доскональном натурализме еще и некий скрытый намек посетителям экспозиции: вы, мол, возможно, недовольны каким-нибудь там качеством обслуживания, питания, сервиса и т.п. в санатории - а вот поглядите-ка, уважаемые, какая всё это ерунда и мелочь по сравнению с тем, что случалось с подобными протестантами в седые, давно былинные времена и эпохи.
  Ну, а если ближе к вопросу об удобствах, то в Пытошной не было ничего, абсолютно ничего, что обычно необходимо всякому порядочному человеку в определенной специфической и не больно-то красящей его ситуации. Из сантехнического набора имелось лишь помойное пожарное ведро и тощий рулончик лощеной туалетной бумаги. Самое же неприятное - там были крысы! Огромные, серые, толстые, просто лоснящиеся от жира крысы, очень наглые и очень противные. Крысы появлялись внезапно, точно молнии, и деловито шныряли между ног, пользуясь полной моей в данное время беспомощностью. Ну и, возвращаясь к предыдущему абзацу, уж конечно, никоим образом не способствовало нормальному течению всяких процессов невольное созерцание виселиц, гильќотин, дыбы, плах, топоров, кусачек для носа, испанских сапог и прочих костоломок и зубодробилен.
  И вот какая еще мысль посетила. Поначалу-то здорово удивился странному сочетанию: Пытошная и туалет; два в одном. Начал было даже выстраивать в мозгу заумные конспирологические теории, искать разные там подтексты и контексты. Но, слава богу, быстро понял смысл этого креатива: экскурсанты знакомятся с экспозицией, кому-то (и наверняка не одному) становится чересчур жутко - а вот вам, пожалуйте, ведро (или вёдра). Элементарно и мудро, господа.
  Но довольно! Довольно о низменно-пошлых материях, хотя надо обязательно решить данный вопрос с... кем? Ну, наверное, первым Гансом, с кем же еще. (Везет Мартину! И правда - хорошо быть птичкой...)
  Ладно, а вот что насчет умывания, чистки зубов и, дерзану уж мечтануть, - душа? Да небось тоже к завхозу.
  Наконец заявился Мартин. Свалился прямо как метеорит на голову. Страшно довольный и сытый. Пояснил, что слетал уже на природу, где славно поохотился на здешних насекомых и слизней. Вот это, мол, жратва, не то что твой (т.е. его дорожный) сухой паек. Еще добавил, что успел познакомиться и потолковать с парой десятков аборигенов: воробьями, сойками, колибри, туканом, поползнем, попугаем и двумя странными, мутноватыми личностями - зубастым археоптериксом и чудаком, который важно представился гоацином, хотя остальная кодла дразнила его "фазаном-вонючкой". А вот ни одного мартина Мартин не встретил, да и тутошняя летучая братия подтвердила: такого кренделя, как мой кент, видит впервые. Самый болтливый из местных, сообщил Марќтин, - длинноухий попугай. Да это и лысому марсианскому тупорылу понятно. За такой "новостью" не стоило и в "Блэквуд" переться.
  А кстати, о попугаях. Опять отвлекусь от главной канвы, но поведаю коротенько историю, случившуюся с моим приятелем, тоже известным в те года Звёздным Волком.
  Ну, мы, Звёздные Волки, ясное дело, почти постоянно летаем - такая уж у нас востребованная, благородная и опасная профессия.
  А жены нас (у кого они есть; у меня, слава Абсолюту, более или менее официальных долго не было), так вот, жены нас, Звёздных Волков, ясное дело, постоянно ждут - такая уже у них, жен Звёздных Волков, тоже востребованная (потому что у нас, помимо востребованности, очень хорошая зарплата плюс премиальные) и в чем-то не менее опасная профессия.
  И представьте себе, друзья, следующую душетрепещуще-живощипательную картинку: возвращается как-то мой приятель домой из долгого дальнего звездќного плавания, жена, естественно, рада-радехонька, начинаются само-собой полагающиеся по такому редќкому семейному поводу всякие-разные амуроподобные процедуры, жарко пышущие лобзания, безумственные ахи-охи, как вдруг...
  Как вдруг приятель мой Звёздный Волк слышит истошно-истомный голос жены:
  - Целуй меня крепче, Кастрихий!..
  И что тут такого, спросите? Всё соответствует торжественному моменту праздничной встречи двух пылких, осатаневших от долгой разлуки сердец.
  Вы совершенно правы. Соответствует. Да только имелося там микроскопическое "но". Приятель, как в тисках, сжимает любимую супругу (кажется, Пенелопу) в железных объятиях прямо перед своим носом, а истошно-истомный голос ее звучит сзади. Плюс еще мелочь: приятеля зовут не Кастрихий, а Ексакустодиан. Кастрихием же звали старинного друга их крепкой семьи, хотя и, в общем-то, голодранца и прощелыги.
  Как так - спросите? Что за мистика?
  А никакой мистики. Оказывается, в девичьей спальќќќне жены моего приятеля висела клетка с попугаем по имени Антипатр Полиоркет Евпатор (по паспорту), которого домашние кликали просто Антипкой, и вот эта пернатая сволочь от долгожданной супружеской встречи взъерошилась, завелась - и ну давай как ненормальная долдонить истошно-истомными Пеќнелопиными воплями:
  - Целуй меня крепче, Кастрихий!.. Целуй меня крепче, Кастрихий!.. Целуй меня крепче, Кастрихий!..
  И долдонил Антипка так, покуда приятель не вытащил его из клетки и чуть не оторвал голову.
  Потом приятель вытащил из девичьей кроватки и чуть не оторвал голову жене, потом уже разувавшемуся в передней Кастрихию, а потом подал на развод, хотя разводиться Пенелопа совсем не хотела из-за профессиональной востребованности, хорошей зарќплаты и премиальных Ексакустодиана, а еще потому, что если Кастрихий раньше был только голодранцем и прощелыгой, то после общения с Ексакустодианом сделался еще и анатомическим тезкой своего имени.
  Но их все-таки развели, и главным доказательством супружеской многополярности Пенелопы стала произнесенная раз двадцать в зале суда под восторженные овации публики роковая фраза оклемавшегося бедняги Антипки Полиоркета Евпатора: "Целуй меня крепче, Кастрихий!.."
  В общем, Пенелопа после развода за Кастрихия так и не вышла, потому что тоже стала голодранкой, а кому такая нужна, и дальнейшая матримониальная судьба ее, друзья, мне не известна. Как, впрочем, и недотепы Антипки. Так-то вот. Поняли теперь, что это за гады, разбиватели крепких семей, любящих сердец и счастливых судеб - говорящие попугаи?
  Ладно, возвращаюсь к главному. Итак, я решил прогуляться, Мартин же заявил, что налетался вдосталь и пока посидит дома.
  Хозяин - барин. Как настоящий майор, я заправил постель по линеечке, облачился в походную форму и, минуя в обратной вчерашней последовательности все Мусейонные залы (да-да, Аквариум тоже) вышел на площадь.
  ...О-о-о, конечно же, при свете дня главный санаторный квартал выглядел совсем по-другому, нежели в темноте: величественный, громадный, хотя и изрядно разношерстный в плане архитектурных течений и стилей. Ну, не знаю-не знаю, что за могучее умище вбило себе в башку прилепить к (согласен, пускай даже архаичным и старомодным) постройкам типа каких-нибудь парфенонов, рыцарских замков, княжьих теремов, зиккуратов и всяких иных дворцов ультрасовременные блестящие коробки, трапеции, кубы, башни и прочие лингамообразные конструкции. Надо будет поинтересоваться у Ганса. Какого? Да наверное, "философа".
  Изваяние же с протянутой рукой в центре площади, которое ночью принял за памятник, оказалось не просто памятником, а старым неработающим фонтаном с парной скульптурной композицией. Табличка на постаменте гласила - "Орфей и Эвридика". Увы, неумолимое Время вкупе с природой и погодными катаклизмами делали свое чёрное дело: у Эвридики отвалились полголовы, правая ступня и пола хитона, а бедный Орфей утратил вместе с левой рукой божественную лиру и еще мраморную плоть на обеих ногах. Теперь он стоял лишь на голых ржавых арматуринах и с несчастным выражением когда-то гладкой, а ныне изрядно порепанной физиономии всё еще вдохновенно щипал единственной, правой рукой вместо отсутствующих лирных струн воздух. Вдобавок у Орфея вытекала откуда-то жиденькая струйка воды.
  Эвридика же, друзья, даже с половинкою головы казалась сущей красавицей! Я искренне залюбовался обломками ее прекрасного классического профиля и любовался до тех пор, пока сзади деликатно не кашлянули.
  В свете всех вчерашних событий подпрыгнул, как ошпаренный, и обернулся, как ужаленный, и...
  И облегченно выдохнул: Ганс-библиотекарь, не самое худшее из зол. Сегодня библиотекарь сменил балахон и шишак с Зодиаком и звездочками на легкую ковбойку и шорты, маленькую головку венчала симпатичная соломенная шляпка с розовой ленточкой.
  - Уже гуляете? - почему-то застенчиво проговорил он.
  Я тоже почему-то застеснялся:
  - Да вот, знаете ли, решил попробовать.
  Ганс, всё еще смущенно, заулыбался:
  - Места тут красивые. Особливо природушка...
  Вспомнив пеший променад от стоянки такси через лес с речкой и берегиней, я горячо согласился:
  - Природа и впрямь замечательная! Однако же... - Повел десницей окрест: - Однако почему у вас здесь такая, простите уж, архитектурная разно... попица?
  Ганс заулыбался веселей и почти радостно рассмеялся:
  - Хе-хе! Заметили, да? - И чуть тише: - А между прочим, не все замечают. Хотя, может, и замечают, да не подают виду. - Внезапно перешел на приятельский шепот: - Тут, понимаете, какая песня... Исторический центр, согласитесь, - лепотища, приятно глазу, верно? Но с некоторых пор иные главврачи взялись возводить новые корпуса на собственный вкус, а вкуса-то, извиняюсь, с гулькин клювик. А еще каждый следующий главврач зачем-то перекладывает взрывќчат... тьфу, брусчатку и тротуарную плитку. Вот, кстати, как вам наша новая "Тропинка здоровья"?
  - Это которая из жёлтого кирпича? - уточнил я. - Да симпатично.
  - Нынешний босс сказки страшно любит, - пояснил гном. - Одно время не ел, не спал - носился с идеей ребрендинга: переименовать "Блэквуд" в "Изумќќќрудный город". Даже очки зелёные для персонала, отдыхающих и гостей заказал, но, по счастью, почему-то вдруг к идее этой резко охладел и перепрыгнул на что-то другое. Однако очки всё равно пришлось покупать (торги ж через тендеры госконтракта были). Увы: валяются теперь где-то на складе.
  - И много потратили? - спросил я.
  - Порядочно, - кивнул Ганс. - Но главное даже не в этом, главное - в концептуальной разумности и целесообразности системы в целом. Ну вот, для примера: работал у нас когда-то главным врачом некий Пафнутий Капитонович (по паспорту), который внезапно потребовал называть его Пафнутием Великим и неожиданно бросился насаждать в санатории дополнительную культуру, даже попытался сформировать из младшего обслуживающего персонала просветительную миќќлицию. Хвала Абсолюту, не успел. Уволили. Или еше: лет пятнадцать тому назад в "Блэквуде" за полгода сменилось аж целых три главврача. После того как с треском выперли сначала первого, а вскорости и второго, среди народа (то бишь коллектива) распоясалась самая настоящая плебисцитная дискуссия на тему, какой из выпертых был лучше, а какой хуже... Простите, вам не интересно? - поджал губы гном, потому что я вдруг нечаянно зевнул во всю пасть.
  - Да нет, интересно, интересно! - захлопнув пасть, заверил я. - Извините, вырвалось. И не судите слишком строго: болезнь, волненья, и дорога до санатория оказалась несколько утомительной.
  - Так вот, - продолжил Ганс. - Электорат развалился практически напополам - и ну спорить! Предќќмет же спора был следующий. Первый выгнанный главврач за короткий срок руководства "Блэквудом" не сказал ничего глупого, но и не сделал ничего умного. Второй же не сказал ничего умного, однако не сотворил ничего глупого. Суть общественной дискуссии и народных треволнений - кто из этих двоих как начальник был лучше, а кто хуже? Коли проще: сморозил глупость - значит, дурак? Сделал глупость - то же самое? Либо все-таки не исключены некие варианты, альтернативы, нюансы и обертоны?
  - И чья взяла? - полюбопытствовал я.
  Ганс пожал плечами:
  - Ни чья. Спорщики так увлеклись, что побросали работу и не заметили, когда в санаторий назначили следующего главврача. А тот, отставной военный, даже разбираться в предмете конфликта не стал. Поувольнял всех дискуссионеров-людей, как сам по-военному выразился, к едрёной матери.
  - А нелюдей?
  - Ой, нелюдей, разумеется, нет. Людей-то на Земле, уж снова простите, что собак нерезаных, а вот нашего брата дефицит. Влепил только каждому по выговору и премии лишил. Но, впрочем, и его тоже скоро сняли.
  - Да-а-а, прикольно тут у вас! - не удержался я, отметив про себя отличное от вчерашнего поведение Ганса: слишком уж откровенный тон и чересчур вольнодумные речи. А оно мне надо? Сто лет не надо! И развивать тезис о местной прикольности я не стал.
  Зато библиотекарь внезапно раздухарился не на шутку:
  - "Прикольно"?! Это для вас, дармоедов заезжих, прикольно, а нам с этим жить!
  (Слушайте, да что с ним стряслось? Не то руководство вздрючило?)
  Ганс же снова понизил голос:
  - Как вам такое?.. - Покраснел, тоненько откашлялся и, явно стесняясь, принял артистическую позу: оттопырив назад ножку, всплеснул руками и, горделиво задрав бугристый бородавчатый шнобель, дрожащим голоском продекламировал:
  За дело взялся преумело.
  И ведь на всё хватило сил!..
  И... умолк.
  Я удивился:
  - Ну? А дальше?
  - Довольно пока! - посмурнел гном. - Передумал. Мы недостаточно близко знакомы.
  - Гм... - Я озадачился еще сильнее. - Гм... Но, насколько понимаю, этот огрызок оды посвящен кому-то из начальства?
  Гном фыркнул:
  - Понимайте, как хотите! - И тут же грустновато вздохнул: - А впрочем, знаете, есть всё же в такой административно-вакханальной чехарде единственный плюс. Спросите, что за плюс?
  - Спрошу, - кивнул я. - Спрашиваю.
  Он тоже кивнул:
  - Отвечаю: великое счастье нашего горемычного санатория заключается в том, что еще ни один главврач свои самые-самые грандиознейшие планы и замыслы не довел до конца. Иначе бы "Блэквуду" давно кранты. А так - реформатора либо за что-нибудь посадят, либо просто уволят, на другую работу перебросят, либо вовремя очнется и на нечто менее вредное и затратное переключится. Хотя наворочать, конечно, успели изрядно.
  Ганс помолчал. Опять тяжело вздохнул:
  - Правда... Правда, был раз на этой должности (и тоже недолго) нетипичный персонаж, я бы сказал - бесшабашный неоромантик...
  - Сняли? - кисло поинтересовался я.
  Гном отрицательно мотнул соломенной шляпкой:
  - Не успели, ироды. Сбежал.
  - Сбежал?! - изумился я. И вдруг...
  И вдруг, зашелестев, раздвинулись близлежащие кусты и из них несмело высунулось странное, смахивающее на собаку существо, однако с не вполне собачьей, похожей на мятую подушку обвисшей мордой. И не успел хоть как-то отреагировать...
  - С-с-сю-у-ука!.. - взвизгнул Ганс, схватил обломок валявшегося у подножья фонтана кирпича и запустил им в несчастную тварь. Метко попал прямо по квадратной башке, и бедняжка, истошно вопя и скуля, скрылась обратно в кустах.
  У меня просто сердце кровью облилось от жалости и недоумения.
  - Господь-Абсолют!.. Что это было?.. - пробормотал потрясенно. - Или - кто?! Вроде похоже на собаку...
  - Собака и есть! - зловеще скрежетнул зубами недавний интеллигент-вольнодумец, но тут же споќхватился: - О, простите! Тысячу раз простите, нерќвишки совсем тронулись, так, гадюка, достал!
  - Да не переживайте, - успокоил я, - нынче все на нервах. А псина необычная, я эдаких не видал.
  - Шарпей, - угрюмо буркнул Ганс.
  - Кличка?
  - Порода.
  Я покачал головой:
  - Ну и за что вы ее? Кирпичом-то?
  Лисья мордочка библиотекаря приняла трудноописуемо сочетанное выражение гнева и раскаянья одновременно.
  - Понимаете, тут всё архисложно...
  - В смысле? - продолжал удивляться я. - Не понимаю! Объясните!
  - Шарпей полюбил Эвридику, - трагически поджал губы Ганс. - Такая странная история...
  - Шарпе-е-эй?! - обомлел я.
  - Шарпе-е-эй, - подтвердил Ганс.
  - Шарпе-е-е-эй?! - отказывался верить я своим ушам.
  - Шарпей! - сурово отрубил Ганс и саркастически-едко хмыкнул: - И Эвридика!
  - А она? Полюбила шарпея? - не унимался я. - Слушайте, уважаемый, а вдруг она какая-нибудь зоозащитница животных, и это... два сердца встретились?
  - Два се-э-рдца?! - вытаращился гном.
  - Ну да! Шарпей и Эвридика. Вот!
  Ганс презрительно скривился:
  - Что вы несете?! Какая защитница! Какие сердќца! Суть моего конфликта с проклятым кобелем куда более прозаична. Дело в том, что он, мерзавец, повадился регулярно задирать лапу на фонтан, а вода, тем паче такая, всем известно, и камень точит. Видели, что с Орфеем, собака, сотворил? А теперь за Эвридику, красавицу нашу писаную (о, зловещая игра слов!), взялся и ножку ей уже повредил, тварюга поганая! Была б моя воля, давно пристрелил бы, да этот либерал двурушный не дает, паскудина лицемерная!
  - Что за либерал? - не понял я. - Что за паскудина? Главврач?
  - Какой главврач! - отмахнулся гонитель шарпея. - Коварный лизоблюдина Ганс, архивариус и главный научный сотрудник, кураторишка своей жалкой Пинакотеки!..
  У меня ум зашел за разум. Да к тому же вроде Ганс-завхоз, а не архивариус оргазменно сопел при упоминании главврача санатория. И разве, чёрт побери, сам мой собеседник не?..
  Кинофоб в соломенной шляпке, внезапно хлопнув себя по лбу, воздел ручки к ясному голубому небу, в котором кувыркалась сейчас стайка не то коршунов, не то голубей:
  - Тысяча извинений, сударь, но мы же с вами доселе так и не познакомились!
  - Погодите... Почему не познакомились?.. - вкоќнец обалдел я. - А вчера?.. А вы разве не...
  - Ни в коем случае! - отчаянно замотал головкой гном. - О, ужас! Кошмар! Сроду не чаял, милостивейший государь, что меня - м е н я-а-а-а! - можно спутать с этим ученым хорём. Итак... Итак, не прошу, как говорится, любить, но хотя бы жаловать рекомендую - Ганс. Ведущий экскурсовод показательно-образцового (шучу-шучу - образцово-показательного) двенадцатизвездочного санатория-профилактория "Блэкќќќвуд" Ганс!
  - Ага... - тупо кивнул я. - Ага... ипостаська...
  - Именно, - важно подтвердил третий за сутки Ганс. - Ипостаська! И очень надеюсь, она найдет с вами общий язык. Желаете, прямо сейчас устрою обзорную экскурсию? За Лимес, правда, не пойду, остеохондроз разыгрался, но по внутреннему периметру погулять можно, хотя... Хотя вас наверняка предупредили, что кроме Мусейона все здания на дезинфекции и карантине?
  - Предупредили, - подтвердил я.
  - Вот и славненько! Тогда и смотреть нечего. Тот же Клиникум суперсовременного квазиискусствия в этом сезоне, надеюсь, вообще не откроют - столько отравы вбухали, хоть бы через год выветрилась.
  На последние слова Ганса - ведущего экскурсовода я отреагировал довольно вяло, и он, видимо, решил разжечь мое любопытство, подстегнуть тягу к новым знаниям.
  Решил - и подстегнул:
  - Знакомо вам имя Зевксис?
  - Нет, - покачал головой я.
  - Что вы! Как можно?! - укоризненно зацокал язычком гном. - Зевксис - знаменитейший, славнейший живописцец Второго Древнего мира. Аж до нашей благословенной Эры Великого Содружества докатилось предание о том, что на картине "Мальчик в винограде" художник настолько реалистично и аппетитно изобразил виноградные грозди, что птицы слетались клевать их, принимая за настоящие. Даже фигура мальчика не могла отпугнуть птиц, чему Зевкќсис безумно огорчался: мол, мальчишку он, получается, нарисовал гораздо хуже, нежели виноград. Неужто и впрямь не слыхали эту красивую легенду?
  - Да не слыхал, - пожал плечами я. - Так что, в вашем Клиникуме квазиискусствия выставляли этого "Мальчика в винограде"?
  - Если бы... - помрачнел ведущий экскурсовод. - Увы, сударь, в нашем, простите, Клиникуме экспонировалась, дико извиняюсь, работа модной суперзвезды квазиискусствия Джироламо Копрофилуса-Копрофагуса (творческое псевдЛ - "Ко-Ко") "Мальчик в гуано".
  - Да ладно! - Вот тут я действительно оживился. - И что? Тоже не было отбоя от птиц?
  - Ох, кабы птиц!.. - сокрушенно замельтешил своими прутиками Ганс. - Увы, сударь, увы! На Клиникум случилось страшное нашествие навозных мух, оводов, слепней, тараканов, клопов-солдатиков и скарабеев с целой округи. Заполонили, твари, все залы, а загадили так, что даже наиболее стойкие и страстные ценители и поклонники квазиискусствия от удушливого зловония падали в обморок да еще цепляли в придачу самые разнообразнейшие букеты самых разнообразнейших инфекций. Повторюсь: теперь Клиникум залит ипритом, и когда он выдвохнется, одному Абсолюту известно, да и то навряд ли.
  - А "Мальчика в гуано"? - не на шутку заинтересованно вопросил я. - Тоже залили?
  Экскурсовод брезгливо затряс головкой в соломенной шляпке:
  - Нет, сударь, хотели вернуть автору, но маэстро Копрофилус-Копрофагус забирать свой шедевр назад отказался категорически. Джиннам в противогазах и ОЗК пришлось сжечь его на скотном дворе. Смрадный дым пёр столбом - и скотники, и скотина обблевались, еле откачали бедняг. Между прочим, маэстро хотел выставить у нас еще пару полотен... Как бы покорректнее озвучить, я чё-то стесняюсь... Ну, в общем, два жутко концептуально-реалистических жанровых портрета: "Заср...й казачок" и, уж совсем извините, "Сся...я красавица". Но эти творения, хвала Абсолюту, худсовет "Блэквуда" отверг, иначе неприятностей огребли б еще больше. Так-то вот, уважаемый. Однако же согласитесь: Зевксис-то этот Ко-Ко, может, и не Зевксис, но ведь, получается, тоже талант, правда? Арт, прости господи, лонго? Искусство, милостивый государь, вечно, даже такое, что ли?
  (А я вовсе не собирался вступать в дискуссию. И арт пускай будет лонго. Да сроду не сомневался, что при определенных, тем паче благоприятных, обстоятельствах и дерьмо может показаться талантливым. Талантливым дерьмом, чему есть масса примеров. Хотя в свете столь животрепещущих чернолесских событий получается, что суперсовременное квазиискусствие пред санаторием в немалом долгу. Наверняка же платить за дезинфекцию пришлось не именитому творцу вонючего "Мальчика...", а опрометчиво приютившему его шедевр "Блэквуду".)
  Но тут, не вполне логично, я вспомнил вдруг про ночное знакомство с рогатым обитателем Камина, вкратце поведав Гансу-экскурсоводу о своем заселении в Пинакотеку, а также о том, каким на диво заботливым и душевным оказался ярчайший представитель самой, казалось бы, настоящей нечисти.
  - Странное, очень странное место ваше "Чернолесье"! - несколько пафосно закруглил свой монолог, в ответ на что Ганс загадочно прищурился:
  - Оно настолько странное, сударь, что, помимо прочего, эта, как вы выразились, нечисть здесь порой очеловечивается, а вроде бы люди теряют человечеќский облик.
  Я же ничего не ответил - мне надоело; тем более что и перспектива обзорной экскурсии отвалилась сама собой, о чем, впрочем, совершенно не жалел: впечатлений от знакомства и общения с еще вот таким Гансом за глаза хватило.
  Да похоже, и ему общения с таким вот новым отдыхающим покуда хватило тоже. Гном проницательно посоветовал мне умыться хотя бы под струйкой из Орфея, сослался на некие неотложные дела и, уже вознамерившись было закаблучить коронный общегансовский трюк с притопываньем ножкой и последующей телепортацией, внезапно спохватился и превежливо попросил:
  - Если увидите вдруг около Эвридики шарпея, гоните, пожалуйста, к чертям собачьим, хорошо?
  - Хорошо-хорошо, - столь же превежливо ответствовал я. - Если увижу - прогоню всенепременно.
  
  А чё не прогнать. Казенных кирпичей не жалко.
  Глаголь восьмая
  До обеда, который, впрочем, пока и не известно было, случится ли вообще, оставалась еще уйма времени, и я решил прогуляться за пресловутый Лимес. Вышел через кованую фигурную калитку в ограждении из колючей проволоки и побрел по тенистой аллее, замощенной квадратной плиткой (взирал на которую теперь с гражданственно-критическим скепсисом) и обрамленной кипарисами, пирамидальными тополями и лещиной, куда глаза глядят.
  По веткам и листве деревьев шныряли, сварливо сражаясь за орехи, рыжие, серые, чёрные белки, степенно ползали хамелеоны, гекконы и карликовые иностранцевии. Пернатая мелочь дразнила куниц и древесных удавов, игриво увертываясь от их пастей, а когда кому-то из отчаянной мелюзги увернуться не удавалось, удав заглатывал бедняжку целиком, а от белоснежных зубчиков куницы плавно опускались на землю клочья нежного пуха и красивые перышки. Особенно смешно и трогательно эти обаятельные зверьки выплевывали вредные для пищеварения косточки, покрытые чешуйками тонюсенькие птичьи лапки с коготками, а также твердые острые клювики.
  Аллея с неоднозначной морально плиткой закончилась, и я вырвался на оперативный простор. Вокруг расстилался широкий луг, покрытый живописным цветочным ковром: ромашки, одуванчики, васильки, конский щавель и чертополох. Из близлежащего леса вытекала небольшая речушка; она витиевато пересекала луг, теряясь где-то далеко, промеж беспорядочной гряды зелёных холмов на правом берегу и глубоких буераков левобережья. Вдобавок к этому пейзажу за лугом виднелся смешанный лес. Шагах же в ста от меня через речку был переброшен деревянный мостик на сваях с перилами и парой притуленных к перилам суковатых жердин. Мостик с обеих сторон ограждали полосатые шлагбаумы. Правда, ограждали только от каких-нибудь транспортных средств, пешеходы могли шастать туда-сюда совершенно свободно.
  Признаюсь, первое влечение неизгладимо-любоќзнательной души толкнуло было вашего рассказчика к реке (я ведь - кстати, забыл уже, говорил или нет, - хоть и не очень заядлый рыбак, но всё-таки), однако воспоминание о вчерашней, на реке же, да и наверняка этой самой, только выше по течению, - встрече с "синюшкой" остановило. Малость поразмышлял и направился к ближайшему бору. Вот тоже забыл, говорил ли, что я очень заядлый грибник. А знаете, почему?
  Тут дело в следующем. Помимо того, что грибы - страшно вкусные, они, между прочим, наши ближайшие родственники, и, следовательно, вполне закономерно интересоваться родственниками, восходить, так сказать, к корням. И мы, люди, и они, грибы, выражусь строго по-научному - заднежгутиковые опистоконты. Представьте: едва ли не миллиард лет назад на Земле уже процветала могущественная цивилизация грибов, и кабы она допроцветалась до высшего пика своего великолепия, то не известно еще, досталось бы на нашей родной планетке местечко Хомо сапиенсу.
  Но хвала Абсолюту - не допроцветалась: космические и природные катаклизмы почти под самый корешок срубили, казалось, несокрушимую грибную империю десяти - пятнадцатиметровых гигантов-интеллектуалов. Выжившие в катастрофах беженцы в итоге эмигрировали под землю, и наблюдаемое сейчас - увы, только жалкие остатки былого блеска. И всё равно: то, что торчит нынче из почвы наружу, лишь верхушка грибного айсберга, а некоторые наиболее отъявленные микофобы считают, что знакомые каждому миленькие хрюфели, попятки, пыжики, поддерезовики, моровики и прочая, прочая, прочая на самом деле лукавые шпионы замаскировавшейся в подземелье потаенной, ждущей нового благоприятного шанса и часа вылезти из подполья на новый захват территорий коварной цивилизации. И может, не зря в моем розовом детстве знакомый старик лесник, время от времени загадочно щерясь и грозя неведомо кому мозолистым пальцем, злобно сипел: "Запомни, щенок: сегодня ты пришел за грибами, а завтра они придут за тобой..."
  Но ладно, давайте продолжим. Я поискал взглядом какую-нибудь тропинку, не нашел и полез напролом через жиденький подлесок из ельника, сосняка и туи.
  Шагов через пятьдесят - не забывая высматривать грибы, но покуда не находя, - остановился, решая, в каком направлении двигаться дальше: так, чтобы и погулять, и не заблудиться. Как вдруг...
  Как вдруг увидел метрах в тридцати две невысокие, коренастые фигуры, которые ковыляли по бурелому, оживленно перебрехиваясь неприятными, лающими голосами. Сначала из-за кустов облика их толком не разглядел, а вот когда фигуры приблизились...
  Фигуры приблизились и, заметив наконец меня, замерли как вкопанные. Ой!.. Мгновенно похолодел и с макушки до каблуков покрылся холодными пупырышками. Хотя эта пара смахивала на людей, однако же - очень страшных, жутко нескладных, волосатых людей. Похоже, то были "муж" и "жена". "Муж" - повыше, поплечистее, с длиннющими руками, мохнатым лицом (или мордой?), покатым лбом и резко очерченными надбровными дугами. Кожа его отливала синевой, клочковатые иссиня-чёрные волосы прилизаны на левую сторону, а правого уха не было в помине, как, впрочем, и ресниц с бровями. Круглые глазищи горели тусклым красноватым огнем, а одет он был в лохматую звериную шкуру и обут в грубо сплетенные лапти.
  Прошу прощения, баба этого чудища отличалась от "супруга" не шибко: меньшим ростом, длинными распущенными космами, наличием обоих ушей, но зато - одноглазая, и этот единственный глаз - тоже красный. А главная анатомическая особенность - извиняюсь снова - огромнещие рыжие груди, которые она закинула за плечи. Ах да, еще на голове этой дамы торчала маленькая красная же, в тон глазу, шапочка. И впрямь, женщина всегда остается женщиной, какой бы уродиной ни была, прах побери!
  Считанные секунды я офонарело таращился на страхолюдную чету, а чета на меня, и... И внезапно они резко развернулись и, круша сухостой с валежником, бросились в чащу. При всей врожденной храбрости преследовать беглецов я не стал. А зачем? Да признаюсь, и грибы-то разведывать передумал. Задом-задом - и пулей вывалился из лесного полумрака обратно на залитый ярким солнышком луг.
  Вывалился, вскочил на ноги, отдышался, пообирался от сухой травы, листьев и репьев, утер со лба неприятные липкие струйки пота. Потом, в целях успокоения и обретения душевного равновесия, вновь обозрел живописные дали и близи.
  Обозрел - и что же узрел? Вернее - кого?
  Возле мостика через речушку, опустив серенькую морду в густую сочную прибрежную траву, смирно паслась маленькая, как пони, лошадка. И выглядела она так трогательно, так невинно и добросердечно, что я вмиг позабыл про двухминутназаднее нервное рандеву с семейкой красноглазых страшилищ и умильно заулыбался на эту анималистическую пастораль.
  Лошадка же тем временем подняла голову из травы и, тоже увидев меня, устремила на вашего рассказчика свой трогательный, невинный и несказанно добросердечный взгляд больших сиреневых ласковых глаз с длиннющими ресницами.
  И я, друзья, словно гипнотически поддавшись этому взгляду, пошел навстречу лошадке. Пошел, подошел и душевно положил на ее тугой лоснящийся крупик крепкую мускулистую ладонь. Положил, погладил - и лошадка, ответно прижавшись ко мне своим боком, урча от удовольствия, тоненько-тоненько заржала.
  И мне вдруг ужасно захотелось прокатиться на этой хорошенькой лошадке. Она была совсем низенькая: закинь ногу - и ты уже, как наездник-джигит в воображаемом седле... Последний раз я скакал верхом на пятой (тогда безымянной, сейчас - не знаю) планете Лямбды Эфиальта, но лошади там довольно специфические: шестиногие, покрытые, как панцирем, коричневой чешуей и очень норовистые, потому что плотоядные. Однако мы с остальными десантниками парочку из них сначала прикормили местными шестиногими же зайцами, потом приручили добротою и лаской, а потом принялись гарцевать на этих зверюгах по околокорабельной округе и даже охотиться верхом на аборигенную, тоже, естественно, шестиногую живность.
  И я, почесав с минуту серенькую лошадку для усиления взаимопонимания за ушком, задрал левую ногу, дабы забросить ее на крупик, как вдруг...
  Как вдруг, оторванный от лошадки некой неведомой силищей, шлепнулся навзничь в высокую траву. А надо мной, точно из-под земли, выросла очень низенькая, но очень коренастая фигурка в камуфляже, картузике с индюшиным пером и громадных берцах. На шее коренастой фигурки болтался на веревочке огромный полевой монокль.
  - Сдурел?! - выплюнула мне прямо в лицо фигурка перекошенным не то от злобы, не то от волнения желтозубым ртом, а потом метнулась к мостику, схватила приставленную к перилам жердину и что было мочи врезала этой сучковатой жердиной по хребту едва не ставшей моим скакуном лошадки.
  - Вы что творите, негодяй?! - возмущенно возопил я. - Ей же больно!
  Однако коренастый коротышка, не обращая на мои гуманистические вопли ни малейшего внимания, продолжал безжалостно охаживать несчастную животину своим колом. Она, горемычная, сперва чуть не рухнула на брюхо, однако ж не рухнула, устояла, потом подпрыгнула, тоненько-жалобно заржав, но увы - неотвратимая, как молния, жердина пришельца в картузе всё подымалась и опускалась, подымалась и опускалась на ее голову, спину, бока и ребра.
  - Что вы творите?! Как вам не стыдно?.. - продолжал взывать я к наверняка отсутствующим у мерзавца порядочности, совести и чести, но - бесполезно: он бил, бил и бил. Бедная скотина вся уже покрылась обильными клоками белоснежной пены, которая вместе с розовой от крови слюной изо рта летела на изумрудную траву с морды, шеи и гривы.
  Наконец, надрывно скульнув, лошадка взбрыкнула из последних сил и, прихрамывая на все четыре ножки, заковыляла к реке. Жестокий карапуз ее не преследовал. Она же доковыляла до берега, смятенно оглянулась на меня последний раз, и, клянусь, в этом отчаянно-страдальческом взгляде читалось лишь одно: "За что, звери?! За что?.."
  А потом лошадка вдруг истошно ржанула и бросилась как безумная в светлые, тихие речные заводи, которые после ее броска сразу перестали быть светлыми и тихими, став грязно-темными и бурливыми в месте падения в воду субтильного тельца. Еще какое-то время избитая морда несчастной торчала из реки, подвывая и вереща; вскоре и она скрылась под толщей воды. С минуту на поверхность всплывали, лопаясь, большие пузыри воздуха, затем - маленькие пузырьки, и... И всё. От лошадки-мученицы не осталось и следа. Печально. Печально и грустно. Я же, друзья, хоть и космонавт, ей-богу, чуть не заплакал.
  Но не заплакал, а обратил свой праведный гнев на жестокого убийцу лошадки. Сильно обратил, не буду говорить, какими именно словами и предложениями. А он, скот, сперва даже не отвечал. Не отвечал, не возражал, не оправдывался. Видимо, ждал, когда устану.
  И ведь дождался, садист! Когда я действительно выдохся в своем праведном гневе, подлый недомерок вдруг добродушно улыбнулся, отчего, гад, сделался мне еще неприятнее, и хрипловато пробасил:
  - Вы, сударь, небось думаете, что это была лошадь? И вы, сударь, небось думаете, что я сейчас, как последняя сволочь, утопил в реке невинное беззащитное животное?
  Естественно, весь пыхтя от негодования, я заявил, что именно так, подонок, небось и думаю. Он же...
  Он же, противно лыбясь, укоризненно покачал некрасивой головкой в картузике с индюшиным пером:
  - Да нет, сударь, нет. И, пожалуйста, не обзывайтесь, а то я мужик простой, вырос на природе. Поверьте: то не была лошадь. И я не утопил, а, спасая вам жизнь, маленько побил и опосля вернул в естественную среду обитания не кого иного, как келпи.
  - Келпи?! - постепенно остывая, озадаченно переспросил я. - Что еще за келпи?
  - А то не знаете?! - удивился теперь он. - Да разве ж по прибытии не инструктировали?
  - Не инструктировали, - буркнул я. - От этой публики дождешься!
  - Вы про Гансов? - поморщился новый знакомец и недавний злодей. - Согласен. Я сам хоть и тоже Ганс, но гном прямой, открытый, а эти - крученые, хитрющие, даром, что образованные, а себе, падлы, всегда на уме. Гнилые ребята, право слово, гнилые. Ну, который по хозчасти - еще туды-сюды, жмотяра, но не мстительный. У экскурсовода мозги набекрень. А библиотекарь - просто нехороший гном, ух, нехороший!
  Я вздохнул:
  - Да завхоз-то не больно образованный. - Совсем остыв, уточнил: - Значит, и вы Ганс? - Робковато предположил: - По-видимому, лесник?
  Кивнуть он кивнул, однако ж с обидой:
  - Не лесник, а егерь. И попрошу запомнить - главный егерь! Леса, рощи с горами, холмами, рекой и прочими угодьями - на мне, моя зона ответственности. Плюс шантрапа здешняя: люди, нелюди, зверье с птицами да рыбами - короче, весь кагал под круглосуточным приглядом. Беспокойное, ох и беспокойное доложу вам, сударь, хозяйство...
  - Постойте! - встрепенулся я. - Так что это за келпи-то? Объясните уж, будьте любезны.
  Четвертый за последние сутки Ганс пожал заметно более широкими, нежели у других ипостасек, плечами и раздраженно хрустнул шишковатыми пальцами.
  - А что тут объяснять? Про водяных лошадей слыхали? Кабилл-ушти, эх-ушки, аванков, брэги, ракушников? Нет? Эй, да вы откуда свалились?! С неба? В общем, келпи из этих тварей самые злые и хитрые. Селятся не в морях, не в озерах, как другие, а только в маленьких тихих речушках типа нашей. Поди, потому именно эту гадость в "Блэквуде" и завели. Только зачем, Ойкумена разной дряни и без того полна!
  Покамест я не вполне понимал и, соответственно, не разделял тревожных эмоций лесника. Любознательность же и пытливость всегда были присущи моей натуре.
  - То есть, келпи - водное животное, да? - любознательно и пытливо уточнил я (не став пояснять этому Гансу, что в определенном смысле действительно свалился с неба и не в курсе многих земных реалий). - А как же оно там дышит? Как тюлень?
  Гном-егерь невежливо расхохотался:
  - Животное?! Ну, вы даете! Да келпи - просто оборотень! Прожорливый оборотень, который умеет превращаться в любых тварей и даже человека. Ему всё одно - в мужчину, женщину, ребенка. Когда келпи перекидывается мужчиной, страсть любит пугать прохожих - то с воплем выскочит из-за спины, то сиганёт на плечи. В обличье женщины либо молодой девушки может начать приставать к человеку с разными непотребствами, и кто на заморочь поведется, здорово пожалеет. А прикинувшись ребятенком, - ноет, плачет: мол, мамку потерял, проголодался, замерз, описилси. Поверил, пожалел - тоже пиши пропал, такие вот твари!
  Я действительно был здорово потрясен и потрясенно же промямлил:
  - Ну а в облике лошади?..
  Ганс развел руками:
  - А в облике лошади - сами видели. Маленький, миленький, доверчивенький, сюси-пуси. Всем своим поведеньем приглашает сесть на него верхом и покататься по лужку, змей. Коли клюнул на уловку, распустил нюни - келпи прыгает вместе с седоком в речку и...
  - И?.. - затаил я дыханье.
  - Тут возможны два варианта, - деловито произнес гном. - Первый: сытый келпи с хохотом, похожим на лошадиное ржанье, мгновенно исчезает, а человек просто вымокает до нитки и в холодную погоду почти наверняка простужается. А вот ежели, мразь, голоден или чем-то рассержен, то, бывает, разрывает простофилю на кусочки и прямо в реке пожирает.
  - Ужас! - передернул я плечами.
  - Еще б не ужас, - согласился главный егерь. - Но разве вы не сообразили, что дело нечисто? Не увидели, что у этой пакости копыта задом-наперед вывернуты? Первейший же признак оборотня!
  - Не увидел, - вздохнул я. - Да кабы и увидел, - я ж не знал. Больно красивеньким показался коник. Как игрушечка.
  - Ага! - хмыкнул Ганс. - Эта игрушечка таких делов наворочать может. Про царевича-королевича уже говорил?
  - Не говорили, - покачал головой я. - Какого еще "царевича-королевича"?!
  - Келпи любит являться в личине прекрасного, разодетого в золото и шелка царевича-королевича и на всю катушку соблазнять девиц-красавиц. Очарует дурочку, собака, мозги забьет, ну и понятно, воспользуется потом в непристойных корыстных целях. Угадать в царевиче-королевиче оборотня можно только по прическе: кудри мокрые и кишмя кишат всякими жучками-паучками речными, ракушками да водорослями. Во как!
  Я усомнился:
  - А девицы-красавицы слепые, что ли? Не видят эту мерзость и не понимают, куда влипли?
  - Знать, не видят и не понимают, - вздохнул теперь главный егерь. - Поди, морок, тварь, на бедняжечек наводит.
  А еще он в обычного человека превращаться может. Чаще - бабу с лохматой, кучерявой, как шар, шапкой волосьев на голове. Ну и ничего хорошего, дураку ясно, от бабы такой не жди. Сожреть - не подавится!.. - Помолчал, махнул рукой: - Ладно, заболтался, на обход пора. В общем, вы, это, какую дрянь заметите - не приближайтесь, обогните стороной. Насельники наши в основном не опасные, да вдруг шлея под хвост или еще куда залезет. Короче, будьте бдительны, сударь, ладно?
  - Ладно-ладно, - заверил я. - Обязательно буќду. А можно последний вопрос? Я вот тут, прямо на краю леса, двух страшилищ встретил: косматые, красноглазые, в шкурах, лаптях и у, гм, тётки шапка красная на макушке, а, гм-гм, бюст за спиной болтается.
  Ганс рассмеялся:
  - Да то леший со своей лисункой! Этих оборвышей не бойтесь, они сами пугливые. Ну, повопят-поухают маненько из кустов, в оврагах-буераках костьми погромыхают...
  - Чьими костьми?! - напрягся я.
  - Да не вашенскими, не людскими, - успокоил гном. - Просто любят лешие в земле ковыряться; насобирают мослов в мешок - и давай щёлкать да дроботать по округе. Их потому Ганс-библиотекарь археологами прозвал, умник тоже нашелся! А недавно у бедолаг младенчик-лешеня вылупился, не знаю поќка - самка или самец. Лучше б, конечно, мальчонка - девок шалапутных разных образин в лесах наших и без того перебор... Ой!.. - воскликнул он вдруг, вытянув руку куда-то мне за спину. - Что там еще стряслося?..
  Я мгновенно испуганно обернулся, но...
  Но сколько ни таращился вдаль, чего-либо "такого" не заметил. Знакомый уже пейзаж, птицы разнопёрые в небе, проковыляла в густой траве не то каракулевая бесхвостая лиса, не то буланая болотная рысь.
  - Да вроде ничего... - повернулся обратно к Гансу - а Ганса-то уже и нету. Исчез, как каждая из предыдущих ипостасек: моментально и бесповоротно. "Что там еще стряслося?.." Конспиратор нашелся!
  С минуту постоял, снова посмотрел на реку с мостом, дальние дали и лес... Нет, пожалуй, пока впечатлений довольно, да и есть уже хочется. Погнали-ка, брат космоголик, до дома, до хаты.
  То бишь до Пинакотеки с Кунсткамерой и прочими сопутствующими данному экскурсионному маршруту мусейонными культурно-просветительскими объќектами. В том числе, естественно, - Аквариумом.
  Пускай перед обедом это мне будет как слабенький, но приятный аперитив.
  
  Пускай, ладно?
  Глаголь девятая
  С удовлетворением и трудом я отвалился от антикварного столика с теперь пустой, без огрызков и объедков, сервизной фарфоровой посудой и, довольно урча, погладил себя по тугому, точно барабан, животу. Ей-ей, битва-трапеза выдалась славная!
  И пройдоха Мартин облопался. Облопался и снова куда-то улетел.
  - Молодец!.. Молодец!.. - благодарно-благодушно похлопал я по кособокой спине чертёнка, накормившего вашего рассказчика даже еще сытнее и разнообразнее, чем вчера. Нет, но ведь умеют же, повторюсь, некоторые нелюди и уют, и настроенье создать - не в пример иным так называемым человекам (коих, впрочем, здесь еще и не видел).
  Чертёнок в ответ на комплименты радостно повиливал кисточкой на хвосте, и вся его чумазая с подвижным мокрым пятачком рожица просто сияла от гордости.
  - А как же тебя, паренек, кличут? - снова хлопнул я это милое исчадье рая по сутулой хребтине.
  И он...
  И он весь вдруг замер, застыл, будто сосулька, даже пятак перестал ёрзать по физиономии, а хвостик - вилять. Застыл... и внезапно отчаянно выпалил:
  - Эх-х-х, лучше не спрашивайте, уважаемый, лучше не спрашивайте!.. Нарекли меня в честь праќпрапрапрадедушки Асмодеем, но мне-то нравится другое, совсем-совсем другое имя!
  - Какое другое? - удивился я.
  Он опустил головку и почти прошептал:
  - Ру... Рудольф, сударь... - Горестно всхлипнул: - Если вам не трудно, зовите меня, пожалуйста, Рудольфом. Я очень, очень хочу стать Рудольфом, понимаете?
  - Еще как понимаю, - ностальгически вздохнул я. - Сам в детстве страшно мечтал быть Куаутемоком, а вот таскаюсь по жизни с тем, что сперва дали родители, а потом и другие люди, на службе. Но не унывай! Лично для меня ты отныне - Рудольф, хотя, в принципе, и Асмодей звучит неплохо.
  Чертёнок счастливо просиял.
  - Ладно, послушай, Руди, - перешел я на деловой тон. - Что-то не появляется Ганс, который по хозяйству, а у меня, знаешь ли, имеются претензии к Пытошной. Соображаешь, куда клоню?
  - Ага, ага, - быстро закивал Рудольф. - Только этот Ганс вам не поможет. Пустомеля, скупердяй и трепло. Наобещает с три короба и будет волынить. Вот у меня приятель есть, как раз по такой части. Короче, сообразим и сделаем.
  Он пулей сорвался с места и, уже традиционно, исчез в Камине. Похоже, Камин был для моего нового рогатого дружка не только логовом, но и чем-то вроде узловой пересадочной станции, наподобие нашего портала-входа в иные измерения.
  В ожидании Рудольфа из-за туго набитого желудка малость вздремнул. Что-то даже успело присниться - полупризрачная и полупрозрачная зыбкая каша-карусель из шарпея с Эвридикой, семейки леших, джиннов в лопухах и "царевича-королевича" с кишащими головастиками и пиявками волосами. А потом...
  А потом мне приснился... запах! Никогда раньше не снились запахи, вообще не представлял, что такое возможно. Разумеется, от удивления проснулся, открыл глаза - и понял природу столь необычного финала сновидения. Эта самая "природа", плечико к плечику с верным торопыгой Рудольфом, стояла сейчас прямо передо мной.
  ...В общем, я сразу догадался, что то был Ганс. Еще один Ганс. Ганс-сантехник, слесарь, возможно, ассенизатор и водовоз. Такой же маленький и совсем не красавец, этот "ипостаська" был явно моложе даже главного егеря, а уж завхоза и пинакотекаря с экскурсоводом - тем более. Но увы - специфика и превратности профессии уже успели оставить на его челе в частности и образе в целом неизгладимый эксклюзивный след.
  Набрякшие веки, морщинистые круги под узенькими опухшими глазками, землистый цвет кожи, плохо отмытые заскорузлые пальчики, грязная, засаленная роба плюс столь же грязная бандана на голове - таков краткий портрет следующего блэквудского персонажа. Ну, и, разумеется, - то, что безжалостно выдернуло меня из сладеньких лапок Морфея. Запах. Характерный для тружеников данного цеха профессиональный запах, а точнее - едкая вонь, источала которую, казалось, каждая клеточка и обмундирования, и организма очередного Ганса. Кстати, к этой вони примешивалась и еще одна, похоже, именно та, что сделала столь колоритным его сантехническое лицо: перегар.
  Я скептически уставился на пришельца: как-то не ассоциировался его имидж с образом мастера золотые руки. Однако же уважительная, едва ли не подобострастная поза Рудольфа, который почтительно держал зачуханный дерматиновый чемоданчик маэстро, говорила, что, возможно, и ошибаюсь в оценке профпригодности визитера. Ладно, поживем - увидим. Говорят же: не всякое золото блестит, даже на Солнце.
  - Это Ганс, - с придыханием произнес Рудольф, восторженно шмурыгнув своим пятачком. - Мы, сударь, уже договорились.
  - Ганс! - молодцевато и несколько фамильярно сунула мне "краба" новая ипостаська. Делать нечего, я этого "краба", то бишь миниатюрную шершавую пятерню, осторожно пожал:
  - Здравствуйте.
  - Не очкуй, хозяин, - густо дохнул мне в физиономию то ли сероводородом, то ли закисью азота сантехник. - Заделаем в лучшем виде, знаешь-понимаешь! Только местечко сам подбери, а мы с братаном пока чуток здоровье поправим. - И добавил короткое слово "тудыть".
  Ганс с Рудольфом скрылись в таинственном чреве Камина, а через минуту до меня донеслось словно далекое-далекое горловое пение. Сначала соло, потом - дуэт. Сперва тихо и сдержанно, после всё энергичнее и звонче. Я вздохнул и пошел в дальний конец Кунсткамеры, где виднелась ведущая в следующий чертог Пинакотеки дверь. Возможно, рациональнее, да и просто удобнее было бы оборудовать санузел в самой Кунсткамере, однако же я твердо помнил стратегически важный и космонавтский, и общечеловеческий постулат раздельного питания: мухи - отдельно, котлеты - отдельно. Спишь и ешь в одном месте, остальное - в другом.
  ...А за дверью, друзья, оказался поистине изумительно дивный зал! Древнего, так сказать, ваяния. У меня от немого восторга аж горло перехватило, когда увидел расставленные по полу и постаментам десятки мраморных, бронзовых, чугунных и глиняных скульптур: в основном одиночных, хотя были там и парные, и групповые композиции, и даже всадники.
  Высокие, стройные, мускулистые воины в гребнистых шлемах, с оружием, хотя и без штанов, атлетически сложенные спортсмены: копьеметатели, дискоболы, борцы, бегуны, а еще всякие рыцари, витязи, конкистадоры плюс мифические герои и боги - таким был контингент мужской части экспозиции этого зала. Замечательная, удивительная работа доисторических скульпторов, каменотесов и литейщиков!
  Однако поскольку сам мужчина, то естественно, что куда сильнее заворожили меня статуи иного пола: прекрасных девушек, женщин - тоже разных там богинь и фольклорных персонажих, а также дамочек на лошадях. Девушки с женщинами, как и воины со спортсменами, были в основном дезабилье, только одна дефилировала при полном доспехе - шлеме, латах, с мечом, круглым, украшенным головой жуткого страшилища щитом и козьей шкурой с черепом и кривыми рожками на плечах. Звали воительницу, как гласила табличка, Афина Паллада. Интересная, конечно, мадама, но мне, знаете ли, куда милей этой хмурой и чересчур уж серьезной леди были остальные: открытые, доступные взору, веселые и непосредственные в этих своих открытости, доступности, веселости и непосредственности.
  Но довольно, довольно отвлекаться от главного! Я зачем сюда явился? Я явился в поисках удобного места для, пардон, клозета. Минутку подумал, покачал головой: нет, негоже громоздить пусть и столь жизненно важное, даже сакральное изделие, как унитаз, в женском общежитии.
  Однако втыкать сантехнический агрегат в самую гущу славных воинов, богов и героев не хотелось тоже. Вот, к примеру: в центре зала величественно возвышалось над остальными соседями беломраморное трио - здоровенный голый мужик со страдальчески искаженным лицом и такими же страдающими мальчиками-подростками по бокам. А страдала бедная троица оттого, что ее активно душили огромные змеи и, судя по всему, вскоре должны были додушить окончательно. Ну и на кой, согласитесь, мне эдакое драматичное соседство!
  Ничего не решив, позвал Ганса. По некоторому размышлению продолжающий стабильно источать проќфессиональные ароматические флюиды гном предложил следующее: он устанавливает наноунитаз последќней модели (в который делай что хошь, хоть обделайся, в любом количестве и агрегатном состоянии вещества - всё мгновенно распадается на атомы с молекулами, абсолютно не нарушая экологии, и сразу растворяется в атмосфере)... Так вот, Ганс ставит этот чудо-аппарат в нише стены, аккурат за спиной не дошедшей до нас некоей Андромеды некоего Праксителя, и отгораживает сей перл новейшей сантехничеќской мысли от Андромеды ширмой. Такой вариант меня устраивал, и я дал Гансу на операцию свое категорическое добро.
  (Кстати, забыл сказать, что в Аквариуме имелся туалет для высокопоставленных гостей. То есть, при сильном желании я мог бы ходить и туда, однако издержки благородного воспитания заставили эту альтернативу с негодованием отвергнуть... Слушайте, допускаю: иных читателей удивит либо даже возмутит повышенное внимание, которое я уделяю в своем повествовании столь низменным вещам, но зря. Это жизнь, друзья, это жизнь, наша жизнь!)
  Не буду напрягаться и напрягать вас описанием рабочего процесса установки унитаза, тем паче что сам участия в нем не принимал. Я вернулся в кунсткамерную "спальню" с вигвамом, крикнул в пасть Камина Рудольфу, что ухожу в Ойкумену, свистнул Мартина, и мы снова отправились гулять. Этот паразит как оседлал, едва вышли из Мусейона, мое плечо, так и не слезал с него (только по нужде отлетал). Подозреваю, утром повздорил с местными и теперь опасался нахлобучки. Но подтрунивать над Мартином не стал: мальчонка обидчивый, гордый, а главное, по крайней мере пока, - мой единственный здесь товарищ и даже с определенной натяжкой - земляк.
  
  Итак...
  Глаголь десятая
  Итак, мы опять вырулили за Лимес, и я потопал знакомой уже аллеей к реке, планируя на сей раз перебраться на правый ее берег (уточню: Лимес со всем содержимым располагался на левом). Попервам над нами кружила галдящая разношерстная птичья стая, и я снова подумал, что Мартин поцапался со здешней братвой: нахохлился на плече и усиленно делал вид, что базар в небе ни капли его не колышет. Впрочем, вскоре горластая шобла отстала. Возможно, испугалась меня, кинувшего в шоблу пару горстей щебенки, а возможно, - вальяжно проплывшего над лесом и скрывшегося за макушками лиственниц, кедров, эвкалиптов и секвой огромного то ли кондора, то ли птерозавра.
  Солнце уже завалилось за зенит, и проклюнулись из голубого небосвода, как цыплята из скорлупы, мелкие перистые облака. Не без опаски - памятуя о келпи, - я всё же направил свои стопы к мосту. Обогнул шлагбаум, дошел до середины и, облокотившись о перила, стал смотреть на воду, и побаиваясь, и почему-то чуть-чуть желая - но только, конечно, издалека! - снова увидеть отделанную утром колом главного егеря Ганса "речную лошадь".
  Ан нет. Рыбки, большие и маленькие, шевеля плавничками и ножками, проплывали туда-сюда; по зеркальной глади сновали всякие жучки, паучки и водомерки; барражировали в воздухе крупные разноцветные стрекозы; в прибрежных камышах противно квакали лягушки, и надсадно крякали, громко шурша этими камышами, не видимые глазу, однако наверняка не вполне нормальные, как и всё тут, утки.
  Мартин навострил было уши, но языка их не понял и лишь презрительно фыркнул. На секунду отпорхнул в туалет, вернулся, и вдруг...
  - ...Едрён дупель! - взвизгнул вдруг мой крылатый товарищ так пронзительно (снова сходив в туалет, уже на моем плече), что я сам от неожиданности едва не взвизгнул и не сходил.
  Причина же в том, что из безмятежных досель речных глубин внезапно вынырнула и уставилась на меня круглыми, как блюдца, глазищами очередная водяная, прости господи, дева. Но то была совершенно иная дева, нежели берегиня и абсолютно человекообразные русалки из Аквариума. У этой - болотно-землистая кожа и густые, все в ошметках водорослей и тины, длинные спутанные космы бурых волос. Однако же главное отличие от предыдущих "глубоких" - мощный широкобёдрый крупночешуистый хвост, которым она при выныривании так саданула по поверхќности реки, что окатила нас мутными брызгами с головы до ног.
  Мартин, возмущенно заклекотав, подпрыгнул и матюкнулся в стиле садовников предыдущей больницы. А вот я и не подпрыгнул, и не матюкнулся, лишь отплевался от воды и утёр физиономию рукавом. Почему? Да потому, что при какой-никакой, но даме, друзья, аз есмь не токмо офицер, а еще и, повторюсь, самый настоящий человек и джентльмен!
  Посему я вежливо поклонился через перила и изысканнейше учтиво произнес:
  - Добрый день, сударыня! Позвольте нам с другом от души поприветствовать новую знакомицу в сей райской юдоли! - И стал ждать ответа.
  Ждал секунду.
  Ждал пять.
  Ждал двадцать.
  Через минуту повторил поклон...
  И услышал за спиной знакомый уже сипловатый басок:
  - Да будет разоряться-то! Будет! Она ж немая.
  Я обернулся - рядом стоял Ганс - главный егерь. Ганс щурился от яркого заполуденного солнца, морщился от приречной мошкары, и легкий ветерок затейливо колыхал пестрый кончик торчащего из его картузика индюшиного пёрышка.
  - А кто это? - озадаченно пробормотал я. - Русалка?
  Ганс отрицательно помотал картузиком:
  - Не. Вы русалочек-то наших видали? Принцессы! А эти - простые водяницы, живут под корягами, жрут рыбу да рїкушек. По ночам на берег выползают, на деревьях качаются, чешую об кору от паразитов речных чистят.
  - Но как же они на деревья забираются? - изумился я. - Без ног-то?
  Гном пожал плечами:
  - Сам дивлюсь, потому что ни разу не наблюдал. Небось руками подтягиваются - бабищи ж крепкие, сильные - да хвостом помогают-подмахивают. А хвосты, доложу вам, у них!.. Годков пять назад у одной в башке чё-то треснуло - кэ-э-эк даст хвостярой по байдаре с парочкой отдыхающих! А у тех пикничок на реке, он ей серенады под мандолинку втюхивал. И тут - бабах! Байдара вдребезги, перепуганные клиенты - в воде, келпи в омуте притаился - жуть! Хорошо, я вовремя успел, вытащил горемычных, даже струмент выловил. Сучке же сбрендившей зуб выбил и отделал мама не горюй, чтоб неповадно было пациентов забижать. Так-то вот, поняли?
  - Понял, - вздохнул я. Снова приник к перилам моста, уставился на воду...
  Но всё. Уже никого. Только круги и пузырьки воздуха или метана по поверхности расплываются.
  - Свалила лупастая, - встал рядом Ганс. - Меќня увидела и свалила. Труханули?
  - Есть немножко, - признался я. - Та самая?
  - Да кто ж знает. В речке их десятка полтора, ну и по затонам, заводям штук поди семь-восемь елозят. Специально я к ним не приглядываюсь, не мБчу, учет не веду, для меня все на одну рожу. А выше по теченью, и с нашей стороны, и за Стеной, живут берегини. Эти плавают туды-сюды, переныривают подземное русло, заразы, им Стена не указ. Тоже бабы не сахар, но хотя б договориться можно. Потому, сударь, гуляйте осторожней. На холмах запросто на агростин напорешься, в рощах и лесах - дриад и альсеид. Нет, в основном они ничего, не злобные, однако девки отчаянные, бедовые: муха озорная не за то место тяпнет - затеребят в доску. Сатиров с фавнами им, што ль, не хватает? Хотя... - Помолчал. - Хотя сатиров с фавнами в Ойкумене и впрямь маловато. Но совсем уж несчастных случаев с клиентами вроде пока не было.
  И вдруг откуда-то издалека, от кромки противолежащего леса, донесся раскатистый, протяжный вой. И вой этот был очень похож на тот, который слыхал накануне, - любезничая по дороге в "Блэквуд" с только что упомянутой берегиней.
  Вопросительно посмотрел на Ганса. Гном же, буркнув:
  - Баньши, мать ее!.. - единым махом приладил к глазу свой огромный полевой монокль.
  Через минуту сунул монокль мне:
  - Полюбуйтесь-ка. Еще чудо в перьях.
  Я подлорнировал резкость и, хотя до объекта наблюдения было не менее двух километров, очень четко и ясно увидел... женщину. Гм, вообще-то - обычную вроде женщину, в обычной женской одежде, которая вышла из леса и остановилась на краю опушки, явно кого-то поджидая. Еще не сильно старая, лет ста тридцати - ста тридцати пяти, жиденький русый начес-хохолок на макушке, мелкие черты лица. Женщина постояла-постояла, а потом вдруг разинула рот...
  И - снова раздался в о й. Я невольно поежился, Ганс же пояснил:
  - Супруга зовет. Эх-х-х, бедолага... - Поспешно добавил: - Это, сударь, про мужа.
  - А берегиня говорила, что баньши на Солнце так воет, - возразил я.
  Главный егерь вспыхнул:
  - Берегиня - дура, и речи у ей дурные! Вообще-то, этот стон у баньши песней зовется. И воет не на Солнце, на кой оно баньши, а супружника клычет. Да вон, вон плетется, видите?
  - Вижу, - кивнул я, потому что из-за деревьев показался... ну, наверное, мужчина, кто же еще, коль он этой горластой тётке муж. "Клыченный" тёткин муж был маленький, толстенький, лысый, на круглой его физиономии точно застыло вечное страдальчески-испуганное выражение, казалось, не только вытаращенных, как от натуги, глаз, но и носа, щек и даже оттопыренных, с тонкими кончиками мясистых ушей.
  - Эх, бедолага, - повторил Ганс. - Поди, запыхался, отстал. Ну, щас она ему врежет...
  И, судя по всему, - действительно "врезала". Выть баньши больше не выла, а, похоже, просто крыла благоверного обычным манером. Эпитетов, которыми крыла, слышно не было, тут монокль не помогал, однако по сверхчеткой баньшиной артикуляции иные я угадывал легко. Самым ярким позавидовал бы даже мой корабельный боцман. А в промежутках между фразами баньши еще и метко пинала мужа ногой.
  Наконец она, видимо, устала. Пнула последний разок, морщась, потерла ушибленную рабочую ногу, а после шустро засеменила в направлении зелёных холмов. Охаянный и отпиноченный супруг поплелся следом, утирая кулаком не только пот, но и, кажется, слезы. Вот, правда, бедняга-то.
  Я протянул монокль Гансу:
  - За что она его так?
  Егерь фыркнул:
  - Да ни за что! Одно слово - баньши.
  - А мужик, видно, добряк, - сочувственно покачал головой я. - Ей-богу, жалко.
  На этот раз Ганс не поддержал гуманистического всплеска моей души.
  - Не особо жалейте, понятно?
  Конечно, не сильно было понятно, но развивать данную мутную тему совершенно не хотелось. Как говаривал некий мой знакомый Звёздный Волк другому моему знакомому Звёздному Волку, когда тот жаловался на закидоны дражайшей спутницы жизни и что она порой плохо ждет его из дальних космичеќских рейсов: "Сам это счастье выбрал - сам с ним теперь и гребись!" Абсолютно нормальная позиция здравомыслящего стороннего наблюдателя.
  Мы с главным егерем Гансом перебежали по мостику на правый берег реки, и я спросил:
  - А всё-таки, муж баньши, он кто?
  Ответ был весьма интересным.
  - Раньше, еще до женитьбы, числился аббатским увальнем - веселым, проказливым, жизнелюбивым гоблином. Увальни, сударь, - ребята, в общем-то, неплохие: не вредные, иногда даже полезные, но больно уж слабохарактерные и быстро попадающие под чужое дурное влияние. Вот и этот попал. А когти баньши - что капкан. Обратной дороги нет. Билетик в один конец. И дрессировщица отменная! Братец Раш звали горемыку, когда был еще полноценным гоблином. Однако с той поры он здорово мутировал да от несладкой жизни еще и посасывать начал... (Не понял, но промолчал.) Вы сказали - добряк. Когда-то - наверное, а сейчас - сомневаюсь... Ну согласитесь: злой и трусливый человек ли, гном, да кто угодно, может легко сойти за доброго. Почему? Да потому, что показаться злым, а особливо сотворить какое-нибудь зло в натуре боится, кишка тонка. Хотя про этого Раша и вообще не поймешь теперь, кто он: гоблин, человек, баньши или совсем уж чёрт знает что. Во какие фортеля семейная жизнь проклятущая выкидывает - даже и с гоблинами, а не только, уважаемый, с людьми.
  - М-да-а-а... - нейтрально пропыхтел я, подумав, что и этот Ганс не такой простак, каким нарисовался вначале. Вполне себе на уме, смекалистый, проницательный мужичок-лесовичок.
  С минуту мы оба молчали. И может, молчали бы дольше, кабы из оврага не вынырнула вдруг и не запылила по ухабистой грунтовой дороге к мосту двукольная телега, запряженная сивой лошадью. Конем или кобылой, покамест не было видно. Когда телега подпылила к шлагбауму и под мужественный баритон "Тпру-у-у!" осанистого, дородного кучера затормозила, стало видно - мерином. На кучере - треугольная шляпа и серый походный сюртук с бабочкой.
  Всего в телеге, или колеснице - колеса-то два, - находились двое же человек. Сам колесничий и пассажирка: дама примерно возраста баньши не сильно внятной наружности с, однако, острым и цепким взглядом вроде бы полусонных, но на деле очень внимательных глаз. Деревянные борта колесницы были украшены яркими изображениями птиц: явно - петуха и гипотетически - ястреба. Ну а мерин как мерин: малость тощеват и, похоже, приближался уже к рубикону своей лошадиной старости. Но что поразительно - из выпиравших сквозь грязно-белую шкуру лопаток животины торчали, подрагивая... Космичеќский мусор мне в сопла! - маленькие обвислые полуощипанные куриные крылья... Творец-Демиург, в этом диковинном "Чернолесье" я, конечно, успел навидаться всякого, однако же сивый мерин с цыплячьими крылышками - это, знаете ли!..
  Ганс велел мне оставаться на месте, а сам со словами: "Отмечу подорожную" - засеменил к колеснице. Колесничий достал из кармана сюртука листок бумаги с огрызком карандаша, и гном важно начертал на листке размашистую закорючку.
  Я подумал, что на этом таможенные процедуры завершились, однако ошибся. А вот егерь, похоже, знал, что его еще ждет впереди: с непроницаемой гномьей физиономией, не дернув ни единым ее мускулом, застыл у телеги, словно часовой на посту.
  Ну а дальше... А дальше дамочка в колеснице кряхтя залезла на сиденье, грациозно тряхнув волосами, стянутыми осколком черепахового гребня, закатила глаза, скромно сложив на груди руки, и...
  И над тихой речушкой с сопутствующим пасторальным пейзажем взвился вдруг зычным штопором к небу пронзительный, чуть скрипучий фальцет:
  Гласу души внемлю я,
   что взывает из тела своего:
  - Кто вызволит меня из тела моего?
   Кто вынет меня из плоти моей?
  Утесняема и томима я
   в мире сем,
  в мире, который весь - ночь,
   ковами исполнен весь,
  узлами завязан весь,
   печатями запечатан весь -
  узлами без числа,
   печатями без конца...
  И - умолкла.
  Я обрадовался, но, оказалось, преждевременно.
  Уже в следующий миг руки чтицы, как на веревочках, трагически затрепыхались, и - она возопила:
  О призванные к разумению
   и крепко держащиеся мудрости,
  о вознесённые упованием праведности
   и стоящие в истине,
  о несущие знамя добродетели своей
   и посвятившие себя любомудрию,
  вам - вам! - памятка об испытанном мною
   в бытии сем!..
  (...Н-ну? Ну-у-у?..)
  Уф-ф-ф! Наконец - конец! Руки декламаторши обессиленно упали, как плети, голова рухнула на грудь, и она осторожно спустилась с сиденья.
  Минуту-другую оба колесничих зачарованно не шевелились, точно вылезая из транса. Первым вылез кучер и, еле сдерживая рачительные мужские слезы, простонал:
  - Гениально!.. - Упоенно выдохнул: - Но довольно, довольно, сбросьте же с себя принужденье возвышенного!
  Следом выкарабкалась в реальность сама виновница упоенного выдоха и едва не случившихся рачительных мужских слез. Выкарабкалась и, видимо, сбросив принужденье, принялась деловито поправлять прическу.
  Я же искренне восхитился Гансом, который с туго сомкнутыми челюстями и неподвижно-каменным ликом стоика героически отторчал это представление. Мало того - отторчав, раз пять хлопнул в сухие жилистые ладоши и отрывисто рыкнул:
  - Всё?
  - Всё!.. - опустошенно поклонилась окружающему жестокому, бессердечному миру диковинная женщина и горестно вздохнула: - Ах, мы пара праведных, но нам никто не внемлет...
  А Ганс уже торопливо поднимал шлагбаум:
  - Попутного ветра!
  - Н-но-о-о!.. - не очень больно хлестанул вожжами бедного мерина по костлявой сивой спине возница с добрым, почти заплаканным лицом, и телега прогрохотала деревянными колесами мимо меня, въезжая на мост и пыля дальше неким своим маршрутом под дребезжащий аккомпанемент привязанного к корме жестяного ведерка. Гм, прогрохотать-то колесница прогрохотала, однако кучер успел несказанно сердечно пробасить: "Храни Абсолют!" и дружелюбно помахать нам с егерем треуголкой, а пассажирка - окатить меня вышеописанным цепким и внимательным взглядом.
  - Что это было, Ганс?.. - ошарашенно выдавил я, когда главный егерь санатория, опустив полосатый шлагбаум, вернулся. - Кто это? На вид вроде люди?
  - На вид вроде. Лангусты, - последовал хмурый лаконичный ответ. - А чем занимаются, толком не ведаю, вроде бы, как это... литературят, что ли. Говорю ж, не моего ума дело, экскурсовода расспросите. Я знаю только, что разъезжают кажный день на своем рыдване и обитают в Рапсодьих выселках, которые на месте древнющего стойбища Сан-Керепес когда-то построили. Женщина постоянно эдакие концерты устраивает, требует слушать и хлопать. Ну а мне чё, мне не жалко, слушаю да подхлопываю. По лесам и буеракам всё равно скушно болтаться, а тут хоть какое-то развлеченье. Да они и не буйные.
  - "Лангусты"... - пробормотал я и вспомнил вдруг последний разговор с главврачом больницы. - "Лангусты"... Погодите, а может, ланисты?
  - Может, и ланисты, - не стал спорить гном. - Мне, мил человек, что лангусты, что ланисты - одна конопля.
  Да ему-то, понятно, одна, а вот мой умственный пазл, кажется, сложился: я поимел счастье улицезреть тех самых пресловутых литературоводов-спецконсультантов особо, прости господи, одаренных пациентов, обитателей, вольнопоселенцев и гостей санатория.
  - Слушайте, да вы герой! - абсолютно искренне воскликнул я: - Постоянно общаться с такой публикой... Нет-нет, я не только про этих - про всех жителей вашей, гм, Ойкумены: леших, гоблинов, баньши, сатиров, русалок, нимф. Молодец! Истинный молодец! Уверен, дружище, старая поговорка "С волками жить - и дураком помрешь" точно не про вас.
  Ганс скромно потупился:
  - Благодарствуйте, сударь. Я хоть и самый обыкновенный главный егерь, но дело, которому служу, вроде и впрямь не оставило покамест на мне своих заразных и опасных для здоровья отпечатков. А насчет "помрешь"... Уж извиняйте, да только, в отличие от вас, я естественным манером не помру никогда. Ни дураком, ни умным. Исключительно ежели вдруг неестественным, коли прибьет кто...
  Умолк, потом утробно вздохнул:
  - И знаете, я хоть и бессмертный, но порой вам, людям, завидую. Умереть-то легко, жить - трудно. А жить без конца, да так, чтоб себя не стыдиться, еще трудней. Вот я, к примеру, обязан по должности разных вредителей леса изводить, а... - Вздохнул еще утробнее: - А они ж маленькие-маленькие, беззащитные-беззащитные, и мне их жалко. Вроде вредитель, а вроде и тварь живая. И что делать? - Покачал головой с индюшиным пёрышком на картузе: - Ох, ну как только вы, люди, ухитряетесь должность с совестью совмещать? У меня получается плохо... - Развел руками: - Не обижайтесь, коли лишку вдруг болтанул, ладно?
  Да ни капли я не обиделся. Только буркнул под нос: мол, больно хорошего вы, гражданин лесник, о нас, человеках, мнения. Не сильно-то мы по поводу совмещения должности с совестью заморачиваемся.
  Прощание было искренне теплым, после чего Ганс мгновенно исчез обычным ипостаськинским способом. Провалился под землю.
  
  ...Гм, что же это за "Рапсодьи выселки" такие (экс-Сан-Керепес), в которых обитают столь удивительные ланисты?..
  Глаголь одиннадцатая
  Расставшись с Гансом-егерем, сегодняшним спасителем и открывателем для меня местных информационных горизонтов, мы с Мартином, которому, кстати, ланисты понравились (принял их за артистов), воротились в Лимес. До ужина было еще далеко, покамест не проголодался, а Мартин, осмелев, по пути периодически взлетал с моего плеча за мелкой насекомной добычей и в Мусейон прибыл уже сытый, с клювом, изгвазданным останками мух, бабочек и мотыльков.
  Ганс-сантехник с Рудольфом встретили нас на границе Пинакотеки веселые и довольные. Рудольф солнечно лыбился до треугольных ушей, как ребенок, а Ганс, словно на сказочный магический посох, важно опирался на облезлый, повидавший самые разные производственные виды старенький, но еще крепкий вантуз.
  - Идем, хозяин, - деловито пробубнил сантехник. - Принимай, знаешь-понимаешь, работу, однако. - И добавил свое фирменное "тудыть".
  Рудольф же по дороге вертелся под ногами преданной собачонкой, сияя мохнатой рожицей и задирая кверху большие пальцы сразу обеих костлявых ручек. В общем, заранее призывал бурно восхищаться содеянным.
  И, признаюсь, я и впрямь восхитился. Сам белоснежный как лебедь, сверкающий искорками ослепительного перламутра аппарат описывать не буду - не моего ума и вашего слуха дело. Но вот что важно: из ниши за спиной не дошедшей до нас Андромеды Праксителя Ганс золотые руки соорудил изящную кабинку с дверцей и даже шпингалетом. Мало того, вдобавок заботливо водрузил на стену компактный рукомойник, представляете? Я просто обомлел от восторга! Гип-гип, ура!!! Наконец-то у скитальца появилось ухоженное отхожее место! Вот что такое настоящий Мастер, даже если этот Мастер всего лишь маленький косоротый гном.
  От избытка бурных эмоций и чувств я сгрёб Ганса в охапку и, невзирая на его скромные протесты и неубиваемо профессиональную вонь, жарко обнял и пылко расцеловал.
  Удивлены?
  Допускаю.
  Брезгливо поморщились?
  Понимаю.
  Но вы просто не были в той самой зловещей "Пытошной" и не восседали с дрожью врожденного эстета на том грязном помойном пожарном ведре в компании с крысами. А я и был, и восседал. Отсюда эмоции и чувства, ясно?
  И вот отныне - прощай, Пытошная, прощай навсегда!
  Мы вернулись в Кунсткамеру; чертёнок Рудольф засуетился было на предмет ужина. Я отозвал его в сторонку и спросил шепотом, чем можно отблагодарить Ганса, но Рудольф заверил, что всё путем и чтоб я не переживал. Потом они оба снова залезли в глотку Камина, минуток пять там покурлыкали и вернулись взъерошенные, с блестящими, замаслившимися глазками. Щеки трудяги Ганса раскраснелись как свёкла, а у Руди аж подшерсток на мордочке поднялся дыбом. Но я деликатно притворился, что ничего подозрительного не вижу и даже вообще не заметил их отсутствия.
  Вот так вот, как говорится, с шутками и прибаутками, этот насыщенный самыми разными событиями и яркими впечатлениями день стал клониться к финалу. Солнце на дворе тоже клонилось к своему сегодняшнему финалу, и я, друзья, к обоим этим финалам наконец действительно проголодался.
  Когда за окнами стемнело и о стекла начали хищно биться злобные нетопыри, Ганс-сантехник, которого после еще пары визитов в Камин совсем развезло, неуверенно дирижируя себе вантузом, как волшебной палочкой, и бормоча под нос "знаешь-понимаешь" и "тудыть", с третьей или четвертой попытки сумел-таки исчезнуть, забыв у нас дерматиновый чемоданчик с инструментом. Впрочем, Рудольф заверил, что утром Ганс обязательно явится - распеться и поправить здоровье на день грядущий. Тогда и добро свое заберет.
  Сам же Рудольф, сунув под мышку спёрнутую намедни вместе с фруктами вазу, отправился за моим ужином. Его не было довольно долго; начал уже не на шутку волноваться, что неимоверно отчаянного чертёнка в какой-нибудь жанровой картине взяли, извиняюсь, за хвостатую задницу за воровство, когда до моего носа долетели вдруг страшно аппетитные ароматы жареного мяса, а вослед ароматам появился и Рудольф. Его физиономия просто светилась от горделивого счастья существа, с честью выполнившего гражданский нечеловеческий долг. Во вчерашней же вазе, дымясь, восхитительно шкворчала, без преувеличения, целая мясная гора.
  - Стейк "Блэк анус"! - торжественно, как конферансье или герольд, объявил Рудольф. Невзирая на собственную потустороннюю сущность, смачно сглотнул слюну и, уже менее пафосно, изрек: - Знаменитый "Блэк анус" с малой кровью. - Тихо добавил: - Повара, кабы поймали, все ребра переломали бы...
  И я, друзья, уничтожив целиком блюдо сего божественного "ануса", поваров тех отлично бы понял и даже не очень осуждал. Хотя и понимал, что бесшабашный смельчак Рудольф оставил из-за меня, своего нового друга, голодными уж не знаю скольких обитателей очередного обчищенного полотна, да и сам рисковал если и не жизнью (за кучку пускай ужасно вкусного, но всего лишь мяса, чай, не убили бы), то здоровьем и трудоспособностью точно.
  Вот так первый наш с Мартином полноформатный день в санатории "Блэквуд" фактически закончился. Осталась самая малость: произвести вечерний туалет - и баиньки.
  Перед "и баиньками" я отправился в зал скульптуры к новой кабинке. И, войдя в этот залитый серебристым лунным сиянием зал, вспомнил вдруг слова Ганса-архивариуса-пинакотекаря о Мусейоне дневном и ночном. Почему вспомнил? Объясню.
  То, что различное освещение придает любым наблюдаемым объектам несколько разный визуальный облик, вызывая у наблюдателя разный же эмоционально-психологический настрой и эффект, любому дураку понятно, верно ведь? Поэтому то, что все без исключения статуи - и металлические, и каменные - показались сейчас немножко иными, нежели во время обсуждения установки и приемки унитаза, ничуть не удивило. Однако же здорово удивило другое.
  Еще приближаясь к залу, временно ставшему наќноклозетом, до моего опытного на всевозможные звуки слуха донеслось будто удаляющееся гулкое цоканье конских копыт, представляете! Сначала я счел это цоканье галлюцинацией, плодом сбоя утомленного за нашпигованный ярчайшими происшествиями и событиями день мозга... Но нет! Мозг вроде особо не сбился, а цокот копыт всё продолжался, покуда не стих где-то вдали. Творец-Демиург, лошадиные скачки в Мусейоне?! Что за идиотизм! Кому тут скакать? На ком?..
  Подойдя же к двери хранилища статуй и взявшись за ручку, услышал внутри неясные звуки и шорохи. Тем не менее, храбро рванул дверь на себя (отступать некуда и уже некогда), и ... И - тишина. Полная, мертвая, гробовая - выбирайте на вкус. Опять вспомнил библиотекаря: было ощущение, что с момента последнего визита тут что-то переменилось. Статуи казались какими-то не совсем такими, и поза той же Андромеды вроде стала более... фривольной. Но главное, не покидало чувство: чего-то здесь теперь не хватает.
  Впрочем, на рассуждения и анализ ситуации времени уже не оставалось. Скакнув в заветную нишу, закрылся на шпингалет. Минут через десять открылся и, не поднимая глаз, поспешил в Кунсткамеру, гоня прочь неуютные и неуместные на сон грядущий раздумья и мысли.
  Возле вигвама разделся, повесив одежду на разрисованный узорами и украшенный затейливой резьбой приспособленный под вешалку столб пыток с вонзенным в него декоративным томагавком. Выключив канделябровое освещение, нырнул под почти невесомое, но теплое-теплое трофейное одеяло и с неќописуемым наслаждением вытянул во весь могучий рост подуставшее за день тело.
  Я почти уже впал в объятия приветливо нежного Морфея, как внезапно в голове заерзала зыбкая мысль: сколько же в этом диковинном "Чернолесье" Гансов? Не сразу и сообразишь, какой именно в данный момент пред тобой.
  И, постепенно угасая, мысль та обернулась дельным советом: ориентируйся по головным уборам. Ганс-грубиян в клоунском колпаке с бубенчиками - завхоз; любитель поумничать вперемежку со всяческими подвохами в балахоне и шишаке - архивариус-библиотекарь-пинакотекарь, которого я мысленно окрестил еще и "философом"; тоже далеко не дурак, хотя изрядный противоречивец в соломенной шляпке - ведущий эксќкурсовод санатория; храбрец и повелитель Ойкумены в картузике с индюшиным пером - главный егерь, проще - лесник; ну и, надеюсь, последний на сегодня Ганс - трогательно замызганный сантехник-вонючка в грязной бандане с золотыми-презолотыми руками. Вот и всё. Действительно, очень просто!
  Так сколько же этих Гансов у меня получается, а?
  Один, два, три, четыре...
  (Глаза слипаются.)
  ...Пять...
  Пока - пять.
  Засыпаю. Спокойной ночи.
  Всё.
  
  Уснул.
  Глаголь двенадцатая
  Перед завтраком, которым по доброму уже обычаю взялся обеспечить меня опять выскочивший действительно, как чёртик из Камина, лапочка Рудольф, разумеется, следовало причесаться, умыться, почистить зубы и проч. Но, памятуя о ночном конском топоте, я решил пока ограничиться утренним санминимумом у фонтана и в прилегающих к мусейонной площади кустиках.
  Решил - и ограничился. Умылся под струйкой прохладной воды из Орфея и там же почистил зубы. Шарпея в кустиках не наблюдалось, зато уже без умолку бухтел мне что-то маловразумительное Мартин. Насколько сумел уловить, компаньон познакомился вчера с какой-то птичьей самкой и теперь рассуждал вслух о различных вариантах и перспективах дальнейшего развития взаимных с ней отношений. Однако же...
  (Однако же сделаю не шибко лирическое, друзья, отступление. Я вот каким-то нутром почувствовал, что, возможно, утомил вас чересчур уж конкретным описанием пошловато-бытоватой стороны своего курортного приключения. Да-да, следует быть лаконичней: поел - так просто поел и всё, а не перечислять разные яства и блюда, чуть не цитируя меню; сходил в туалет - ну и сходил, подумаешь, событие! - да можно и вообще без этого пункта. Главное же внимание надобно уделять действительно главному: главным встречам, главным событиям, в общем, самому-пресамому главному из того, что с вашим рассказчиком в этом удивительном "Блэквуде" стряслось.)
  После завтрака Мартин улетел, а я позволил себе более детальную экскурсию по Мусейону, с усердным, по рекомендации библиотекаря-пинакотекаря, чтением всех встречных-поперечных пояснительных табличек к экспонатам, долее всего задержавшись, разумеется, в Аквариуме (хотя там не было никаких табличек), чего совершенно не стыжусь - у настоящего человека даже в психическом санатории должна присутствовать тяга к прекрасному.
  Кстати, сбегав за тоже симпатягу Андромеду, разрешил заодно загадку с ночным топотом. Понял, чего или кого здесь вчера не хватало. Бронзовой конной статуи кондотьера (т.е. официального бандита) Гаттамелаты работы некоего скульптора Донателло. Гм, серьезная, серьезная персона грата. Жесткое лицо сурового воителя, дорогие доспехи, длинный смертоносный меч, а уж конь - огонь, боевая машина, не то что мерин с крылышками на мосту. Ежели догадка моя верна и именно эта парочка гарцевала в ночи по Мусейону, то диву даюсь, как тяжеленные бронзовые копытища не проломили пол. Чудеса, однако! (Для сведения: Гаттамелата не имя, а прозвище. Переводится - "Пёстрая кошка". Надо же!)
  А вот после...
  А вот после всех утренних забот я прошу Рудольфа добыть какую-нибудь корзинку (я ведь заядлый грибник, помните?). Он, разумеется, добывает, и мы с корзинкой опять отправляемся на прогулку за Лимес. Только теперь решаю вторгнуться в Ойкумену с противоположной стороны, через другую калитку в изгороди из колючей проволоки.
  Вторгаюсь. Вокруг снова луг и излучина реки вдалеке. Тот же вчерашний луг и та же река, но с иного ракурса.
  Похоже, ночь и раннее утро были сырыми, потому что от травы и воды всё еще поднимается молочно-белый клочковатый туман. Красиво, очень красиво! Как, простите за романтизм, малое дитя я таращусь на это зрелище, и мир окружающей природы словно становится вдруг необыкновенно захватывающим, обворожительным и колдовским, хотя... Хотя, друзья, а каким еще он может быть в таком, назовем уж вещи своими именами - откровенно шизанутом санатории?
  Я ступаю на туманный луг и, высматривая под ногами бредовок или попят, шагаю по колено в росе к невысокому зелёному холму, торчащему на другом конце луга, перед рекой и рядом с кудрявой березовой рощей. Когда же до холма остается метров двадцать, слышу внезапно доносящийся из глубины рощи странный звук. Даже не звук, а скрежет. Методичный немелодичный скрежет: "трык-трык", "скрип-скрип", "трык-трык", "скрип-скрип"...
  Не очень сильно напуганный, но очень сильно заинтригованный, я, как гигантский суслик, столбиком замираю на месте, вперив вопрошающий взор в густой подлесок, из-за которого и слышатся эти загадочные, точно от несмазанных дверных петель, звуки. Сначала замираю, а после, взяв себя в руки, смело углубляюсь в чрево рощи. Ну не убьют же меня там, в конце-то-концов! Ведь не должны же в этом, опять повторюсь, пускай и неоднозначном, однако же санатории убивать постояльцев. (Кстати, может, там и грибы какие-нибудь попадутся, но только не духоморы! От духоморов, за которыми, будто гончая, с высунутым языком полдня носился по лесу, я когда-то за пару часов типа облетел весь Млечный Путь с привалами на десятке встречных-поперечных планет, пикниками и забавнейшими контактами разного рода с местными аборигенами, хотя на самом деле был в это время в отпуске на Борнео. Представляете?!)
  Итак, я раздвигаю руками и телом молодые березки с кустиками, прокладывая курс на скрип, и...
  И что же вижу перед собой?
  Господь-Абсолют!..
  Мгновенно охваченный воистину благостно-вдохновенным смятением, я застываю как балбес.
  Почему как балбес, спросите?
  Да потому, что, продолжая дивиться "трыкам" и "скрипам", потрясенно обзираю теперь их источник. И источник этот - к а ч е л и...
  Да-да, дорогие вниматели, вы не ошиблись, а я не описался. На маленькой милой опушке осиянной веселым утренним солнышком жизнерадостной березовой рощи какой-то добрый безумец соорудил когда-то качели. И вот теперь на этих стареньких, ржавых качелях...
  "Трык-трык"... "Скрип-скрип"... "Трык-трык"... "Скрип-скрип"...
  Точно завороженная сомнамбула направляюсь к качелям, и...
  (И!..)
  Корзинка для грибов выскользает из моих безвольно уроненных рук, но какие сейчас, ко всей возможной и невозможной нечисти этого "Чернолесья", грибы! Потому что... потому что...
  ...О н а...
  Она поворачивается ко мне, и я, спотыкаясь о пенёк, едва не шлепаюсь вослед за корзинкой в чуть влажные от искристых капелек росы травы, словно неловкий, делающий первые свои шажки по земле карапуз.
  ("Трык-трык"... "Скрип-скрип"...)
  Она совсем-совсем юная, почти подросток - лет двадцать восемь-двадцать девять, не больше. Ее лицо и без того подобно ангельскому, но даже и на таком особенно выделяются глаза. Огромные, синие-синие и будто прозрачно-лучистые... И впрямь - глаза зеркало души! Избито? Согласен. Однако как вам эдакое: "Душа концентрируется в глазах и не только видит посредством их, но также и видна в них"? А? Здорово? Жаль, не я сочинил, вычитал в психбольничной библиотеке. И... И - ах, ну какие же, повторюсь, у прекрасненькой незнакомки глаза, да наверняка и душа тоже! И как самозабвенно-увлеченно раскачивается она на этих облупленных, ржавых качелях, сперва энергично выбрасывая вперед, а потом трогательно поджимая под себя длинные загорелые ноги, и легкое зелёненькое платьице то пузырится, вбирая березово-озоновый эфир, то, схлопываясь, опадает в такт таким трогательно-энергичным выбрасываниям и поджиманьям.
  ("Трык-трык"... "Скрип-скрип"...)
  Она смотрит удивленно и недоверчиво, испуганно хлопая пушистыми ресницами. (И я её понимаю, сам в подобной ситуации хлопал бы.) Хрупкая девушка-тростинка качается себе на качелях, думая, что одна, и вдруг из кустов, аки леший или медведь, вываливается, спотыкаючись, не пойми кто, да еще с корзинкой...
  Я, друзья, отнюдь не идеализирую собственный внешний экстерьер, не хвастаюсь чересчур уж харизматичными лицевыми и иными параметрами организма. К тому же, с грустью признаюсь, когда-то, в начале летной карьеры, некая труднодоступная особа, которую еще до начала этой карьеры тщетно окучивал почти год, на первом и последнем свидании бессердечно пролаяла: "Пилот, я не люблю тебя! - И безжалостно добавила: - Отвали, дубина! Даже сделавшись космонавтом, ты всё равно остался чучелом гороховым, понял?!" Такое вот не больно приятное ностальгическое воспоминание о давнем девичьем лае и несостоявшейся ранней любви. И верите, периодичеќски комплексовал я из-за этой гадюки по поводу своей харизмы еще лет десять.
  Но ладно, дела прошлые, стародавние, замыленные. В то время как сейчас...
  Ах, что за чудо-чудное, диво-дивное нарисовалося предо мною сейчас! Я просто обалдел, потерял дар речи, и без того не будучи шибко уж языкастым оратором. Тем не менее, что-то забормотал, залопотал, загундосил, а она... она...
  Она вдруг страшно дружелюбно улыбается мне, и глаза ее точно становятся еще прозрачнее и лучистее. А еще она резко впивается каблучками туфелек в почву, останавливая и качели, и скрип.
  И - тишина... Мгновенье, другое, третье, а потом...
  - Ой, а я, кажется, догадываюсь, кто вы, - говорит прекрасная незнакомка, и голосок ее звенит, как журчанье кристально-хрустального ручейка. Уж не взыщите за избитую тысячекрат метафору, но я же, увы, по исконно-глубинной своей сути не профессиоќнальный служака муз, а простой, самый простой солдат-космонавт и на менее кратно избитые метафоры, к несчастью, не годен. Она же...
  Послушайте, какая она... разная-преразная! Сначала прелестница кажется недоверчивой и испуганной, но вот улыбнулась - и от толькоштошних недоверчивости и испуганности нет и следа. Словно два образа, две ипостаси - да-да, именно так, и вдобавок самыми-пресамыми наизаглавнейшими буквами: И П О С Т А С И! В отличие от тех чумовых ипоќстасек, коими населен этот чумовой санаторий.
  И оба ее образа - точно некая иллюзия, мираж, зыбкая сказка (или два миража, две иллюзии-сказки). Ведь с кем доводилось общаться в "Блэквуде" до сих пор? Пятью недомерками-гномами, почти близнецами, но представителями различных творческих и нетворческих профессий, добрейшим чертёнком Рудольфом и громадной голой бабищей-берегиней по пути в здравницу. Русалки в Аквариуме? Но на них я лишь смиренно пялился с немым восхищением. Ах да, еще дуэт, прости господи, ланист в телеге у моста. Согласитесь, персонажи, с коими запросто сам рехнешься. И вдруг...
  И вдруг - о н а... Будто существо из тоже вроде бы ирреального, призрачного мира, но ведь, однако же, - человек, да? И пускай мне возвышенно мнится, что она явилась сюда, на старые скрипучие качели под сенью берез, из некоего эфемерного, колдовского континуума, рациональным умом звездоходца я понимаю, что девушка-сказка вполне осязаема и реальна, несмотря на всю кажущуюся фантастичность ее в эту кудрявую рощу сошествия.
  - Как хорошо, что я вижу вас!.. - лепечу, словно дурак, и, снова дурацки же спотыкаясь, иду к качелям.
  Она молниеносно вскакивает (высокая, почти с меня):
  - И мне... Странно, но и мне хорошо, что вы здесь! А почему?! Обязательно спрошу у кормилицы!.. - И, верите? - огромные глаза ее радостно сияют. Да неужто из-за меня?! Господь-Абсолют! Т а к а я - и радостно сияет из-за меня?..
  Внезапно она говорит:
  - Но я никогда не видала вас. Из каких сфер вы материализовались?
  (Боже мой! - "материализовались"!.. "сфер"!..)
  Неопределенно тычу дрожащей рукой за собственную спину.
  - Так значит, вы правда пришли из Лимеса? - приподнимает тонкие бровки-стрелки она.
  Робко киваю:
  - Сейчас - да, хотя до того...
  Она делает быстрый шажок мне навстречу, и огромные глаза становятся еще огромнее:
  - Вы - из-за Стены?! Из настоящего, Большого Мира?..
  Смущенно, словно чувствуя некую вину, пожимаю плечами и бормочу:
  - Ну да...
  Всплеск белоснежных, как лебединые крылья, точеных локтей и предплечий:
  - Вы жили там, за Стеной?! Но зачем, зачем вы пришли сюда? Что-то здесь ищете?
  "Себя" - чуть не брякаю глубокомысленно я, что, в общем-то, было бы истинной правдой, но благоразумно не брякаю. А поскольку от ее сияющей красоты (и, кстати, вопросов тоже) у меня начинает заворачиваться ум за разум, то снова глуповато киваю, как болванчик:
  - Возможно... наверное... не знаю...
  Девушка всё ближе, ближе, и от треволнения мне уже трудно дышать, а она звонко смеется:
  - Не знаете?! Какой, право, необычный! Не знает, что ищет!
  (Да Господь-Абсолют, ведь не скажешь же этому чуду, что я только позапозавчера выписался из психбольницы!)
  И - совсем уж идиотски мычу:
  - Ну-у-у, не вполне...
  Красавица продолжает лучезарно улыбаться, и теперь так близко, что я ощущаю ее легкое дыхание, продолжая внимать трогательно-назидательному чириканью:
  - Если не знаешь, что именно ищешь, то сколько ни ищи, никогда - учтите! - никогда не найдешь! Вы понимаете?
  Да понимаю, понимаю; пускай космоголик, однако не полный же дебил, хотя и включился сейчас в эту странноватую, но такую сладостную словесную эквилибристику.
  Она говорит что-то еще. Не умолкая. А я... Я почти не слышу - просто смотрю. Смотрю на нее, вдыхаю ее, упиваюся ею...
  Ваш рассказчик, друзья, - Звёздный Волк, вы отлично об этом знаете. Но клянусь всеми облетанными на тот момент галактиками и созвездиями, не считая планет, я никогда, нигде и ни на кого не смотрел так, никого не вдыхал так и никем так не упивался, как ею!
  Почему? А наверное, потому, что своей молодостью, свежестью, красотой, да даже облупленными качелями, эта девушка точно ввела меня, изрядного циника и прагматика (а что вы хотели после дурдома с клистирами?) в свой собственный, хотя географически и совершенно земной, однако эмоционально и духовно абсолютно потусторонний, не имеющий ничего общего с сиюминутной пошлой действительностью, воздушный и невесомый, как кружащие вокруг ее прекрасной девичьей головки и столь же прекрасных девичьих плеч, грудей и остального феерических расцветок бабочки, божьи коровушки и шмельки, мир.
  - Очень хорошо, что вы здесь! - восклицает теперь она. - Ну где же, где вы были всё это время?
  (Гм, да вроде говорил уже, что "за Стеной"... Впрочем, похоже, вопрос риторический.)
  Грациозно, но доверчиво она берет меня под руку:
  - Идемте!
  - Куда? - чуть пугаюсь я. Однако пугаюсь совсем не от страха, а от нахлынувшего вдруг сладостќно-мучительного ощущения предвкушения какого-то внутреннего радостного (да-да, именно радостного!) краха меня прошлого и рождения, точнее даже - в о з р о ж д е н и я совсем нового и совсем другого, вконец офонаревшего от томленья и неги меня.
  Туманно - спросите?
  Согласен.
  Путано и невнятно?
  Еще бы.
  Однако как раз таким вот, настолько путаным, туманным и невнятным было в тот миг состоянье моих души и тела, что и сегодня, почти через сто лет после той встречи, я не в силах членораздельно сформулировать и передать вам всю глубину, широту и долготу обуревших, как я это называю, тогда мною чувств.
  И мы куда-то идем.
  И я в то трепетное мгновенье забываю обо всём на свете. Забываю о Космосе, своем недолеченном космоголизме, о том, где конкретно нахожусь, обо всех этих Гансах, Рудольфе и даже Мартине. Я не свожу с девушки полоумного от немого восторга взгляда, любуяся ею всею: тем, о чем уже докладывал, а еще девичьей покамест осиной талией и уже полудевичьими, а потому даже более притягательными, нежели осиная талия, похожими на нижнюю часть деки гитары типа "дредноут" бедрами.
  Да Господь же-Абсолют! Она - невероятна до моего неистового самоисступления! Она тревожит, будоражит и дико волнует меня. Я чувствую такие растерянность и отупение, каких не чувствовал отродясь в ходе влюбления во всех предыдущих моих девушек, женщин и даже матрон. Я точно, друзья, пребывал под гипнозом.
  И вдруг кудрявые березки и тени от них, прыгающие по зелёной траве, расступаются. Мы выходим на залитую ярким солнечным светом поляну, покрытую мелкими колокольчиками, крупной земляничкой и иваном-да-марьей. Ах, воистину, повторюсь: ежели и остались еще на бедной бабульке Земле последние райские местечки, то это они - пленительные дебри Южной Африки!
  И представляете, рядом с нею мне вдруг становится страшно жалко наступать на эти миленькие цветочки, хотя раньше такой флорофильской сентиментальностью отродясь не страдал. Даже подскакиваю порой, дабы оставить в живых какого-нибудь голубого василька. И ей мой экологический гуманизм явно нравится.
  - Вы правда любите цветы? - лучисто улыбается она.
  - А то! - тихонько скрипнув последними молочными зубами, еще лучистее улыбаюсь я.
  - И слышите их голоса?
  Всплескиваю руками и поскрипываю первыми зубами мудрости:
  - Да кто же не слышит! Особенно мне нравятся их песни.
  Она улыбается еще пуще:
  - Мне тоже!
  Однако, уже начиная попугиваться этого самим же затеянного разговора, я резко меняю тему:
  - А куда мы идем?
  - Ой, совсем рядом! На Смерть-гору.
  Видимо, лицо мое вытягивается до крайних отпущенных матерью-природой пределов, и девушка спешит успокоить:
  - Пожалуйста, не бойтесь. Это просто очень живописная невысокая горка. Всего восемьдесят два метра над уровнем Коцита. По преданью, когда-то в кустах на самой вершине той горы в одну ясную полнолунную ночь одновременно умерли двое страстќнопылких влюбленных: прекрасная девушка Светозара и хороший юноша Световид. Говорят, где-то там их и погребли, в смысле похоронили. Поняли?
  - Разумеется, понял, - храбро киваю я. - Вот только, у меня, увы, через полчаса обед. Не хотелось бы опаздывать, в Мусейоне, - стыдливо вру, - с этим строго.
  Она безо всякого препирательства мгновенно соглашается:
  - Конечно-конечно! Сроду не бывала в Мусейоне, но что порядки там суровые, наслышана.
  - Н-н-ну и?.. - Я бережно-бережно берусь за ее ладошки своими. - Надеюсь, мы скоро увидимся?
  - Обязательно! - Радость в огромных синих глазах не перестает искриться. - Обязательно увидимся! Еще как! Ой!.. - И вдруг к чему-то прислушивается: - Ой!.. Кажется, мне тоже пора!
  И в этот момент издалека доносится будто трубный рев охотничьего рога.
  - Ну да, меня зовут, - погрустнело вздыхает она и с природной грацией вскидывает невыразимо восхитительную, обрамленную словно пышным белокурым венком длинных кудрей головку: - Но как ваше имя, о нежданный Господин Никто?
  После краткой паузы (ведь я же всё-таки полусекретный Звёздный Волк, друзья, вы понимаете) сообщаю один из своих дежурных псевдонимов. Пока один, дальше - посмотрим. Сообщаю и тоже со вздохом вскидываю собственную, увы, далеко не столь восхитительную голову:
  - А ваше имя, пери?
  Она почему-то не сразу и смущенно шепчет:
  - Эс... Эсмеральда... - Внезапно тугая девичья грудь бурно вздымается, и она на миг крепко прислоняется ко мне, как будто на этот миг я перестаю быть для нее нежданным Господином Никто, но...
  Но увы. Уже в следующий миг Эсмеральда вместе со своей девичьей грудью стремительно отслоняется, вырывая тонкие ладошки из моих толстых:
  - Пожалуйста... Пожалуйста, не надо... До свидания... - И, как быстроногая лань от волка, молниеносно скрывается в чаще.
  - Д-д-до с-с-свидания... Но что?.. Что - "не наќдо"?.. - озадаченно бормочу я. - Что "не надо"-то, Эсмеральда?..
  А после, неистово истово благодаря за эту дивную встречу непредсказуемо таинственного владыку мира - его великолепие Случай, и совершенно обалдевший от внезапно свалившегося на меня столь неожиданно нового чувства, с немалым трудом нахожу обратную дорогу и весь, как размякшая от сладостных мыслей и томных предвкушений квашня, с пустой корзинкой возвращаюсь в Лимес.
  Действительно ведь скоро обед.
  
  А речка с водяницами и келпи, значит, называется Коцит? Дьявольски красивый гидроним, однако!
  Ладно, будем знать.
  Глаголь тринадцатая
  Остаток того дня я провел в Мусейоне и прилегающих живописных парках и скверах, густо усеянных разнокалиберными образчиками садово-парковой скульптуры. Вообще-то несколько странноватый, на мой не вполне, разумеется, просвещенный взор, подбор экспонатов. Пышнотелые, типа той же пинакотечной Андромеды, красотки и могучие классического облика мужики соседствовали здесь с не пойми чем - какими-то корявыми уродами из стали, железа, иных чёрных металлов, изваянными, похоже, с помощью газо-, электро- и лучевой сварки и лишь чуть подправленными кувалдой. Видать, такой ассортимент статуй - тоже свидетельство разных художественных вкусов разных главных врачей "Блэквуда". Ну да бог с ними, мне эти дела чисто по барабану.
  Из Лимеса больше не выходил: впечатлений и так нахватался по горло, а еще понимал, что ненаглядной Эсмеральды сегодня, увы, мне уже не видать, как своих ушей. Зато когда сидел после ужина на лавочке под раскидистым платаном, неожиданно появился Ганс - ведущий экскурсовод, которому я решился задать пару вопросов.
  Ну, первый - понимаете сами, друзья, пылкий боевой настрой молодого, горячего, влюбленного космонавта, - естественно, касался ее, обворожительной Эсмеральды. Кто такая, откуда, почему здесь, да и вообще.
  Однако, к моему удивлению, на предмет чудной утренней феи гном распространяться явно не возжелал. Скупо и сдержанно промычал, что видел девчушку несколько раз в Блэквудском лесу; кажется, на территории санатория работают ее родители, потому и, куда ж деваться, она тоже живет тут. Говорят, в "Чернолесье" в свое время и родилась, а роды принимал сам тогдашний главврач, очень опытный психиатр, которого, впрочем, вскоре уволили, но за что-то другое. Вот и вся не больно полезная информация.
  А я уже не впервые подумал: почему главные врачи этого "Блэквуда" не особо долгие здесь жильцы? Какая-то прямо расстрельная должность, невзирая на "двенадцатизвездочный" ранг вроде бы элитного заведения, хотя не исключено, и именно поэтому. Да, кстати: что сие поконкретнее означает - "двенадцать звезд", а?
  Тут Ганс ответил охотно. Пояснил:
  - А сие, сударь, означает, что в нашем славном санатории-профилактории мы блестяще поставили с голов на ноги и окончательно вправили мозги двенадцати особо ценным и важным для планеты Земля и всего Великого Содружества отпетым космоголикам. Вот за каждого такого клиента Мировой Совет и давал "Блэквуду" по "звезде". Должен заметить, уважаемый, что хоть человек вы еще и достаточно юный, но, по секрету, - потенциальная наша "тринадцатая звезда".
  Я потрясенно обомлел:
  - К их именам прибавите мое?!
  Гм, теперь, кажется, потрясенно обомлел экскурсовод:
  - Господь-Абсолют! В такие лета и уже такие сведения!
  - В психической больнице была очень хорошая библиотека, - смущенно порозовел я.
  - И всё равно - браво! - восторженно зааплодировал Ганс, однако аплодировал совсем недолго.
  - А рядовые пациенты в вашем санатории тоже отдыхают? - чуть разочарованно от этой недолготы спросил я.
  Гном кивнул:
  - Разумеется. И таковых за многие годы в "Блэквуде" поперебывало гораздо больше, но за рядовых, к сожалению, "звезд" не дают. Вы же моей оценке вашей персоны не удивляйтесь и не скромничайте. Глазок у дядюшки Ганса наметанный, дядюшка Ганс знает, что говорит. Правда-правда!
  Да я, друзья, особенно не скромничал, хотя внешне и не расцвел (не девица, чай, глупенькая), - просто сдержанно хмыкнул: мол, ну, приятно, приятно, коли за меня, действительно далеко еще не сверхзаќслуженного ветерана какого-нибудь труда либо общепризнанного межнационального супергероя, а покуда лишь простого (хотя замечу всё же - двухведомственного) майора, этому "Блэквуду", так сказать, "дадут по звезде".
  И - ах, да! - вопрос номер три. Насчет бани, или ванной, или уж, на крайний конец, - душа. Потому как сполоснуть физиономию под струей из клозетного рукомойника или Орфея - это, конечно, хорошо, но иной раз недостаточно. Тем более, в свете последних событий: моего фантастичного знакомства с хрупкой лесной фиалочкой Эсмеральдой. Возможно, настоящим кавалерам говорить вслух об этаком и дурнотонье, но всё ж согласитесь: негоже ухажеру бегать на романтические свидания к нежной прелестнице, ежели от него разит слишком уж крепким мужским амбре. Во всём, даже в сугубо натуральных природных афродизиаках, надо блюсти разумную меру.
  И вот этот, казалось бы, безобидный вопрос, сколь ни странно, сделался для ведущего экскурсовода очень неприятным. Выяснилось, что банный-то день в санатории есть, но конкретно в Мусейоне бани как таковой не было. И я неожиданно стал невольным свидетелем совершенно безобразнейшей сцены: в некий момент интеллигентного Ганса-экскурсовода сменил уже хорошо знакомый вам жлоб - Ганс-администратор, он же завхоз, и оба, по очереди, то мгновенно исчезая, то возвращаясь вновь, начали сперва более-меќнее корректно дискутировать, а потом - просто ругаться, собачась чуть не до драки. И, как ни удивительно, союзником моим в этом страшно эмоциональном диспуте оказался совсем не тот Ганс, на которого рассчитывал. Хотя зачин беседы был вроде бы конструктивным.
  - Нашему многоуважаемейшему сударю негде мыться, - мягко обозначил проблему ведущий экскурсовод.
  - А я ему што, - огрызнулся завхоз, - банщик?! Может, спинку прикажешь потереть?!
  - Спинку потру сам, - сдержанно сказал я. - Было бы только где и чем.
  А далее...
  Далее - понеслось!
  В гномьей карусельной круговерти экскурсовод предлагал администратору то один, то другой вариант моего омовения, которые последний сердито отвергал на корню. Всяко-разные экзотические "финские", "русские", "англосаксонские", "турецкие", "зулусские", "арауканские", "папуасские" и прочие бани были, оказывается, либо на ремонте, либо на дезинфекции, либо на карантине.
  - Тогда - термы! - вынырнув на миг из-под хозяйственного пресса завхоза, мужественно пропищал экскурсовод. Но пропищал на собственную голову вместе с ее соломенной шляпкой.
  - Термы-ы-ы?! - яростно взревел Ганс-завхоз, звеня буќбенчиками, как оглашенный. - Те-е-ер-мы?.. Я што, ему одному Колизей отпирать буду?! Да энти термы тока отмыли! Опять позахерит там всё!.. - И вдруг осекся, а злобный взгляд внезапно посветлел: - Погодь-ка-погодь-ка... А к в а р и у м... Точно, А к в а р и у м...
  - Ни в коем случае! - высоконравственно взвизгќнул, будто его режут, экскурсовод. - Только через мой трупик! Не допущу! Это противоестественно! Аномально-аморально! Да в конце-концов!.. - И заткнулся, потому что опять агрессивно задребезжали бубенцы:
  - Кабы мог, давно б тя прибил! Задолбал уже в доску этот грёбаный хронический дуализм! Учти, зараза: коль не уймешься, врежу себе по башке кирпичом и погляжу потом, как ты с сотрясением мозга экскурсии свои дурацкие проводить будешь! Я-то с кирпича и не чихну, а ты, собака начитанная, попляшешь!..
  Ну, всё, друзья, всё! Категорически не желаю передавать далее этот ужасный даже для моих, привыкших ко всякому солдатских ушей базар. Однако же повторюсь: при куда большей личной симпатии к Гансу-экскурсоводу благодетелем в данной непростой ситуации стал для меня отпетый быдло и хамлетина завхоз, ибо (ура!) верх одержал - он. (Хотя представляю, как обиделся экскурсовод. Ведь я, пускай и нечаянно, оказался не только виновником собственной санитарно-гигиенической победы, но и свидетелем его чувствительного морального поражения.)
  - Понял? - торжествующе ощерился маленький второй член нашего (конечно же, ситуационно-временного) дуумвирата. - Будешь мыться в Аквариуме. - И еще горделивее квакнул: - Я сказал!
  Разумеется, таким исходом банного поединка, даже невзирая на появление в моем отдыхе несравненной Эсмеральды, я оказался жутко доволен, однако же для приличия лицемерно вздохнул:
  - О-ох-х, но этот, как его, ну, третий Ганс? Из Пинакотеки? Не будет против?
  Раздухарившийся завхоз молниеносно сунул мне под нос сморщенный, похожий на грецкий орех-мутант коричневый кулачок с агрессивно оттопыренной дулей:
  - А вот ему! Пущай попробует! Все звезды на хрен пообрываю! У-ух-х-х, как же бараны образованные достали!.. - И вновь грозно загремел колокольчиками.
  Но постепенно, назлившись и насопевшись вволю, Ганс остыл и уже тише, хотя всё еще угрюмо проворчал:
  - Ладно, пошли.
  - Куда? В Аквариум? - обрадовался я.
  Гном фыркнул:
  - Ага, щас! Сперва на склад.
  И мы пошли на склад, где этот Ганс вынул из ящика полуразвалившегося трехногого стола толстенную засаленную амбарную книгу, важно нацепив на косой шнобель старенькие очки с единственной дужкой, накорябал в ней что-то огрызком карандаша, а потом, с неожиданно обезьяньей ловкостью сиганув на стремянку, вскарабкался по стеллажам и полкам под самый потолок.
  Я не на шутку испугался. Ежели сорвется, сломает шею, то, как мы, Звёздные Волки, это называем, - хана подкралась незаметно. Окочурится ж не только сам, а и вся интеллектуальная элита "Черноќлесья"! Вспомнил Гансов - егеря с сантехником: да и не интеллектуальная тоже. Кошмар, "знаешь-понимаешь"!
  Но опасения оказались напрасны. Проскакав, точно какая-нибудь мартышка, по полкам и стеллажам метров двадцать, завхоз вернулся на землю с банным инвентарем и вручил мне алюминиевую шайку, полотенце, мочалку и кусок убийственно пахнущего дегтярного мыла. Это хозяйство он отметил крестиками в амбарной книге, а я расписался аккурат супротив каждого креста.
  Помню, прекрасно помню, друзья, что клятвенно обещал не размениваться на мелочи и не опускаться впредь до детального описания всякой бытовой ерунды, однако же... Однако же купание в Аквариуме! Тем паче - д е б ю т н о е мое купание в Аквариуме...
  Словно на крыльях впорхнул я в без преувеличения святая святых Мусейона, в этот храм Ея Величества Красоты, и теперь не как робкий прохожий, а в качестве полноправного члена этого женского коллектива, пускай даже и совершенно ко мне равнодушного.
  Только не подумайте, ради бога, что в новом статусе я повел себя бестактно. Ни в коем разе! Во-первых, потому, что рассекающим изумрудно-голубые воды бассейна прелестницам было на меня по-прежнему глубоко наплевать. Во-вторых, потому, что я же хоть и мужчина, но все ж таки истинно благородный рыцарь. Ну а в-третьих: сразу заметил ведь, что из-под крышки ящика с песком у пожарного щита в противоположном углу Аквариума уже бдительно торчат бубенчики, коли верить пинакотекарю, жутко ревнивого завхоза. Заметил, однако не подал виду.
  Итак, я, внутренне ликуя, но внешне степенно, вошел, постепенно разделся, а после чинно притулился на приступочке бассейна и начал скромно мылиться и тереться мочалкой. Минут десять скромно мылился и терся, потом осторожно нырнул и еще минут двадцать плавал, аки какой-нибудь Левиафан, по поверхности и уходил иногда в глубину, стараясь не натыкаться на погруженных в собственные проблемы будущих рожениц. Порой, правда, всё ж таки натыкался - стеснялся, смущался, пуская пузыри, извинялся, но девицам действительно было до лампочки: они просто индифферентно огибали меня, точно обычную речную корягу. А еще... А еще, господа, признаюсь с величайшим стыдом, что за те полчаса даже ни разу не вспомнил о бедняжке Эсмеральде, которой, уверен, было сейчас далеко не так хорошо, как гадкому мне.
  Счастье не вечно, и по свистку гнома я вылез из бассейна. Тотчас же, мгновенно телепортировавшись от ящика с песком и слегка прищемив по пути тяжелой крышкой ящика свои бубенчики, конспиратор-ревнивец Ганс выдал мне довольно свежее нижнее белье, проштампованное чернильной печатью с экслибрисом прачечной санатория, и, дождавшись, пока оденусь, махом выставил из Аквариума.
  (Сообщу в скобках, что в дальнейшем пару раз купанье бывало малость скомкано: совершенно некстати с веселым зычным криком "Эй, залётные!" в Аквариуме появлялся весь заросший тиной и мхом старенький водяной-гинеколог, и тогда скотина завхоз выгонял меня до законного свистка.)
  Ну, простите, простите бедного пенсионера за такие воспоминания, но каким же удачным оказался тот день, Рудольф меня даже сейчас, спустя столько лет, побери!
  Засыпая, немножко полюбовался медленно угасающими мозгами на калейдоскоп приятных зыбких видений: Эсмеральда... качели... Аквариум...
  
  Да-да, друзья, день действительно удался!
  Глаголь четырнадцатая
  И - пошли, побежали, поскакали вперед, только вперед удивительные и увлекательные санаторские будни. Конечно же, самым главным в них было теперь то, что почти каждый день встречался с милой моей Эсмеральдой.
  ...Я смотрю на нее и, как истинный кавалер, блуждающий по сладостным лабиринтам любви, не могу наглядеться. Слушаю и не могу наслушаться. Она восторженно-невинно рассказывает, как играет в салки с белочками и прятки с кротами. Как бесстрашно потчует с рук недоверчивых водяниц и даже когда-то кормила самого Единорога, представляете!
  А еще Эсмеральда до безумия любит цветы и потому всегда страстно рвет их, а потом с неменьшею страстью, но вдумчиво-вдумчиво формирует букетики. Цветочки, в общем-то, простенькие - лесные, луговые, полевые, приболотные, однако, наверное, именно в этом и заключается главная прелесть сего таинства как акта либо процесса. Ведь согласитесь, слепить букет или даже композицию из пошлых окультуренных жеманниц типа розы, разных там орхидей, гладиолусов, георгинов и проч. сможет любой дурак либо дура. Ободрал либо ободрала клумбу - и лепи, всего-то делов. (Слушайте, "дура" это ни в коем случае не про Эсмеральду. Это просто абстрактный женско-половой образ, как "дурак" - абстрактный же половой образ мужчины.)
  И, между прочим, она - заядлая книгочейка. На многие свидания приходила с одной и той же затрепанной чуть не до дырочек книжицей не известќного мне старинного автора. Мы садились на качели (уже не скрипучие, ибо я выпросил у Ганса-сантехника пузырек негрольного масла и смазал ржавые качельные места)... Так вот: мы рядком усаживались на качели, и Эсмеральда с изумительным выражением зачитывала мне художественные фрагменты из бытия древних людей-анимистов, которые, видимо, верили тогда в загробную жизнь, потому что всю книжку занимались куплей-продажей древних же мертвых человеческих душ. Воистину тот писатель-фантаст был гениальным провидцем, коли сумел предугадать то, что наша цивилизация освоила лишь недавно, - овеществление и монетизацию покойных людских душ со всеми их астральными, ментальными и прочими компонентами. Браво! Браво!! Брависсимо!!!
  Правда, однажды, увы, убаюканный чудным журчащим голоском Эсмеральды, я, дубина, взял да прямо во время читки и задремал. Ладно бы посопел тихонько в своем уголке качелей - так нет же: с громогласным всхрапом зевнул во всю пасть. Прелестница моя страшно обиделась, чуть не заплакала. Я, конечно, вымолил в итоге прощение, но книгу на свидания она больше не брала. Наверняка сочла, что высшие материи для такого солдафонского пенька, как ваш рассказчик, просто-напросто недоступственны. Да и ладно. Я и без того начитался по самое некуда в больничной библиотеке.
  Однако стрясся во время наших с Эсмеральдою дивных прогулок и казус куда более серьезный. На то рандеву я явился с сачком для ловли бабочек, добыл который верный дружище Рудольф, и сразу же, алча показать владычице моего сердца молодецкую удаль ее галантного кавалера, бросился их ловить. Увидев на цветке болиголова крупную особь с ярко-изумрудными крылышками, молниеносно накрыл эту особь точным ударом сачка и...
  И услышал вдруг к вящему своему изумлению пронзительный взвизг Эсмеральды:
  - Не-е-ет!..
  Застыл, как бревно, в полнейшем недоуменном смятении - что "нет"? почему "нет"? А дело...
  А дело-то было в том, что своим точным ударом сачка я накрыл вовсе не крупную особь бабочки, а маленькую-маленькую особь смарагдовой полевой фэйќри, которая, как назло, оказалась близкой подружкой Эсмеральды и жутко сварливой и вредной бабёнкой в придачу. Эта самая смарагдовая фэйри, видите ли, изволили завтракать пыльцой и нектаром болиголова, когда я так снайперски засадил ее в свой сачок.
  Мы с моей причитавшей во весь голос разлюбезницей: "О Клементина!.. Бедненькая Клементина!.." достали насмерть перепуганную фэйри из сачка, а та вместо благодарности принялась пискляво и очень грязно ругаться в мой адрес - не хуже последнего грузчика или даже начальника какого-нибудь провинциального космопорта. Эсмеральда, расправляя скандалистке малость помятые изумрудно-прозрачные крылышки, долго перед ней извинялась, я тоже для приличия пробормотал с десяток хороших слов, однако улетела эта грубиянка всё равно злющая, как сколопендра, да еще пожелав мне, "косорукому", на прощанье такого, чего, будучи порядочным человеком, приводить здесь не буду. Вот! Вот вам и фэйри! Вот вам воспетый в веках и тысячелетиях прекрасный, романтичный поэтический образ! Нет, разумеется, не снимаю с себя толику вины за столь досадное недоразумение - но всё равно. Сволочь эта смарагдовая Клементина! Самая настоящая смарагдовая сволочь!
  И знаете, во что сей казус вылился? До сих пор вздрагиваю, как вспомню. Ну, понятно, опростохвостился, с кем не бывает, но чтобы так...
  Как - спросите?
  А вот как!
  Едва эта маленькая тварь Клементина, заваливаясь на виражах, улетела, Эсмеральда резко повернулась ко мне и сердито уставилась своими иссиня-синими глазами, которые яростно метали теперь в мои карие точно зловеще-лиловые молнии. И ладно бы только молнии.
  Внезапно она красиво вытянула обворожительную тонкую ручку, увенчанную грациозным указательным пальчиком, в направлении "Блэквуда" и тихо, но грозно произнесла:
  - Подите прочь!
  Маленькие ноздри ее во время этого произнесения бурно раздувались, словно паруса фрегантины в шторм, девичья грудь вздымалась из-под сарафана еще бурнее, чем раздувались ноздри, и вся она целиком являла сейчас собой живое воплощение женского олицетворения гнева.
  Однако же я с надеждой подумал, что ослышался.
  Ан нет. Не ослышался.
  - Подите прочь! - повторила моя невозможная профилакторная любовь, и тогда...
  И тогда, еле сдерживая рвущиеся из самой глубины души трагические эмоции и втянув голову в плечи, я тоже резко, как солдат (а я ведь солдат, вы помните), согласно Уставу, перевернулся на сто восемьдесят градусов через левое плечо и, чеканя шаг, поплелся в указанном Эсмеральдою направлении.
  Как вдруг...
  Как вдруг услыхал:
  - Однако учтите: если сейчас уйдете, можете больше не возвращаться!
  Гм... Комментировать или не стоит?
  Полагаю, не стоит. Разве что вспомнить тысячный раз избитое - "О женщины, вам имя!.." А вместо точек подставляйте сами чего хотите. Разумеется, в конечном итоге я никуда не ушел, хотя благодаря микроскопической гадине Клементине конкретно то свидание оказалось безнадежно испорчено.
  Но как нет дыма без огня, так и добра без худа. Отныне в процессе взаимоотношений с Эсмеральдой я сделался ужасно осторожным и осмотрительным. Тактичен-то и раньше был до великолепия (сам себе от этого великолепия казался порой омерзительным). Не то что фривольностей, а и обычных дежурных вольностей не допускал. Ну, так, чуть-чуть пожамкать ладошку либо тискануть локоток - вот и весь покашний репертуар. Правда, разок исхитрился: притворился, что поскользнулся на крупном свежем, еще дымящемся и парующем конском яблоке - типа почти упал, - и одновременно хитроумно-завуалированно чмокнул красавицу в загорелое плечико (о розово-персиковых губках, тем паче памятуя о родителях - служащих санатория, не смел покамест и мечтать). Она же, умница-разумница, то ли не заметила, то ли заметила, но сделала вид, что не заметила, чем еще более меня, и так уже втрескавшегося по самые уши, умилила, раскочегарила и покорила.
  Слушайте, коли упомянул о конских яблоках, поќведаю, пожалуй, и про другой совместный с Эсмеральдою эпизод.
  Мы вдохновенно гуляли по зелёному лугу близ кромки Блэквудского леса, когда над головою вдруг раздались веселые, задорные вопли и гиканья. Естественно, молниеносно, как подлинно матерый офицер, я уставился в небо и... едва, дорогие читатели, в полном смысле фигуры речи не навернулся с катушек.
  Почему?
  Да потому, что прямо над нами, метрах в двадцати, величественно парила стайка красивых белоснежных коней с огромными крыльями, в седлах которых, дурачась, кривляясь и шутливо дрыгая ногами, сидела самая настоящая молодежь - юноши и девушки, и вот они-то как раз сейчас смеялись, над чем-то потешались и что-то радостно кричали нам с высоты.
  - О-ёй!.. - Вспомнив именно в тот момент про конские яблоки, я испуганно схватил Эсмеральду за руку и стремглав потащил в кусты. С самой, естественно, благороднейшей целью - спасая от возможной ковровой бомбардировки. По-моему, она еще даже не успела ничего сообразить из-за такой моей стремглавости, но тут...
  Но тут, как обычно будто из ниоткуда, явился Ганс - главный егерь и решительно помешал мне тащить Эсмеральду в кусты дальше совершенно споќкойными словами:
  - Остыньте, сударь. Остыньте и не бойтесь. Я смекнул, из-за чего вы задергались. Угомонитесь. Крылатые Пегасы не гадят, к тому ж они уже пролетели. Так что возвращайтеся на лужок и гуляйте себе на здоровье.
  - Но что?! Что это было, Ганс? - пробормотал я потрясенно, хотя, замечу в который раз, навидался в этом странном профилактории уже всякого. Ан получается, еще нет.
  Выведя нас из кустов, егерь отряхнул от колючек штанишки и повторил:
  - Не бойтесь. Крылатые Пегасы не гадят.
  - Но я же недавно едва не вляпался, Ганс! - забывшись на миг, что вообще-то рядом тоже отряхивается от колючек чудный цветочек моего сердца, простодушно пожаловался я.
  Ганс повел плечом:
  - Знать, то либо ланистов мерин, либо лошадя амазонок. Чи, может, кентавры.
  - Господь-Абсолют!.. Амазонки?! Кентавры?! - схватился я за голову. - Здесь и такие имеются?
  Егерь гордо надулся:
  - А как же! В "Блэквуде", сударь, обслуживание клиентов на высочайшем уровне. Про двенадцать звезд-то, поди, слыхали? А столько кому попадя не дадут!
  Я тревожно огляделся по сторонам:
  - А ваши кентавры злые?
  Ганс добродушно отмахнулся:
  - Да ну! Хотя на глаза им, наверно, лучше не попадаться. Не злые они, сударь, не злые, просто маленько горячие, вспыльчивые. Но то больше для форсу: ведь понимают же, в конце-то концов, что ежели чего - можно махом без санаторного довольствия остаться. На клевере с лопухами скоро копыта отбросишь, потому как еще и мясные продукты требуются, а охотиться не любят, разленились в корень и больно уж казенную свининку жалуют. Однако ж бывает, и расколобродятся, тогда усмирять их самую грозную бой-бабу из Мусейона зовем, Афину, кентавры ее страсть боятся.
  - Которая со щитом и жуткой отрубленной головой? - оживился я. - Вроде видал такую в Пинакотеке.
  - Знамо, видали, коль там квартируете, - кивнул егерь. - Вот голову-то они и боятся. Говорят, от взгляда этого чудища каменеют. Да Афина и без головы вожака их Эвритиона, когда тот на Хеллоуин расчепушился, козьей шкурой своей так отделала - мама не горюй! Черепушкой с рогами - прям по морде! От Афины, сударь, даже онокентавры шарахаются, а эти еще похлеще обычных будут.
  - Онокентавры?! - насторожился я. - Отродясь не слыхал.
  Гном кивнул:
  - Потому что твари страшно редкие. И по поголовью, и по норову. Ну, они типа обычных кентавров, только туловища с хвостами не конские, а ослиные.
  - Ничего себе! - обалдел я.
  - Ага, - подкрепил мое обалдение Ганс. - А вдобавок и мозги, как у ослов. Тупые, упрямые дураки! Одно слово - ослы. Или ишаки. - Со вздохом добавил: - Онокентавров даже амазонки стороной обходят.
  - Ах да, еще амазонки! - встрепенулся я. - Про них-то расскажете?
  Недавняя добродушность совсем улетучилась с обветренной егеревой физиономии, сменившись озабоченностью.
  - С этими, сударь, ни по какой нужде связываться не советую. Да и какая у вас теперь, - тактично стрельнул проницательным глазком на Эсмеральду, - в чокнутых тётках может поиметься нужда? И знаете... - Помолчал. - Знаете, мне по долгу службы положено, извиняюсь, за вами приглядывать, коль что худое - оберегать. Но ежели, не дай Абсолют, конешно, вы с Антиопиными шалашовками сцепитесь, уж не взыщите, я - пас. Тут дело, понимаете, вот какое. И тонкое, и склизкое.
  У девок этих раньше было одно племя, а теперь оно развалилося на два клана. Промеж собой не дружат, хоть пока и не воюют. В первом всем заправляет Пентесилея, девица нормальная, даже симпатичная. У ней, сударь, история дюже необычная. Пентесилея - не местная, приехала когда-то к нам пациенткой, и, представляете, до того ей житье-бытье амазоночье понравилось, что после конца лечения, нет чтоб домой возвращаться, - сбежала к ним, прошла инициацию и записалася в племя, которое вскорости, не поверите, и расколола. Да ить понятно: умная, образованная, явилась из-за Стены, потому молодняк за ней и поперся. Пентесилею эту не бойтесь, мы с ней почти дружим. А вот вторая вождиха на меня огромадный зуб точит.
  - За что? - удивился я.
  Гном нехотя проворчал:
  - Антиопой, говорю ж, ее кличут. Ну а я, вишь ты, неудачненько как-то выразился: сдуру обозвал Антиопой-Гну. С той поры и серчает; ежели поймает, точно башку отшибет либо из лука продырявит. А стрелы эти курвы, уважаемый, пуляют метко до невозможности: кабы не главврачовый запрет вплоть до смертной казни, давно б уж Пегасов летучих и прочий живой санаторный инвентарь перестреляли. К тому же скачут на кобылах своих, сучки, быстро-быстро, их только с воздуха, ежели чего, достать получится. Так-то.
  - А откуда у амазонок лошади, Ганс? - спросил я.
  - Отбракованные пегасы, - пояснил егерь. - Которые совсем без крыльев или с цыплячьими отростками родились и для других нужд, окромя езды да тягла, не пригодны. - Он вдруг хлопнул себя по лбу: - Ох, сударь, забыл предупредить! За первым Полым холмом - старая Нагорная дубрава, в которой десятка три нимф обретаются. Вот те тамошние и взрослые нимфы, и сопливые нимфетки во всей Ойкумене самые бедовые. А недавно, как назло, еще и главные их заводилы промеж себя передралися. Обеих Розами зовут; одна - коротышка, но страсть борзая, другая - дубина стоеросовая и кулачище с мою голову. У каждой, не стой амазонок, своя кодла, так что теперь в Нагорной дубраве просто самая настоящая, как сказал Ганс-экскурсовод, гражданская война Малой и Дебелой Роз кипит. Заклинаю, сударь: туды не суйтесь, из Нагорной дубравы даже фавны с сатирами и кабанами сбежали.
  (Замечу, друзья, мимолетом, что всё время этого нашего с Гансом весьма познавательного для меня диалога Эсмеральда деликатно собирала в сторонке цветы, а потом, трогательно усевшись на пенёк, принялась плести очень милый веночек.)
  - Ладно-ладно, спасибо за заботу, Ганс, - поморщился я и решил сменить тему. - А что за молодежь сидела на крылатых Пегасах, и куда эти ребята полетели?
  Главный егерь снова дернул весьма мускулистым, в отличие от его интеллигентных мусейонных коллег, предплечьем:
  - Мне, уважаемый, ведомо только, что салажня та - ланистовы подопечные. В нынешнем сезоне уж четвертый поток. Квартируют у Пегасьих катухов, в палатках, недалече от Рапсодьих выселок, там же и кормятся. А щас небось погнали своих Пегасов в ночное на Лошадиное озеро. Поди, опять ночка аховая будет - следить, кабы чего не натворили. Но подробней вам, коль интересно, другие Гансы расскажут... - И вдруг тревожно подпрыгнул: - Ой! О-ёй! Прощевайте, судари и сударыни! Полундра! У меня, кажись, за третьим Полым холмом опять пьяная дриада в баобабьем дупле застряла!..
  И - отбив кожаным берцем искрометную чечетку, мгновенно провалился под одуванчики, а мы с нежно водрузившей на мое высокое чело Эсмеральдою только что сплетенный веночек пошли гулять себе дальше. (Веночек, правда, оказался великоват: сразу сполз на уши и глаза, но я не роптал, ибо глядел теперь и на предмет своего обожания, и на весь мир через цветы. Е ё ц в е т ы. Понимаете?)
  ...Вот замечу, к слову, что не впервой уже мы с моею сильфидой на лесника натыкались, и я опять обратил внимание на некое взаимное их отчуждение, какую-то натянутость, легонький, но явно просматривающийся (как, кстати, и в словах экскурсовода) холодок. Нет-нет, не негатив, не неприязнь, а просто сдержанный межличностный официоз, что ли, хотя сразу было понятно, что знакомы эти двое давным-давно. Почему такой официоз - загадка, но, ей-ей, совершенно для меня не важная.
  А важным для меня было лишь то, что я почти всё светлое время суток проводил с Эсмеральдой.
  
  Урра-а-а!!!
  Глаголь пятнадцатая
  Признаюсь, друзья: в первые дни нашего сладостно-романтического консенсуса я опасался, что Эсмеральда опять потащит меня на ту самую Смерть-гору. Опасался - не в смысле прям боялся, но вот как-то не хотелось: ни названье горы, ни связанная с нею трагическая история чего-то, извиняюсь, не вставляли. И, хвала Демиургу, в последующие славные деньки ни о Смерть-горе, ни о несчастных Светозаре со Световидом душенька моя больше не заикалась, а потому гуляли мы очень и очень хорошо. Забыл сообщить: Эсмеральда почти сразу подарила мне маленький серебряный свисточек, который при дутье исторгал из себя забавные птичьи трели, и, приходя на дежурное место свиданий, я начинал радостно в него дуть, после чего вскорости не менее радостно прибегала и моя лесная принцесса.
  Раз она прибежала со своей собачкой - ни по габаритам, ни по стати не чета огромному шарпею, которого из-за Эвридики так не любил Ганс-экскурсовод. Слушайте! - крохотная колченогая вислоухая тварь со звучной кличкой Верцингеторикс, а в придачу сварливым гонором и моментально возникшей ярко выраженной ко мне антипатией. Наверное, из-за ревности к очаровательной хозяйке.
  Но ваш, друзья, рассказчик тоже не лыком шит: когда этот курносый рахит, злобно урча, едва не тяпнул меня за палец, я терпеливо продолжил внешне любезно улыбаться, даже якобы попытался ласково его погладить, однако внутренне сразу окрестил соперника за место в Эсмеральдином сердечке Шавкой-Ушанкой. И едва лишь сладенькая повелительница наших с ним чувств на минутку отлучилась попудрить в зарослях спелого малинника носик, якобы нечаянно отдавил этому ублюдку единым махом сразу обе задние кривые лапы.
  Верцингеторикс заорал, как подстреленный, я тоже заохал, запричитал, что вот, мол, такой-сякой, неловкий, недоглядел, а бедненький пёсик прищемил лапки в трещинке пня. Прибежавшая на наши вопли Эсмеральда расплакалась за компанию и ну давай утешать звереныша. В общем, свидание то, как и в казусе с фэйри Клементиной, оказалось скомкано, но зато с вредным Верцингеториксом наши стёжки-дорожки больше уже не пересекались. Кстати, я чуть-чуть трепетнул - а вдруг недоносок пожалуется владелице, кто его умышленно искалечил, но нет, никаких претензий на сей счет Эсмеральда следующим утром не предъявила. Значит, эта местная собака, в отличие от залетного Мартина, не была говорящей.
  А вот упомянутый всуе Мартин то пропадал надолго, а то порой здорово, выражаясь фигурально, путался под ногами. Однажды увязался за нами с самого утра, прилип, как спелый репей. Я и рожи ему грозные корчил, и по всякому доброму намекал. "Лети-ка, - шиплю, - несообразительная, бестактная птица, куда-нибудь покушай". А он: "Я уже накушался". "Тогда, - шиплю, - лети куда-нибудь покакай". А он, негодяй: "Спасибо, я уже и накакался". Еле отцепился. Но в общем и целом всё у нас с Эсмеральдой складывалось очень-очень хорошо. Да что там хорошо - просто замечательно!
  Вдобавок и Мусейонные мои будни потихонечку вошли в довольно доброкачественное русло - плавно, размеренно потекли себе, как прозрачные, смирные воды Коцита, в каждое следующее новое завтра.
  Я периодически (хотя порой и против желания) общался с разными Гансами. Допустим, с главным егерем гулял по природе, любуясь блэквудскими красотами, и, увидев однажды пропылившую недалеко от линии горизонта телегу с ланистами, спросил, что означают изображенные на ее борту петух и ястреб.
  - Какой ястреб?! - удивился егерь. - То не ястќреб, а обычная кукушка. Ну да, похожа на ястреба, однако же всё равно кукушка.
  - Но для чего их нарисовали?
  - Кто знает, - пожал плечами егерь. - Может, это, как его... твари тотемные, типа предков? У нас в Ойкумене тотемами многие балуются.
  - Ну, может, - пожал плечами и я.
  - А может, такую двуколку в конюшне им выдали, - сделал новое предположение Ганс. - Там когда-то маляры стены красили и заодно колесницы с телегами для детских праздников сказочными персонажами размулевали: есть шарабаны с Зайчиком и Лисицей, Львёнком и Черепахой, Слоном и Моськой, козлятами, мартышками, крысами разными, даже кроќкодилами.
  - Может, и так, - снова пожал я плечами, поскольку других версий, да и особого интереса к данной теме, признаюсь, не имел.
  Кстати, в ту встречу с лесником еще подивился, почему за время пребывания в "Чернолесье" не видел на небе настоящих, дождевых туч, ну и дождей соответственно не было.
  - С такими вопросами к Гансу-метеорологу обращаться надо, - был ответ. - Только он гном засекреченный, из бункера по управлению погодой почти не вылазит, сами годами не видим. - Понизил голос: - Дождь на моей памяти, сударь, единственный раз случился и аккурат совпал с дюже нехорошим ЧП. Каким, не скажу, но - ох, нехорошим! Вот с той поры промеж нас, Гансов, и родилась примета: дождь, уважаемый, - к беде...
  А с архивариусом-пинакотекарем мы порой рассуждали о живописи, ваянии и зодчестве, разных видах и формах изящной и не вполне словесности. С ведущим экскурсоводом - о вещах менее абстрактных, иногда даже, напомню, достаточно вольнодумных, скользких и не совсем пиететных в отношении блэкќвудского начальства.
  Но однажды он своими речами здорово удивил: и в гуманитарственных вопросах оказался докой не хуже мусейонного тезки, только в силу критичного склада ума, в отличие от дипломатично-крученого хитреца Ганса-библиотекаря, демонстративно не жаловал окопавшихся на санаторных угодьях подмастерьев культуры вообще и логофилии в частности. И вольнонаемных, и местных. Обзывал их халтурщиками, шабашниками, пройдохами, другими совсем уж неприличными словами. В общем, был гораздо раскованнее, независимее, смелее в суждениях и оценках, нежели его сослуживец-близнец в балахоне со звездочками.
  И между прочим, знаете, что этот Ганс как-то сказал?
  Он сказал:
  - Есть, сударь, некая очень старинная, но очень красивая и архиколоритная легенда одного из ваших древнейших северных земных племен. Ихнему верховному богу по имени Один, видите ли, срочно потребовалось переместиться в какое-то далекое-далекое место. И он, ради удобства и скорости, взял да превратился в гигантского орла. А для поддержания сил и просто чтобы в дороге поплотнее покушать, Один своровал где-то очень питательный волшебный мёд, оказавшийся, как на грех, в придачу еще и магическим Мёдом поэзии. Пока бог летел с горшочком в лапах, естественно, время от времени подкреплялся, роняя порой медовые капли на землю, ну и, понятное дело, обратные подкреплению организменные процессы тоќже происходили в достатке. И вот, согласно легенде, якобы с давних-давних пор хорошие поэты получают в качестве вдохновения тот самый чудесный мёд, а плохие - субстанцию, в кою Один в полете переварил его.
  - Вы на кого-то сейчас намекаете, - осторожно предположил я.
  Ганс повертел худосочной шейкой:
  - Считайте, как хотите. Может, это у меня внезапно буйное воображение разыгралось и я просто фантазирую.
  - А коли не намекаете, а просто фантазируете... Нет, но послушайте: каким же, любопытно, манером, пускай даже чисто теоретически, оказался в былые времена еще и над вашими африканскими краями этот самый северный Один?
  - Ну, не знаю, - хмыкнул ведущий экскурсовод. - А вдруг транзитом, по пути, допустим, в Антарктиду. Один являлся богом холодных земель, а в Антарктиде когда-то, говорят, не цапли с аистами и скворцами гнездились да птенцов высиживали, а всё во льдах было и жуткие морозы.
  - М-м-м... - протянул я. - Говорят... И неужто экскурсантам эту сказочку рассказываете?
  - Не всем, не всем, - покрутил своей соломенной шляпкой гном. - Исключительно вменяемым. - Помолчал и глубоко вздохнул: - Я иногда и другую историю на данную тему рассказываю, но... но это уж совсем избранным. Почему, спросите, избранным?
  - Спрошу, - кивнул я. - И почему же?
  Ганс вздохнул еще глубже:
  - Да потому, сударь, что в истории той мой в остальном весьма славный и почтенный народ выступает в, мягко говоря, не очень выгодном свете. Так рассказать?
  - Ну, коль считаете достойным... Но вообще-то, боюсь, я далеко не мудрец.
  - Вы еще молоды, - возразил гном. - Авось наверстаете. И скромность делает вам честь. Мудрость у любого существа появляется не сразу, зато, юноша, сразу видно, у кого она, увы, так никогда в жизни и не появится.
  (Не скрою, был польщен. Мудрецом, даже потенциальным, меня не называл еще никто.)
  - Ладно! - решительно тряхнул головкой в шляпќќке экскурсовод. - Ладно, слушайте! Итак...
  Итак, легенда гласит, что давным-давно, в незапамятные-незапамятные времена, в Начале Начал, именно гномы получили волшебную жидкость под названьем Медовый Напиток Поэзии. Напиток, которому хорошие смертные поэты обязаны с тех пор своим вдохновением и за приготовление которого народ гномов заслужил вечную их благодарность и славу. Поняли?
  - Понял, - снова кивнул я. - А где же тут не очень выгодный свет?
  Ганс помрачнел:
  - Эх-х-х, сударь-сударь... Увы, беда в том, что подробности и детали этого деяния, ежели верить преданию, в наши дни вполне можно квалифицировать в качестве тяжкого, ужасно отвратительного уголовного преступления.
  Как это было? А вот как. Мудрейшие из мудрейших гномов сотню лет составляли рецепт чудо-напитка: определяли нужные субстанции, субстраты и суспензии. А когда определили, выяснилось, что нужен еще один, самый важный ингредиент...
  И тогда хитрые гномы пригласили Квасира, главного советника богов, разделить с ними трапезу в чертогах подземного царства. После обильных мясных блюд и многих кружек эля двое хозяев сказали гостю, что хотели бы посоветоваться кое о чем наедине. Втроем они вышли в соседнюю комнату, и не успел Квасир даже опомниться, сударь, как гномы вытащили острые кинжалы и принялись наносить ему удары.
  Бедный советник богов заметался по всему подземелью, а гномы, отбросив кинжалы, подставили под его кровоточащие раны чайники, бегая за изрезанным Квасиром по лабиринтам пещер. Для чего они совершили столь жуткий поступок? А ответ в том, что им потребовалась кровь Квасира, ибо была она пропитана величайшею мудростию.
  Убийцы вернулись к остальным гномам, гордо подняв сосуды с кровью несчастного бога над головой. Их друзья обрадовались, развеселились и принялись смешивать с запекшейся кровью Квасира приготовленные ранее ингредиенты, добавив в конце мёд. Напиток разлили по трем сосудам, плотно закупорили, и со временем он обрел крепость, дававшую такое вдохновение, что кто бы его ни выпил, тотчас овладевал высоким поэтическим даром.
  Но гномы, сударь, не получили никаких дивидендов от этого грязного предприятия. От них дивный экстракт попал к сосульчатым великанам, а далее неисповедимыми путями - к богам. У последних он и остался навечно, и только боги решают с тех пор, кого оделять Медовым Напитком Поэзии, осчастливливая смертных скальдов и бардов, а кого нет. Вот так, получается, гнусное преступление обеспечило будущие поколения благословенным даром Поэзии. Увы, если легенда сия правдива, то позор, конечно же, величайший позор на славные в остальном головы моих предков - всех этих гоблинов, лепрехунов, троллей и наккеров, кланы эрдлаут, стиллфолк, бергфолк, хульдрефолк и многих-многих других, - но надеюсь, сударь, что хотя бы в моем скромном лице вы их простите!
  Я самонадеянно-польщенно встрепенулся:
  - Да ладно, ладно, разумеется, прощу! - И добавил: - Признаюсь, первая легенда, про какающего орла Одина, мне понравилась больше. Вторая уж слишком мрачная и жестокая.
  Но давайте-ка вернемся в день сегодняшний, и проясните, пожалуйста, следующее: намедни по мосту через Коцит телега с двумя вашими ланистами проезжала. Ганс-егерь подорожную им отмечал, шлагбаум поднимал и типа стихи от женщины в телеге терпеливо выслушивал. Что это за экспонаты?
  Экскурсовод усмехнулся:
  - Ну, сами ж сказали - ланисты. Вы ведь в курсе, что в рамках культурно-просветительско-развлекательной программы в "Блэквуде" работают литературоводы-спецконсультанты? Которых видели, клиќчут Понтоппиданус Фантазиус и Кандида Кураже. До них здесь другие ланисты практиковали - трио посредников с гениальностью под кодовым лейблом "Прокси-профи". Но, не признанные в своей гениальности, разругались с администрацией и, обвалявшись в экзальтации, демонстративно эвакуировались на Меркурий. В итоге в верхах ставка была сделана на дуэты, и наши нынешние мигом тут как тут взамен сбежавших "гениев" - тепленькое местечко не терпит пустоты. Еще была в санатории ставка специалиста по подрезанию преждевременных виртуальных крылышек у перспективной молоди и ампутации закостеневших маховых перьев у перезрелых середняков. Наверняка чувствуете - весьма противоречивая по задачам и функциям ставка, да? В итоге она морально не прижилась, была изъята из штатного расписания, а первого и последнего "секатора" уволили "по собственному желанию". Говорят, помыкался-помыкался без толку по схожим профилем с "Блэквудом" земным профилакториям, обиделся и улетел. Кажется, на Луну.
  - Ну, не знаю, - пожал я плечами. - Может, вы к этим людям предвзяты? Вроде делают, на первый взгляд, доброе дело.
  - На первый - доброе, - кивнул гном. - А вам не известен такой базовый принцип человеческого, да и не только человеческого, общежития, как псевдокомплиментарная энтропия? Впрочем, откуда? Вы еще молоды: ни, простите, опыта, ни набитых шишек. А принцип удивительно простой и в то же время удивительно эффективный: делая что-то для себя, притворяйся, что делаешь это для других. При качественном исполнении результат почти гарантирован.
  И, кстати, - добавил экскурсовод, - подвизались еще попервам при ланистах верные перьеносцы под псевдонимами Панург и Какамбо, массовка в таких делах штука полезная. Правда, вовремя опомнились и свалили. Была тут поначалу и парочка консультантов-виланов.
  - Фермеров? - уточнил я.
  Ганс поморщился:
  - Да не вилланов, сударь, а - виланов, с одной "л", по-другому - "вознесенцев". Профессиональных кутюрье по работе квазитворческими вилами, или иначе - пиардистов. Однако эти тоже не задержались: работка хоть не пыльная, но грязноватая, скользќкая, морально шаткая, отнюдь не всегда благодарная. Плюс издержки репутационные, на выходе ж чаще пшик да мыльные пузыри.
  Ну а у прижившихся ланист есть еще старшой, который сейчас в отпуске. Старшой вроде их любит, ценит, холит, бережет, окормляет, хотя по правде... - Гном, скривившись, умолк.
  - Что - по правде? - решил не отставать я.
  Ганс неожиданно вспыхнул:
  - А то, что по моему, милостивый государь, скромному мнению не заслуживает сия кумпания такого к себе окормления! Старшой ланиста небось уж и сам не рад, сам прекрасно это осознает, однако... Однако, как говаривал кто-то из бывших главных врачей, поздно употреблять живую и мертвую минеральные воды, коль внутренние органы отказываются выполнять свои функции.
  Во навертел! Признаться, я ничего толком не понял и так прямо о том заявил.
  - Но всё же элементарно, сударь, - снисходительно, словно дурачку, улыбнулся ведущий экскурсовод. - Знаете, как за глаза кличут иные старшого ланисту?
  - Естественно, нет! - фыркнул я.
  - Аленький Принц, вот как.
  Я обескуражился:
  - А почему?!
  - А потому, что бедняга, увы, вынужден отныне пребывать в ответе и отдуваться за тех, кого сначала вроде бы приручил, но кто в конечном итоге взял да и приручил его самого. Ясно?
  - В общих чертах, - поморщился теперь я. - Но почему - "Аленький"-то?
  Ганс всплеснул ручонками:
  - Творец-Демиург! Да стыдно ему! Слышите? Стыдно! А публика эта после окончательного приручения совсем распоясалась. Нет-нет, разумеется, исключительно на поляне и ниве литературоводства и логофилии, на иной кто ж им дозволит: к санаторным делам этих колесничих на ракетный залп не подпускают. Так - квартируют, сами кропают чего-то, других наставлять пробуют, в просветительские турне по соседним профилакториям, домам отдыха ездят, поэтические симпозиумы устраивают, на профильных ристалищах бьются.
  - "Ристалищах"?! Каких еще "ристалищах"? - опять не понял я, и экскурсовод терпеливо пояснил:
  - Ну вот, к примеру, выдвинула года три назад Кандида на турнир своего автомедонта с благостќно-блаќголепным манускриптием "Зерцало праведного" со всей соответствующей праведности атрибутикой, а параллельно давай окучивать Ареопаг (так турнирное жюри называется), чтобы тот победил! И окучила, сударь, Понтоппиданус и победил, хотя творец своеобразный: работает, как выразился Ганс-пинакотекарь (личность тоже неоднозначная, но порою очень даже меткая), тремя способами: крестиком, бисером и гладью, или по-научному - гладкописью. Во первых строках обычно поет осанну каждому вновь назначенному главврачу - к примеру, что вот именно исключительно только с его появлением порядка в санатории стало гораздо больше, а мусора гораздо меньше, хотя вообще-то, повторюсь, внутрь Лимеса ланистам вход строго воспрещен. За нарушение - никаких замечаний, выговоров или штрафов, сразу увольнение в связи с утратой доверия.
  - Но коль не пускают, откуда им про мусор известно? - удивился я.
  - Да наверное, Ганс-егерь что-то рассказывает. Егерь же здесь служебный инструктаж проходит, столуется, порой и ночует, хоть в Блэквудском лесу у него уютненькая избушечка имеется. Но чаще Понтоппиданус про напарницу свою гладкописует: то она крупный ученый, то заведующая библиотекой, то Олимќќпийская чемпионка. Главный же лейтмотив Фантазиусовых трудов: Кандида Кураже - самая-самая гениальная рифмослагательница всех времен и народов не только Земли, а Великого Содружества в целом, во как!
  И вдруг он громко расхохотался:
  - Слушайте, в наш курятник такие посетители иногда залетают - хоть стой, хоть ложись да помирай, хотя смерть как таковая гномам и не свойственна! Была тут в прошлом годе некая...
  - Рифмослагательница? - обреченно подсказал я.
  - Не угадали, уважаемый, на сей раз - жрица прозы, Еликонида Запредельная. Только представьте: выпустила, оказывается, на Большой Земле книжку, а тираж-то девать некуда - вот она и в "Блэквуд", на уже литературофильски густо удобренную почву. Вознамерилась обменивать свои творения с дарственным автографом на продукты. Цирк, да и только! Ну кому, скажите на милость, в двенадцатизвездочном санатории книжки ее нужны, когда здесь прекрасная, уникальнейшая Библиотека? В итоге откликнулся лишь Ганс-агроном: ему, подозреваю, макулатура понадобилась, яблоки для длительного хранения заворачивать. Короче, предложил Ганс Еликониде несколько мешков овса, проса, ячменя, турнепса, нута с джутом, кормосмесей каких-то, ну и пудов пять комбикорма. А Запредельная, слышь, возмутилась! Не то вообразила, прям с лососиной копченой, карбонатом и балыком в очередь душиться кинутся?! Но Ганс у нас гном хозяйственный и страшно практичный, у него не прорежешь, крестьянин в самом высшем смысле слова: тех, кто не работает непосредственно на земле, а особливо так называемую творческую интеллигенцию, не жалует, простите, говносеями кличет. В общем, даже морковки с яйцами Еликониде не дал. Так и уехала со своими произведениями восвояси!
  Признаюсь, друзья, я от этой хоть и забавной, однако не шибко полезной информации заскучал и нарочито культурно зеванул в кулак. Увы: Ганс, похоже, взнуздав и оседлав любимого конька, даже не обиделся, напротив - засуетился:
  - Да погодите, погодите зевать, уважаемый, я про турнир-то не дорассказал! Так вот, в другой раз Кандида сама выдвинулась, но, видать, понадеявшись на инерционное мышление ареопагитов, окучивать их решила не сильно - и представляете: пролетела, проиграла отдыхавшему в санатории настоящему поэту.
  Ужас! Кошмар! Катастрофа! Обиделась жутко и заклеймила вердикт высокого Ареопага как гнусное политизированное решение.
  - А члены кто? - с изумлением спросил я. - Кто члены столь дерзновенного Ареопага?
  Гном почтительно округлил глаза:
  - О-о-о, самые-пресамые авторитетнейшие, компетентнейшие мэтќры!
  - Местные? - уточнил я.
  - Да что вы! Откуда тут местным мэтрам взяться? Специально приглашенные - из-за Стены, с Большой Земли.
  - Надо же... А чё ж они с Понтоппиданусом так-то?
  - Ну, вот так, - вздохнул ведущий экскурсовод. - Вот так как-то. Стало быть, пожалели. Наступили, выходит, на горла собственных песен. Пошли на поводу у маргинальной субпассионарности Кандиды, хотя сами потом испереживались. Конечно, сударь, лауреатство Фантазиуса - позор Ареопага. Такой удар по имиджу турнира!
  - А что поэт-победитель? - поинтересовался я.
  - А что поэт-победитель? - пожал плечами эксќкурсовод. - Поэт-победитель спокойненько пробыл свой курс отдыха в санатории до конца и улетел домой, оставив на память в Книге хулы и хвалы на ресепшене такое вот послание.
  Бушует "Блэквуд" - снова
  литературный бум:
  рифмованное слово
  гуляет наобум.
  Забыт бесповоротно
  классический маршрут,
  и гении поротно
  по "Чернолесью" прут.
  Закаты и рассветы
  частят то там, то тут...
  А что мы за поэты -
  Оценит Абсолют.
  Так-то вот, - повторил гном. - Прям вежливый диагноз, ежели не приговор. Разумеется, и Фантазиус, сударь, от Кандидиного конфуза расстроился: он очень сильно любит ее стихи, хотя, справедливости ради, она его тоже, бывает, подхваливает. - Помолчал. - Я бы, пожалуй, выразился на сей предмет и более образно. Досада Понтоппидануса на бессердечный Ареопаг из-за фиаско Кандиды - досада Калибана, не видящего в зеркале собственного отражения. Злость же на Ареопаг самой Кандиды - злость Калибана, увидевшего в зеркале свое отражение. Согласны? В яблочко?
  - Угу, угу! - закивал я, понятия не имея, кто таков несчастный по имени Калибан. Хотя... Хотя, кажется, есть поговорка: "Калибан не вынесет двоих". Ну, знать, это вьючное животное типа верблюда либо осла. Да конечно, двоих на хребте таскать какому ослу или даже верблюду понравится!.. Но тогда... Тогда по экскурсоводовой аллегории получается: ланисты то видят, то не видят в зеркале некое вьючное животное?! Вообще бред!..
  Гном же не унимался.
  - А между прочим, милостивейший государь, один весьма неглупый отдыхающий "Блэквуда" поведал мне, что на Большой Земле от дурной словесности пытаются лечить новыми методами: конскими пиявками, обертыванием в мокрые простыни и легкими экзорцизмами. Не знаете, правда или тот профессор-патологопсихиатр шутил?
  Вспомнив содержимое библиотечных бункеров предыдущей своей больницы, я вздохнул:
  - Да конечно, шутил... - И вдруг встрепенулся: - Послушайте, а молодое хулиганьё на Пегасах? Это, насколько понимаю, тоже будущие творцы, только талантливые, раз их лошади с крыльями, верно?
  Ганс кивнул:
  - Верно, самые подающие надежды семинаристы Рапсодьих выселок. Видели же: ребятишкам удалось оседлать крылатых Пегасов - я называю сей акт "словить Пегаса". Думаю, их ждет неплохое будущее, и не беда, что покуда ветер гуляет в мозгах. Спинном, а главное - головном. Да и просто глупенькие еще: Понтоппиданус с Кандидой так им памороки забили, что иные семинаристы всерьез считают тех гуру, едва ль не современными классиками. А как не считать, коли тебе с утра до вечера, извиняюсь, по ушам про собственное величие ездят.
  - И ребята верят?! - изумился я.
  Гном опять поелозил плечиками.
  - Которые попростодушнее, понаивнее, да. Это как импринтинг в зоологии: кто первый к литературственной груди прижмет - тот и гений. Которые же поумней да похитрей - делают вид, что верят. Им не трудно. Юнцы и юницы вежливые, воспитанные - к чему обижать почтенных наставников? Хотя... Хотя как можно научиться или научить таланту? Да никак! Разве худо-бедно формальной технике, базовым метрическим канонам, но что такое формальная техника и жалкие метрические каноны без искры божьей, без озаренья? Ничто! И ни в какой, простите, лавке древностей его, талант, ни за какие деньги не купишь, потому что художниками рождаются, а графоманцами становятся. Ну и кто тогда у нас в сухом остатке? Новые графоманцы? Всё! Круг замкнулся. А кто они, эти новенькие? Фениксы? Гидры? Да какая, милостивый государь, по большому счету разница!..
  Внезапно Ганс осекся, покраснел:
  - Признаюсь, в юности я и сам жаждал сделаться поэтом, долго-долго вынашивал в уме и вылелеивал в сердце замысел грандиозной рифмованной эпопеи под философическим названием "Единожды словив...", но... Но увы, даже составив и расписав до мельчайших деталей подробный бизнес-план-проспект грядущего, как мне самонадеянно мнилось, шедевра, за триста мучительных лет сумел выдавить из своей кровоточащей томительными фибрами творческих меќтаний души лишь пучок жалких, хотя дико искренних мечтательных строчек... - И - точно в омут ухнул с крутого обрыва: - Эх-х-х, была не была! Прочесть?
  - Ну-у-у, пожалуйста... - Признаться, я был огорошен неожиданной экскурсоводовой откровенностью в столь деликатнейшей, даже интимнейшей сфере, как собственная творческая никчемность. - Конечно-конечно, читайте!
  Ганс покраснел еще сильнее, оттопырил назад левую ножку, ручки же воздел к небу и, откашлявшись, дрожащим голоском пролепетал:
  Словив единожды Пегаса,
  Вспари к созвездью Волопаса.
  А коли очень захотишь,
  До Змееносца долетишь!..
  И - затих, уронив головку долу.
  Ожидая продолжения, я одобрительно пару раз хлопанул в ладоши.
  Но Ганс смущенно поднял головку на место:
  - Всё... Это всё, сударь.
  Я тупо кивнул:
  - Аг-га-а... - И с трудом начал подыскивать не очень обидные для оценки вышеприведенного текста выражения. Наконец вроде подыскал. Примерно такие: - Слушайте, в общем-то... В общем-то, сильно... Мне даже чем-то понравилось... Вот только...
  Экскурсовод подпрыгнул как ужаленный:
  - Ни слова! Ни слова больше! Я сам прекрасно знаю, что ни писать, ни говорить "вспари", а особенно "захотишь" категорически нельзя, что это ужасно, неправильно, но... Но снова увы, сударь, другой более-менее соответствующей моему великому замыслу рифмы к проклятущему глаголу первого спряжения совершенного вида "долетишь" за долгие бессонные ночи подобрать мне так и не удалось. И тогда... И тогда я отчаянно признался самому себе, что бездарен, и бросил, а точнее, просто не продолжил сочинять свою великую поэму и другие плохие стихи, как это делают иные бессовестные люди и нелюди. Не стал, жалея несчастного потенциального читателя, который в моей бездарности, бедняжечка, ни капельки не виноват, выражаясь метафорически, писать на условной туалетной бумаге, да прямиком, извиняюсь, и в безусловный стул! Не захотел пускай бесталанный, но совестливый и гордый Ганс стать очередным жалким пасынком изящной словесности! И по-моему...
  (Утёр с морщинистого чела пот.)
  ...И по-моему, я поступил честно, даже благородно. По отношению к себе, окружающим, а главное - им, безвинным страдалицам, мильоны раз изнасилованным сонмами племен графоманцев, имя которым - Легион, музе лирической поэзии Евтерпе, эпической - Каллиопе, любовной - Эрато! Впрочем... Впрочем, и несправедливо безымянную почему-то музу прозы, сударь, производители жутких рассказов, романов, а особливо злостные эпопейники тоже регулярно и меќтодично насилуют.
  Давным-давно, в далекой, седой старине некий мудрец изрек: "Страшную, непрестанную борьбу ведет воинствующая посредственность с теми, кто ее превосходит, ибо главный враг ее - талант". Добавлю: в том числе и бездарными своими сочинениями. Думаете, сегодня, спустя тысячелетия, хоть что-то переменилось? Да ни в коем разе! Похоже, цивилизация теряет интеллект во всех его проявлениях в качестве производного высшего небесного разума, а заодно и совесть. Ну и зависть как первопричина ненависти, которую испытывает посредственность, серость к таланту, продолжает цвести на Земле всё тем же пышным каннибальским цветом! Как выразился когда-то настоящий Поэт:
  Мой эфиопа трижды и семижды,
  Но эфиопа тем не обелишь ты.
  Ясно?
  - Не очень, - признался я.
  - Что именно вам не ясно? - недовольно насупился гном-эрудит.
  - Во-первых, кто такие эфиопы?
  Он поморщился моей неосведомленности.
  - Разновидность негров. Ну, древних людей тиќпа... Дверной молоток, в который, завхоз говорил, плевали, помните? В былые-то времена вы, люди, разноцветными были: чёрными, белыми, жёлтыми, красными. И молились, кстати, разным божествам. Жили, так сказать, на одной планете бог о бог, пока не договорились (хоть и не без проблем, конечно) поклоняться единому Богу - Творцу - Абсолюту - Демиургу.
  - Да неужто ж так было?! - изумленно всплеснул я руками.
  Ганс веско подтвердил:
  - Научно доказано! И про общепланетное разнобожие, и про цвета кожи. Это сегодня земляне примерно одинаково окрашенные за отдельными мутантоватыми исключениями, а, увы, исконных, таких, ну, как, к примеру, "молоток", натурально почти не осталось.
  Да, между прочим, другой ваш стародавний мудрец просвещал: "Выбирая богов, мы выбираем собственную Судьбу". (Хотя вот наш бравый Ганс-подпасок говорит, что свою судьбу знает только баран - быть регулярно стриженным и один раз зарезанным, но это его сугубо личное, утилитарно-профессиональное мнение.) В общем, то, с чем люди сейчас живут, сами когда-то и выбрали.
  - Имеете в виду Абсолюта? - уточнил я.
  - Не только... - туманновато вздохнул экскурсовод.
  - А вы?
  - Что - мы? - не понял он.
  - Вы, гномы, что выбрали?
  Ганс опять кисло сморщился:
  - Что и вы. Куда ж нам, маленьким, от вас, таких больших и умных, деваться? Некуда... Да, кстати, ежели заинтересуетесь, тэк скэ-эть, истоками, - санаторные власти (не только "Блэквуда", других родственных заведений тоже) держат в заповеднике маленькое архаичное стадо голов в двадцать - двадцать пять, для экзотики и любопытствующих, алчущих чего-то новенького, остренького туристов. Эти бедняжки даже и не знаю, во что верят и на кого молятся. Быть может, до сих пор на какое-нибудь Майское Дерево или Золотого Скунса.
  - А, к слову, ланисты-то ваши тоже показались мне страшно одухотворенными и набожными, - заметил я. - У ней песнопенья жутко трогательные, возвышенные, а он нам с егерем - храни, грит, вас Абсолют.
  Соломенная шляпка энергично закивала:
  - Да разве ж я против? Абсолют - Демиург - Бог (с чем никто и не спорит) - суть средоточие, в котором концентрируется всё духовное на этой и не только этой земле. Закавыка лишь в том, что показная набожность заключает в себе фальшь и ханжество, а любое ханжество есть еще и лицемерие: с одной стороны, обман окружающих, с другой - самоослепление бликами поддельного самоварного золота нимба, коим ты сам горделиво увенчал свою макушку да в придачу сам же и освятил. Так что лицемерие, сударь, - волшебная палочка о двух, извиняюсь, кончиках. Бьет в обе стороны и порою оч-ч-чень больно. Понятно?
  - Понятно-понятно, - пробормотал я, хотя загогулистый пассаж про какое-то самоварное золото какого-то нимба дошел не слишком. - Ну а стих про мытьё того бедного негра всё же что означает? - вспомнил вновь о поэзии.
  Ведущий экскурсовод фыркнул:
  - Ежели одной фразой - горбатого могила исправит! Но дело-то, сударь, не в негре, точнее - эфиопе. Несчастный негр-эфиоп с его семикратным мытьём в данном случае лишь художественный образ, красивая метафорка. А вот вернусь-ка с вашего позволения к теме бездарности и бессовестности. - И - аж взвизгнул: - Так что?..
  (Во разворошился, не остановишь!)
  ...Так что? Увеличивать, пусть и лишь микроскопической, стремящейся к абсолютному творческому нулю единичкой - ничтожным собой, гигантское число тех, кто всю жизнь вожделенно алкает подкрасться поближе к Пегасовым конюшням, но постоянно утыкается носом в Авгиевы, апломбливо не признаваясь в том ни себе, ни другим?.. Увы, перо оказалось для меня тяжелее камня, и я честно признался в собственной поэтической импотенции, не то что "эти"...
  После долгих-долгих, томительных-томительных размышлений бессонно-горячечными ночами я вдруг точно прозрел - вдруг понял элементарную истину: вдохновение рождается не из нашей души, а от воздействия вне нас лежащего высшего начала. И, соответственно, н а с т о я щ и е поэты, сударь, стихов не пишут, они их, проникнувшись наивысочайшим видом грёз и воспарив к лучам Мирового духа, всего-навсего з а п и с ы в а ю т, как посредники и ретрансляторы сами догадываетесь кого, и поневоле выдают за свои. А ненастоящие... Ладно-ладно, молчу, хотя...
  Хотя, право, обидно: на благоустроенной, богатой, упитанной Земле нынче, говорят, нет ни единой больницы либо хотя бы фельдшерско-акушерского пункта по исцелению от графофилии! А думаете, не открывали? Еще как открывали! Лекарства с чудо-вакцинами изобретали! Уйму сил и средств потратили! Графоманцев по всем континентам, архипелагам и островам отлавливали, пытались лечить. Врачи-графологи, бедняги, с таким контингентом измучились, аж сами до ручки с бумажкою чуть не дошли...
  Ан всё бесполезно! Не лечится! Вы слышите: оказывается, холеру с чумой и ветрянку с грипком ликвидировать легче, чем победить эту напасть. Тысячелетия, века, годы идут, а их популяция не вымирает, напротив - таких не тонущих деятелей масса. И ведь что удивительно - некоторые прохиндеи даже процветают. Но процветающий графоманец - ни в коем разе не демиург, он всегда наемник, ландскнехт на жалованьи любого рода, а в первую очередь, конечно же, - эпигон, и ладно б еще грамотный. Ваши древние предки говорили: "Где львиная шкура коротка, там можно подшить лисью". Вот и подшивают... Так что делать? Ну не расстреливать же подобную публику, в конце-то концов?!
  И кстати, даже вот любопытно, сударь: где и когда, а главное, в результате каких генетических либо же морально-нравственных сбоев психики или совести появился на Земле первый графоманец? Так сказать, нулевой пациент? Но ведь появился же, гадство, когда-то, и - понеслось! А сами небось знаете: стоит только какой-нибудь узкой консорции, конвиксии или банде породить новую проблему, итог закономерен и необратим - приплыли: дальше проблема живет уже своей собственной жизнью, проникая, как спрут, во все поры и дырки общества, а ее адепты, по сути ничтожества, махом выныривают на передовые позиции путем придумывания либо присвоения каких-нибудь достоинств и заслуг, им не принадлежащих...
  Гном драматически помолчал и трагически продолжил:
  - Я, милостивый государь, ей-ей, не последний Ганс в профилактории! Да неужто не смог бы найти себе подходящих ланисту или ланистиху, которые бы меня восхваляли, раздували, накачивали через аллегорическую соломину псевдоавторитетом, блеяли всячеќские осанны?! Да даже ту неудалую строфу из совестќливо заброшенной поэмы "Единожды словив..." такие, простите, мерчендайзеры от Каллиопы с полпинка ухитрились бы подать в более выгодном свете. Но что? Что, вопрошаю я вас, сие будет? Шут завел шута?!
  Нет-нет, о, кажется, достаточно благоразумный приќшелец! Этак я не могу! Не могу и не хочу, понятно?
  Да и чему, снова повторюсь, способны научить подобные ланисты?.. Признаюсь, договорился однажды с егерем, едва ль не единственным порядочным Гансом в "Блэквуде", о недолгой подмене... Вообще-то, эти штуки у нас строжайше запрещены, но я надеюсь и на вашу порядочность тоже. Что уста ваши будут хранить молчание.
  Так вот, в обличье лесника и его шапочке с пёрышком, спрятавшись за ближайшими кустиками, я побывал на коллоквиуме с юной порослью в Рапсодьих выселках, и что же увидел? Логофилическая база, конечно, нулевая. Кто талантливы - талантливы и так, сами "ловят Пегаса"; с остальными же - просто приятственные, занимательные посиделки за чашечкой чая, что, в принципе, тоже неплохо: пускай лучше уж стишки сочиняют, чем глупостями разными подростковыми занимаются.
  А я ведь всегда, поверьте, - всегда искренне радуюсь успехам чужого таланта. Но, грешноват, просто физиологически, аж до изжоги, не могу радоваться успехам ловкачей и бездарей!
  Нет-нет, досточтимейший! Хвала Абсолюту, однажды взял себя в ручки и осознал: "прохудившаяся душа" - не мой идеал, позорище сие - ярмарка тщеславия на пустом месте - не мой путь! Не май вэй!.. Н е м о й и н е м а й ! Надеюсь, хоть вы-то это - по-ни-ма-е-те?!
  - Ох, да понимаю, понимаю! - судорожно-согласно закивал я совсем очуманевшей от Гансова монолога головой, поскольку (говорил уже) до болезни вопросы литературоводства и графофилии не больно меня занимали.
  Хотя вспомнил вдруг, как в первую нашу встречу ведущий экскурсовод продекламировал было пару строк, но махом заткнулся. Наверняка крамола - перестраховывался, не доверял. Ну а теперь-то? Надо напомнить.
  Напомнил.
  Гном кивнул:
  - Естественно, крамола, естественно, и перестраховывался, и не доверял. Я и сейчас не особенно вам доверяю, но уже больше, чем тогда. Ибо даже гному - гному! - страшно хочется порой хоть кому-нибудь да довериться. Хорошо, слушайте.
  За дело взялся преумело.
  И ведь на всё хватило сил:
  Изгадил "Блэквуда" он тело
  И душу здравницы убил.
  Я усмехнулся:
  - А вы бунтовщик! О ком это?
  - Творческое обобщение! - неинтеллигентно огрызнулся интеллигент. - Собирательный образ!
  - Ну-ну, - снова хмыкнул я. - И почему ж вас, такого смельчака, терпят? Давно бы другого экскурсовода нашли, полояльнее да попокладистей.
  - Другого?! - презрительно скривился гном. - Другого? А вам известно, что производство и подготовка любого - подчеркиваю: любого! - Ганса, особливо подобного мне или, допустим, пинакотекарю, дело очень затратное и трудоемкое. Чтобы меня убрать, меня надо кем-нибудь заменить, а кем? Насколько знаю, такие разработки сейчас не ведутся, то-то!
  - И всё равно, не боитесь? Я-то ладно, мне по барабану и на тёрки здешние, простите, чихать, но соседские ипостаськи не сдадут? А то начальство по вашему собственному образу так настучит - потом не соберете! Вы ж с остальными Гансами каким-то манером иногда пересекаетесь?
  Маленький собеседник снова поморщился:
  - Пересекаемся. Однако это случается далеко не каждую минуту и довольно стремительно. Тут главное - не садануть крамолу в самый пик момента психо-перехода, или, по-иному, перетелепортации и квазиреинкарнации. Тогда действительно есть риск спалиться, но вероятность, повторюсь, невелика. И потом, уважаемый, эти вирши не мои, мне, к сожаленью, так сроду не сочинить. Автор - пациент, который отдыхал в "Блэквуде" много раз много лет и имел возможность собственными глазами наблюдать постепенную культурно-нравственную деградацию саќнатория при целом модельном ряде его руководителей...
  Экскурсовод перевел дух и вдруг с надрывом воскликнул:
  - А ведь можно с ним согласиться: ничего не попишешь, такое время! А у каждого времени свои вопросы и запросы. К примеру - вопрос о героях. Он ведь не только эстетический, он - о стабильности в социуме. Вот скажите, кого сегодня можно назвать героем? Условный герой - это же тоже запрос времени, но коли у времени запроса на героев нет, то последние превращаются в скоморохов. Как говорится, получите и поставьте крестик! И в результате, увы, - деяния сменяются делишками, производственный патриотизм - близоруким эгоизмом, подвижничество - шкурничеством, бессребреничество - алчностью, благородство - подлостью, хотя внешне всё должно выглядеть благородненько-благородненько!..
  (Слушайте, а этот маленький, жалковатый на вид нечеловечек был в сей миг воистину чем-то прекрасен в своем искреннейшем аффектно-порывном гражданственном негодовании!)
  - ...Вот, кстати, наш Ганс-психолог, - продолжал он, - говорил, что ежели кто-то решит заняться непотребным делом, то для этого непотребства следует придумывать различные громкие, но далекие априори от истинных целей названия. Потому что, во первых строках, хочется оправдаться и выглядеть красавчиком в чужих, да и собственных глазах. А во-вторых - замаскировать свои непотребные намерения любой хоть малость правдоподобной благопристойщиной. Ну и яркое художественное оформление гадости тоже имеет значение. Поэтому порою и кажется, что всякий начальник главнейшей задачею видит ввергнуть подданных во изумленье и оторопь любого рода. И они, изумленье с оторопью, - многолики, ох, многолики! Однако...
  Гном помолчал. Потом вздохнул:
  - Однако еще иной раз я думаю, что, возможно, у каждой поднебесной твари, даже ничтожной, жалкой вши, имеется свое космопланетарное задание, обязательства. В природе ж не зря, как в электротехнике, есть "плюс" и "минус". Хватанешь сдуру не тот провод - так током шарахнет, а то и убьет. Не исключено, в глобальную систему "насельник Земли (тут и вы, и мы, и прочие разумные бог знает кто) - планета - Вселенная" специально заложен баланс: "плюс" и "минус", Добро и Зло. Может, для этого негодяи всех мастей и нужны, иначе Добро не почувствует себя Добром и не будет развиваться, коли рядом не соседствует Зло? А?..
  И вдруг снова осекся, повертев тощей шейкой, ошарашенно пробормотал:
  - ...Ухх... эк меня нынче расколбасило, а ведь зарплатка скоро... - Зажмурился и прошептал: - Это, поди, кудесник Микрокосмос снова хозяйничает во мне...
  И, тряхнув головой в панамке, - без малейшего логического перехода:
  - Да, кстати, уезжая, тот пациент оставил на память еще и вот это. - Ганс вытащил из кармана сложенный вчетверо мятый листок бумаги. Протянул: - Ознакомьтесь.
  Я развернул листок и прочел следуюшее.
   ЖАЛОБА ГРАФОМАНЦА
  Писать стихи несложно: где-то
  Чего-то дёрнул у Поэта -
  Про смыслы жизни, сладость снов,
  Набрался рифм, метафор, слов...
   Сейчас помимо я всего
   От Гёте "Фауста" читаю,
   Страницы жёлтые листаю,
   Не понимая ничего.
  ...Луна ли тяготит в окне
  Иль морок ветхого сюжета...
  На кой, скажите, Гёте это?!
  Да и на кой всё это мне?..
  - Ядрёно! - крякнул я. - Смысл уловил не до конца, но чую - ядрёно. - Вернул стих экскурсоводу: - Не потеряйте. - И напомнил: - Так что там с остальными Гансами?
  - Касаемо остальных Гансов... - Гном помолчал. - Ну, глядите, картина такова. Вашего любимчика пахучего сантехника отметаем сразу. Руки золотые, но в высоких материях дубина дубиной, согласны?
  - Да согласен, - с некоторой обидой за благодетеля вздохнул я.
  Ведущий экскурсовод снова кивнул:
  - Отлично, идем дальше. Лесничий, или егерь. Вариант примерно тот же, хотя этот посмекалистей и столетия общения с пациентами, как ни крути, на кругозоре сказались. И, ей-ей, неплохой мужик. В нем нет гнили. Такие не продадут. Скорее найдут способ предупредить, шептануть на условное ушко: ты, мол, чё, совсем уже, а ну завязывай! Нет-нет, сударь, со стороны охранителя ойкуменской природы я подлянок не ожидаю.
  И кто у нас остается? Ганс-метеоролог? Это по-хорошему сумасшедший затворник, который почти не вылезает с метеостанции, отгоняя от "Блэквуда" ненастья и всяческие погодные катаклизмы. Шеф-повар? Сомелье? Массовик-затейник? Завклубом? Главный золотарь? Вообще без комментариев. Эти Гансы - суперпрофессионалы, фанатики и подлинные мастера своего ремесла. До прочего им нет ни малейшего дела. То же касается кастеляна, кузнеца, конюшего, маркшейдера и старшего свинаря.
  Ах да, чуть не забыл про Ганса - начальника службы безопасности! Но сей гном - благороднейшее существо во всём "Чернолесье". Как истинный ветеран он необозримо далек от наших суетно-мелочных заумствований, склок и интриг. Когда-то, еще на срочной, этот Ганс во время секретной локальной операции возглавил психическую атаку своих бойцов и был серьезно ранен в зад, а после контужен. И потому его интересуют лишь две вещи: внутренняя безопасность лучшей жемчужины земного здравоќохранения - двенадцатизвездочного санатория "Блэквуд", а также возможность порассуждать с кем-нибудь на досуге на тему "Умеренное применение чрезмерного насилия" и ничто кроме... - Экскурсовод пару секунд многозначительно помолчал. - Ну, сударь? И к кому мы в итоге пришли?
  - Да ладно вам, - мотнул я головой. - Понятно, к кому. Валяйте уж, клевещите. - Поспешно добавил: - Шутка! Это шутка!
  Гном тоже мотнул:
  - Понимаю. Как понимаю и то, что с точки зрения морали и нравственности самый умный и интеллектуально развитый Ганс профилактория, увы, является Гансом самым и безнравственным, и аморальным. Нет-нет, внешне там всё прилично, и вреда без особой для себя нужды наносить не будет, потому как в придачу еще и трусоват, но...
  Слышали ведь уже от меня термин "прохудившаяся душа"? Уверен, что с подобными "душами" вы встречались в жизни, конечно же, сто, если не тысячу раз, и...
  И тут я перебил его. Мне чего-то такой поворот не понравился, и я почти грубо сказал:
  - Ясно-ясно. Пинакотекарь - плохой. Так не юлите вокруг да около, охаивайте.
  Экскурсовод обомлел:
  - Охаивать?!
  - Ну да, - подтвердил я и чуть-чуть вспылил: - Слушайте, я ведь только спросил, не заложат ли вас другие Гансы начальству за стишок про изгаженный "Блэквуд", и всё! Что библиотекарь - штучка та еще, давно догадался. Тогда, может, и довольно об этом?
  Гном поджал губы:
  - Воля ваша.
  Ну и слава Абсолюту. Но вот теперь...
  (Но вот теперь, дорогой читатель, я вдруг споќхватился и решил, на минутку притормозив повествование, нырнуть в скобки для небольшого пояснения. Оставляю за бортом предыдущий фрагмент беседы с Гансом и делаю следующее предположение: а ну как кто-то из вас сейчас подумает: чего-то он (то бишь я) на этих ланист и графоманцев вдруг взъелся?
  А он (то бишь я), друзья, вовсе не взъелся. "Он - я" только предаем, высокопарно выражаясь, перу и огласке то, что услышали от Ганса-экскурсовода. Ежеќли пуститься в иносказания, - то да, "рисунок" сделан мною, но я нарисовал его безо всякого злого умысла. Я лишь изготовил копию с оригинала, а отдельно возможные отклонения возникли по причине некрепкой уже памяти либо прихоти собственной фантазии. Но вообще-то, ничего удивительного и сверхќќќќќќординарного тут нету. Литература же, как любое другое искусство и любой иной вид человеческой жизнедеятельности, не виновата, коли в ней заводятся... Нет! Хватит! И кстати, а ну как милейший ведущий экскурсовод - по совместительству неудавшийся стихоплётчик просто грязно клевещет на более счастливо и ловко пристроившихся собратьев? Лично я не отметаю такого варианта. Ведь вы же, друзья, поди, заметили: санаторные Гансы - маленький народец еще тот, где-то вроде и ничего, а где-то - дрянь, извините, дрянью. Ипостаськи, понимаешь!.. Да-да! Вполне возќможно, экскурсовод тогда просто-напросто злопыхательствовал и клеветал. Точка.)
  - А уверены, что ваши оценки ланист, ну и прочих верны? - решил я чуточку побыть провокатором. - Недаром же говорят: окончательный приговор всякому творчеству выносит лишь время.
  Экскурсовод глянул на меня, как на слабоумного:
  - Время безжалостно определяет великих и выстраивает по ранжиру талантливых и просто способных. А такие бездари, как ланисты и, к сожалению, я, прекрасно видны даже современникам, поскольку художественно они, с позволения сказать, просто несъедобны, в лучшем случае - условно съедобны, как какие-нибудь третьесортные грибы. И поймите еще, юноќша: ланистизм с графоманчеством, поќвторюсь, - это не отдельные индивидики, хиленькие молекулки с атомами, это - явление, которое, увы, безжалостно и беспощадно тащит в Храм Высокой Словесности серость самых разных тонов и оттенков. Десять... сто... сто пятьдесят оттенков серого - ужас! Целое огромное "Серое братство"! "Серые" наступают, сударь, и сие - беда, понимаете! А ведь у них даже гимн есть! Древний-предревний хорал анонимного автора со странќно туманным названием "Пэйпебэк райте", представляете?! Содержание хорала также неизвестно, язык оригинала давно мёртв.
  - Но вы не пробовали как-то перекрыть канал поставки в "Блэквуд" сомнительной публики? - поинтересовался я.
  Ганс вяло махнул тоненькой ручкой:
  - Усилиями одного тщедушного гнома такой каналище не перекроешь. Тут надобны политическая воля и сильное творческое желание фигур куда более значительных. Да и потом, здесь же для них вроде как официальный заказник и даже питомник.
  - Что, прямо здесь размножаются?! - обалдел я.
  Он скривился:
  - Нет, размножаются в каких-то иных локациях, но некоторые предшествующие размножению фазы, по-видимому, случаются и в "Блэквуде".
  И - совсем потух, а я дабы хоть немного ободрить неудавшегося поэта, взял и ляпнул:
  - По-моему, из вас мог бы выйти неплохой критик или литературовод, не думали?
  Он помолчал. Вздохнул:
  - Думал. Помышлял даже о капитальном философически-логофильском трактате под дерзновенным названием "Писать бездарно о высоком...", но... но передумал. С горечью понял - не потяну. Проблема в том, что настоящий критик и литературовод должен быть не только умным, а еще и честным... И храбрым, - хмуро добавил после паузы гном. - Я же, увы, вот лишь с вами сейчас раздухарился, а так... - снова заткнулся бедняга. - А так - что, становиться еще одной, уже в переносном смысле, ипостаськой, к примеру, каких-нибудь перьеносцев или виланов, очередным подгребателем не пойми чего к священному алтарю Ея Величества Поэзии?..
  Нетушки, увольте, милостивейший государь, ужо я, пожалуй, продолжу безропотно водить дежурные экскурсии с дурачками, показывать им леших, несчастных "бормочущих человечков", прочий репертуарный мусор и сброд Ойкумены, а свои интимнейшие томительные переживания, треволнения и слезы доверю лишь верной пуховой подушке, горестным бессонным ночам да хладной владычице их Луне!.. - И внезапно...
  И внезапно уставился на меня трудноквалифицируемым взглядом. Да не просто уставился, а:
  - А... вы? - понизив голосок до таинственного, прошелестел он.
  - Что - я? - не понял я. - Предлагаете сделаться критиком мне? - Искренне рассмеялся: - Ну, даете!
  - Не критиком, - прошептал гном. - Не критиком - поэтом! Ведь вы ж, говорят, были редактором стенной газеты космического корабля и даже выпускали "Боевой листок"...
  На время я потерял дар речи.
  Но наконец, слава богу, обрел.
  - Издеваетесь? - фыркнул. - Сами, значит, в кусты, чистеньким хотите остаться, а меня под танк?!
  - Да вы писать стихи-то хоть пробовали? - всплесќнул руками экскурсовод. - Рискните, растопырьтеся бесшабашно душой, пробудите в себе, увы, почти вышедший уже из употребления старомодный куртуазный дух - вдруг получится, а мы с Гансом-лесничим искренне за вас порадуемся.
  - Ни за что! - отрубил я. - Супротив этого недуга у меня имеется надежное противоядие. Совесть человека и честь офицера! Слушайте, ну коль нет таланта, к чему тужиться, рифмы пустые друг к дружке, как кирпичи, подгонять? Эдаких фривольных каменщиков и без меня хватает. - Ободряюще-бережно, чтоб не сбить ненароком с ног, похлопал маленького собеседника по плечу: - Давайте уж, уважаемый, жить бездарными, но честными оба!
  ...Чёрт, хотел встряхнуть, ободрить его, а бедняга после этих слов совсем потух. Однако встряхнуть-то надо, и... Господь-Абсолют! - вспомнил внезапно голозадого чудака в сомбреро, который так поразил нас с Мартином по дороге от стоянки такси до "Чернолесья". Вспомнил - и озвучил соответствующий вопрос, дабы отвлечь несостоявшегося поэта и литературовода от мучительных мыслей и собственной моей бестактности последних минут.
  И послушайте! - обычно сдержанный, порой угрюмый и желчный, а только что едва не плачущий навзрыд гном нежданно воспрял духом и заливисто раскудахтался, как квочка:
  - Ха-ха-ха! Хо-хо-хо! Хе-хе-хе! Напоролися, ребятушки?!
  - Ну, напоролися... - озадаченно протянул я. - Это что за фигура, Ганс? Какая-нибудь разновидность лешего? Или сбежавший особо трудный пациент?
  Ответ поразил.
  - Человек-Невидимка!
  - Кто-о-о?!
  - Человек-Невидимка, - повторил гном. - Но вот что за фрукт и откуда на голову нашу свалился, никому не ведомо. Ясно, чокнутый, однако как в "Блэквуд" попал - воистину тайна, покрытая мраком. Не было-не было - и вдруг здрасьте вам: объявилось лет пять назад на северной границе Ойкумены это самое облако без штанов. Его поначалу поймать пытались, даже массовые облавы устраивали, специально натасканных санитаров и волонтёров с воли приглашали - всё бесполезно. Хитрющий как зверь. Засады, волчьи ямы с заостренными кольями на дне, пропитанную снотворным приманку либо капкан за версту обходил, а стрелять по двуногим в ведомственных санаториях специальным медицинским законом запрещено. Вот и шныряет, будто наскипидаренный, по долинам и по взгорьям, а ночует небось в берлоге в лесу, где ж еще-то.
  - Но почему вы назвали его Человеком-Невидимкой?! - удивился я.
  - Да он сам таким манером Гансу-егерю однажды представился. Рухнул с высоченного дуба на тропинку в чем мать родила, проорал: "Я - Человек-Невидимка! Я - Человек-Невидимка!" и ну давай шляпищей своей куролесить. Напялит на голову - "Неќту меня!" Сорвет - "А вот он я!" И этак раз десять, а потом обозвал егеря козлом и убежал. Ганс позже за ним проследил - докладывал на планерке, что это чудо с утра нажрется гелиотропа да носится по лесу как угорелый... - И вдруг экскурсовод трагически перекосился лицом: - Но верите, сударь, иногда я ему даже завидую. Ни проблем, на забот, ни хлопот, ни обязанностей, ни сумрачных треволнений. Колобродит себе, словно младенец, по всей Ойкумене где захочет... Нет-нет, господа, сей осужденный на вечное детство восхитительный дурачок - воистину прекрасен! Единственная малюсенькая заботка: пожрать чего-нибудь да закусить парой кустиков гелиотропа.
  - А гелиотроп-то при чем? - не понял я.
  Ведущий экскурсовод подергал дистрофичными плечиками:
  - Согласно архаичным воззрениям, растение это делает человека и любую другую тварь невидимыми. Заодно вроде и от укусов змей помогает. Так что дурак-дурак, а хитрый!
  Кстати, я ж на него раз тоже нарвался. Вел в позапрошлом годе экскурсию реабилитанцев по седьмому маршруту, а он из кустов кэ-э-эк выпрыгнет и после обычного представления вдруг сверх программы грозит мне кулаком и орет:
  - А тебе, сволочь, давно пора морду набить да уволить без выходного пособия!
  Представляете наглость?! Но я же гном высокообразованный, эрудированный. Лишь тоже назвал его не очень приличным словом и процитировал нетленную медицинскую классику: "А я тогда тебя с клистиром встречу!" И артист этот сразу смылся.
  Ежели не сильно спешите, сударь, могу немножечко позабавить. Ну? Забавить? Не спешите?
  - Да не спешу, забавьте, - заранее вежливо улыбнулся я, и высокообразованный эрудит улыбнулся тоже:
  - Уж не знаю, откуда у истории этой, простите, ушки росли, да только поплыл пару лет назад по "Чернолесью" занятный слушок. Будто бы любые особи женского пола от взгляда Человека-Невидимки... - И загадочно-интригующе умолк. Видимо, набивался, чтоб я выдвинул собственные версии продолжения его увлекательного рассказа.
  Набился.
  Я выдвинул:
  - Пугаются?
  Небрежное покачивание соломенной шляпкой:
  - Холодно-холодно.
  - Ржут до смерти?
  - Холодно. Ну напрягите, напрягите же, сударь, свои извилинки, эти кудреватые чудо-письмена сознания!
  Я пожал плечами:
  - Напряг, но всё равно не знаю. Влюбляются? Убегают?
  Гном заулыбался:
  - Теплее, сударь, теплее, хотя вовсе не влюбляются, а лишь убегают. И, между прочим, не все. Ладно, не стану вас дольше мучить. А слух был такой: якобы от одного чересчур пристального взгляда Человека-Невидимки любая обитательница Ойкумены может забеременеть, во как! Здорово?
  - Здорово! - рассмеялся я. - И что обитательницы?
  - Реакция двух видов. Нелюди, то бишь наяды, русалки, мавки, иные водяницы, а также нимфы горные - агростины с орестиадами и лесные - дриады, гамадриады да альсеиды с мелиадами, ну и лисунки, кикиморы, даже ночницы с прочей бабской нечистью, которой, казалось бы, только радоваться мужскому вниманию, улепетывали, едва этот чудак появлялся на горизонте.
  - Но почему? - не врубился я. - Если про взгляд - шутка, бояться нечего, а если не шутка - разве им размножаться не хочется?.. - И вдруг понял, что сам несу настоящий бред. - Творец-Демиург! Да кто ж в здравом уме поверит, что можно забеременеть от взгляда?! - возопил.
  - А наши дуры ойкуменские поверили, - тонко улыбнулся Ганс. - Убегали же потому, что боялись родить от Человека-Невидимки какого-нибудь уродца. Гены-то с хромосомами у нелюдей и людей разные, а чистоту породы, видите ли, блюсти надо.
  - Н-да-а-а... - вспомнил я главных местных красоток: почти трехметровую синюшную берегиню и красноглазую лохматую благоверную лешего, оказывается, столь целомудренно пекущихся о чистопородности собственных популяций. - Н-да-а-а...
  Но то оказалась не вся информационная бомба под условным заголовком "Блэквудское непорочное зачатие".
  - Зато амазонки, - ухмыльнулся гном еще тоньше, - наоборот: едва о чуде прознали, Невидимку бедного выслеживать начали. Амазонкам-то как раз на племя человеческого мужика только подавай, своих же нету. А бабы бешеные, особливо Антиопа-Гну. Вам егерь про нее наверняка говорил.
  - Говорил, - подтвердил я.
  - Ну, вот. И тогда уже Невидимке пришел черед убегать и прятаться. Отлично прятался, его аж с полгода никто не встречал, думали, сдох либо амазонкам попался и в итоге всё равно сдох. - Ганс покачал головой: - Но нет, выжил бродяга!
  - Ладно, чем история-то закончилась?! - Меня начала раздражать склонность ведущего экскурсовода к тягомотине.
  - А тем, что когда эта свистопляска дошла до ушей тогдашнего главврача, отставного генерала, тот заявил, что зачатие от взгляда - полная ахинея, наука еще до столь высочайшего уровня не дотянулась, и так вздрючил весь личный состав "Блэквуда", что даже амазонки хвосты поджали. Ну и постепенно Невидимушка наш снова осмелел, оклемался, очухался; через месяц-другой опять куролесить со шляпой своей принялся. И некоторые добрые души из сочувствующих на радостях даже стали величать его Человеком-Невредимкой. Я же, сударь, до сих пор в глубоких раздумьях: какому негодяю пришла на ум столь пиаристическая утка про офтальмологическую беременность? Всю голову сломал, аж Вселенский разум пытал - нет, бесполезно, не дает ответа.
  Так вы уж сделайте милость: не обращайте на этого юродивенького бедолажку внимания, он безвредный. Ну, попрыгает, поскабрезничает чуток - и поскакал себе дальше. Мы как служащие здравницы на Невидимку давно плюнули: не сердимся, не охотимся и не ловим. Наоборот - еще одной яркой эксклюзивной местной достопримечательноќстью больше стало. В каком другом санатории такое чучело гороховое встретишь? Да ни в каком! Из-за него даже новый креативный экскурсионный квест открыли: "Увидь Невидимку!" Самые упорные отдыхающие увидели - и в полнейшем восторге, особливо самоч... простите, дамочки, аж до визгу! Так-то вот, сударь.
  
  ...М-да-а, милые друзья, пожалуй, тот день пребывания в "Блэквуде" оказался для меня наиболее познавательным и интеллектуально-продуктивным.
  
  Наиболее-наиболее.
  И глаголь потому, извините уж, вышла самая длинная.
  Глаголь шестнадцатая
  В начале предыдущей глаголи, о вернейшие и терпеливейшие, коль мужественно выдержали то, что было до, и дерзанули одолеть то, что будет после, мои читатели, я мимоходом упомянул, что иногда общался и с Гансом - философом, хранителем Библиотеки, Пинакотеки, Архива, ну и вообще - вроде как главным надзирателем за всеми духовно-художественными богатствами, ценностями и благами Мусейона.
  Этот Ганс дотошно пытал меня о житье-бытье в "Блэквуде", прогулках по Ойкумене, интересовался впечатлением о прочих Гансах, да и в целом - каково мне тут и ощущаю ли я на своем еще подпорченном умственном сознании и физическом организме дополнительное целебное влияние отдыха в ихнем знаменитом двенадцатизвездочном санатории.
  Скажу по совести, друзья: не слишком, не слишком с этим Гансом я откровенничал. Нет-нет, отдавал, конечно же, должное его гораздо большему по сравнению с, допустим, завхозом, егерем и сантехником интеллекту, но... Но не очень я ему доверял и, соответственно, не очень доверялся. Особенно после того, как этот, гм, философ в достаточно завуалированной, однако недостаточно конспиративной форме намекнул, что было бы неплохо, кабы я немножко докладывал ему о своих контактах с остальными Гансами: содержание бесед, характер и эмоциональный фон общения, оценки другими гномами того либо иного события, ну и прочее.
  Я же, в ответ на такую недостаточно конспиративную завуалированность, бесхитростно и наивно поведал этому мыслителю, что в системе Космофлота, кою имею честь скромно здесь представлять, взятых за тыльный сегмент туловища с некрасивым поличным стукачей по доброй флотской традиции обряжают в выработавшие полезный резерв старенькие скафандры, затем протаскивают на тросе через все укромно-потаенные канализационные коммуникации и лабиринты гальюна кораблика, а в финале сего действа выбрасывают на часик-другой, дабы проветрился, в открытый космос. Обычно одной данной процедуры оказывается довольно, чтобы доносчик проветрился навсегда. Нет-нет, не в смысле захлебнулся и погиб, а в смысле - навсегда перестал шакалить.
  Это мое вроде бы совершенно абстрактное эссе о быте и нравах космонавтов философу-архивисту явно не понравилось. Он надулся, еще сильнее скорчив сучковатую сопатку, и, мстительновато сжурившись, вдруг прошипел:
  - А откуда, милостивый государь, у вас такая странная птица, столь гадко нагадившая в первый ваш день на мой подоконник? Странная, если не сказать больше... Оч-ч-чень, оч-ч-чень подозрительная синяя птица...
  Я же, друзья, сделался в тот миг страшно простодушным.
  - От венерианского верблюда! - страшно простодушно нависнув над пинакотекарем, поиграл бицепсами.
  И верите - после этого страшно простодушного нависания вкупе с предыдущим наивно-бесхитростным рассказом о гнидах в космических отхожих местах темы стукачества и синих птиц из Гансова репертуара исчезли махом. А остальные темы были вполне себе ничего, даже весьма интересны и информативны.
  К примеру, я задал пинакотекарю изрядно мучивший меня с последней встречи с экскурсоводом вопрос, который, отвлеченный околотворческими метаниями нежной духовной конституции того Ганса, бедняге так и не задал.
  - Скажите, пожалуйста, - задал его Гансу этому. - Почему летучие Пегасы, извините уж за офицерскую прямоту, не ходят в туалет с неба?
  Мой собеседник иронично прищурился:
  - Хороший вопрос! А вы в курсе, что они и с земли в него тоже не ходят? И знаете, почему?
  - Не знаю, - развел я руками. - Кабы знал, не спрашивал бы.
  Философ прищурился еще ироничнее:
  - А между тем, дорогой мой, всё столь же элементарно, как, предположим, голографическая 20 д-реконструкция исчезающей параллельно-перпендикулярной реальности с помощью извлечения кубического корня в минус шестнадцатой степени из, простите уж, числа "Пи".
  - "Пи"?! - удивился я.
  - "Пи"-"Пи", - подтвердил Ганс - несостоявшийся провокатор. - Тут дело смотрите, в чем. Эти Пегасы (давайте-ка, друже, по-мужски называть даже скольќзќкие вещи их подлинными именами) не справляют свою и малую, и большую нужду нам на головы потому-у... - И таинственновато умолк.
  Однако я был настойчив.
  - Потому-у-у?.. - еще таинственноватее вытянул шею я. - И по чему-у-у по тому-у-у?..
  Вредный гном рассмеялся:
  - Да потому, о любознательнейший из отдыхающих, что крылатые Пегасы не питаются грубой земной пищей, и, следовательно, справлять все виды нужд нам на головы им попросту, простите за каламбурчик, нет нужды. Нечем, поняли?
  - Нет! - отрезал я. - Не понял! А чем же в таком случае эти крылатые Пегасы питаются? Не духом же святым!
  - О-о-о, еще один прекрасный вопросец, друг мой! - расцвел философ. - Я бы даже выразился - вопросище! Вопросище из вопросищ! Но и, кстати, одновременно - ответище из ответищ! Да-да! Вы, милый, сами не подозревая, просто вот так, с бухты-барахты, от фонаря, практически всё уже и озвучили.
  Послушайте, ответ действительно ужасно элементарный. Эти восхитительно-белоснежные твари жрут не сено, не комбикорма, не солому. Каждый день на рассвете они подымаются высоко-высоко в небо, где у Пегасов фактически раскинуты их тучные пастбища, их горние заливные луга. Только луга те не из травы. И там, в самых верхних слоях ноосферы, эти слои перемешиваются с нижними энергетическими, астральными, ментальными, каузальными слоями Эгрегора, и в результате такого смешивания образуется газообразный, совершенно не видимый глазу, но жутко духовно питательный знаменитый "Первичный бульќќќон". А по-иному, дилетантски-просторечному, - тот самый пресловутый "Святой дух". И вот этот-то "бульон", или "дух" Пегасы вдыхают в легкие заместо поедания, допустим, кукурузного силоса, клевера, ячменя либо прочего фуража. Ах да, чуть не забыл: пожилые ученые старинной формации говорят иногда еще - "Докембрийское эфирное месиво", но с сим термином, ей-ей, можно поспорить, уж больно он архаичен, старомоден, не отражает последних научных достижений и всей наисложнейшей сути данного уникального феномена.
  (Ага, а "Первичный бульон", по-твоему, отражает, хмыкнул я.)
  Ганс же, сияя всей своей сморщенной физиономией, победоносно замахал рукавами:
  - Вот! Вот так-то, понятно? Ну? Ну? Уяснили теперь, почему истинные Пегасы не гадят в привычных нам конфигурациях и консистенциях? Им просто-напросто нечем. А переработанное то, что вдыхают, они столь же корректно и, я бы даже выразился, интеллигентно, потом выдыхают целые сутки, абсолютно не портя экологии планеты Земля. - Ганс важно задрал кверху тоненький, похожий на дождевого червяка указательный палец: - И это вам не какой-нибудь пошлый сероводород, метан, бутан или угарный газ, уважаемый. Это - о н, Э г р е г о р!..
  В другой раз при ответе на некий абсолютно никчемушный вопрос о "Блэквуде" философ-архивист неожиданно разоткровенничался и шепотом поведал, что, невзирая на многие яркие страницы истории профилактория, лет двадцать назад его чуть не закрыли. Мельчайших деталей теперь не помню, суть же в том, что одного ужасно высокопоставленного идиота в "Блэквуде" не только не вылечили, а наоборот: идиотом тот сделался еще более ужасным. Хотя поначалу, сказал Ганс, ничто не предвещало беды. Полпотока всё вроде было нормально: пациент отдыхал, пил-ел, развлекался, посещал экскурсии, Мусейон, театр, другие аттракционы, но в какой-то прекрасный день сделался вдруг удивительно глубоко задумчивым и принялся удивительно глубоко задумчиво бродить по Лимесу, бубня под нос одну и ту же странную фразу: "Почему люди не летают так, как птицы?.."
  Увы, персонал отделения вовремя не забил тревогу, и закончилась эта мелодекламация печально. На глазах изумленных коллег по отдыху и реабилитации, использовав после массажа в качестве лестницы Эвридику, высокопоставленный идиот забрался на самую макушку Орфея и минут десять развлекал публику тем, что энергично махал руками, будто крыльями, и уже не бубнил, а вопил во всю глотку: "Почему?! Ну почему (непечатное) люди (непечатное) не летают так, как (непечатное) птицы?.." А потом он подпрыгнул и действительно полетел. Только не вверх, а вниз. После приземления прибежали перепуганные массажисты, оперативно соскребли беднягу с брусчатки и санитарной авиацией отправили в ближайщую здравницу-травматологию.
  Дальнейшая судьба идиота гному не была известќна; по поводу же санатория как самостоятельно-автономного юридического лица состоялось аж специальное экстренное заседание Мирового Совета. По всем удручающим сторонников сохранения "Блэквуда" признакам, на грядущем голосовании с подавляющим преимуществом должны были победить приверженцы его ликвидации, но...
  - Но хвала Абсолюту! - пустил даже в мой адрес сизую слезу Ганс. - Хвала Абсолюту, нашелся середь членов Мирового Совета единственный благородный герой. И этот единственный благородный герой встал и героически благородно заявил, что ломать - не строить, брехать - не пахать, и где, интересно, земляне будут лечить впредь своих новых высокопоставленных идиотов, коли сейчас преступно опрометчиво ликвидируют такую жемчужину здравоохранения планеты, как "Блэквуд".
  И вот после этой растопившей холодные сердца и растрогавшей косные души остальных членов Совета речи, как то процитировано в предисловии к трактату, посвященному историографии санатория-профилактория, "все мудрые мужи-члены Мирового Совета решили, что и впрямь покончить со столь славным заведением, исцелившим великое количество и важных, и пусть даже неважных людей, и уничтожить его было бы делом чудовищно жестоким".
  И в итоге "Блэквуд" счастливо уцелел, сударь! - счастливо же расцвел всей своей заковыристой парсункою Ганс. (А я, друзья, именно после этого гномьева рассказа подумал, что, не исключено, вполне объясним тот факт, что и ранее слабоватый на голову крупный государственный деятель, попав в такой вот "Блэквуд", рехнулся в нем окончательно. И быть может, сам впервые чуть пожалел, что угодил в настолько специфическую здравницу. Ей-богу, уж лучше бы (даже невзирая на наличие теперь Эсмеральды) куда попроще.)
  Ну а еще мы играли порой с Гансом-пинакотекарем в разные интеллектуальные игры: города, земные (потому что в космические мне было категорически запрещено) шахматы, триктрак и какие-то другие, сейчас уже не помню. Но игры эти явно не являлись моей родной стихией - названий городов отчей планеты, к великому, конечно, стыду, помнил до позорного мало; правил же триктрака вообще не знал - так, бросал себе тупо кости, а ходил за меня Ганс и потому всё время выигрывал.
  Получше ситуация обстояла с шахматами, но здесь, как назло (клянусь, просто мистика!), едва лишь мы делали первые ходы, вместо архивариуса выматериализовывался Ганс-завхоз, с гиканьем и безобразным гоготом: "Хорош умничать!" поддавал доску чеботком, и чёрно-белая фигурочная гвардия древнейшей мудрейшей игры мусором разлеталась по полу Библиотеки.
  Но фигурки эти уже никто не собирал, не до того было. Ганс-грубиян доставал из потайного карманчика в гордо распахнутом гульфике колоду старых замусоленных карт, виртуозно, как заправский шулер, тасовал их, запуская веером с ладошки на ладошку, потом, послюнявив корявые пальцы, сдавал, и мы начинали резаться в "дурака", "козла", "буру" либо "очко".
  Я, конечно, друзья, космонавт и солдат, вы знаете, а потому картежник вообще-то недурственный, что касается игр современных. Но вот именно в тех, допотопных жлобских играх, в сравнении со жлобом же завхозом, увы, оказался полным чмом.
  Кстати, в новую для меня идиотскую игру с именно таким названием - "чмо" - мы резались тоже, и после этих баталий я долго отмачивал отбитые картами и временно делавшиеся похожими на багровые лопухи уши в холодной воде. Отмачивал потому, что постоянно проигрывал: побежденный в "чмо" неслабо получал от победителя стопкою карт по ушам. И порой даже ночами, во сне, мне мерещились восторженные вопли гнома-администратора: "Город Чмо открыт!.. Город Чмо закрыт!.." Бр-р-р, кошмар!..
  И в "очко" я тоже играл плохо. Здесь ставка была не менее омерзительной: профукавший пять партий подряд должен был лезть на самую верхушку установленного возле резиденции главврача десятиметрового шеста, предназначенного для ежедневного торжественного поднятия под гимн "Блэквуда" санаторной хоругви. Но поскольку в здравнице наличествовал сейчас мертвый сезон, хоругвь не поднимали, зато вместо нее и безо всякого гимна на этом шесте регулярно болтался я. Да не просто болтался, а, по условиям состязаний, как проигравший вынужден был, оседлав верхушку и приставив ко лбу ладонь козырьком, кричать надрывающемуся внизу от смеха Гансу:
  - Рать вдалеке!.. Биться будем!..
  Проклятому завхозу такое мое унижение и, соответственно, собственное его возвышение страшно нравилось.
  Однако же кроме этих плебейских игрищ имелся у меня еще некий, и на сей раз уже приятный способ времяпрепровождения. Иногда Эсмеральда заранее печально предупреждала, что завтра не сможет со мною встретиться по очень важным семейным обстоятельствам. И тогда почти целый следующий день, за исключением завтрака, обеда, полдника, ужина и миќмолетных прогулок, я проводил в Аквариуме. Нет-нет, не обязательно мылся, а просто уютно гнездился в самом первом ряду гостевой вип-ложи и часами упоенно любовался плавающими водоплавающими лиќбо сладко посапывающими на донышке бассейна русалками, особливо когда представлял вдруг на миг в куче этих хоть и красивых, но, к сожалению, абсолютно холоднокровных, чужих и чуждых особ свою незабываемую Эсмеральду. Правда, такие счастливые денечки выпадали, увы, нечасто: всё же свиданья наши Эсмеральда старалась не пропускать.
  А еще иногда сам, один просто гулял по ближней или средней Ойкумене, не рискуя залезать в дальнюю. И как-то раз случилась близь Осокоревой выхляби занятная встреча. Смело вышагивая по извилистой привыхлябьной тропке, я услышал сперва писклявый, явно мужской плач, а потом увидел и самого автора плача. Под раскидистой кроною осокоря на мшистой кочке сидел, согнувшись крючком и со всхлипами заливаясь горючими слезами, очередной не виданный мною ранее яркий представитель флоры и фауны "Чернолесья".
  Росту в этом плаксивом крючке было метра полтора, не боле. Лохматый и бородатый, однако не до безобразия, как, к примеру, леший или сасквоч. Черты смуглой курносой физиономии почти человечеќские, только больно уж лупоглазый. И, пожалуй, на сем человечность новичка заканчивалась... Хотя нет, почти мужскими были еще волосатые руки и туловище до пупа, а вот за пупом...
  А вот за пупом, друзья, начиналась подлинная "терра инкогнита"! Всё остальное анатомическое хозяйство плаксы поросло густой бурой шерстью и заканчивалось козлиными от коленей ногами с козлиными же копытами, а еще облезлым лошадиным хвостом. Ах да, забыл упомянуть про рога! Правда-правда: из сального колтуна жесткой смоляной шевелюры торчали рога! Вернее, не рога даже, а коротенькие, кривые, облупленные на концах рожки. И вот этот довольно страшненький мужичок сидел сейчас, повторюсь, на склизкой кочке, заливаясь обильными слезами младенца.
  Я оторопело замер столбом. Козлоногий же продолжал виртуозно завывать, густо размазывая слезы по небритым щекам. А потом... А потом он увидел меня и вскочил как от доброго пинка. Еще пару раз тоненько скульнул, хлюпнул носом и... И, задрав хвост, отвесил на удивление грациозный, изысканный реверанс со словами:
  - О, простите, простите, сударь, мою сиюминутную слабость, но я не мог и предположить, что в этой глуши, этой, не побоюсь выразиться, выхляби, встречу какую-нибудь душу! Уж и не знаю покуда, сколь близкородственную и благородную, однако, глядите-ка, встретил! - Добавив к предыдущему реверансу мастерский книксен, энергично сучнул копытцами.
  Сучнув же, приложил руку к мохнатой груди и изрек:
  - Всемилостивейше дозвольте позволить представиться: Ахилл.
  Я тоже назвался, одним из лучших своих имен, и предельно деликатно уточнил:
  - А вы, Ахилл, - кто?
  Он явно не понял:
  - В смысле?
  И тем немного меня смутил.
  - Ну, в смысле, как бы, м-м-м, выразиться, - видовой принадлежности.
  - Ах, вон вы о чем! - удивился он. - Извините, думал, это и так ясно. Сатиры мы, сударь, сатиры.
  Слезы на лице его начали подсыхать, а я вдруг ни с того ни с сего прыснул в кулак. Хотя не ни с того ни с сего - в голову внезапно пришли первые и единственные из оставшихся в памяти строчки веселой детской песенки:
  Один сатир
  Упал в сортир,
  А нимфа-злючка
  Кричит:
  - Вонючка!..
  Озвучивать перл детского народного творчества, естественно, не стал, однако Ахилл всё равно обиделся. На прыск.
  - Что здесь смешного, сударь?!
  - Ничего-ничего! - замахал я руками. - Нервный тик. Я же тут как-никак пациент.
  Извинительно-уничижительное объяснение подействовало: рогатый успокоился. Но я вовсе не жаждал задерживаться с новым знакомым и даже сделал по выхляби следующий шаг, дабы бросить ему первое и последнее "Прощай!".
  А бросить-то не удалось. Ахилл вежливо, однако решительно перегородил узкую привыхлябьную тропку мохнатым задом:
  - Постойте, сударь! Постойте и, пожалуйста, выслушайте. Видно же, по глазам видно, что вам страшно интересна причина моих горьких рыданий и вы просто сгораете от трепетного нетерпения поскорее ее узнать! Ведь верно? Сгораете?
  - Да не верно... Да не сгораю... - пробормотал я, но Ахилл, как подрезанный, рухнул вдруг на свои нечеловеческие колени и, заломив лохматые человеческие руки, возопил:
  - Выслушайте!.. Ну всё равно выслушайте! Прошу! Умоляю!
  - Ладно-ладно, - испугался я истерики. - Валяйте, только побыстрее, а то ужасно спешу.
  Сатир моментально успокоился, вернулся на кочку, меня же гостеприимно усадил на соседнюю. Усадил и сказал:
  - Послушайте! О, послушайте, сударь, краткую историю моей несчастной любовной жизни. Глядишь, и присоветуете жалкому недотёпке потом хоть что-нибудь разумное, доброе и желательно вечное, поскольку он, как и все тут, увы, бессмертен. Итак...
  Итак, первый раз я страстно влюбился еще безбородым и не столь козлоногим пареньком. Она была юной касменой из Блэквудского леса с прекрасным именем... А впрочем, лучше инкогнито. Зачем компрометировать кого-то еще, коли вам уже известно, что я - Ахилл...
  Увы, злая судьбина распорядилась таким образом, что само это слово - "Ахилл" стало для всей Ойкумены именем нарицательным, неким реперным пятном, символом и синонимом дурачка, простофили, недотыкомки и... - К его лупастым, с вытянутыми зелёными зрачками глазищам опять начали подкатывать слезы: - И рогоносца... К тому же не только в обыденном, не позорном смысле, а самом что ни на есть переносном!
  Я ведь почему обрадовался вам, как родному? - вскинулся он. - Вы - не наш, вы - чужой, а главное, - умный, потому что наверняка бывали не только за Стеной, но и за чем-нибудь еще, где набрались не одних лишь впечатлений, а и разных кладезей высшей премудрости!..
  Простите, отвлекся. Итак, я влюбился. Жутко, как дитя. И она вроде жутко. И целый месяц мы с той красавицей касменой любили друг друга жутко-жутко, пока... Пока, сударь, не поползли по нашему сектору Ойкумены про мою ненаглядную грязные слухи: якобы не менее жутко в отсутствие мое она любит других, а ее столь же жутко любят другие. А ведь говорили мне - не ходи за ней, говорили! В общем, первая любовь моя земная оказалась, мягко выражаясь, особой повышенной социальной безответственности, здорово гуляющей женщиной, а по-простому - шалавой. У меня же тогда как раз полезли первые, еще молочные рога, признак мужлания, и от всего этого в совокупности я был безутешен...
  - Погодите-погодите, - перебил его. - Насколько мне известно, сатиры... - замялся, - ну-у-у, сами не больно-то однолюбы. Или это ошибочная точка зрения?
  Ахилл отчаянно замотал кудлатой головой:
  - Гнуснейшее заблуждение! Слухи о нашей гендерной гиперкреативности безбожно преувеличены. Однолюбство у сатиров в крови, в порядке вещей, даже реденькие изнасилования происходят исключительно весело и мирно, по согласованию. Увы, люди часто путают нас с приапидами. Вот те действительно негодяи, девок ловят где не попадя и сразу рубят, как бойцы на турнире иль дровосеки в лесу. Просто целые крестовые походы по местам компактного проживания, извините, баб устраивают, а те и сами рады стараться. Но, к счастью, все эти безобразия не про наш регион: конкретно в "Блэквуде" приапидов не выращивают. Мы, сатиры и фавны, извините, конечно, тоже не супротив покутыряться тет-а-тет, но, повторюсь, только в рамках ойкуменских приличий!
  Но продолжу. Спустя несколько бледных десятилетий и не менее бледных романов я снова влюбился почти до безумствия. Был уже постарше, та бабица-ночница тоже (кстати, по информации дружков-сатиров, ей покровительствовала (в частности, дарила иногда просроченные и износившиеся талисманы и утратившие волшебную силу сломанные гребешки) могущественная фея фон Розенгрюншён, что могло пригодиться и мне), и всё бы ничего, да только порою стал замечать...
  Вы понимаете, сударь, в наших краях есть растения, желудочные соки которых достигают восьмидесяти и даже более градусов по шкале Менделеева. И иные особо ушлые ойкуменцы приспособились такими соками корыстно пользоваться. А это элементарно: надобно всего лишь, оторвав головку соответствующего цветка, сосать из стебелька сок. Либо проделать в стволе высокоградусного дерева дырку и опять же сосать, через трубочку. (Ах, так вот что имел в виду егерь относительно мужа баньши!) Вообще-то сосут у нас, сударь, многие, но надобно знать меру. А некоторые меры не знают и в результате уходят в глубокий засос. Кажется, люди называют этот процесс помягче - запой либо чрезмерное употребление. Вы, конечно же, в курсе?
  - Да уж конечно же, - подтвердил я. - Увы, постыдный пережиток и нравственная язва далекого прошлого. Такие отдельно взятые особи просто теряют прославленный на всю Вселенную человеческий облик, пороча тем целую трезвую популяцию.
  - Точно-точно, - закивал Ахилл. - Популяцию! И, к сожалению, вторая моя бабица оказалась именно из засосниц. Но куда, куда только, дозвольте поинтересоваться, смотрела эта хваленая фройляйн фон Розенгрюншён?! Хотя... Хотя, возможно, ее покровительство обусловлено тем, что и сама из таковских?.. Эх-х-х, сударь-сударь, ну неужели же этот на первый взгляд сказочный мир столь циничен, беспринципен и вероломен, что любая негодяйка покажется порядочной, коли ее курирует фея!.. И разве истинная возлюбленная может так жестоко перемениться, если это - возлюбленная?.. В общем, дабы еще более не мочить свою репутацию, я оставил ночницу, хотя сердце опять рвалось на куски и криком кричало от боли!
  Ей-ей, мне действительно было жалко этого Ахилла, но и себя уже тоже: проголодался, хотел домой в Мусейон. Сатир, видимо, уловил мой настрой и умоляюще вскрикнул:
  - Минутку! Еще только минутку, сударь!.. Ой, простите!.. - бешено заскрёб вдруг лохматые бока. - Простите, блохи замучали!.. Ох-х-х... Ага, ага, всё... Я коротко, сударь, совсем коротко! Про самую последќнюю по хронологии любовь! Как звали ту пышнотелую гамадриаду, из конспирации опять не скажу. Скажу лишь, что, к величайшей моей скорби, гамадриада сия оказалась и шалавой, и засосницей одновременно, в результате чего рога бедного Ахилла окончательно закостенели.
  Правда, я сдался не сразу. В этот раз попытался побороться за третье огромнейшее свое чувство! Отчаянно заламывал руки и вопил: "Скотина! Ведь я же до умопомрачнения обожаю тебя! Ну какого рожна тебе еще надо?! - Утирая горькие слезы, стенал: - Свинья, прекрасен наш союз был до недавней злополучной поры! И он будет - будет еще прекраснее, коли ты завяжешь с этими вредными для своего здоровья и моей не окончательно запятнанной пока тобой репутации маленькими слабостями и нехорошими привычками!.."
  Увы - тщетно. Невзирая на такие дикие муки, она - не завязала, и мы расстались, ибо собственная честь и доброе имя Ахилла для Ахилла дороже любой любострастной любови!
  - Ага, ну да, - брякнул я, чтоб хоть что-нибудь брякнуть, а сатир вздохнул еще горше и тяжелее:
  - И это, сударь, какая-то карма и кара! Точно некое тлетворно злое проклятье упало в последний жестокий век на нас, несчастных сатиров. Вот есть у меня близкий друг по имени Патрокл. Патрокл помладше, и у него покамест первая гамадриада, Аглаоника, которую он тоже сперва боготворил и добивался всеми доступными формами и методами. К примеру, сочинил трогательную фолк-балладу "Сатир и Дриада". Сюжет этой песни ему подсказали наша самая опытная в сердечных делах шишимора Лукреция на пару с местной ведуньей Кассандрой, и Патрокл распевал ее по ночам под дубом с гнездом Аглаоники под кифарку.
  На пике своей неимоверной страсти Патрокл вот еще что учудил: сбил из фанерки два транспарантика - для себя и любимой. На своем начертал: "Тобой вдохновлен, всевозможными достоинствами твоими окрылен, а по жизни - ты мой идеал дриады!" На Аглаоникиной же фанерке: "Горжусь, восхищаюсь, всегда буду с тобой и в горе, и в радости, мой несравненный Патрокл Менетиевич!" Украсил транспарантики цветочками с сердечками, и принялись они с фанерками этими по Ойкумене демонстративно маршировать, чтоб все остальные ойкуменцы смотрели и завидовали такой вот гамадриадно-сатирной идиллии.
  А еще в пору жениховства мой друг даже совершил ради грядущей гражданской невесты знаете какой подвиг? Пошел к Злым щелям и упросил лучшего златокузнеца кобольдьего роду-племени Скидќбладнира отќковать для девушки своей мечты тончайшие золотые крылышки, чтобы ненаглядная его гамадриадушка могла не только карабкаться по деревьям, а и немножечко летать... Нет, но вы хоть понимаете, сударь, что такое - договориться о чем-либо с кобольдом?
  - Ну-у-у, в общих чертах, - туманно пожал плечами я.
  - Да ни в каких чертах вы не понимаете! - вспыхнул Ахилл. - Потому что это невероятно по определению, это копец, нонсенс, выпросить слиток платины у лепрехуна и то легче! А влюбленный по рога Патрокл - договорился, и старый, суровый, жадный, злющий Скидбладнир за огромную плату - целую кучу волшебных грибов, которые водятся лишь в Странствующем лесу, а кобольды ходить туда почему-то боятся - так вот, этот скряга-кобольд отковал-таки золотые крылья, при помощи которых любимая моего непутевого товарища получила возможность не только лазать по веткам, а и перелетать с елки на елку за шишками и орехами. Вся женская округа Аглаонике обзавидовалась и обвосхищалась, Патрокл же именно в тот розовый период сплел еще для своей красавицы целый венок прекрасных дендрологичеќских сонетов. Представляете!
  - Угу, - кивнул я, с весьма смешанными чувствами подумав, что вирус стихоплетения добрался даже до таких захолустных задворок блэквудской Ойкумены, как Осокоревая выхлябь.
  - Ну вот... - Ахилл помолчал. - Ну вот, сударь, а потом... А потом в один совсем не прекрасный для моего друга день, аккурат перед закрытием туристических раутов, дуреха Аглаоника взяла да и выменяла у некоей санаторной экскурсантки за золотые кобольдьи крылья... - Снова на мгновенье умолк. - Какое-то модное в нынешнем сезоне пальто! Вы представляете?! За крылья - пальто! Нет, ну на, простите, фига этой козе гамадриаде баян, в смысле - пальто?! Она отродясь кроме бус ничего не носила! В Ойкумене всегда тепло! Здесь не бывает не только зимы, а и осени, и даже весны - постоянное, Вечное, чтоб его, Лето, хотя Ганс-экскурсовод говорил: подлинные мудрость, осмотрительность, умеренность и аккуратность приходят только зимой... Слушайте, я, может, Аглаонику как-то бы еще понял, коли поменялась хотя б на манто, но пальто!.. И что тут сказать? Здравствуй, племя молодое, тупорылое?
  Ушлая туристочка с золотыми крылышками быстќренько домой укатила, а вертихвостка наша в ответ на упреки Патрокла давай выкручиваться, верещать, что не в крылышках счастье, что он ее, кажется, не очень любит, не сильно борется за особое ее отношение и расположение к нему, неотесанному дубине и эгоисту. Вот же гадина, правда?
  - Правда, - охотно подтвердил я, а сатир, качнув рожками, тихо произнес:
  - И тогда... И тогда горестный Патрокл сел и создал следующие пламенные строки:
  Душа высокого полета
  Махнула крылья на пальто...
  Родная, борются за что-то,
  А ты - прекрасное ничто!
  Творец-Демиург, ну, тут даже я, человек не особенно эмоциональный, встрепенулся:
  - Эй, да он, похоже, талантище, этот ваш Патрокл!
  Ахилл согласился:
  - Похоже. Но только после декламации шедевра Аглаоника подбила ему сперва правый, потом левый глаз, а на следующий день разодрала пальто в клочья об кусты шиповника и заявила, что это он, сволочуга, накаркал. И вообще, всё у них понеслось наперекосяк. Покуда еще со скрипом сожительствуют, но не пара она ему, не пара! А недавно Патрокл показал мне по секрету свежий катренище:
  Я наперекор Судьбе
  Стал критичнее к тебе.
  Ты мне даже в неглиже
  Опротивела уже.
  - Во как?! - подпрыгнул я на кочке. - Жестоко. Жестоко, но, возможно, гениально и наверняка справедливо. А гамадриаде своего сердца не огласил?
  Ахилл помотал кучерявой головой:
  - Пока нет. У Патрокла еще предыдущие синяки не рассосались. - И вдруг снова взрыднул: - Так что, сударь, что?! Может, послать их, этих порочных и корыстных лесных чаровниц, куда подальше? Ваше драгоценное мнение? Согласны?
  - Согласен. Пошлите. - Я встал с кочки и сделал уже первый шаг к исходу из выхляби, как вспомнил вдруг некий вычитанный в книжке по геопсихиатрии из психбольничной библиотеки пассаж. Вспомнил и спросил: - А вот ваши, простите, бывшие, Ахилл, действительно были красавицами?
  Сатир угрюмо повесил нос:
  - Неимоверными, сударь...
  - А как спутницы жизни?
  Нутряной выдох:
  - Хуже некуда...
  - В таком случае добрый совет, - важно изрек я, - и не мой, а всепланетного академика и лауреата. Научитесь-ка, милый, отличать хорошую спутницу от красивой, и всё у вас будет замечательно. А ежели поиметь в виду, что даже среди красивых попадаются хорошие (просто вам с ними пока не везло), задачка не очень сложна.
  Нытик этот едва ли не взвыл:
  - Но как?! Как загодя определить хорошую не в теории, а на практике?
  Я умудренно, точно сам был автором того психиатрического пассажа, пожал плечами:
  - Доверьтесь собственному сердцу, дружище, доќверьтесь сердцу. Не исключено, оно в нужный момент неким трепетно-сладким ёканьем и учащением пульса подскажет. Для начала же элементарно держитесь подальше от шалав и засосниц не только кинетических, а и потенциальных, сколь бы восхитительными на вид они ни казались.
  - Да-а-а, советовать все мастера... - всхлипнул Ахилл и вдруг застенчиво заулыбался: - Признаюсь, сейчас у меня снова на примете аж целых две возможные молоденькие спутницы жизни, из Белых дам, и (о, неисправим я, неисправим!) обе страшно красивые, но точно еще не шалавы и не засосницы, сударь. Точно-точно! А поскольку об них, досточтимейший, я покудова только размышляю и скомпрометировать сильќќно на данный момент не в состоянии, могу назвать имена. Первую зовут Брисеида, вторую - Хрисеида. Двойняшечки, сударь! И что делать? Какую выбрать? Предбрачной ситуации с альтернативой у меня еще не было, обычно до беспамятства втюхивался в какой-то один объект обожания, страсти и вожделения.
  - Да я ж их не видел, Ахилл, - развел я руками. - И посему, извините уж за солдатскую прямоту, эти, надеюсь, вполне достойные девы отличаются для меня лишь начальными буквами их прекрасных имен - "Б" и "Х". - Вздохнул: - "Б" или "Х", Ахилл? М-да-а, выбор, признаться, непростой... Решайте сами, с которой вам впредь будет лучше, - с "Б" или с "Х". Решайте, дорогой Ахилл, сами...
  И, оставив козлоногого страдальца в состоянии глубочайшей задумчивости, поспешил из Осокоревой выхляби прочь - в Мусейон, к Рудольфу, обедать.
  
  Понимаю, понимаю, друзья, что и данная глаголь затягивается непозволительно безобразно, но, пожалуйста, потерпите: ей-богу, не пожалеете. Потому как столкнетесь сейчас с еще одной неординарной и просто потрясающей формой блэквудовского моего досуга - путешествиями по картинам.
  Сей вид развлечения, как вы, конечно же, догадались, устраивал милейший чертёнок Рудольф. Эх, вот кто действительно был здесь, среди этих нелюдей, самым добрым малым и наичеловечнейшим нечеловеком! Он делал для меня всё совершенно бескорыстно, не требуя ничего взамен, а только лишь по велению своего крошечного мягкого сердца. От души кормил, поил, да дай волю - наверное, с удовольствием одевал, обувал и колыбельные пел бы.
  И, конечно, дополнительным немаловажным плюсом этого, как я мысленно тепло величал порой Руќди, - Пятачка была его дружба с Гансом-сантехником. Коли что-то требовалось по бытовой части, чертёнок кликал маленького пахучего мастерка в банданке, и тот, мгновенно являясь, быстро и оперативно делал всё что нужно.
  Разумеется, наиболее ярчайшим эпизодом в этом плане стал ремонт унитаза в кабинке за Андромедой. Увы, в некое не вполне прекрасное утро в чудо-кабинке неожиданно произошла авария: я вроде ничего особенного там не натворил, но наноунитаз вдруг почему-то перестал быть "нано" со всеми малоприятными последствиями и технического, и морального свойства - ведь совсем рядом с аварией стояла пускай мраморная, но симпатичная женщина. Хотя... Хотя вообще-то мраморность ее (да и не только, кстати, ее) - давненько смекнул - была весьма и весьма относительной.
  Ладно, не впадая в детали, скажу лишь, что едва Рудольф по моей жаркой просьбе протрубил тревогу, Ганс с волшебным дерматиновым чемоданчиком уже спешил на объект. Пять минут работы золотых гномьих ручек под тихое бурчанье заклинаний "знаешь-понимаешь", "тудыть" - и унитаз снова стал "чудо" и "нано". Спасибо! Огромное спасибо, ребята!
  Однако ж отвлекся. Возвращаюсь к нашим с Рудольфом необыкновенным и необыкновенно живописным, поистине удивительным путешествиям.
  Начиналось действо обычно так. Мы с бесёнком колесили по бесконечным галереям, анфиладам и портикам, увешанным полотнами величайших мастеров всех времен и народов Земли за исключением творений уже помянутого выше Копрофилуса-Копрофагуса, а также его творческих предтеч, собратьев и эпигонов, подвергавшихся сейчас жесткой дегазации и дезактивации в Клиникуме суперсовременного квазиискусствия. Я придирчиво рассматривал картины и после вдумчивого размышления выбирал ту, в которую хотел бы попасть. Иные рекомендовал для посещения Рудольф, но здесь далеко не всегда его рекомендации совпадали с моими желаниями.
  Так, например, в самую первую экскурсию, узрев сначала одно, потом другое, третье, четвертое и т.д. полотна разных художников с общим аскетичным названием "Спящая Венера", я сказал чертёнку, что, пожалуй, с удовольствием сходил бы в какую-нибудь из Венер. Но Рудольф воспринял мои слова без энтузиазма, шепнув на ушко, что это тема вообще-то склизковатая: на данных шедеврах можно запросто схлопотать по шее либо того хуже от иных, просто не видимых сейчас из-за кустов, совсем не спящих и очень опасных персонажей.
  Зато самого его как магнитом тянуло к работам ну совершенно иного рода. Насколько понял, любимыми живописцами Руди являлись некие Брейгель Старший с Босхом - первым делом рогатый проводник притащил меня как раз к их картинам, триптихам и гравюрам.
  Ха, я вмиг уловил причину пристрастия Рудольфа - урожденного Асмодея к изобразительному искусству именно такой тематики. Начал свою агитацию чертёнок с Босха, зловещего триптиха "Страшный суд", и сразу же предложил прогуляться по его мрачным доскам, от чего, друзья, я сразу же отказался.
  Как более-менее смекалистый потребитель живописи, догадался, что слева изображено Сотворение Абсолютом-Демиургом Мира, человека и женщины, а также безоблачное житие последних в блаженных кущах вплоть до скандального изгнания из Рая-Парадиза. В центре царил сам Страшный суд, где над недавними людьми вовсю изгалялись родственнички Рудольфа. А справа эти черти и другие чудища бедных грешников уже просто тупо пытали, казнили и жгли. По словам бесёнка, тут всё насквозь было пропитано сложнейшей специфической древней символикой, и это же, мол, жутко интересно.
  Но я отрубил, что лично мне это жутко неинтересно, никакой специфической символикой не владею и владеть, а равно выслушивать комментарии не хочу. В общем, решительно не пожелал гулять по "Страшному суду", и чертёнок, огорченно вздохнув, подтолкнул меня к следующему триптиху со словами:
  - Смотрите, смотрите, сударь, какое замечательное название! "Сад земных наслаждений"! Прекрасно ведь, правда? Пойдемте, а? Ну пойдемте! - И, поспешно распахнув внешние створки с изображением вроде опять Сотворения Мира, восхищенно защебетал: - Глядите! Да глядите же! Прелесть!
  Гм, ну, здесь отчасти, пожалуй, согласен: ярко, красочно, образно и страсть сколько самых разнообразных персонажей - удивительных фантастических существ, омерзительных монстров и красивых-красивых людей. Центральная часть триптиха, по словам Рудольфа, - это и был сам Сад наслаждений, в котором голые мужчины и женщины только и делают, что вкушают все прелести бытия: пляшут, поют, купаются, играют, катаются и летают на сказочных животных, радостно любят друг дружку и саму жизнь, лакомятся сладкими ягодами и плодами, и т.д., и т.д, и т.п.
  Ну да, в принципе, эта часть "Сада" и впрямь смотрелась весьма привлекательно, но... Но увы: правая сторона триптиха была сущим Адом - художник изобразил на ней, да еще и под аккомпанемент дьявольского оркестра, свору столь отвратительной нечисти, по сравнению с которой даже Рудольф, а уж все блэквудские Гансы тем более казались просто сущими ангелочками. (Можете обвинить вашего рассказчика в дремучей эстетической тупости, однако в какой-то момент меня чуть не вырвало, при виде чего Руди уныло вздохнул: "Эх, сударь-сударь, с вами и затеять-то ничего нельзя!")
  Не буду перечислять остальные, гм, шедевры этого самого Босха, в кои настойчиво пытался меня запихнуть (не исключаю, из лучших в его понимании побуждений) шустрый обитатель пинакотечного Камина, и всё же последний в экспозиции назову. "Корабль дураков". А знаете, почему?.. Да потому, что само название доски живо воскресило в памяти первый кошмарный припадок моей болезни в космосе и дебильную реакцию на него дураков подчиненных. Действительно же - "Корабль дураков"! Но это так, к слову.
  Второй фаворит Рудольфа, некто Брейгель Старший, произвел более - не скажу приятное, приятного там было мало, однако хотя бы относительно приемлемое впечатление. Правда, от его "Безумной Греты", "Триумфа смерти", "Падения ангелов", "Избиения младенцев" опять затошнило, и от променада по этому Брейгелю я тоже сперва отказался наотрез.
  Сперва. По этому.
  Но потом...
  Потом, друзья, я наткнулся на ужасно симпатичную картинку. Честно-честно, даже не ожидал! И в эту-то вот картинку состоялось первое мое путешествие. Хотя Рудольф отправляться в нее не жаждал. Причина? Да наверняка отсутствие там его рогатых собратьев и прочей нежити. Мне же, повторюсь, картинка показалась весьма и весьма привлекательной.
  Называлась она очень забавно: "Страна лентяев", и я потребовал от чертёнка пояснений к этому полотну, хотя главная его суть - то, что художник нарисовал действительно замечательную Страну лентяев, тунеядцев и бездельников, была очевидна даже относительному дилетанту в антикварном искусстве мне.
  Рудольф нехотя пояснил.
  Вяло и нудно, как настоящий музейный гид, проворчал:
  - На картине, сударь, изображена сказочная страна Пролежи-Бока с молочными реками и кисельными берегами, или по-другому - Страна Кокейн. - Брезгливо хрюкнул: - Пошлый, избитый фольклорный сюжет древних обитателей Земли... - И умолк.
  - Ну, ну! - слегка пнул я чертёнка коленом. - Дальше, Руди! Дальше! Что это за страна? Давай поподробней!
  Рудольф хмуро квакнул:
  - Да такая уж вот страна, чтоб ее! Такая, где не надо ни работать, ни учиться, ни жениться, ни воевать, ни торговать, но зато, простите, пить и жрать, сударь, можно сколько влезет. Понимаете?
  - Понимаю-понимаю, Руди! - живо закивал я. - Очень, очень, братец, интересно!
  - Да что тут интересного! - разозлился он. - Гляньте: под Чудо-Деревом-столом с едой и питьем развалились, как свиньи, рыцарь, типа ученый, слышь, муж и крестьянин. Думаете, устали от тяжких трудов? Ничего подобного! Обтрескались, скоты! Побросали и копье, и цеп, и книжку. Смотрите-смотрите: жратва везде, даже крыша трактира пирогами и лепёхами выложена! Жареный гусь на блюде! Яйца с ножками (фу, пакость!) мигом прибегут, поросенок с радостью сам зарежется, закоптится и в рот прыгнет. А на десерт - молока и киселя от пуза! Ну?! Это же отвратительно, омерзительно, гадко! Разве я неправ, сударь?
  Но я заявил, что неправ. О вкусах не спорят, есть тысячи диаметрально противоположных мнений, и ежели его, Рудольфа, кулинарные приоритеты не соответствуют меню этой Страны, то и нечего охаивать шедевры мирового изобразительного искусства.
  - Решено, Руди, - отрезал я. - Лезем.
  - Да не надо, сударь, не надо! - заёрзал пятачком бесёнок. - Ну что там хорошего?! Дома вас так накормлю!
  Однако я был неумолим:
  - Полезли-полезли! - И, поскольку висела картина высоковато, по-армейски зычно скомандовал: - Подставляй горб!
  И бедный бес под меня, здоровяка, подлез. Максимально осторожно наступил на его кривую спину, но он всё равно жалобно ойкнул. Правда, я уже ухватился за раму, подтянулся и, сделав выход силой, энергично ввалился в Страну лентяев. Высунулся из рамы обратно, сунул Рудольфу руку:
  - Давай!
  Но почитатель "Страшного суда" и "Триумфа смерти" с отвращением замотал рогатой башкой:
  - Ни за что! Уж вы там сами. Подождать?
  - Ну жди, - пожал я плечами и отважно направился к Чудо-Дереву.
  Едва приблизившись к спящим, мы с носом сразу почуяли аппетитные ароматы разнообразнейших яств и блюд, а рот мгновенно наполнился таким объемом сладострастной слюны, что я едва не захлебнулся. Но не захлебнулся, вовремя сплюнул. Остановился возле трубно храпящих аборигенов и малость растерялся: дальше-то что?
  А дальше, друзья, было вот что. Из окна землянки-трактира высунулась очумелая физиономия еще одного, в придачу к валявшемуся на земле, воителя. Высунулась и, с трудом приподняв забрало шлема, но не в состоянии разлепить сонные, заплывшие глазки, слабым голосом прогундосила:
  - Новий?
  - Новий, - вежливо подтвердил я и озвучил свой внутренний дотоле вопрос: - А дальше-то что?
  - Лягайт там, - качнул забралом второй рыцарь в сторону спящих. - Лягайт, закрывайт глаз, разевайт рот!
  - А потом? - уточнил я.
  - Потом - аллес... - Забрало упало на его опухшее лицо, и сам он исчез из поля зрения. Видать, тоже упал.
  Я же, друзья, последовал совету этого воина: расќтолкал недвижимых, как колоды, земледельца и первого рыцаря, втиснулся промеж безбожно храпящими ними, улегся на спину, зажмурился, открыл рот, и...
  Нет, не стану детально описывать случившееся потом. Это было бы не очень тактично и очень безжалостно с моей стороны. Сообщу лишь, что почти сразу после зажмуривания и разевания рта мне в глотку бесперебойно полезли разные блюда: окорока, сосиски, колбасы, грудинка, балык, паштеты, котлеты, рыба речная и морская жареная, вареная и тушеная, овощи свежие, соленые и маринованные, пироги, пиќрожки, пончики, безе и пирожные, фрукты, ягоды и очищенные орехи. Просто удивительно, что тогда не задохнулся, но ведь не задохнулся же и даже не подавился!
  А как я жевал!.. О, как я жевал! В жизни сроду не жевал так ни до, ни после! Видимо, столь замечательно жевать человеку возможно лишь в той Волшебной стране!..
  И постепенно, постепенно, постепенно на голову накатывало умопомрачительство: сознание начало затихать, затухать и уплывать. А еще вдруг некое заботливое н е ч т о принялось усердно накачивать меня терпким клюквенным киселем, после горячим жирным парным молоком, и... И я услышал, что тоже захрапел. Куда громче, нежели крестьянин, ученый и оба рыцаря вместе взятые. Увы, похоже, в этой мерзосладостной стране я пришел в такое удивительнейшее состояние, когда мое "я", странным манером ставшее вдруг чуждым моему "я", оказалось, похоже, тем не менее, моим истинным "я". А дальше...
  А дальше уже ничего не помню.
  
  ...Очнулся же...
  Простите, страшно неудобно о том говорить, но мы, Звёздные Волки, неимоверно правдивые люди. Я очнулся в аллегорической компании с "Матушкой Катариной" (читавшие древние хроники эрудиты наверняка осведомлены, какой именно недуг называли так изобретательные предки) в кабинке за Андромедой Праксителя, и хвала Абсолюту, что только отремонтированный наноунитаз не сломался снова. Глубочайший земной, даже космический поклон еще раз Гансу - сантехническому гению-нонконформисту!
  Кстати, о Гансе. Оказывается, Рудольф, увидев кошмар, приключившийся с вашим рассказчиком в Стране лентяев, вскарабкался в картину и попытался, горемыка, меня вытащить, но не получилось - слишком был тяжел. Тогда Рудольф сбегал за Гансом, и вдвоем верные друзья еле-еле выпихнули меня из рамы на пол и поволокли домой, а по дороге смекнули, что надо сделать экстренную остановку в зале скульптуры. И сделали.
  И молодцы! Потому как иначе...
  В общем, получилась живая иллюстрация к изречению мудрого пращура - "злонравия достойные плоды"! Я промаялся этими плодами целую ночь, сам не спал и наверняка не дал покоя бедной Андромеде и не только Андромеде. Да и на следующий день, в ходе рандеву с беззаботной веселушкой Эсмеральдой по туристическому маршруту номер три, мне было так муторно, что весь маршрут мы не одолели.
  Однако же я солдат, друзья, и, оклемавшись, всё равно продолжил гулять иногда по картинам. Только отныне при выборе полотна обязательно включал мозги, и тогда экскурсия протекала в нормальном штатном режиме.
  Надеюсь, вы понимаете, что в благословенную страну Пролежи-Бока с той поры - ни ногой!
  Ни левой, ни правой.
  Ох, зря, зря я не послушался Рудольфа! Хотя...
  
  Хотя последствия путешествия по "Страшному суду", "Избиению младенцев" либо "Триумфу смерти" этого самого, ей-ей, просто Адского Брейгеля несомненно оказались бы еще плачевнее.
  Глаголь семнадцатая
  Одним ужасно прекрасным утром Эсмеральда раќдостно объявила:
  - А сегодня, милый, я познакомлю вас с самым большим своим другом!
  Гм, внутренне я чуть обиделся - да разве самый большой друг не рядом с тобою, малышка?! В горячечно же дерзновенных мечтаньях мнил себя в ближайшей перспективе даже уже и не другом. Спросите, откуда такая самоуверенность? Да оттуда, что потихонечку, полегонечку я принялся уже не только нежно подцеловывать Эсмеральдины пальчики, запястья, лоќкотки с предплечиками, а и конспиративно подбираться к шейке, носику, щёчкам и наконец - виват! - губкам. А еще...
  А еще я начал всё пылче и пылче давать волю своим могучим (ведь я же солдат, братцы!) рукам и обаёвывать красавицу тактильно: посредством жарких и крепких объятий области хрупеньких плеч, тоненькой талии, гитарных бедер, даже девичьей пышќной груди. И замечу без ложной скромности: Эсмеральде все эти дела, кажется, чуть-чуть нравились. Поняли!
  (Ах да! Вы ведь наверняка поинтересуетесь, почему я, при всём и тогда уже незаурядном житейском и жизненном опыте был столь целомудренен, не форсируя переход к более репродуктивным взаимным отношениям с владычицей моего жарко влюбленного сердца, угадал? Упреждаю вопрос ответом. Возраст. Ведь Эсмеральде, напомню, не было еще и тридцати. Несовершеннолетняя, совсем девочка! Так на кой же, скажите пожалуйста, мне проблемы с гендерно-половым законодательством Земли и всего Великого Содружества, а? Да и факт наличия где-то поблизости родителей чаровницы - работников санатория, признаться, настораживал и малость напрягал. Вообще-то... Вообще-то в основных своих проявлениях я - личность без полутонов и всяких там "ипостасек". Либо чёрное, либо белое. Гулять - так гулять, стрелять - так стрелять! Ну а коли условно гулять и стрелять проблематично, лучше уж пока без гулянок и стрельб нажимать на порядочность с духовностью, а дальше... А дальше время покажет. Вот как-то так. Надеюсь, позиция моя тогдашняя вам ясна.)
  Но двинемся далее; а если сбились вдруг с доскобочного содержания текста, повторю: внутренне на загадочного постороннего "самого большого друга" Эсмеральды я, естественно, обиделся, но наружнего виду не подал, лишь с медовенькой улыбочкой согласно закивал:
  - Конечно-конечно, знакомьте.
  И мы пошли. Сначала привычно пересекли усыпанный полевыми цветочками лужок, потом с опаской перебежали по бревнышку через старицу Коцита, в которой вместе с рыбой плескалась, пуская пузыри и разводя по воде круги, второсортная речная нечисть, а после углубились в величественный Странствующий лес.
  От Ганса-егеря я уже знал: Странствующим лес называют потому, что в ночи полнолунья старейшие его деревья выдергивают из земли свои корневища и таскаются где ни попадя. И коли успевают до рассвета вернуться домой, то успевают, а ежели нет - торчат на новом месте до следующей полной Луны. Первопричин этих шатаний егерь и сам якобы толком не понимал. Лишь предполагал, что заматеревшие дубы перестают довольствоваться лишь почвой и водой и превращаются в хищников. Сильно много жиров, белков и углеводов им, конечно, не требуется, но всё равно мелкую живность в своем лесу постепенно изводят. Вот и эволюционировали когда-то в кровожадных шатунов: хватают сучьями белок, енотов, каких-нибудь бабуинов с дриопитеками, душат и запихивают себе в дупла, а там переваривают. И, похоже, именно с таких дубов, говорил Ганс, падают особенные, мясные желуди, вполне пригодные для приготовления наваристого и сытного бульона. На чересчур крупную дичь большинство деревьев этих не охотятся - только размером с собственные дупла. Однако ж у некоторых экземпляров дупла бывают ого-го; лешие-археологи периодически докладывали егерю, что у подножий иных скитальцев находили косточки альраунов и детенышей карликовых орков.
  Но по большому счету даже эти дубы не шли ни в какое сравнение с главным великаном Странствующего леса - громадиной по имени Иггдрасиль. Этот дуб из дубов жрал, по слухам, даже южных лорсов вместе с их огромными ветвистыми рогами, матёрых вепрей-секачей и отнюдь не карликовых орков взрослых. Ганс говорил, что в Иггдрасилево дупло смог бы, не пригибаясь, спокойно войти я. (Это сейчас ваш рассказчик облысел и сделался на полфута ниже, а тогда... Эх-х-х, как молоды мы были, когда мы были молодые!..) Представляете?! Потому я с опаской семенил по лесной тропинке, держась за руку Эсмеральды. Хотя вроде и понимал, что бояться дубов-бродяг следует исключительно по ночам. Особым, как мы, Звёздные Волки, их называем, паранормальным ночам Полной Луны.
  Уф, наконец Странствующий лес заметно поредел, и мы вышли...
  Творец-Демиург, а я даже не сообразил сначала, куда это мы вышли и что это было!
  Похоже на небольшой аэродром либо же мини-космодром?..
  Перед нами с Эсмеральдой раскинулось широкое-шиќрокое поле. Только вот поле то покрывала не земля или трава, а твердокаменная брусчатка, как на площади у Мусейона. Невдалеке виднелись огромный ангар и два других поменьше. Но что это? Что?!
  Я вопрошающе уставился на Эсмеральду, однако Эсмеральда совершенно не уставилась на меня. Чуть смущенно залезла в собственное декольте, с минуту пошарила там и наконец вылезла, держа в пальчиках такой же серебряный свисток, какой подарила мне для нашей романтической сигнализации. Затем тщательно обтерла свисток о подол сарафана, поднесла к коралловым губкам и... дунула с такой силой, что перед моим мысленным взором возникла на миг нанокабинка за Андромедой Праксителя. Но хвала Демиургу, лишь на миг.
  А вот потом...
  А вот потом из самого высокого ангара показалась вначале громадная, увенчанная раскидистым, словно веер, гребнем зубастая голова с большими, как лопухи, треугольными кожистыми ушами, за ней - длинная, отливающая красной листовой медью шея. Следом выползло мощное, покрытое панцирем крупной зеленоватой чешуи туловище с передними поменьше и потоньше, а задними, как столбы, когтистыми лапами и примерно пятиметровым стреловидным бурым хвостом с острым крюком на конце. Но главное - по бокам страшилища торчали здоровенные, сейчас сложенные, однако всё равно вселяющие и фобос, и деймос перепончатые крылья.
  Господь-Абсолют! Д р а к о н !..
  Я попятился за Эсмеральду. Нет-нет, вовсе не потому, что совсем уж перепугался: мало ли перевидал и драконов, и тварей похлеще. Но то было далеко-далеко, в космосе, на других планетах, а вот чтоб на Земле!..
  Да-а-а, друзья, гигантское крылатое чудище в санатории-профилактории для психов - это, скажу вам, потрясение похлеще встреч со всей блэквудовќской нечистью вместе взятой! А представьте, что почувствовал, когда Эсмеральда вдруг счастливо засмеялась подобным журчанию струйки весеннего ручейка девичьим смехом и, бросив обалдевшего меня, как горная козочка, раздувая на полном скаку свой сарафанчик, побежала навстречу этому жуткому монстру.
  Но еще больше я обалдел, когда и монстр, гулко загрохотав по брусчатке, с тираннозаврьей грацией устремился к Эсмеральде.
  И тут дошло...
  Слушайте, кабы она не предупредила, что идем к другу, то, может, в первый момент и кинулся б ее защищать, хотя от такого чудовища всё равно вряд ли бы защитил. Но я, слава богу, вовремя вспомнил Эсмеральдино предупреждение и с облегчением выдохнул: вот, оказывается, кто ее действительно "самый большой друг"! И... И благоразумно остался на месте.
  Эсмеральда же с драконом сбежались, в смысле сошлись, на середине брусчатого поля. Зверюга опустил голову, а девочка моя, вцепившись с разгону в жесткие уши, обняла эту ужасную харю и радостно расцеловала пупырчатый нос, в то время как кроваво-красный раздвоенный метровый язык единым махом нежно облизал ее всю от макушки до туфелек. После этого я окончательно успокоился и перестал ревновать, хотя не перестал покамест опасаться дракона.
  А они с Эсмеральдой, когда первая горячка от бурной встречи улеглась, приблизились к скромно стоящему мне, и девушка, сияя широко распахнутыми синими глазами, воскликнула:
  - Знакомьтесь! Это... - назвала чье-то чужое имя, которым я ей предусмотрительно представился. - А это - Артемон Мейстер Стурворм Семнадцатый, лучший мой друг во всей Ойкумене!
  Мы с мистером Артемоном Мейстером Стурвормом чинно раскланялись (хотя я скорее не чинно - офонарело), и последний, видимо, в качестве рукопожатия, лизанул меня почти столь же обильно, как только что Эсмеральду, которая вдруг снова восторженно взвизгнула:
  - Ой, девчатки!..
  Я изумленно вылупился в направлении взвизга и увидел степенно вылезающих из ангаров поменьше драконих. То, что это самки, стало ясно сразу: и габариты почти вдвое скромнее, и никаких плюмажей на головах, и окрас серее, нежели у блестящего полихромного Артемона Семнадцатого, их несомненного супруга и властелина. Ну прям как невзрачные курочки рядом с ослепительным красавцем петухом.
  Да-а-а, двенадцатизвездочный "Блэквуд" продолжал удивлять и потрясать своими земными кунштюками. Нет-нет, разумеется, мне было известно, что когда-то на нашей планете водились драконы (я не о совсем уж допотопных динозаврах, а о временах более близких, хотя и тоже, конечно же, страшно древних). И драконы те жили по соседству с людьми, питались ими, похищали прекрасных принцесс, сражались с человеческими рыцарями, но главное - постоянно стерегли несметные, неимоверно драгоценные сокровища в своих неприступных зловещих пещерах.
  ...Пожалуй, специально для особо одаренных читателей сделаю краткий драконий экскурс или же ликбез - скромно попытаюсь чуть-чуть либо ликвидировать безграмотность, либо повысить грамотность их в данном вопросе. И честно признаюсь, что сам тогда нижепоследующего не знал, узнал гораздо позже. Но вам, надеюсь, всё равно это может быть любознательно и небезынтересно.
  Итак, максимально информативно и максимально же лапидарно.
  Доисторические земные драконы были Западными и Восточными. Западные разделялись на несколько классов по сходству анатомических особенностей, а также в зависимости от среды обитания. Драконы Восточные - по своим, если можно выразиться, функќциям и предназначению. Западные драконы были крылатыми (виверн, амфиптер, геральдический дракон и др.) или бескрылыми (гивр, линдворм), а зачастую и безногими, как змеи (те же амфиптер и линдворм). Одни жили в горах и пещерах, другие - в морях, реках, озерах, болотах. Восточные драконы тоже были крылатыми и бескрылыми. Крылатые - небесные стражи и повелители погоды. Бескрылые - подземные хранители сокровищ, владыки рек и иных водоемов.
  Ну и всё, достаточно. Скажу лишь, что впоследствии, уже через много лет после описываемых здесь событий, рассматривая иллюстрации в энциклопедиях, я пришел к выводу, что "самый большой друг" Эсмеральды Артемон Мейстер Стурворм Семнадцатый, хотя и не во всех деталях, более всего походил на Западного геральдического дракона.
  Когда Эсмеральда побежала целоваться с драконихами его гарема, этот Артемон Семнадцатый уставился на меня немигающим неуютным взглядом - огромные чёрные зрачки строго вертикально разрезали его зелёные глаза на две половинки - и, разинув бездонную зубастую пасть, грохотнул:
  - Любишь ее?
  Похолодев, я еле слышно прошептал:
  - Безумно!..
  Он кивнул:
  - Люби-люби. И чем безумней, тем лучше. Спросишь, почему? Поясню. Между, допустим, драконом и драконихой, мужчиной и женщиной, да любыми самцом и самкой, вообще-то на самом деле изрядная трещина - уж больно они разные. И знаешь что Природа изобрела, дабы трещина эта не превратилась в пропасть?
  - Что? - лепетнул я.
  - А любовь! - Артемон с нежностью оглянулся на розовый куб ангара поменьше и, похоже, улыбнулся, потому что зубов видно стало еще больше, а после широко зевнул, снова показав длиннющий раздвоенный язык, и опять саданул по ушам низкими децибелами: - Гляди, не забижай, понял?
  - Как можно-с!.. - От шеи по позвоночнику, точно по желобу, заструился в штаны ледяной пот, но чудище вдруг раскатисто засмеялось и дружески хлопнуло меня передней лапой по спине так, что чуть не опрокинуло на брусчатку:
  - Расслабься, малый! Бойфренд нашей девочки - наш бойфренд.
  Я постарался последовать совету расслабиться, но получилось не сразу. Даже сейчас, вспоминая первые минуты знакомства с Артемоном Семнадцатым, мурашки бегут по голове и плечам, но замечу сразу: монстр тот оказался очень приличным человеком. Уже через пару минут я почти перестал дрожать и промеж нас завязался вполне конструктивный диалог.
  - А откуда вы, драконы, взялись в "Блэквуде"? - спросил я.
  И Артемон охотно пояснил, что еще давным-давно в высоких медицинских кругах Мирового Совета было принято решение в целях оразнообразивания благотворственности психотерапевтического воздействия на реабилитацию пациентов данного элитного санатория включить в культурную программу пребывания временных обитателей "Чернолесья" драконотерапию - экскурсионные полеты на драконах.
  - И тогда, уважаемый, с главной земной драконьей авиабазы на таинственном острове Диего-Гарсия произвели беспосадочную переброску с дозаправкой в воздухе моей, первой и по номеру, и по уровню высшего летного пилотажа в спецавиадивизии "Драко", эскадрильи. Ты, вижу по выправке, сам не чужд погон... Майор, говоришь? Ну так представлюсь-ка еще разок, уж по полной: комэск-один, капитан второго ранга, кавалер ордена Лаврового Венца с нефритовыми кончиками Артемон Мейстер Стурворм Семнадцатый, позывной "Лютик Серебристый"! Мои славные подчиненные - лейтенанты ВВС Нонна, Прозерпина, Матильда, Юдифь и заместитель командира эскадрильи поручик Арина Родионовна. Все - опытнейшие воздушные асы с несколькими тысячами часов налету, верные боевые подруги и замечательные домохозяйки. Признаться, сам я, пользуясь привилегированным служебным положением, иногда старикую (ну, там, ремень ниже пупа, сапоги гармошкой, прочее-разное), при наплыве посетителей под благовидным предлогом остаюсь на земле, и тогда в небе у меня - только девушки.
  - А на базе либо экскурсиях несчастные случаи когда-нибудь были? - осмелело поинтересовался я.
  - Нет, пока не было, - помотал громадной головой дракон. - Во-первых, строжайшим образом соблюдается техника безопасности полетов. В люльку, которую я или мои офицеры берем в лапы и небо, либо на привинченный к спине балдахин содим не боле пяти крепко пристегнутых к перилам пассажиров. Во-вторых, категорически заворачиваем пьяных и пациентов с особыми психическими противопоказаниями. Ну а уж в квалификации и летном мастерстве моей эскадрильи нет сомнений не только у профилакторных главврачей, а даже, с гордостью повторю, самого Мирового Совета. Видел бы ты, какие на дозвуковой мы закладываем виражи, какие крутим "бочки", "штопора" и "мёртвые петли"! Ох, а на бреющем что вытворяем!.. А под брюхом такие пейзажи! Леса, речка, Лошадиное озеро, Полые холмы, Злые щели, Рапсодьи выселки, Большие Упыри, Триглав! Триглав - это, приятель, три самые живописные чернолесские вершины: Броккен, Парнас и Красная горка!..
  (Гм, про Рапсодьи выселки, Лошадиное озеро, Полые холмы и Злые щели я был уже в теме, но вот просить расшифровать, что такое Большие Упыри, чего-то не захотелось. И без расшифровки чувствовал: особого позитива подобная топонимика не предвещает.)
  Зелёные глазищи командира эскадрильи от восторга за свое подразделение едва не вываливались из круглых, словно блины, орбит, однако я, хоть космонавт, и то заёжился, представив себя на миг в "люльке", которую дракон-отставник и драконихи-отставницы таскают по небу со скоростью триста метров в секунду, да еще на бреющем полете. Какие тут, к дьяволу, пейзажи! Какие щели, холмы и выселки!..
  Впрочем, заёжиться-то заёжился, но ничего лишнего не ляпнул. Уж чересчур велик и страшен был кап-два Артемон, и больно уж шапошным было пока наше знакомство.
  Только спросил:
  - А за Стену вы тоже летаете?
  Ответ прозвучал по-армейски лаконично:
  - Никак нет! Стена - табу, и не только для драконов. И не только Стена.
  Решив немножечко поиграть в искусителя, я рискованно рассмеялся:
  - Да разве ж табу существуют не для того, чтобы их нарушали?
  Глаза Артемона начали сердито чернеть.
  - Это худшие из пришельцев учат местных, что табу соблюдать не обязательно! И некоторые глупцы верят, но только не я, кадровый офицер и ветеран Военно-Воздушных Сил планеты Земля! - Помолчал и негромко, но веско добавил: - Да и ПВО спецобъекта под кодовым названием "Блэквуд", братишка, не дремлет, понятно?
  - Понятно-понятно! - мигом дернул я на попятную, кстати, вспомнив вдруг и тотчас озвучив вопрос, мучительно интересовавший с детства.
  Мучительно-заинтересованно вопросил:
  - А правда, товарищ капитан второго ранга, что вы, драконы, умеете дышать настоящим-пренастоящим огнем?
  Самый большой друг Эсмеральды хмыкнул так, что с меня чуть не сдуло панамку.
  - "Дыша-ать"?! Да я, коль надо, своей пастью могу зараз гектара три лесу спалить! Нет, не по собственной инициативе либо дурацкой прихоти, конечно, а ежели, допустим, завтра война и поступит соответствующий приказ свыше.
  - Но как?! Как вы это делаете? - воскликнул я.
  Дракон жутковато улыбнулся:
  - Элементарно, майор! У нашего брата и сестры очень сложная и специфическая система пищеварения. Не вдаваясь особо в детали, скажу лишь, что всё, что, и все, кого мы потребляем, в шестикамерных желудках превращается не только в твердые, но и газообразные вещества. С твердыми отходами проблема решается обыденно, как у, допустим, людей, а вот фактически образующиеся в наших внутренних полостях месторождения азота, метана, пропана, водорода, гелия и углекислого газа в любой момент (но снова повторюсь: лишь при наличии служебной надобности или политической воли) можно использовать как прекрасный огнемет.
  В мирное время излишки газов сбрасываются в атмосферу без особого пафоса, самым тривиальнейшим способом. Но коли уж вам, то бишь мне, приспичит открыть, прости, огонь, рассматриваем, исходя из конкретной оперативно-тактической обстановки, два варианта. Первый - щадящий. - Дракон, разинув пасть, шамкнул: - Видишь левые верхний и нижний металлические клыки?
  - Вижу, - пробормотал я. - Нержавейка?
  Артемон захлопнул пасть.
  - Титан. Легким сокращением сфинктеров, которое можно регулировать в широчайшем диапазоне, я направляю под давлением триста атмосфер газовую смесь из области таза в горло и в момент поступления этой адской смеси в рот клацаю именно титановыми клыками. Всё. Дело сделано. Из искры от клацанья возгорается пламя и устремляется наружу, на нужный объект. Понятно?
  - П-п-понятно... - ошалело протянул я. - Но... это, вы сказали, щадящий вариант?
  - Однозначно щадящий, - подтвердил отставной ас. - Бьет метров на пятнадцать - двадцать, не дальше. А вот коли надобно шарахнуть со всей дуќри, - кидаешь в рот глыбку селитры либо серы, хотя лучше по глыбке того и другого, да с опилками магния. В варварском варианте огнеметания сокращение всех главных сфинктеров должно быть уже не легким, а максимально жестким и энергичным при давлении аж в тысячу атмосфер. Зубами клацать надо тоже гораздо сильнее. В общем...
  В общем, товарищ майор, дозволь уж без обиняков, по-армейски, по-мужски. Произведение такого залпа - просто-напросто пуканье в другую сторону, сторону, противоположную предназначенной для этого дела Матерью-Природой. - Горделиво постучал когтистым кулаком себя в блестящую бронированную грудь: - Да я, коль нужно, могу отсюда огнем до самого Лимеса допукать, ясно?
  Я очумело кивнул:
  - Ясно... - И почему-то вспомнил вдруг поговорку: "Если тебя выписали из психушки, это еще не означает, что ты выздоровел". - Ясно...
  (А сообщу-ка, пожалуй, уважаемые читатели, что тогда я, конечно же, знать не знал и думать не думал, что спустя немало лет судьба снова сведет меня с драконами. Утверждать однозначно, были ли те, другие, драконы этими, блэквудскими, не стану, потому как, еще поймете, дельце вообще-то мутное, хотя... Хотя там тоже присутствовали командир Артемон и его "девушки". Те драконы также отлетали свое "в погонах" и всей крепкой, дружно спаянной и слётанной боевой семьей вышли на гражданку, передислоцировавшись на правый северный земной континент, где начали работать на местных, средне- и, по нужде, дальнемагистральных мирных авиалиниях и в частном секторе. Вот именно в этом-то секторе, друзья, по милости капризной иронии госпожи Фортуны мои с отставными драконами стёжки-дорожки впоследствии и пересеклись, но сие, как говорится, уже совсем другая история.)
  К нам резво подбежала Эсмеральда и спросила у Артемона, можно ли девочкам сходить с ней искупаться на пруд.
  - А где тут у вас пруд? - поинтересовался я.
  - Да где пойма... этого, как его, Коцита, там и пруд, - пояснил командир эскадрильи и милостиво кивнул Эсмеральде: - Разрешаю, детка, разрешаю.
  Нонна, Прозерпина и Матильда с Юдифью выстроились в шеренгу на брусчатке, служившей, похоже, и плацем, и взлетной полосой. Арина Родионовна натужно проскрипела:
  - Рав-няйсь! Смир-р-р-на! Нале-ву!! Ша-а-гом арш!!! - И личный состав эскадрильи так чеканно затопал по брусчатке, что взлетная полоса задрожала, как при слабеньком землетрясении. Сбоку маленькой колонны гигантских рептилий четко маршировала в ногу с подружками Эсмеральда, держа в руке положенный в этих случаях по Уставу красный флажок. Через пару минут процессия двинулась под уклон и вскоре скрылась из виду.
  Не стану, пожалуй, слишком уж детально описывать те полдня, что мы с Эсмеральдой провели у драконов. Она несколько часов была на пруду, я же за это время успешно вышел с Артемоном на совсем нормальный дружеский уровень.
  А он, этот очень необычный капитан второго ранга и кавалер Лаврового Венца с нефритовыми кончиками, оказался философом! Вот что, к примеру, не помню уже, по какому конкретно поводу, Артемон тогда изрек:
  - ...эх-х-х, жизнь прекрасна и удивительна, парень! Всё, что помогает тебе и мне, человеку и дракону, жить, - удивительно и прекрасно! Проблем в широком смысле слова вокруг, конечно, хватает, но это потому, что мы не сильно уважаем друг друга, согласен? А почему? Почему не сильно, коли живем и сосуществуем в одной, в общем-то, парадигме культурных координат? Мы же влияем друг на друга: то привлекая, то отталкивая, - люди драконов, драконы людей, люди людей, драконы драконов... И все совокупно находимся в постоянном контакте, ибо и вас, и нас манят высшие идеалы истинности, добра и красоты, хотя проявляются эти идеалы порой и по-своему в зависимости от родовой принадлежности и уровня комплиментарности межпопуляционных отношений.
  Но это на уровне, повторюсь, популяций, а ведь мир...
  А ведь мир каждого индивида - и человека, и дракона - столь же разнообразен, богат и широк, как твой и мой. Каждая особь живет своей жизнью, придерживаясь собственных взглядов и убеждений и обладая собственной, пускай порой далеко не идеальной, но всё же системой ценностей... Я, брат, конечно, еще не стар - пятьсот двадцать восемь ваших годков, - но когда-нибудь я сброшу, так сказать, этот бренный-пребренный шум, и ко мне тоже придет каюк. И я очень надеюсь встретить там, за этим каюком, души тех, с кем был близок при жизни, понять и прочувствовать исконно-глубинный смысл всеобщего и со-, и просто существования.
  Твердо уверен: всё будет именно так и никак иначе. Пусть так будет! Однако я - личность толерантная в хорошем смысле этого, увы, давно испохабленного слова и не стану никого убеждать в непреложной истинности только своей позиции, так же как не собираюсь утверждать, что она единственно верная и незыблемая на Земле...
  (Вот как! Поняли? Мудрец! Да ведь и это еще не всё!)
  - ...Но мы, майор, живем в очень изменчивое и нестабильное время. И вот из-за этой изменчивости и нестабильности как-то размываются порой... внутриидентификационные индикаторы, что ли. Локальный примерчик: я вроде бы считаю себя умным, но почему-то не ощущаю. Во загогулина, да?
  - Да... - ошарашенно промямлил я.
  Артемон же Семнадцатый продолжил:
  - Так это уровень особи, а если взглянуть на проблему в масштабах целого вида и рода? Сегодня, к примеру, вы, люди, - верхнее звено планетарного биоценоза, а некогда им были мы, драконы. Но мы, гадство, в какой-то момент свою пассионарность, уж извини, прокакали, проползя через безликую, бесхребетную энќтропию. А когда через нее, тварюку, ползешь, невольно становишься безразличным ко всему, апатичным и терпимым. Апатия же и терпимость, как сказал кто-то из ваших, - суть последние добродетели умирающего общества. И вот в итоге мы превратились в ничтожный реликт, когда от славного былинного прошлого остались лишь жалкие остывшие кристаллы и пепел...
  Время, брат, страшно губительно, хотя мещанин, обыватель, филистер, даже и с аксельбантами и эполетами академика либо фельдмаршала, близоруко готов допустить, что исчезнет кто угодно, но только не он и его условная академия или генеральный штаб. Однако еще давно-предавно кто-то из людских умников сказал: "Лишь горы вечны, да Полярной звезды никому не сдвинуть". И вот... И вот чертовски интересно: что будет с вами, а?
  Ведь вы же, майор, самонадеянно вырвались из-под давления естественного отбора и расслабились. Послушались тыщи лет назад какого-то дилетантишку, что, мол, человек создан для счастья. Ан нетушки, парень, эволюционно вы, разумники, создавались и программировались не под счастье, а под выживание, но об этом, главном, векторе своего развития и факторе своей стабильности легкомысленно позабыли. И потому повторюсь: очень любопытно было бы посмотреть, задержатся люди на вершине пирамиды или, окончательно растеряв всю инерцию, уступят дорогу новым, молодым суперэтносам?
  - Каким это?.. - еще ошарашеннее пробормотал я.
  Подполковник со звоном пожал плечами-латами:
  - Сие пока тайна. Да, может, тем же Гансам.
  Я совсем обалдел:
  - Но они же искусственники!
  - Искусственники, - подтвердил Артемон. - И что с того? Вона как прут! По крайней мере, в пределах "Блэквуда" без них никуда, и боюсь, уже далеко не только "Блэквуда".
  Пожалуй, вам остается уповать лишь на мутации, хотя мутации, конечно, штука скользкая, ох, скользкая. Еще не известно, в кого в конечном итоге превратитесь... - Помолчал и невесело вздохнул: - Думаешь, мы, драконы, раньше такими были? - Покачал огромной головой: - Совсем не такими...
  - А какими же? - робко пискнул я.
  Командир эскадрильи вздохнул еще горше:
  - А полагаешь, ангелов с кого лепили? То-то.
  - К-к-кто - "л-л-лепили"?.. - Мозги мои словно начало окутывать туманом.
  - "Кто-кто"! Знамо кто! - скрипнул титановыми клыками капитан ВВС второго ранга. - Эххх, были когда-то и мы Ариэлями!..
  - Но почему, почему же вы... такими стали?! - возопил я.
  Он жутковато ухмыльнулся:
  - Да всё они, мать иху душу, майор, они, мутации... Пошел, брат, у нас из-за них, понимаешь, в какой-то момент совсем неестественный отбор...
  От такого, друзья, ей-ей, ум окончательно завалился за разум, однако хозяин эскадрильи снова дружески похлопал меня по спине:
  - Очнись, хлопче! Я ж не сказал сейчас ничего нового. Это просто диалектико-материалистическое толќкование эволюции и гиперэтнической истории. Хочешь предложить идеалистическую трактовку данных процессов? Предлагай. Выслушаю с огромным интересом.
  Но я не то что чего-то там предлагать - рта от, простите, опупения не мог раскрыть, и великая хвала Абсолюту, что именно в тот миг из-под бугра на брусчатку взлетной полосы ступили наши купальщицы.
  Эсмеральда с поручиком и лейтенантами-драконихами вернулись с пруда мокрые, усталые, но счастќливые, и мы с владычицей моего сердца засобирались домой, а точнее, увы, каждый по своим домам. Тепло обнялись с Артемоном, его "девочками" и ушли. Опасливо прошмыгнули мимо Иггдрасиля и других самых матёрых дубов Странствующего леса, потому что уже начинало темнеть.
  А пылко прощаясь с Эсмеральдой, в тот вечер я впервые без конспирации жарко лобызал ее сахарные уста, знать не зная и ведать не ведая, что...
  Но впрочем, каждой информации - свой новостной час.
  Тогда же я радостно поспешил в Мусейон, задумчиво мурлыча под нос старую добрую песенку:
  Поверь мне: всё, что я тебе сказал,
  Лишь отраженье тайн в сознании моем...
  ...Господь-Абсолют! Да неужто знакомство с некоторыми гранями могучей личности бравого Артемона Мейстера Стурворма Семнадцатого оказалось заразно не только мировоззренчески, а еще и поэтичеќски, Рудольф меня подери?!
  Глаголь восемнадцатая
  Следующие пару дней с Эсмеральдою мы не виделись, и я посвятил их... ну, примерно тому же времяпрепровождению, о вариантах коего уже говорил: аккуратные беседы с интриганом-пинакотекарем; дозированное свободомыслие в компании ведущего экскурсовода; "очко" и "город Чмо" от завхоза.
  А с верным чёртиком Рудольфом мы побывали в когда-то славном древнем поселке городского типа под чудќнПм названьем Париж, побродили по тихим, обрамленным пушистыми цветущими каштанами грязным бульварам и посетили засиженный плохими художниками, как навозными мухами, район-гетто Монмартр. Я предложил было Рудольфу сходить на экскурсию в некогда знаменитый величественный, из старинного гипсокартона собор Нотр Дам де Пари - Собор Парижской Богоматери, но он испуганно замотал чубчиком:
  - Какой еще матери?! Ни в коем случае, сударь! Туда потусторонним вход воспрещен!
  Ну, тогда из солидарности и я не пошел. Погуляли в итоге скучновато.
  Зато на следующий день удачно нагрянули в приморскую рыбацкую деревушку, где нас угощали отменнейшим копченым электрическим скатом и почти чёрным густым божественным элем. Но дружок-то мой, как вы помните, человеческие продукты не употреблял, а посему жевал и хлебал из захваченного в дорогу мотузка что-то свое, нарезавшись в результате от души. Я ежели и отставал, то не сильно. Горячо обнимался и целовался с местными мужиками, даже сплясал с ними под волынку и банджо ядрёного рыќбацкого трепака. Единственное, о чем попросили новые приятели, - не тискать ихних девок, самим, мол, мало. Да я, в общем-то, как истинный влюбленный в Эсмеральду, и не собирался. Рудольф же, покуда мы куролесили, совсем потух, так что в тот раз домой тащил его я, перебросив хвостатого пьянчужку через плечо, точно мешок.
  К слову, по вечерам и тем более ночам из Мусейона я практически не выходил, потому как до самого рассвета весь Лимес оккупировали слетавшиеся с окрестных лесов противные нетопыри. Зато баньши по ночам не вопила - и то хорошо.
  Ах да, довелось еще пообщаться с почти забросившим меня Мартином. Бродяга, похоже, совсем запутался в своих новых девицах и требовал теперь разных полезных советов. Но помилуйте, что я, абсолютно качественный на данный отрезок времени однолюб, мог насоветовать этому вертопраху? Ничего полезного и не насоветовал. Хотя и, грешен, друзья, - сбегал на пару часиков (увы, опять под чутким конвоем ревнивого Ганса-администратора с его треќклятыми бубенчиками) в баньку в Аквариум. А вот на третий день...
  А вот на третий день Эсмеральда явилась в условно-укромное местечко строго по свистку, и я хотел было сразу дать волю своим жадным до ласк рукам, но она резво отпрыгнула и непривычно серьезно нахмурилась:
  - Погодите, не время сейчас. - Загадочно добавила: - Наша обоюдная счастливая будущность
  в опасности! - Порывшись в ридикюле, протянула исќпиќсанные витиеватым почерком истрепанные листики желтоватой бумаги: - Прочтите!
  - Н-но?.. - недоуменно кукарекнул я.
  - Прочтите, - с нажимом без тени улыбки повторила Эсмеральда. - А поговорим после.
  Развернул листики. Сердце забилось испуганно и тревожно: с т и х и...
  Однако деваться некуда. Начал читать.
  ...Рыцарь влюбленный, от страсти без сил,
  Деву прекрасную пылко спросил:
  - О Королева! Скажите: когда
  Вы полюбили б меня навсегда?
  Дева красива, мила и нежна,
  Только капризна немножко она.
  - Мне подарите Цветок Золотой -
  Но не обычный Цветок, не простой.
  Что расцветает в высоких горах,
  Солнечных ярких и жгучих лучах.
  Лишь начинает светило восход,
  Чудный Цветок, как виола, поет...
  - Слушайте... - растерянно пробормотал я. - Что это за... В чем, извините, прикол?!
  И третий раз после Клементины и зевания под книжку про мертвые души увидел свою лесную голубку (по-научному - горлинку) рассерженной:
  - Читайте, велено вам!
  Со вздохом снова уткнулся в листок.
  Радостно рыцарь вскочил на коня:
  - Ждите, красавица, ждите меня!..
  Через неделю ступил на порог:
  - Вот, дорогая, тот самый Цветок!
  И вопросил, и моля, и кляня:
  - Ну? Полюбили вы, пери, меня?
  Дева кивнула:
  - Конечно. Да-да.
  Но как бледны вы! Случилась беда?
  - Диво ль, что бледен: сто чёрных волков -
  Стражи Долины Поющих Цветов.
  Всех победил я во имя любви,
  Но потопил их в своей я крови...
  Милая, не опускайте ресницы -
  Мрак наступает, и гаснут зарницы.
  Скоро ли, скоро ли счастье случится?
  С вами мы сможем когда обручиться?
  - ...Господь-Абсолют!.. - снова забормотал было я, но, опасаясь девичьего гнева, продолжил.
  - ...Рыцарь, в любви не пристало спешить.
  Кольца - безделка, а нам вместе жить.
  Вам протяну непременно десницу
  За... говорящую Синюю Птицу.
  Вряд ли ее злой грифон стережет.
  Чем знаменита она? Что не лжет.
  С радостью встречу я вас на пороге...
  Рыцарь направил коня по дороге.
  Месяц прошел. Он явился пред ней:
  - Вот ваше чудо, о свет моих дней!
  Было до Птицы непросто добраться,
  Нынче же с вами хочу обвенчаться!
  - Снова торопитесь, рыцарь мой. Брак -
  Очень серьезный, ответственный шаг.
  Стало б обидным разочарованье -
  (...Люди добрые, да что за намеки? Неужто я жениться на ней собираюсь?!)
  Вот же последнее, друг, испытанье.
  Будет оно нам в любви как пароль.
  Властвует в скалах Орлиный Король...
  Клятвы и страсть - лишь слова, ни-че-го!
  В клетке стальной принесите его.
  В плен вы возьмете не только Орла:
  Я - неприступная ваша скала!..
  Верный мой рыцарь, ужель вы грустны?
  Времени много еще до весны.
  Рыцарь вздохнул:
  - Я не зря опечален.
  Дар Синей Птицы, он необычаен.
  Вы не любили меня никогда,
  Это проклятье, увы, навсегда!
  Но я и холодность вашу стерплю...
  - Синяя Птица! Ты лжешь! Я люблю!
  Просто не знаешь ты, Птица, людей:
  Кто любит в меру, а кто-то сильней.
  (Намек?! Снова намек? Кто - "в меру"? Кто - "сильней"? Непонятно!)
  Птицы - не люди. Возможно, у них
  Не существует любви за двоих...
  Думаешь, главная тайна - в ночи?
  Есть еще день. Так что лучше молчи!
  Рыцарь - в седло.
  - Дорогая, прощайте!
  Всенепременно вернусь, ожидайте.
  "Птицы - не люди..." Любви же моей
  Хватит двоим до скончания дней!
  ...Месяц за месяцем. Вот и весна.
  Травы, деревья очнулись от сна.
  Ждет дева рыцаря, ждет на пороге,
  Но никого на пустынной дороге.
  И вопрошает красавица звезды:
  - Где же мой рыцарь?
  А те:
  - Уже поздно.
  Лучше ложись, постарайся уснуть -
  Видно, нелегок к тебе его путь...
  Дева уснула. Вдруг в полночь - шаги.
  Сердце забилось: друзья иль враги?
  Встала тихонько, дошла до порога.
  Горе ли, радость подарит дорога?..
  Слышит:
  - Прекрасная! На полминутки
  Дверь отворите. На миг...
  - Что за шутки -
  Миг, полминутки... Навек! Навсегда!
  Он покачал головой:
  - Никогда
  Нам не бывать, дорогая, вдвоем,
  И сообщить я явился о том.
  Конунг орлов, он сильнее меня...
  - Где же ваш конь?
  - Нету больше коня.
  - Да проходите, я так вас ждала!
  Нет, погодите... Любовь... умерла?
  Думала я, всё у нас впереди...
  Боже! Дыра у вас, рыцарь, в груди?!
  (Да что ж за жуть-то, а!)
  - Там было сердце. Теперь - ничего.
  Выклевал мой победитель его.
  Жалко - весна, распускаются ветки...
  Может, другой принесет его в клетке.
  Не умерла, не погибла любовь -
  Умер лишь я. Вместо сердца - лишь кровь.
  - Я вас... люблю!
  - Что ж, печальный конец,
  Коль нареченный - покойник, мертвец.
  "Птицы - не люди"?.. А кстати, у них
  Тоже бывает любовь за двоих.
  С вами ж прощаюсь теперь навсегда.
  Мужем с женой нам не быть никогда.
  - Но я люблю!..
  Призрак скрылся во тьме.
  Грустный финал.
  Он не нравится мне.
  - Бр-р-р! - передернул я плечами. - Мне тоже! Что это, Господь-Абсолют, за ужас, Эсмеральда, - что?! Или какое-то странновеселое лукавство, простите, изощренно-девичьего ума? И зачем, зачем вы заставили меня читать этот бред? Не понимаю! Право слово, милая, не понимаю!
  Она же была бледна, как никогда. Сперва долго молчала, а потом тихо произнесла:
  - Это не ужас, не бред и не лукавство девичьего ума. Когда была маленькой, мама читала мне сказки. И самой любимой стала древняя-древняя сказка "Выќклеванное сердце". Даже повзрослев, каждый вечер, перед сном я уже сама читала ее, истрепав обложку до лохмотьев. И представляла себя то капризной девушкой, то (не считайте только, пожалуйста, меня дурочкой, просто я удивительная фантазерка) бедным рыцарем либо даже Синею Птицей или Королевой Орлов... И между прочим, вы так сильно понравились мне еще и потому, что у вашего друга Мартина синие перья, хотя... хотя и не только поэтому.
  - Н-но... - вякнул я, однако Эсмеральда замахала руками:
  - Нет-нет, дайте договорить! Я настолько любила "Выклеванное сердце", что постоянно видела его во сне и рассказывала эту чудесную сказку каждому встречному-поперечному. Правда, таких встречных-поперечных в моей коротенькой еще жизни случалось немного, и, увы, все они почему-то, выслушав сказку, больше в ней, жизни, не появлялись. Совершенно не понимаю - почему?
  Почти отчаянно прижала руки к груди и чуть ли не простонала:
  - Все! Вы слышите - все! Но...
  Но кроме одного!
  И - я возликовала. Ура! Ура, нашлась наконец-то на этом черством и прагматичном свете пускай единственная и, не стану скрывать, внешне довольно спорная, но внутренне страшно родственная моей душа! Такой душой оказался пациент из третьего корпуса. Невинный и простонравный, ну совсем, как я, юноша прибыл в "Блэквуд" с Большой Земли к ланистам на графофильский пленэр и уже тут чуток прихворнул головой. Прямо с пленэра его поместили для профилактики в шестую палату с правом свободного выхода за Лимес, в Ойкумену, где мы познакомились и поќдружились. Я рассказала ему про "Выклеванное сердќце", и он... И он опять просто занемог от восторга, а опамятовавшись, однажды принес эти вот самые листочки. Понимаете?! Из моих прозаических и наивќных детски-девиченских грёз тот миленький пациентик сотворил истинную п о э з и ю... Я тогда сама просто почти сошла с ума от неимоверного удивления вперемешку со счастьем, что не одна на целом белом свете такая!
  - И где же он сейчас? - ревниво надулся я. Даже ревнивее, чем когда впервые услышал про "самого большого друга", оказавшегося в итоге всего лишь симпатичным драконом.
  Эсмеральда опустила реснички.
  - Пожалуйста, не волнуйтесь. Его... Его здесь давно нет.
  - Вылечился? - хмуро уточнил я.
  Она вяло повела плечиком:
  - Пожалуй, можно сказать и так... - И вдруг резко выдернула из моих пальцев листки, засунула в ридикюль и отшатнулась, точно от гадюки: - Простите, но мне пора!
  И знаете, почему-то я не стал, как обычно, хватать ее за руки, пытаться ласково лобзать, жарко шепча: "Ну не уходи... побудь со мною..." Это чёртово "Выклеванное сердце" здорово испортило настроение и отбило, по крайней мере на сегодня, весь стартовый любовный романтизм. Поэтому я только согласно кивнул:
  - А и мне, кстати, пора. - Помолчал. - Так значит, завтра на том же месте в тот же час?
  Эсмеральда тихо и медленно повторила:
  - В т о т ж е ч а с...
  - Ну, в общем, тогда свистну! - максимально бодро, хотя на душе и противно скребли кошки, сказал я.
  - Свистите... - Ее небесно-синие глаза, не мигая, уставились в мои карие. - Конечно же, свистите...
  
  На том и разошлись.
  Глаголь девятнадцатая
  Однако...
  Однако на другой день с Эсмеральдою мы не встретились.
  Уж я, заявившись в условное местечко, дул-дул в подаренную ею серебряную свистульку - результата ноль. Только краснорылые редкозубые попугаи наперебой издевательски передразнивали мой жалобно-пронзительный свист и еще более жалобно-пронзительные вопли:
  - Эсмеральда-а!.. Эсмеральда-а-а!.. Эсмеральда-а-а-а!..
  Увы: даже невзирая на вполне объяснимый к ним негатив, должен признать: эти негодяи свистели и вопили лучше меня.
  До самой глубины души огорченный, разобиженный на попугаев и Эсмеральду, да обуреваемый вдобавок дурными предчувствиями, связанными с давешней читкой зловещего "Выклеванного сердца", я уныло поплелся назад. И почти уже выплелся из лесу на лужок, как вдруг от куста рогульника прямо под ноги подкатился забавный-забавный, пушистый-пушистый дымчато-серый шар, который, задрав симпатичную тупую мордочку, радостно завилял хвостиком-бубликом.
  Творец-Демиург! Это существо было настолько обаятельным, что я бы, ей-ей, тоже радостно завилял хвостиком-бубликом, кабы он у меня имелся. К тому же внезапное появление щеночка в момент глубокой душевной драмы стало точно каким-то позитивным сигналом, знамением свыше: мол, крепись, держись, парень, всё уходит, уйдет (глубоко надеюсь) и эта горестная невзгода!
  Естественно, я вмиг преисполнился теплых, благостных чувств к маленькому трогательному комочку пушка и плоти. Умильно вздохнул и наклонился, дабы пощекотать, почесать брюшко, приласкать такое невесть откуда взявшееся чудо, но...
  Но тотчас же, как в наверняка памятном еще вам, друзья, казусе с келпи, пролетев вверх тормашками пару метров, гулко шмякнулся в духмяные будылья рогульника. Шмякнулся и малость стукнулся затылком об пенёк, оторопело пробормотав: "Где-то рогульник кудряво цветет..."
  Добормотать далее, однако, не успел - испуганно заткнулся, потому что надо мной (опять как тогда, с келпи) склонилась сердитая, с дико перекошенным от этой сердитости лицом, головка главного егеря двенадцатизвездочного образцово-показательного санатория-профилактория "Блэквуд" Ганса. Склонилась и хрипло заорала:
  - Вы совсем уже рехнулись или только наполовину?! Какого... какого... гиппогрифа вам от этой твари нужно? Жить надоело?!
  После столь душераздирающей тирады Ганс, схватив длинную сухую ветку, грозно намахнулся на предмет моего умиления:
  - А ну пшёл отсюда, падла! Пшёл, кому говорят!
  Предмет умиления жалобно-жалобно заверещал, заплакал, заскулил и, поджав свой бублик, засеменил в чащу.
  Я же тем временем поднялся на ноги, отряхнулся и хмуро уставился на лесника:
  - Что?! Что снова не так? Или, по-вашему, сие бедненькое существо тоже оборотень? - Саркастически подбоченился: - Не смешите, уважаемый, и да не смешимы будете!
  Гном сердито скрипнул сухими губами:
  - Ох-х-х, доиграетеся, умник!.. "Бедненькое существо", "оборотень"... Да эта гадость во сто крат хуже любого оборотня! Щенок Чёрного пса Дандо! Понятно, еще малыш, пока не опасный, но коль объявился детеныш, знать, и сука где-то поблизости. А может, и кобели...
  Нет, ну сколь раз я начальство пытал, на кой кляп "Блэквуду" эти Адские псы, - ни ответа, ни привета! - всплеснул ручонками гном. - Только Ганс из Мусейона умничает, гнида: "Для атмосфэ-э-эры... для антуражу... Скажи, деревенщина, еще спасибо, что гарпий с мантикобрами не завели..." Тьфу, крыса конторская! Расселся царьком в своей книжной лавке, а тута носись по лесам с болотами да выхлябями как бешеный! У меня ж за сутки только рядовых тревог штук двадцать и не мене пяти ЧП. Я вот щас вас вразумляю, а у первого Полого холма крыша в кладовке обвалилась, бабке-хоггмэнше ноги банками с соленьями придавило, да в Странствующем лесу фавн с наядой в ручье сцепились... Не-не, в хорошем смысле, не подрались - но всё равно ж проблема, которую решать надобно! - И уже без пафоса, спокойнее, деловитее, хотя и со вздохом, добавил: - Ладно, пошел.
  Но я-то, друзья, перепугался всерьез! И, разумеется, не из-за бабки-хоггмэнши или сцепившихся "по-хорошему" фавна с наядой. "Адские псы"... Господь-Абсолют! Только этого не хватало!
  - Ганс! Ганс! - жалобно взмолился я. - Да Ганс же! Что за Адские псы? Что за Дандо?
  Но он взмолился тоже:
  - Некогда, сударь, некогда!.. Ну, вроде бы какой-то непутевый Дандо накликал, зараза, в стародавние времена на землю жутких Чёрных собак с обратного свету, и те давай по ночам куролесить. Вот и за нашими, блэквудскими, хоть на смертоубийство они, кажись, не запрограммированы, всё равно глаз да глаз нужен, а вы с ихним отродьем сюсюкаться... Так что бегите, сударь, пока целы, домой, а я опосля вернусь и чёртову свору эту к Стене отгоню, где ихнее логово. Эх-х-х, моя б воля - всю стаю перестрелял бы вместе с выводком! Бегите, сударь, бегите!..
  И - в традиционном Гансовском ключе испарился.
  А я потоптался-потоптался, да и впрямь побежал от греха подальше домой, в Мусейон. Аж запыхался. Остановился только, когда защелкнул за собой калитку Лимеса.
  Присел на лавочку возле Орфея с Эвридикой, отдышался и призадумался.
  
  Ох-х-х, глубоко-глубоко призадумался...
  Глаголь двадцатая
  И на другой, и на третий, и на четвертый день я всё же храбро и самоотверженно (искренне надеясь, что Ганс разогнал проклятых Чёрных псов) ходил в лес. А там дул, дул, дул в заветный свисток - но без результата. Эсмеральда не появлялась.
  И я, друзья, действительно затосковал. Затосковал, закручинился, захандрил, хотя некоторые обитатели Мусейона, в первую очередь, верный Рудольф, пытались как-то приободрить, разворошить, по-хорошему меня взбудоражить. Увы и ах: в душевной своей мелодраме я, к сожалению, был по-солдатски стоек и почти непоколебим. Ну вот представьте только: проявивший неожиданное сочувствие Ганс-экскурсовод однажды, не принимая никаких возражений, всучил мне корзинку и, повелев сходить по грибы, передал с рук на руки Гансу-егерю.
  И что в итоге? Да ничего. Пребывая в сердечной фрустрации, я не выразил по данному поводу ни малейшего энтузиазма. Человек, хотя бы раз в жизни переживший проблемную любовь, меня поймет: пришибленно сокрушаясь из-за сердечной разлуки, бегать с ножом по кустам, гоняясь за верткими, шустрыми грибами?.. Нет-нет! Невозможно! Такая жестокая глупость не для меня! Я и не стал бегать. Демонстративно выбросил корзинку и нож, а сам, злющий, как Чёрная псина мифической скотины Дандо, горестно удалился в кунсткамерный свой вигвам.
  Однако коварные доброжелатели не унимались. Раз, аккурат после второго завтрака, Рудольф привел в Кунсткамеру смурного, явно маявшегося от намеднившего "горлового пения" Ганса-сантехника, и тот, явно же маясь, угрюмо сообщил, что сейчас будут рассаживать русалок из Аквариума по, как выразился, "банкам".
  - Видать, девки, знаешь-понимаешь, поспели, - пояснил хрипло. - Так што... эта... позвать велено. Сходняк во дворе. - И добавил неизменно-коронное "тудыть".
  Несколько удивленный и даже встревоженный, для экономии времени я выпрыгнул в окно и поспешил "во двор", под коим замечательный, но, увы, простой, темный Ганс наверняка подразумевал орфееэвридиковую площадь.
  И оказался прав. А на обычно тихой площади царила теперь сдержанная трудовая суета, главной действующей силой которой были (на миг аж присел от испуга) сторожа-джинны: ежели не изменяет память, четырехрукий, трехглазый марид Хадраш и крылатый, с огромными кулачищами ифрит Ябир. Впрочем, крылья последнего были сейчас аккуратно связаны за спиной, чтоб не мешались при работе и не путались под ногами при ходьбе.
  Сперва я не всё в нюансах трудового процесса уразумел и потому удивился: джинны, громкогласно бранясь промеж собой на каком-то давно вымершем языке (лингвиста бы главврача моей первой психбольницы сюда), развешивали на длинных копьях старый, гниловатый местами бредень. Развесили, подсушили на солнышке и стали чинить прорехи. Ябир острыми, как бритвы, зубами кромсал на куски тонкую бечеву и подавал огрызки Хадрашу, который "в четыре руки" проворно латал бредневы дыры. Делал Хадраш это ужасно ловко не только человеческими пальцами, но и комплектом снабженных мощными когтями то ли львиных, то ли тигриных лап.
  Потом, всё так же непонятно переругиваясь, ифрит с маридом начали подвязывать сверху недостающие поплавки, а снизу оторвавшиеся грузила. Подвязав, уселись на брусчатку передохнуть.
  Как всегда неожиданно, вместо хоть и пахучего, но своего в доску симпатяги сантехника нарисовался горластый наглец Ганс-завхоз. Нарисовался, наорал за якобы тунеядство на джиннов и прошепелявил персонально мне:
  - Ты, это, подсоби. - Пояснил: - А то, слышь, отпуска, народу, так-перетак, не хватат!
  Я меланхолично пожал плечами, продолжая бесперебойно тосковать по незабвенной Эсмеральде, но кому-кому, а уж завхозу было точно не до тоски какого-то там внепланового пациента.
  Джинны взялись за концы отремонтированного бредня, мне же борзая ипостаська дерзко рыкнула:
  - Чё ворон лавишь? Хватай мотню!
  Я вроде проворно схватил, однако в мотню оказалось вшито тяжеленное чугунное ядро. Ничего себе разделение труда! Эти великаны держат в громадных ручищах невесомые бредневые палочки, а я, все же фактически элитный гость, должен корячиться с пудовым ядром?!
  Но виду не подал и слабости не выказал. Мы же солдаты, Рудольф побери! И потому после зычной команды гадкого Ганса:
  - В Аквариум... ша-а-го-ом-м-м...арш! - наќскольќко сумел молодцевато засеменил следом за джиннами со своей мотней. И вот в те-то несколько нелегких минут, друзья, я и впрямь позабыл об Эсмеральде. Ну а уж когда вошли в Аквариум...
  Ну а уж когда вошли в Аквариум, память и все прочие признаки лебединой, так сказать, верности, увы, отшибло наглухо.
  В Аквариуме же царила теперь совершенно непривычная, просто невероятная бестолковая суета. Я отказывался верить увиденному и абсолютно не узнавал столь индифферентных и холоднокровных обычно обитательниц бассейна. Выпучив глазищи и стиснув зубы, они, быстро-быстро работая красивыми руками и ногами, темпераментно носились от бортика к бортику. Особенно много скопилось их на мели, под искусственным "Солнцем", - вода там аж кипела и пенилась. И даже на появление нашей шумной экзотической гоп-компании под руководством Ганса-завхоза с его неизменными противноголосыми бубенцами русалочки не обратили ни малейшего внимания. Даже на огромадных и страшенных, как смерть, Хадраша с Ябиром. А напрасно.
  Ифрит с маридом развернули снасть во всю ширь и спрыгнули в бассейн, подняв дополнительные буруны и волны. Благодаря гигантскому росту они едва замочили свои благообразные лопухи-бикини, но мне-то там было с ручками, и на хамский приказ Ганса-администратора контролировать мотню я ответил решительным и тоже не самым вежливым отказом. Таким образом, еще до начала операции мы крупно повздорили, наорались и наговорили друг другу немало гадостей. Гном обозвал меня конченым космоголиком, а я его поганым сопляком. Не знаю, чем бы вся эта акция завершилась, кабы в наидраматичнейший ее момент вместо завхоза на минутку не объявился Ганс-пинакотекарь. Пинакотекарь дипломатично пожурил, пристыдил, а после помирил нас, дал мне надувной спасательный круг, маску, весло и очень культурно, даже задушевно попросил немножко позагонять девушек - так, чтобы попали в бредень.
  Этому хитромудрому Гансу я отказать не смог и начал старательно загонять: скакал по отмели, кое-где аж нырял, во всё горло кричал, вопил, улюлюкал, пихал по-прежнему ничего не соображавших мучениц веслом - и постепенно мне удалось загнать немало красавиц в мотню.
  Первая же тоня оказалась на диво удачной - взяли добрую половину стада. Силачи Хадраш с Ябиром, напрягши железные мускулы, выволокли бредень на берег, подальше от краев бассейна, и вытряхнули добычу на специально расстеленный резиновый персидский ковер, рядом с которым стояли теперь три огромные стеклянные емкости на колесиках с, похоже, питательным физраствором разных цветов: красного, жёлтого и зелёного. После вытряхивания на ковер девушки сразу же стали как раки расползаться во все стороны, но мы с завхозом и джиннами их ловили и засовывали в емкости, где они моментально успокаивались.
  Кстати, я обратил внимание, что засовывали не абы как, не куда попадя: на сортировке стоял Ганс и зычно командовал, какую русалку в емкость какого цвета бросать. Меня это здорово удивило, и по окончании действа я потребовал у завхоза объяснений. А представляете, насколько всё оказалось просто - дело было в сроках беременности каждой конкретной особи. "Зелёные" - еще подождут, "жёлтые", извиняюсь, на сохранении, а "красные" уже на сносях, могут в любой момент разродиться. Но вот как именно гном отличал одних от других (внешне-то габариты девчушек совсем не различались), навсегда осталось тайною за кучей печатей. Видимо, единственный ответ - многолетний опыт и наметанный глаз тайного русалкострадальца-завхоза.
  Ну а тогда после самого урожайного первого мы сделали еще тройку продуктивных заводов. Не скажу, что всё было гладко; за иными плутовками пришлось изрядно погоняться и кое-кого даже чуть-чуть глушануть веслом, однако через час все прелестницы, уже смирные как овечки, сидели по своим "банкам".
  Потом джинны укатили "банки" с русалками в неизвестном направлении, а вернулись с граблями, щетками, швабрами, хлоркой, стиральными порошками и, спустив из бассейна воду, принялись давить только недавно вылупившихся лягушат, собирать личинок стрекоз, комки мотыля, остатки комбикорма, чистить и отмывать дно. А до меня...
  А вот до меня только теперь в полной мере дошло, что вослед за потерей (хотя, конечно, надеялся - временной) Эсмеральды я лишился и следующей по значимости приятности пребывания в этом "Блэквуде" - своих пригожих русалочек. Нахраписто накинулся на Ганса с требованием сообщить, куда Ябир с Хадрашем их дели, однако, как всегда моментально, завхоза опять сменил стоумовый библиотекарь-пинакотекарь, который, мигом сделав девственно-каменное лицо, интеллигентно обрубил мое жгучее любопытство и тактично выставил вашего рассказчика за еще недавно столь желанный, а отныне, увы, и душевно, и эмоционально холодный - просто-напросто чужой! - порог Аквариума.
  Правда, за этим чужим отныне порогом я запоздало-дерзко, даже язвительно поинтересовался у библиотекаря:
  - И что ж мне, ходить теперь немытым?
  Вопрос застал его врасплох, но тут же махом вернулся ушлый завхоз. Вернулся и не менее язвительно кукарекнул:
  - Мыться будешь в Коците. С егерем уже договорился: найдет тихий омут или затон, нечисть опасную шуганёт - и купнёшься. Вот и всё.
  М-да-а, действительно - вот и всё...
  
  ...Эх, ну что говорить, друзья! В Коците-то я, конечно, купнусь, не барин, но разве же это главное?
  Главное, что воистину, лишившись в тот злосчастный день в придачу к разлуке с чудесницей Эсмеральдой еще и Аквариума с его трогательными обитательницами, я словно и душевно, и эмоционально осиротел.
  Да нет! Нет! Не словно, а...
  Просто. Осиротел.
  Глаголь двадцать первая
  Однако не зря говорят, что если где-то убудет, то в другом месте обязательно что-то прибудет. В моем же случае прибыло...
  Помните, при самой первой встрече библиотекарь бросил странную фразу: мол, Пинакотека с Мусейоном ночью и днем - штуки абсолютно разные? А утро с вечером - мол, переходный период. Так вот: то ли активность экспонатов - явление сезонное, то ли она связана как-то с фазами Луны, либо существуют некие иные причины, - но вот именно после русалочьей путины ночная жизнь Пинакотеки весьма активизировалась. Даже можно было подумать, что таинственный Некто специально решил отвлечь меня таким образом от пессимистических и упадочничеќских переживаний и мыслей.
  В чем это выразилось, спросите?
  А вот в чем.
  Первая же ночь после эвакуации из Аквариума русалок ознаменовалась следующими происшествиями. Я спал, видел во сне то весело бегающую по одуванчиковому лужку смеющуюся Эсмеральду, то, со стороны, - себя, усердно таскающего за джиннами по бассейну мотню с ядром, как вдруг плечо стиснула тяжелая, точно железная рука, и трубный бас громыхнул над самым ухом:
  - Эй! Спишь?
  - Да вроде... - тупо пробормотал я, потому что действительно фактически еще спал. Однако едва лишь приоткрыл глаза, все объятия, извиняюсь, Морфея мгновенно испуганно улетучились.
  Почему? Да потому, что над постелью грозно склонилась грузная туша с фонариком в левой руке, в то время как правая продолжала сдавливать мое бедное плечо и сдавливала его, пока я (хотя и солдат, и майор, и космонавт) не заорал:
  - О-о-ой!.. Бо-о-ольно!..
  Слава Абсолюту, туша отпустила плечо. Отпустила и пробасила:
  - Геракла не видал?
  (Вы, друзья, возможно, решите, что то был бред либо ночной кошмар, но ошибетесь. И вот почему.)
  Я оторопел. Оторопел, ибо вопрос был задан не кем иным, как... самим Гераклом. Благодаря бегающему фонарикову лучу я сразу узнал эту статую, обычно стоящую на пьедестале в дальнем конце моего туалетного зала, между Дискоболом и Октавианом Августом.
  Одет этот Геракл был в фиговый листок и накинутую на плечо львиную шкуру, а огромная дубина, о которую он обыкновенно опирался в дневное время суток, была сейчас заброшена за спину на ремне.
  - Не видал, говорю, Геракла? - рыкнул повторно удивительный гость, но я, друзья, такому вроде бы странному вопросу уже не удивился. Почему? Да потому, что в первую очередь больше всё-таки испугался, а во вторую - вспомнил, что в другом конце скульптурного зала стоял другой мраморный (днем) Геракл, только без дубины и то ли сражающийся, то ли играющий со львом.
  - Не, не видал... - почтительно пролепетал я, а пришелец вполне по-современному грязно выругался и пожал широченными плечами:
  - Да куда ж, волчара, делся?! Договорились же к бабам Рубенсовым сгонять! Вот пёс!..
  В этот момент из двери спальни-Кунсткамеры стеганул по потолку еще один белый луч, и еще один, тоже пугающий голос проревел:
  - Геракл?! Ты тута? Какого?..
  Ну, цитировать диалог вновь обретших друг друга произведений искусства далее не буду. Можете предќќставить сквернословный перебрёх идеальных люмќќќќпенов? Вот и представьте. Оказывается, Геќракл-два, пока первый еще спал, отправился выгуливать льва, а после отводил его до утра в соседний зал к какому-то Тесею. Вернулся - а напарника уже и след простыл.
  Наконец герои, устав ругаться, собрались в поход. Между прочим, великодушно предложили составить им компанию, однако я боязливо отказался. (Вообще-то, обзирая картинные галереи с Рудольфом и без оного, видел уже, гм, "Рубенсовых баб", и кабы не окончательно иссякшая пока надежда на возвращение Эсмеральды... Но нет! Нет! Да еще и с такими подельниками-дуболомами! С ними точно в какую-нибудь историю влипнешь.)
  В общем, от всего сердца поблагодарив гостей за лестное предложение и сославшись на ослабленное здоровье, повторюсь, вежливо отказался.
  Гераклы, презрительно фыркнув, ушли, я же попытался успокоить расшалившиеся нервишки и вновь уснуть.
  Вроде уснул. Но, увы, ненадолго. Только-только начал опять смутновато лицезреть заполненный еще русалками Аквариум, себя с мотнёй и Эсмеральду на одуванчиковом лужку, над головой раздалось - правда, на сей раз отдам должное, - очень тактичное и вдобавок женское покашливание.
  Естественно, Эсмеральда с русалками и сам с мотнёй снова исчезли. Открыл глаза - тоже с фонариком, у изголовья кровати грациозно притулилась весьма приятная во всех отношениях матрона, на коей, в отличие от обоих Гераклов, не было даже фигового листка.
  - Вам кого? - испугался я.
  - Собачку не встречали? - пленительно улыбнулась матрона. На пухлых щечках игриво запрыгали очаровательные ямочки, и по этим ямочкам я узнал ее - статуя третья слева от Андромеды; только днем она, смеясь, держит всегда в руках кувшин с водой, а ночью вот заявилась без кувшина.
  - К-к-какую еще собачку?.. - ошалело прошептал я.
  Посетительница жеманно вздохнула:
  - У Артемиды нашей, знаете ли, Тузик пропал. Представляете, перегрыз поводок и сбежал, паразитина! Артемида белугой ревет - кто теперь ей, бедняжке, дичь под стрелу загонять будет? Мы с девочками совсем с ног сбились: ищем-ищем, ищем-ищем, я вот решила на всякий случай даже к вам заглянуть. Так правда не встречали?
  - Правда... - опасливо натянул я одеяло на нос, а матрона, после небольшой паузы, вздохнула еще жеманнее:
  - Ох, "Блэквуд" слухами полнится, никуда в "Чернолесье" не спрятаться... Простите, но мы с девочками уже в курсе, и кроме поисков Тузика я пришла заодно по жребию поддержать вас в самый разгар вашей сердечной драмы. Да даже двух, ежели иметь в виду еще закрытие Аквариума, драм, и потому готова поддержать двоекратно.
  - Что-о-о?! - Вот тут я просто очертенел. Очертенел и, каюсь, повел себя не вполне по-джентльменски. Не откровенно грубо, конечно, однако довольно раздраженно попросил эту м-м-м... матрону удалиться. Нет, друзья, всё понимаю, понимаю и ваше возможное осуждение, но коли у них разведка работает так лихо, то любой мой неверный чих, не то что шаг, мигом до Эсмеральды дойдет!
  Дамочка, конечно, обиделась. Обиделась, надула, снова показав ямочки, губки:
  - Однако характерец у вас! - Покачав головкой, ядовито добавила: - А знаете, если бы я была вашей Эсмеральдой, тоже бы ушла!
  Ну, такой мерзкой дерзости либо же дерзкой мерзости я даже от приятной матроны с ямочками не смог стерпеть. Храбро высунувшись из-под одеяла, прошипел:
  - Да если б вы были моей Эсмеральдой, я бы... я бы... повесился!
  И:
  - Ах!.. Ах!.. - оскорбленно закудахтала она. Всплеснула своими приятными руками и, визгливо выкрикнув: - Хам! Мерзавец! Мужлан! - пробкой вылетела вон.
  Уф-ф-ф - утер со лба холодный пот. Но пот, друзья, выступил не от того, что так уж распереживался из-за визгливых выкриков этой матроны, нет.
  А распереживался я, подумав: не дай Абсолют, нажалуется какому-нибудь из Гераклов либо обоим сразу, - соседи ж да земляки, - а те заявятся и устроят мне тихую Вальпургиеву ночь...
  
  Но нет, никто больше не заявился. И если не считать, что до самого рассвета уже не сомкнул глаз, то в остальном ночь - обыкновенная, совсем не Вальпургиева - проплыла спокойно и без каких-либо происшествий.
  Глаголь двадцать вторая
  Все последующие дни, друзья, я, точно на какое-нибудь боевое дежурство, каждое утро ходил на наше с Эсмеральдой место в лес, к качелям, исправно и безрезультатно дул там минут десять в свисток, а затем с чувством исполненного долга и чистой совестью отправлялся просто гулять по Ойкумене. И, свят-свят, в одну из таких одиноких прогулок чудом не нарвался на кентавров, едва успев спрятаться под раскидистым терновым кустом.
  Мимо моего куста суровой рысью прогарцевали десятка два гибридов действительно устрашающей наружности: разной масти - от каурых до гнедых, бородатые, лохматые, нечесаные, с не первой свежести голыми мускулистыми торсами, увешанными металлическими и костяными побрякушками и, что куда тревожнее, - топориками и длиннющими ножами на портупеях. Издавали эти полукони-полулюди гортанные, очень неприятные возгласы вперемешку с забористой анахроничной матерщиной. Настолько забористой и настолько анахроничной, что почти ничего не понял. Снова невольно вспомнил главврача-архолингвиста: тот-то расшифровал бы.
  Посильнее вжавшись в куст, я хватанул десяток заноз, однако даже терновые занозы в заднице - сущий пустяк по сравнению с тем, что могло случиться, кабы башибузуки меня заметили. Тогда была бы только последняя надежда - на вездесущего главного лесника Ганса.
  Но хвала Демиургу, пронесло. Оставив за тугими крупами серое облако полуконской-получеловеческой пыли и вони, через минуту кентаврий эскадрон скрылся в Березовой роще, а я выдернул противные колючки и пошел обедать.
  В другой раз мне по дороге попались (или это я им попался) ланисты на своей кукушко-петушинской телеге-колеснице. "Тпру-у-у!" - ланиста-кучер притормозил, а ланиста-пассажирка молниеносно затеяла на первый взгляд ужасно умственную и важную, однако по сути совершенно бестолковую беседу: о каких-то там высших нравственных идеалах, душе и духе земном да небесном, а еще (чего, кстати, я больше всего опасался) - о роли и месте в вышеперечисленных пунктах доклада словесности вообще и стихоплетения в частности. И казалось, ее вострые глазки-щупальцы, в дополнение к тягучим, нудным фразам-арканам, кропотливейшим манером опутывают и меня, бедолагу, и всю окружающую Ойкумену.
  В разделе же про душу и дух к пассажирке начал присуседиваться колесничий: до того проникновенно-трепетно, да со скупой мужественной дрожинкой в голосе, завещал про смыслы мироздания, абсолютные философско-вселенские ценности применительно к якобы вконец греховному людскому бытию, что уже вскоре в извилинах возникло стойкое ощущение, будто я, точно свинья в грязи, по уши извалялся в чане с приторной патокой и самым липовым из липовых мёдом. Ей-ей, в какой-то миг даже вонючие кентавры стали казаться не таким уж злом.
  Сам я вовсе не стремился поддерживать диалог. Лишь в ответ на очередную высокопарную муть почтительно сообщил, что не имел возможности получить столь блестящего образования и посему от собственных высказываний воздержусь. Ну, всё ж из чисто офицерской вежливости, уныло реагируя на эту благообразную жвачку, иногда кивал, дергал плечами, чего-то там угукал, хотя наверняка невпопад; в башке же вдруг (не то впечатлился словесной трясиной собеседников) завертелся неожиданно-странный вопрос: "Что делать, коли душа с душком?" А еще я испугался возможной читки пассажиркою телеги стихов. Не Ганс-егерь, однако, зарплату за умиротворение местных гениев не получаю. (И кстати, стукнуло, помню, тогда прямо в голову: говорят, в седой-седой древности были специальные приюты для душевнобольных, в которых посетителей ждал эксклюзивный сервис: плати небольшую денежку - и можешь ткнуть любого сумасшедшего пациента палкой. К чему это? Да ни к чему, к простому, нормальному человеческому слову.)
  А вообще-то, уважаемые читатели, - не открою Сверхновой ни звезды, ни галактики, если скажу, что многие индивиды воспринимают себя и любую свою, извиняюсь, продукцию чересчур уж серьезно. Сегодня на Земле и в иных мирах полно малахольных, и каждый считает, что вот именно его, уж снова простите, дерьмо не смердит, а пахнет розами. Увы, слепая убежденность в непогрешимости собственной персоны порой придает внешнюю значимость и важность любому пустословью. Но нельзя, категорически нельзя воспринимать себя слишком всерьез! Ведь даже я, заслуженный Звёздный Волк-ветеран на заслуженном же покое, так не делаю. Сами видите: далеко не семи пядей во лбу и вовсе не красуюсь перед публикой в выигрышном свете. Чуток юмора с самоиронией еще никогда никому не вредили. Как там поется в популярной песенке: "Лишен, ничтожество, ты завтрашнего дня - песчинка в космосе, в морях небытия"? Может, и грубовато, но верно. Нужно, обязательно нужно уметь и пошутить, и первым посмеяться над собой. Тогда в голове твоей, по выражению кого-то из великих, "да" и "нет" не будут вести жестокий спор и сам ты не будешь выглядеть в глазах окружающих клоуном. Ну а в тот раз...
  Ну а в тот раз, почувствовав, что просто-напросто тупею, я сбежал.
  Разумеется, культурно, интеллигентно, с чувством и в образе полнейшего собственного достоинства, но - сбежал, сославшись на неотложное рандеву с драконами.
  Супротив драконов, естественно, кто попрет? Лаќнисты и не поперли, а я благополучно унес ноги, а главное - мозги.
  Случился в те дни странствий по Ойкумене и следующий очень-очень примечательный эпизод. Ганс-егерь пригласил порыбачить. А я не больно заядлый рыбак, друзья, я грибник - вы все это помните, - рыбу же больше люблю есть, чем ловить. Однако дабы отвлечься от грустных раздумий, вспомнить еще и такие мужские ощущения, согласился. Ганс приволок огромную топтуху, и, спустившись примерно на полкилометра от моста вниз по течению Коцита, мы разделись и, влезя в реку (гном из-за малого роста, естественно, на мелководье), стали заводить орудие лова под кусты, коими изобиловало прибрежье, а следом усиленно "топтать", загоняя в пирамидальную снасть рыбу и иногда жирных безглазых раков. Замечу, что бдительный Ганс, памятуя о келпи и иных возможных недоразумениях, сунул за тренчик кальсон свой острый рабочий нож.
  Признаюсь, перед рыбалкой я с опаской поинтересовался у егеря еще и насчет глухонемых водяниц - как-то не улыбалось быть атакованным из-под воды дебильными живыми торпедами. Но гном заверил, что в этот затон Коцита водяницы, как, кстати, и шипастые агуриллы, не заплывают, из-за более высокой на данном участке реки, нежели остальном фарватере, радиации. Спасибо, утешил, подумал я, однако, не желая выглядеть трусом, промолчал.
  Между прочим, если вы подумаете, что я в рыбацком угаре позабыл о Эсмеральде, то ошибетесь. Заводя топтушку под очередной куст, спросил у Ганса, не видел ли он случайно в последние дни похитительницу моего изрядно исстрадавшегося сердца.
  - Нет, - помотал головой напарник.
  Тогда, чуть помявшись, я задал вдруг вроде бы странный, но на деле жутко важный и сокровенный для собственного дальнейшего миро- и ощущения, и восприятия вопрос:
  - А скажите еще, досточтимейший Ганс, следующее: кормит ли до сих пор моя ненаглядная Эсмеральда такого парнокопытного обитателя вашей Ойкумены, как Единорог?
  И, Творец-Демиург! - гном, будто резаный, заорал:
  - Не-е-ет!..
  Я даже не ожидал столь эмоциональной реакции, опешил - мол, как это понимать, не кормит, что ли? - однако оказалось, что в самый момент вопроса Гансу в пятку вцепился огромный пятнистый пресноводный лобстер. Уф-ф-ф, еле оторвал от беднягиной ноги это маленькое чудище. Сначала оторвал само чудище и только потом его жесткую пупырчатую боевую клешню. Несчастный гном еще минуты две, хныча, утирал слезы, а я, друзья, так и не понял, кормит или не кормит Эсмеральда Единорога.
  Но как бы там ни было, ведерко наше довольно скоро наполовину заполнилось добычей: небольшими зязями, полосатыми какуньками, серебристыми пелявками, навеявшими мимолетное воспоминание о синюшной берегине гольянами, красными парасиками, карликовыми речными целакантами и прочей рыбной мелюзгой. Время от времени по просьбе егеря я вылезал на берег для проверки сохранности улова: по словам гнома, живущий в норе неподалеку енот-потаскун часто ворует у него добычу. Но нет, вроде все пелявки и зязи были на месте.
  Меня, право, несколько смущали больно уж осмысленные взгляды и трогательные коротенькие ножки целакантов, однако Ганс заверил, что ножки-то у этих рыбок - самое вкусное, а касаемо взглядов - заметив мое сердоболие, егерь просто стал бить каждую тяжелой рукояткой ножа по закованной в крупную чешую головке, после чего несчастненькие целаканты зажмуривались в ведре уже навсегда.
  - Из них и уха самая наваристая, - добавил лесник. - Мы сперва мусорную рыбешку сварим, а после в ихний бульон латимериков кинем. Юшка будет - пальцы откусите! А окромя рыбы и раков положим еще и...
  И вдруг умолк, к чему-то прислушиваясь. Сначала внимательно, потом настороженно, и наконец - явно тревожно.
  Я тоже заволновался:
  - Что? Что такое, Ганс?!
  Гном облизнул вмиг пересохшие серенькие губки и еле слышно прошептал:
  - Ох, кажися, они...
  - Кто? Кто - "они", Ганс?!
  Ответ меня изумил:
  - Зелёные... Зелёные кобылки...
  Но еще более изумил меня егерев голосок и тон: голосок - надтреснуто-дребезжащий, тон - испуганный. Слушайте, но чего пугаться-то?.. В моей голове (а может, и ваших сейчас тоже) моментально всплыли душещипательные картинки из розового детства - ну, сообщал же в начале повествования о своем горячечном больничном бреде, помните? Карапуз я, сердитая Мама, миленькие, как игрушечные, ярко-салатовые кузнечики с острыми ножичками в попе...
  - ...к-к-какие... к-к-кузнечики?! В какой еще поќпе?.. - прошипел Ганс, сгибаясь крючком и судорожно-безуспешно пытаясь забиться под хилый кустик рогоза. - Это... это, сударь, о н и... а м а з о н к и... Господь-Абсолют, только б не Антиопа!.. Молю, Господь-Абсолют, - только не Антиопа!..
  А еще через мгновенье и до моих ушей донесся пока еще отдаленный, но становящийся с каждой секундой всё ближе и ближе, громче и громче мерный, гулкий и грозный топот множества лошадиных копыт.
  Физиономия Ганса из пепельной стала почти белой, и он по-щенячьи взвизгнул:
  - Ныряйте, сударик, ныряйте!..
  Слушайте, сначала от неожиданности я было и впрямь нырнул, высунув наружу, как аллигатор, лишь ноздри с глазами, однако тотчас опомнился и возмутился - да что же это, дьявол меня забери?! Ведь я ж не гном какой-нибудь жалкий, я - ч е л о в е к. Мало того - солдат и космонавт, единый в двух, так сказать, мужественных, тёртых, сильных и опытных ликах! Да чтобы я - Я! - позорно прятался в мутной воде от какой-то там Антиопы-Гну!..
  И - я храбро, дерзко восстал! Восстал из реки прямо по пояс и бесстрашно вылупился на поросший осокой бережок, к которому... К которому на поджарых мускулистых бескрылых пегасах уже подъезжали эти пресловутые амазонки. Во главе маленького отряда (десятка полтора бойцов, не более), видимо, и гарцевала как раз та самая, пугающая бедного лесника Антиопа. Но я же, гордо повторю, не какой-то там жалкий лесник, я - пускай тогда еще и молодой, однако уже - Звёздный Волк, чёрт возьми!..
  Надо признать, смотрелась кавалькада весьма эфќфектно, хотя и довольно экстравагантно. Не сочтите уж, друзья, вашего педантичного информатора за распустившего ветвистые ностальгические сопли по сухим перелескам аллегорических тёмных аллей стареющего ловеласа, но почем купил - по той цене и реализую. Что видел - то и озвучиваю самым наиправдивейшим образом.
  К берегу Коцита подскакали на разномастных браќкованных пегасах очень, на первый мой взгляд, симпатичные, ну, может, только чуть мужиковатые, с хорошо развитой ручной и ножной мускулатурой девицы. Одеты они были в кожаные набедренные повязки и кожаные же ремни, на которых болтались ножи, кистени, плети, топоры, короткие мечи и колчаны с украшенными перьями стрелами. Из саадаков торчали небольшие дамские луки. Сёдел под девичьими крупами не наблюдалось, лишь плотненькие попонки. На головах бравых наездниц - банданы типа сантехниковых, но чистые и расшитые цветным бисером, волосы - темные, светлые, рыжие - вразлет, свободно развеваются и колышатся на ветру. В ушах - серьги-кольца, на шеях - блестящие мониста, гривны, ожерелья из чьих-то зубов и ракушек. Тела и лица покрыты витиеватыми, не портящими общий экстерьер узорами цвета хаки (отсюда, видимо, прозвище, как у кузнечиков моего детства, - "Зелёные кобылки"). Лица и правда приятные, но уж больно суровые, - признаться, к таким женским суровостям я не очень привык. (Токмо исключительно за-ради публицистической достоверности отмечу, что свободно развевались и колыхались вразлет на ветру у горячих наездниц не одни волосы.)
  - Тпру-у-у!.. - лихо осадила прямо на краешке берега своего норовистого пегаса предводительница маленького бабьего войска. - Стоять, Казбек!.. - И Казбек, разгоряченно фыркая и тряся мордой, от которой полетели в разные стороны клочья серой пены, ударил копытом и послушно застыл.
  Я тоже застыл, глядя то на главную амазонку, то на скукожившегося под кустом Ганса. В глазах несчастного гнома явственно читался сейчас главный волнующий его вопрос: "Кто?! Кто?.."
  Чёрные волосы предводительницы всадниц картинно разметались по плечам, чёрные глаза пристально смотрели на меня, и вдруг...
  И вдруг она улыбнулась. Улыбнулась и чисто по-человечески, безо всякого акцента крикнула:
  - Ганс! Эй, Ганс! Ты здесь? Вылезай!
  Я напрягся, готовый в случае чего в меру возможностей защищать лесника, однако же тот после амазонкиных слов мгновенно расслабился, облегченно выдохнул, обмяк всем тельцем и тоже жалковато заулыбался:
  - Пен... Пен... Пентесилея...
  
  ...Мы стояли друг супротив дружки: Пентесилея на своем гнедом Казбеке и я - с мокрой топтухой в правой руке и Гансом в левой. Стояли и испытующе глядели друг на друга. Признаюсь с некоторой неловкостью, дорогие друзья: кабы не периодические мужские боли-воспоминания о нежно-трепетной Эсмеральде, сказал бы, что супротивничество то было мне вполне по душе.
  Потом мы с Гансом вылезли из реки. Я - с чувством полного собственного достоинства, гном - смущенно хихикая и стыдливо прикрывая сухонькой ладошкой гульфик линялых кальсон. Я даже испугался, как бы он не поранился из-за своего стыда о засунутый за кальсонный тренчик нож.
  Но хвала Демиургу, не поранился. Мы начали поспешно одеваться, а Пентесилея, обернувшись к подчиненным, зычно скомандовала:
  - Спешиться, перекурить, оправиться!
  Слушайте, после такого ее приказа я тоже малость сконфузился, поскольку перекуривать спешившиеся амаќзонки стали не все, зато, извините, оправляться - всем взводом. Деликатно отвернулся и уже в отвернутом виде ждал, когда ко мне соблаговолит приблизиться оправившаяся Пентесилея. Истинное же дитя лесов, полей и рек блэквудской Ойкумены Ганс не отворачивался. Гном-лесник и есть гном-лесник, что с такого взять. Да в конце-то концов, это его работа.
  Последующая беседа с черноглазой жгучей брюнеткой Пентесилеей, друзья, оказалась очень интересной, однако сверхдетальнейший пересказ ее показался бы мне даже сейчас неким предательством по отношению к Эсмеральде. А потому постараюсь быть по возможности кратким.
  Первое. Оказывается - нет, вы только представьте! - за Стеной, в Большом Человеческом Мире, Пентесилея звалась Агафьей и была весьма перспективным и подающим немалые надежды... Ну? Готовы? Готовы? Квантовым физиком, во как! Восемь лет назад Агафья окончила с рубиновым дипломом МГУ (Междугалактический университет, что на Сахалине) и уже вскоре блестяще защитила безо всякого научного руководства диссертацию по теме "Коричневато-антифиолетовые квазиглюоны в свете эффекта "Кота Шрёдингера"", хотя оппонентами на защите выступали сами (при этих словах Пентесилея горделиво подбоченилась) общепризнанные убийцы молодых дарований академики Петер и Хавронья Пустоваловы-Моргенштерн. Помереть не встать!
  (Я здорово удивился, узнав, что МГУ, оказывается, базируется теперь на Сахалине, а не как раньше в гигантской мегадеревне Старая Москва на Большой Европейской равнине.
  - На Сахалине-на Сахалине, - подтвердила собеседница-жгучая брюнетка. - Уже лет двадцать.
  - Но ведь там жуткий климат, - поморщился я. - Ужасная жара!
  - Климат подправили, - сообщила бывший доцент МГУ. - Зато люди чудесные, обслуживающий персонал из айнов.
  - Ой, да неужто воскресили?! - умилился я.
  - Давно воскресили.
  - Какие молодцы!..
  Но это так, к слову.)
  Гм, я хоть и офицер, друзья, но в силу определенных биографических обстоятельств образованием отягощен не шибко (причины, кто знаком с предшествующими моими приключениями, знают). Поэтому ничего из того, что с неугасимым огнем в чёрных глазах вещала мне про свою квантовую механику Агафья-Пентесилея, не понял. (Ну а вы бы поняли в здравом уме смысл самой коротенькой из произнесенных ею на эту тему фраз: "Дисперсный принцип суперпозиции контринтуитивен"?)
  Даже не буду грузить ваши мозги подобными штуками, поскольку не только являюсь истинным гуманистом, но и не хочу писать о том, в чем абсолютно не смыслю. А посему - перехожу ко второму пункту нашей с амазонкой беседы. Обалдев в некий момент от "дисперсных принципов суперпозиции", я жестко перебил Агафьин физический бред, мягко спросив у Пентесилеи, каким таким ветром перемен нормальную на вид девушку занесло в "Блэквуд" и как ей взбрело в голову заделаться Пентесилеей.
  А всё оказалось очень просто. Несколько лет назад, переутомившись на работе (еще б не переутомиться!), Агафья была премирована от профсоюза физиков-ядерщиков персональной льготной путевкой в "Блэквуд" на два потока. Поотдыхала, подправила нервную систему, некоторые другие компоненты организма и... И - решила остаться, дабы податься в местные амазонки, послав в миг единый и собственную перспективную научную карьеру, и всю квантовую физику в целом к такой-то, в очередной раз простите, матери. Представляете неожиданнейший кульбит девичьей судьбы?! То-то! Эх, родителей вот только жалко. Наверняка же не о таком будущем для дочурки-вундеркинда-квантовика старики грезили.
  - ...А главное... - широко распахнула вдруг и без того большие глазищи предводительница лихих наездниц. - А главное, меня обуял вдруг такой неукротимый романтизм (господи, опять романтизм, и эта туда же!), что при одной мысли о возвращении в кафедральную лабораторию становилось тошно... Нет, вы только представьте, какие вокруг звучали имена, какие люди и существа маячили за ними! Геракл, Цезарь, Артур, Беллерофонт, Какус, Тор, Индра, Кетќцалькоатль, Тифон, Диомед, Дракула, Аякс, Ахилл!.. Фантастика!.. Сказка!..
  - О! - встрепенулся я. - Я знаю Ахилла!
  - Я теперь тоже, - помрачнела Пентесилея. - Увы, именно об этого утырка почти разбились мои первоначальные девичьи мечты и грёзы. Ведь я-то навоображала себе могучего красавца героя, а здешний Ахилл оказался просто жалким кретином - блохастым козлоногим рогоносцем, слюнтяем и нытиком!.. Аякс с Диомедом - тоже придурки. Была еще некоторая надежда на гекатонхейров, но этот ваш, - кивнула в сторону Ганса, - сообщил, что они потенциальные каннибалы. Я и передумала. Но передумала знакомиться с гекатонхейрами, а не уезжать из "Блэквуда". Почему? Да потому что я - вот такая! Противоречиво-отчаянная и внезапно-непредсказуемая даже для самой себя!..
  (Снова залезу в большущие скобки. Вообразите, друзья, сколь непросто мне было хладнокровно общаться с Пентесилеей не только из-за ее противоречивости, отчаянности и непредсказуемости, а еще и из-за амазоночьего туалета, ввиду фактически отсутствия такового. Конечно, я солдат и звездоходец, вы знаете, но тем не менее. Не исключено, кто-то бесцеремонно спросит: а как же русалки в Аквариуме? Отвечаю: русалки в Аквариуме - существа, во-первых, мифологические, чуждые человеку в наивысшем, духовном смысле. А во-вторых, - девицы хоть и приятные глазу, но, увы, абсолютно безмозглые и холодные (да еще и попал в "Чернолесье" не в сезон активного клёва). Красивая форма, лишенная всякого внутреннего содержания, понимаете? Нехорошо, конечно, так выражаться о женщинах, но на каком-то этапе санаторного отдыха я чуть ли не начал воспринимать обитательниц бассейна самодвижущимися деталями интерьера и плавучими предметами мебели.
  Эсмеральда?.. Однако же ты, чудесница, так и осталась для меня почти недотрогой. А вот теперешняя близость яркой, сочной, пышущей здоровьем, молодостью, красотой, недюжинной физической силой и облаченной вдобавок в одни ремешки предводительницы амазонок вашего, друзья, рассказчика не на шутку встревожила. Кто-то из не только великих, но и умных изрек, что механизм старения женщины запускается, когда обнаженной она начинает выглядеть менее привлекательно, нежели одетой. По данной формуле Агафье-Пентесилее до старости было еще годиков пятьдесят, не меньше. Вот только бы не влюбилась! Терпеть не могу, когда в меня часто влюбляются без моего желания. Это напрягает и даже накладывает какие-никакие этические обязательства, а ну их, эти обязательства, куда подальше, верно? В общем, надеюсь, пронесет. По крайней мере, пока нет окончательной ясности с незабвенною Эсмеральдой.
  Впрочем, саму Пентесилею ее нехитрый туалет, похоже, ни капельки не смущал. Заметив, что я то ёжусь, то краснею, как рак, она лишь сухо обронила, видимо, местный дамский вариант уже озвученной мною ранее егерю поговорки: "С волками жить - по-волчьи выть, с волчицами - особенно" - и, энергично размахивая смуглыми руками, продолжила жарко и пылко вещать о своих замечательных открытиях и достижениях в исследовании микромира, квантовых систем, квантованного пространства-времени, суперпозиции двух или более определенных состояний.)
  Однако вернусь к основному сюжету. Не больно все эти квантовые суперпозиции меня занимали, но не молчать же пень пнём, надо что-то спросить. Я и спросил. О причине раскола в амазоньем племени и, соответственно, сути конфликта визави с Антиопой.
  Господь-Абсолют, лучше б не спрашивал! Эмоции девушки вздернулись еще сильнее! Оказывается, поначалу, покуда была новенькой и не прошла чрез горнило инициации, Агафья вела себя благоразумно и смирно, зато, став после инициации Пентесилеей, уже через неделю оборзела. Сперва порой легонько кобенилась да огрызалась на дурацкие, по ее мнению профессионального ученого, распоряжения и приказы Антиопы, но вскоре на новый экс-Агафьин немногочисленный (голов семьдесят) дамский коллектив, будто солнечный ветер на атмосферу планеты, рухнул подлинный момент истины.
  Стряслось же тогда вот что. В один, как стало ясно в дальнейшем, не слишком прекрасный день, возвращаясь с группой сподвижниц с кабаньей охоты, Антиопа встретила на туристической тропе Ганса-эксќкурсовода, выгуливающего кучку отдыхающих. Ганс и Антиопа якобы о чем-то там тет-а-тет переболтали, и уже следующим утром, во время построения перед завтраком, в лагере амазонок грянул гром.
  Оказывается, больно эрудированный экскурсовод поведал накануне Антиопе о некой (и весьма сомнительной, кстати) версии происхождения слова "амазонка". Версии, согласно которой "амазонка" в переводе с древнего означает "безгрудая", а посему, заявила дубинноголовая Антиопа, все они обязаны теперь дружно оттяпать себе по правой груди (левши, соответственно, - по левой), дабы еще метче стрелять из лука и проворнее орудовать акинаком. В общем, из-за неосторожной реплики Ганса легковерная, неграмотная, не умевшая ни читать, ни писать Антиопа страстно загорелась этой "красивой и необыкновенно привлекательной", хотя явно же абсолютно сумасшедшей и просто вредной идеей. Да так загорелась, что выразила готовность прямо после завтрака и перекура приступить к массовым вивисекциям.
  Однако не тут-то было! На пути грядущей почти неминуемой идиотской реформы краеугольной скалой встал еще не остывший толком от пламенного горнила большой науки вчерашний блестящий квантовый механик и ведущий специалист МГУ по коричневато-антифиолетовым квазиглюонам в свете эффекта "Кота Шрёдингера", а нынешний неофит амазонства Агафья-Пентесилея.
  На экстренно созванном Большом Совете маленького племени Агафья-Пентесилея громогласно заявила, что идея Антиопы - чушь собачья и полный бред, что все подлинные научные светила планеты Земля давным-давно подвергли детальнейшей обструкции эту безумную допотопную гипотезу, а продолжают поддерживать ее только псевдоисторики-недоумки да приќдурки-дилетанты вроде Ганса-экскурсовода. И, мол, коли кому из вменяемых до сего дня, свободолюбивых, гордых и славных воительниц охота добровольно калечиться, то - на здоровье, но она, Пентесилея, в дичайшем, мракобесном кровавом спектакле даже участвовать не собирается, а уж тем более резать себя не позволит ни за что!
  - И, кстати, именно тогда присутствовавший на Совете в качестве наблюдателя от санаторной администрации ваш вездесущий и везде сующий свой длинный нос приятель, - кивнула новая амазонка на робко топчущегося у ведра с уловом Ганса, - не выдержал и обложил Антиопу по полной программе, став ее злейшим врагом.
  Короче, в результате той блистательной речи пришелицы племя с треском и грохотом раскололось. Даже старая, почти трехсотлетняя девственница верховная жрица Хайматохаре после некоторых колебаний поддержала Агафью-Пентесилею, а поддержка жрицы, понимаете сами, стоит дорогого в любом коллективе. В итоге молодые и красивые девицы переметнулись на сторону экс-квантового физика, а более пожилые и, извиняюсь, корявые дамы остались с чокнутой Антиопой, которую, друзья, после этого рассказа мне тоже захотелось называть "Гну". (Да честно говоря, эту полоумную еще не так называть захотелось.)
  - И тогда мы запрягли своих пегасов в кибитки и откочевали на другое место, - продолжила Пентесилея. - А Антиопа приказала произвести экспериментальную ампутацию груди у самой любимой из своих оруженосиц.
  - И?.. - невольно вытянул шею я.
  - И произвели... - Рассказчица помолчала. - Да-да, произвели, после чего несчастная умерла от потери крови и болевого шока. Резали-то без анестезии. Хоть бы верескового самогону у хоггмэнов одолжили, живодёрки!
  - Господь-Абсолют! - потрясенно охнул я. - А что дальше?
  Пентесилея пожала плечами:
  - К счастью, Антиопе хватило рассудка либо инстинкта самосохранения на этом остановиться. Не знаю, правда, сколь надолго.
  И тут...
  И тут меня точно переклинило. Я вспыхнул:
  - Слушайте, но зачем, зачем вас-то сюда занесло?! Ведь вы же умный человек и наверняка понимаете, что вообще-то - разрази меня гром! - поселившись здесь, сами стали персонажем какого-то... кривого зеркала, странной карикатуры. Да, в конце концов, это просто балаган! Иногда нелепый, смешной, а иногда, оказывается, и жуткий!
  Она недобро прищурилась:
  - Уточните: что - "это"?
  Я замахал руками, как мельница:
  - Ну, всё! Вся их, прости господи, Ойкумена!
  Чёрные глаза стали сердитыми и голос тоже:
  - Я прекрасно всё понимаю, но... Но, во-первых, любая карикатура имеет свои оригиналы в большой, настоящей жизни, и разница не особенно велика. А во-вторых... А во-вторых, этот, как вы выразились, балаган... мне страшно нравится.
  - Да чем же, чёрт побери? Чем?!
  Вместо ответа она неожиданно кротко улыбнулась:
  - Простите, но ваша ненаглядная... как там ее... запамятовала... - тоже карикатура и балаган?
  Я побледнел и сжал кулаки, а она...
  - Довольно! - резко бросила она, повернулась и побежала к своему пегасу.
  - По коням!..
  Бедный Ганс застыл у ведра еще бледнее, чем я. Со страху.
  
  ...Когда пыль от копыт лошадей амазонок опустилась на траву, егерь медленно стянул с лысины картузик с индюшиным пером, задумчиво поскрёб морщинистый затылок и вздохнул:
  - Ладно, сударь, уху-то варить будем?
  Я кивнул еще задумчивее, чем он поскрёб:
  - Будем, Ганс, будем... - Потом добавил: - Но почему, почему вы не рассказали мне про гибель той бедняжки?
  Ответа не прозвучало.
  Меня же посетила вдруг следующая мысль.
  Наверняка ведь - хоть вешайте, хоть стреляйте! - в решении Агафьи заделаться Пентесилеей, кроме широко афишируемой ею внезапности, непредсказуемости, противоречивости и прочей подобной лабуды, присутствовала и несчастная любовь. К какому-нибудь очкастому ботану, лирику-ядерщику недоделанному. Да точно присутствовала!
  
  ...А уха и впрямь получилась удивительно вкусной!
  Особенно малость подсоленные и поперчённые восемь передних ножек бедных лупоглазеньких латимериков.
  Да впрочем, и шестнадцать задних оказались чудо как хороши!
  Глаголь двадцать третья
  - ...Спиш-ш-шь?.. Спиш-ш-шь?.. Спи-ш-шь?.. - назойливо, точно самая зелёная и наинавознейшая изо всех зелёных навозных мух, зудело над ухом.
  С досадой выныривая из приятно-ватного сна, я просипел:
  - Кто это?!
  - Да Мартин, Мартин, - был ответ. - Спишь?
  - Спасибо, уже нет! - раздраженно фыркнул я. - Ты где пропадал, и чего надо? До утра не мог потерпеть?! - В почти полной тьме с трудом различался сейчас лишь силуэт, примостившийся на рукоятке томагавка, вонзенного в столб пыток рядом с вигвамом.
  Мартин бесшумно спланировал на мою подушку, гулко квакнув:
  - Да понимаешь, не мог! Обещался вернуться до утренней зари.
  Я зевнул и удивился одновременно:
  - Кому это?!
  - Есть одна... - туманно протянул Мартин. Помолчав, добавил: - Носорожиха.
  - Кто-о-о?! - Последние жалкие остатки сна улетучились как дым.
  - Носорожиха, - обиделся на столь экспрессивную реакцию шустрый "охотник" и пояснил, как дурачку: - Самка птицы-носорога, Брунгильдой зовут.
  - Ишь ты! - восхитился я. - Красивое имечко! А ведь и я знавал, тоже знавал в былые времена некую Брунгильду Поликарповну. Она заведовала травмќпунктом на Марсе, и впервые мы встретились, когда я... когда мне там случайно... Да ладно... Эх-х-х, славненькие денёчечки провел я тогда в марсианском лазарете, есть кого и за что помянуть добреньким словцом! Ты-то со своей давно познакомился?
  - Да как мы в этот каменный скворечник заселились, наутро и познакомился. А, гм, задружил через пару дней. - Вздохнул: - Когда меня сперва с... сорока одна, тварь вертлявая, обломала.
  - Ладно! - перебил я товарища. - Конечно, приятно видеть тебя в добром здравии, но вообще-то ночь на дворе, нормальные люди, да и птицы тоже, спят. Ты же, Мартин, - дневной, а не ночной охотник, до утра с болтовней не потерпишь?
  Он посмурнел:
  - Говорю ж: к утру велено быть в гнезде, увольнительная до рассвета.
  - Ничего себе! - изумился я. - Да носорожиха эта тебя не в носорожий - бараний рог скрутила! Строгая?
  - Строгая, но справедливая! А на себя-то посмотри! - щелкнул клювом нахал. - Уж каждая пернатая сволочь в курсе твоего облома. Мне перед пацанами за тебя просто стыдно. "Ах, я - солдат! Ах, я - майор! Ах - космонавт! Ах - Звёздный Волк!.." - кривляясь, прогнусил он. - Тьфу! Звёздная Тряпка ты, а не Волк!
  Слушайте, от такой дерзости я онемел... Сперва онемел, а потом к-э-э-к разинул пасть, да к-э-э-к врезал ему и по-солдатски, и по-майорски, и по-космонавтски! Так врезал, что ни единого из тех слов не рискну привести здесь из цензурно-этических и культурно-эстетических соображений, ясно?
  И лишь совсем уж втоптав мерзавца в вербальную грязь, остановился. Дружок же, как ни крути.
  ...Мартин безутешно хлюпал в темноте клювом, сглатывая слезы, тоненько молил о прощении.
  И думаете, я его простил?!
  Господи, да конечно, простил. Минут через двадцать, когда почти довел до истерики.
  А успокоился он мгновенно. Неужто виртуозный притворщик и хороший актер? Но зачем, зачем всё же этот славный птах прилетел?
  - ...Посоветоваться надобно... - тяжело вздохнул птах. - Тут, понимаешь, такая закавычина вывернулась...
  Дабы пощадить ваше терпение и нервы, изложу Мартинову закавычину максимально по минимуму. Итак...
  Итак, дней десять назад зазноба Мартина снесла четыре яйца. А вчера из них вылупились птенцы.
  - И в чем проблема? - пожал под одеялом плечами я. - Ну, вылупились да вылупились, закон природы, поздравляю.
  - Спасибо! - огрызнулся мой друг. - А дальше?
  - А что дальше? - удивился я. - Дальше - корми, пои, воспитывай.
  - Вот именно! - не на шутку взъерепенился Мартин. - Она тоже так говорит, а у них - рога!
  - Ну и что? - хмыкнул я. - Раз мать носорожиха, значит, и у деток должны быть рога.
  Однако товарищ не унимался.
  - Но у меня-то их нет! Нет - понимаешь? А коли так - они не от меня, и я вовсе не обязан их ни кормить, ни поить, ни воспитывать!
  (М-да-а, похоже, больше не уснуть.)
  - Послушай, дружище, - менторски протянул я, хотя страшно подмывало якобы сочувственно усомниться в отсутствии рогов теперь и у Мартина. - Послушай и запомни: если отец не ты, рога у ребят будут соответствующих данному виду размеров, если ты - тоже будут, только вполовину короче, понял? Ну а сама пассия-то что говорит?
  - Говорит, отец я, - буркнул Мартин.
  - Выходит, в наличии два варианта: либо дожидаться половой зрелости птенчиков для сравнения их рогов с мамашиными, либо, пока не поздно, бросать этот выводок к чертям собачьим. Но тогда, при определенных раскладах, в конечном итоге ты можешь оказаться подлецом и подонком. Да впрочем, и не в конечном тоже. Тебя такая перспектива пугает?
  - Не очень, - признался Мартин.
  А далее у нас состоялась продолжительная дискуссия на тему морали и нравственности, передавать содержанье которой - что воду в ступе толочь. Естественно, я вспомнил в его положении себя. Кто знаком с более ранними моими похождениями, в курсе, что в начале активного жизненного пути, в силу никак не предвидимых и, увы, оказавшихся в итоге непреодолимыми обстоятельств, ваш сказитель, увы, изрядно демографически наследил на самых разных планетах самых разных миров. И что с того, спросите? Да ничего. Детишек я благородно признал, но алиментов никаких не платил принципиально, ибо, являясь гражданином планеты Земля, подчинялся только юрисдикции родины. А на родине, уж простите за тавтологию, на тот момент, к счастью, никого пока не родил и потому пред Законом о семье, сожительстве и браке был чистехонек аки младенец. Вот!
  Конечно же, таким сомнительно-скользковатым опытом я с Мартином делиться не захотел, никаких полезных советов не дал, заняв философски-уклончивую позицию: приятеля в его матримониальном радикализме почти не поддержал, но и порицать не стал. Как и не стал блистать эрудицией, цитируя допотопного умника: "Кто добыл зверя, добыл и рога". Мог бы еще и от себя добавить: любишь, мол, кататься - люби и самочек возить. Мог - но благородно не добавил. Слушайте, да взрослый же мужик, пускай расхлебывает собственные донжуанские косяки сам. Лично я так всю свою непростую жизнь и делал.
  В итоге еще до рассвета Мартин в весьма мрачном настроении улетел.
  
  Гм, заметьте, друзья: "до" рассвета, как и было "велено", а не хотя бы "на".
  Слабак! Гонору куча, но, в натуре, - стопудовый слабак!
  Глаголь двадцать четвертая
  ...И вот...
  И вот друзья, наступил о н...
  Безо всякого преувеличения знаково-знаменательный, словно житейско-пограничный столб либо какое-нибудь виртуально-бытийное лезвие бритвы, день...
  Ф-ф-фу, загнул, конечно, понаплел ерунды. А ведь просто хотел сказать, что день тот в прямом смысле вознес меня с унылой отныне земли в куда более занятное поднебесье.
  Вообще-то, начался он вполне обыденно. Уже привычно традиционно и безрезультатно подудел в серебряную свистульку на нашем с Эсмеральдою меќстечке в лесу; покачался, грустя, на наших любимых качелях, а вот потом...
  А вот потом меня внезапно неодолимо потянуло к драконам. Да так неодолимо, что, словно мальчик, резво соскочил с качелей и пошел, пошел, пошел, вспоминая дорогу, по которой мы еще совсем недавно рука об руку, будто голубки, шагали веселые, дерзкие и беспечные, как казалось тогда, навстречу не только драконам, а и нашему обоюдному санаторному счастью. Мечты, мечты...
  Итак, я шел к Странствующему лесу, шел, никого не трогал, задорно помахивая прутиком лозинки и мурлыча что-то лирическое под самый свой нос, как вдруг обмер.
  Сначала обмер, затем оторопел, а после застыл дуб дубом, ибо прямо навстречу мне из-за куста пушистого можжевельника показалось н е ч т о...
  Это нечто, точно на стуле, восседало на удивительном, снабженном лишь двумя колесиками движущемся снаряде, который, вопреки всем законам классической механики, ехал вперед и почему-то не падал! Фантастика!..
  Однако ж обмёрлость, оторопелость и застылость мои возникли отнюдь не из-за чудо-снаряда на колесиках. Они возникли из-за облика оседлавшего этот снаряд существа.
  Маленькая сгорбленная фигурка быстро-быстро сучила ножками, придавая таким манером через некий промежуточный механизм поступательное движение своему аппарату. Но, конечно же, и не от механизма я застыл и покрылся липким ледяным потом. Дело в том...
  А дело в том, что единственного взгляда, брошенного на голову существа, мне хватило, дабы в мозгу всплыл один из рассказов лесника Ганса. Какой именно? Сейчас напомню. Напоминаю.
  "...И еще он в обычного человека превратиться может. Чаще - бабу с лохматой кучерявой шапкой волосьев на голове. Ну и ничего хорошего, ясен пень, от бабы такой не жди. Сожрёть - не подавится!.. Вы, какую дрянь заметите, - не приближайтесь, обогните стороной. Будьте бдительны!.."
  Ну? Вспомнили? Поняли?!
  Нет?! Да - к е л п и, Руди меня побери! Келпи!.. Страшное водяное чудище, безжалостное, бессердечное и беспощадное! Вылезло, поди, из своего тихого омута на кровавую сухопутную охоту!.. Вот так номер! Вот так приключенье!.. Господь-Абсолют, да что ж это за приключенье-то такое, в котором главный положительный герой может внезапно погибнуть в самом расцвете сил и лет задолго до прогнозируемого счастливого финала повествования?!
  Как заяц заметался я по тропинке! До спасительного леса далеко, не успеть, а монстр на колесиках всё ближе и ближе...
  Надежда явилась откуда не ждал - внезапно больно споткнулся о камень. Пыльный, невзрачный, но зато очень увесистый, с острыми краями обломок базальта или гранита. Моментально схватил его, сам скорчив рожу, зарычал что было мочи:
  - У-у-у, гадина, получай!
  Размахнулся со всей дури и... чуть не упал. Потому что на руке кто-то повис. Ошалело обернулся, думал - собака, а это... А это, друзья, оказался Ганс - главный егерь. Он и впрямь, как охотничий пес, вцепился сейчас в мое запястье и локоть и тоже орал:
  - Рехнулись?! С ума сошли?!
  - Да келпи же! - почти прорыдал я.
  - Какой еще келпи?! Очувствуйтеся хоть малость! Это же человек!
  - Человек?.. - потрясенно пробормотал я. - Творец-Демиург... А... мальчик или девочка?..
  - Да какой, сударь, мальчик?! Какая девочка?! Не мальчик и не девочка - бродяжка сезонная со стихами!.. Ганс! Ганс! - еще истошнее заголосил вдруг лесник. - Скорей сюда! Я в ваших делах ни лешего не смыслю! Сам объясняй!..
  И не успел я отреагировать на странные вопли егеря, - глаза на миг затуманились, а когда снова растуманились, на руке висел уже не егерь, а Ганс-экскурсовод в неизменной соломенной шляпке собственной персоной.
  И, так вот вися и дрыгая ногами, он, тем не менее, совершенно четко и твердо промолвил:
  - Ах, сударь-сударь, что вы творите! Какой еще келпи? Это ж всего-навсего поэтесса-странница - кроткое, безобидное существо... ну, может, малость не от мира сего, но не опасное для окружающих. Бедняжка объезжает на своем педоцикле санатории, скачет по всяким культурно-массовым мероприятиям, исполняет вирши в ходе фестивалей, круглых столов, стульев и дискуссий на темы: "Поэты или пииты: кто больше?"; "Поэзия или пиизия: что дальше?". Еще участвует в работе клубов перспективных графоманцев "Как я решил писать стихи и начал", "Как я начал писать стихи и кончил", "Как я кончил писать стихи и зїжил" и прочих подобных форумах. Уф-ф-ф!.. - Болтаясь на моем локте, экскурсовод ловко утер о мой же рукав капли пота с морщинистого лба и губчатого носа. - А теперь небось снова в гости к рапсодам нашим пожаловала. Так что, ради бога, остыньте, сударь, умоляю, остыньте! Не берите излишнего грешка на душу!
  А вот далее...
  - Послушайте, я понимаю, что из-за проблем на сердечном фронте вы сами сейчас несколько не в себе, воспринимаете окружающую действительность не всегда такой, какова она есть, но поверьте: в мире полно вещей и предметов куда более важных и интересных, нежели так называемая любовь и даже просто красивые девушки либо женщины... (Ну конечно, старому-то гному легко рассуждать!) Поверьте, - мягко продолжил экскурсовод, - прочувствуйте мои словеса, проникнитесь ими и не губите это несуразное созданьице потому лишь, что оно попалось на вашем реабилитационном пути в минуты скорби и сожалений, а не радости и триумфа. Пожалуйста, не губите!
  Медленно, словно во сне, я опустил руку с камнем и гномом, и...
  ...Господь-Абсолют... Опущенный гном опять стал егерем в картузике с пёстрым индюшиным пером!
  На меня же после экскурсоводовых речей (хотя, ей-ей, хватаясь за камень, о личной драме сроду не думал) накатило вдруг такое раскаяние, что даже вознамерился было извиниться перед бедным не-келпи со сложной творческой судьбой, но он... или оно... а точнее, она...
  В общем, теперь настала ее очередь выступать. Педоциклистка выпучила глаза, как целакант, и пафосно взвизгнула:
  - Ах!.. Ах, я - жертва!.. Этот безумец хотел меня убить! Я - жертва, жертва, жертва!.. Засада! Заговор! Мятеж против всего прекрасного на Земле!.. Но нет, негодяй, врешь! Врешь и брешешь! Подлинное искусство не убьешь! Не убьешь и не умертвишь, гадкий мерзавец, ни чудесную поэзию во мне, ни меня в чудесной поэзии вовеки веков!
  Я обомлел, а поэтесса-не-келпи проворно спрыгнула со своего педоцикла, развернула его на сто восемьдесят градусов, снова вскочила в седло и вихрем помчалась прочь. Она мчалась, а до нас с Гансом еще с минуту доносились сладострастные вопли:
  - Жертва!.. Жертва!.. Жертва!..
  Наконец вопли стихли. Мы переглянулись, облегченно выдохнули, и я решил продолжить путь.
  Ганс составить компанию отказался.
  - Не люблю драконов, - скривился он. - Странные существа, сударь... не очень понятные.
  "Логично, - не меняя вежливого выражения лица, внутренне ухмыльнулся я. - Ну действительно, как гному "очень" понять драконов, кои во времена оные гномами в основном и питались? Проблема!"
  Не без опаски миновав Странствующий лес, преодолев другие естественные преграды с не слишком естественными порой препонами, я достиг наконец цели. И - вот она, взлетная полоса аэродрома экс-командира первой эскадрильи специальной авиадивизии "Драко" Военно-Воздушных Сил планеты Земля, капитана второго ранга в относительной отставке, пожизненного, то бишь практически вечного кавалера ордена Лаврового Венца с нефритовыми кончиками Артемона Мейстера Стурворма Семнадцатого, боевой позывной - "Лютик Серебристый".
  Подполковник ВВС Артемон встретил меня как родного. Приветливо заключил в грандиозные шершавые объятья так, что я едва не задохнулся. Не только от объятий, а и ароматического сернисто-селитренно-магниевого выхлопа из бездонной пасти гостеприимного хозяина авиабазы.
  - Какие люди! - якобы грозно, но на деле ужасно добродушно рокотал подполковник. - Какие люќди - и без охраны!
  Гм, я не только космонавт, друзья, а еще и солдат, вы все это знаете. Поэтому мне не привыкать к добродушному армейскому юмору типа "Стой там! Иди сюда! Какого кляпа вертишься!" Мы с Артемоном чуток поболтали на общевойсковом лексиконе, и я задумался, как бы поэлегантнее перескочить к главному гложущему меня последние дни душетрепательному вопросу.
  Однако перескочить не успел. Дракон вдруг радушно заулыбался и еще радушнее предложил совершить обзорный экскурсионный полет над Ойкуменой.
  - Посетить кафешантан и не пообщаться с кафешантанками - всё равно, что не посетить кафешантан. Побывать в "Блэквуде" и не полетать на драконе - всё равно, что не побывать в "Блэквуде"! - нравоучительно пробасил он.
  Деваться некуда, согласился.
  - К сожалению, - поморщился чешуйчатыми веками Артемон, - у меня еще с вечеру разгулялся профессиональный радикулит, и я не вполне в форме. Однако же любая из лейтенантов будет просто осчастливлена уникальной возможностью подставить под такого эксклюзивного гостя, майор, свое крепкое вип-седло. - Помолчал. - Правда, Арину Родионовну не рекомендую. Бабулька в годах, ветеран ВВС, да вдобавок угрюмоватая, авторитарного складу, в общем, - продукт старой школы... Так-так... Так-так-так... Кого же, кого?.. Прозерпину?.. Да не, тоже не особо коммуникабельная. Матильда?.. Ох, вертихвостка, шалунья, с этой, брат, еще шею свернешь. Юдифь?.. Нет-нет, Юдифь отпадает сразу: хоть и страшно душевная, однако на глубочайших сносях. Ганс-ветеринар временно запретил ей как лучшей наседке-производительнице эскадрильи - представь, за годы службы ни единого яйца-болтуна! - даже думать о фигурах высшего пилотажа.
  - А куда вы потом малышей денете? - поинтересовался я. - Это ж в "Блэквуде" надо детский садик открывать, а после школу?
  - Да нет, - помотал головой Артемон. - Все выводки, еще в яйцах, сдаем государству. Из кластера в Монтевидео коптер с инкубатором прилетает - и вперед, на Берлин! Там целый учебно-воспитательный комплекс "Одуванчик" для драконышей: ясли, сад, разноуровневые армейские колледжи, кадетские, юнговские училища, гражданские лицеи...
  - Погодите-погодите, - озадаченно пробормотал я. - Ну, кадетские - еще понимаю, но юнговские-то зачем? Вы ж не плезиозавры какие-нибудь.
  - А штурмовиков вертикального взлета из кого готовить прикажешь?! - изумился моей бестолковости подполковник.
  - Ну да, ну да... - сконфузился я. - Палубная авиация... Конечно-конечно...
  - Ладно, дорогой, ближе к делу! - гулко воскликнул кавалер ордена Лаврового Венца, а я... А я вдруг немножко покраснел и застенчиво прошептал:
  - Где у вас, извините, туалет? Полет все-таки, мало ли что...
  - Разумно, - кивнул Артемон. - Перед экскурсией многие просятся. После - меньше. А туалет в Серале.
  (?! Господь-Абсолют!.. Сераль в серале? Что за каламбур?!)
  - В Серале-в Серале, - подтвердил подполковник. - А Сераль за Гинекеем, его просто отсюда не видно.
  ...Творец-Демиург...Час от часу не легче!.. Я окончательно потух. Вот так шарада! "С е р а л ь за г и н е к е е м..." Обалдеть!..
  Однако, друзья, всё разрешилось не столь парадоксально, как я уже себе навоображал. Короче, "Гинекей" - это, оказывается, официальное название драконихинского рабочего ангара, а "Сераль" - женское общежитие. Рысцой сгонял в Сераль и быстренько вернулся к Артемону:
  - Готов!
  - Молодец! - похвалил он. - Так на чем мы, братец, остановились? Ах да! В общем, бери-ка ты Нонну, нашу безотказную красотку Нонну! Всем хороша! Летает чудесно, но головы при том не теряет. И знаешь какая сильная - ее перед каждой посевной на опытном фуражном поле Ганс-агроном для пахоты арендует. Запряжет в сцепку из шести плугов - и тащит, милая, я те дам! А потом еще боронует, да культивирует. На овсе и ячмене с того поля вся санаторная кавалерия держится: и кентавры, и онокентавры, и амазоночьи с ланистиным бескрылые пегасы. Только Пегасы крылатые, настоящие, другим, эфемеридным фуражом питаются, а остальную шайку-лейку, считай, она, трудяга Нонна, кормит! Да в придачу жутко смышленая: лучшая аспирантка Ганса-экскурсовода. Над чем пролетать будете - всё обзовет, пояснит, растолкует не хуже самого мэтра. Так что, майор батькович, поскакали?
  - Ну, поскакали, - без особого энтузиазма кивнул я, однако же, забегая вперед, замечу, что впоследствии о согласии своем ни капельки не пожалел.
  
  ...По сравнению с сослуживицами-драконихами разрекламированная комэском лейтенант Нонна и впрямь выглядела красоткой. Не такая грузная, местами даже изящноватая, более... девичьи, что ли, корпус и бюст, а еще - огромные-преогромные глаза и длинные-предлинные, кокетливо завитые кверху чёрные, как воронье крыло, ресницы.
  - Этого? - стремительно выползя из Гинекея, мотнула на меня увенчанной шикарным султаном квадратной головкою Нонна и лукаво усмехнулась: - Когда смотрю на таких детей, товарищ командир, мне кажется, что у них нет родителей!
  Я оторопел, а Артемон Мейстер Стурворм Семнадцатый поспешно зашипел в мое ухо:
  - Расслабься, майор! Основной ее профиль - работа с детьми и трудными подростками. Вот и сыпет порой профессиональными штампами да заготовками по делу и не по делу... - И - Нонне: - Этого, этого.
  Равняйсь! Смирно, товарищ лейтенант! - гаркнул вдруг Артемон так, что я едва не оглох, и еще громогласнее скомандовал: - Готовность номер один! Фиксироваться - шаго-о-ом ар-р-рш!..
  И уже через десять минут я горделиво восседал верхом на ладно фигуристой Нонне, крепко-накрепко привязанный "угрюмоватой" Ариной Родионовной, действительно хохотушкой Матильдой и задумчивой пузатой Юдифью к роскошному, усыпанному полудрагоценными камнями и стразами вип-седлу. А еще глубоко беременная Юдифь, тем не менее, ловко и споро нацепила мне на кеды длинные шпоры с острыми наконечниками и сунула в руки прочные сыромятные вожжи. (Кстати, до слуха вашего рассказчика, друзья, донеслось, как Арина Родионовна тихо бурканула подполковнику: "Эй, Гаврилыч, а платить за обзорню кто будет? Пушкин?", на что новый друг бурканул еще тише: "Не зуди, Родионовна, эта экскурсия за счет заведения". И хозяйственная Арина Родионовна сползла с бордюра взлетной полосы сильно недовольная, даже сердитая. Я не обиделся, я ее понимал: такова, увы, незавидная доля вышедших в тираж стареющих красоток - и нелюдей, и людей: всего лишь следить за хозяйством да бюджетом что семьи, что родного воинского подразделения.)
  А тем временем Нонна вылезла на стартовую полосу, подполковник Артемон с ревом: "Пошла-а-а!" взмахнул красным сигнальным флажком - и Нонна "пошла", в смысле побежала по брусчатке, набирая необходимую для взлета скорость.
  ...Бег драконихи всё быстрее, быстрее, быстрее - и вот мы уже со свистом свечкой взмываем над аэродромом. Да-а-а, скоростенка весьма приличная, и у меня сразу закружилась голова, потому что, оказывается, одно дело, шариться по галактикам и звездным системам, сидя, как сверчок за теплой печкой, в комфортабельном, наглухо задраенном от любых ЧП космическом корабле, и совсем другое - трясясь, барражировать над матушкой нашей Землей на высоте то десять, то пятьдесят, то двести метров. Сроду не знал, что склонен к морской болезни, а тут вдруг узнал. И знал об этом ровно до той поры, пока не распрощался на особенно крутом вираже с традиционно чудесным завтраком от экс-Асмодея, ныне - Рудольфа. Впрочем, едва распрощался, сразу же полегчало. (Слушайте, да слава богу еще, в Сераль сходил!)
  Когда полегчало, я крикнул в лопушистое Ноннино ухо, что хотелось бы просто небыстро и невысоко полетать над Ойкуменой с чисто туристически-познавательной целью. Безо всяких там фигур высшего пилотажа и прочих выкрутасов.
  Явно разочарованная, молодая дракониха резко сбросила, как выражаемся мы, Звёздные Волки, свои обороты и стала медленно планировать над блэквудскими угодьями, давая время от времени толковые гидовские пояснения.
  - Вон, видите, - рокотала она, мощно разгребая воздух огромными кожистыми безпёрыми крыльями, - это Коцит, главная водная артерия "Чернолесья". А вон водяницы на берег выползли - чешую в песке почесать да от паразитов на солнышке прожариться...
  Через пару минут:
  - Глядите: вдалеке клубы дыма из-за больших валунов поднимаются. Это Злые щели, там кобольды живут, и кузницы их тоже рядом. Кобольдами случайно не интересуетесь?
  - Нет, - поморщился я. - Не очень.
  - И правильно, - сказала Нонна. - Вредные они. Вредные и действительно злые. Я раз группу над ними провозила, да, видать, низковато. Высыпали как тараканы из своих вонючих щелей и ну давай по нам из луков, пращей и рогаток пулять. Хорошо, у меня за щекой боезарядец припасен был. Как дунула огоньком - все врассыпную!
  - Пожгли?! - охнул я.
  - Да не, - добродушно ухмыльнулась самая ладная дракониха Ойкумены. - Так, чуток бороды с задницами подпекла. - И назидательно добавила: - А впредь наука будет, потому что здоровье отдыхающих - превыше всего! Это самый первый пункт Устава нашей эскадрильи. А пункт второй - местную флору и фауну по возможности сохранять. Вот я чудиков этих хоть малость и поджарила - зато сохранила.
  - Но почему же кобольды такие злые? - спросил я.
  - Да небось всё за сокровища свои дрожат. Хотя откуда у них в "Блэквуде" сокровищам взяться? Последние кимберлитовые трубки тут еще задолго до постройки санатория, говорят, истощились. Так что, сворачиваем или летим? Вообще-то заряд у меня есть.
  - Сворачиваем-сворачиваем! - поспешно пропыхтел я, дивясь эрудиции Нонны. Не иначе как драконихи курсы повышения квалификации у Ганса - ведущего экскурсовода регулярно проходят. Гляди еще, и диссертацию моя небесная скакуниха когда-нибудь защитит.
  Свернули. Лекция продолжилась:
  - А вон Полые холмы, хоггмэны птичек ловят... Ох, дятел лысого коротышку в лоб долбанул, и тот хнычет! Видите?
  - Вижу-вижу, - кивал я головой в защитном пробковом шлеме, на самом деле ничего такого не видя. Ну и острючий же глаз у драконов!
  - А за Полыми холмами у нас Скользкий полуостров, мысок стеклянный у пятой излучины Коцита. У излучины той когда-то вулканчик малюсенький был, обсидианом плевался. Но давно уже взорвался и рассыпался в пыль, а мысочек остался. Из обсидиана же амазонки с кентаврами наконечники копий и стрел точат. Но смотреть там особо не на что. Дырочка кратера с вечной мерзотой и всё. Понятно?
  - Понятно-понятно, - снова кивал я.
  (Кстати, когда взлетали, небо над "Блэквудом" было полно разнообразной птичьей шушеры, а сейчас всех точно ветром сдуло, даже ястребов и орланов. И шушеру эту я прекрасно понимал: техника собственной безопасности - прежде всего. Попадать под воздушную ударную волну гигантских Нонниных крыльев и кормовых реактивных выхлопов - нет уж, увольте, жить каждому хочется. А еще Нонна сказала, чтобы я не стеснялся, ежели чего, пинать ее шпорами. "Мне не больно, шкура толстая, зато сигнал нужный подадите", - пояснила.)
  Ой, а представляете, в какой-то момент, со звонким хохотом: "Привет!" и шумно тормозя своими, отнюдь не гигантскими, крылышками, на мое плечо приземлился... Мартин. Приземлился и, озорно подмигнув, явно передразнил главврача-лингвиста нашей с ним психбольницы:
  - Оперейшен из нормал? Полет проходит нормально? Скорая помощь отважному воздухоплавателю не требуется?
  - Это что за хмырь?! - оглянувшись, сердито гавкнула Нонна. - А ну гоните в шею!
  - Да свои, свои! - крикнул я, но дракониха была непреклонна: - Посторонним находиться на борту не положено, инструкция!
  Мартин обиделся и улетел. Мы же как раз планировали над обширным унылым пустырем, в центре которого странным кукишем возвышалась куќбическая в основании и цилиндрическая в диаметре ветховатая кирпичная конструкция.
  - Водонапорная Пейзанская башня, - сообщила Нонна.
  - А где же пейзане? - удивился я. - Что-то не видать возле этой башни ни пейзан, ни пейзанок, ни пейзанят.
  - Да их тут давным-давно нету. Повыселяли еще когда профилакторий закладывали. Выдали каждой пейзанской семье по гектару на дальнем востоке юго-запада континента севернее экватора, так что они теперь пейзанствуют там. Говорят, не жалуются... Хотя кому здесь пожалуешься? - рассудительно хрустнула молодая дракониха плечевыми суставами крыльев. - Главврачам? Эти сами шишки казенные, блатные назначенцы вашего Мирового Совета...
  И не успел я толком отреагировать на неожиданно неэкскурсоводческий контекст такой тирады, как Нонна громыхнула:
  - Внимание-внимание! Прямо по курсу - Упыри!
  - Где, где?.. - свесился с вип-седла я.
  - Да вон! Вон! - мотнула лохматым султаном, как Пентесилеин Казбек гривой, Нонна, заваливаясь на снижение. - Два хутора! Справа - Большие Упыри, а чуть левее, за перелеском и сгнившим колодцем, - Малые! Ну? Видите?
  - Ничего не вижу, - признался я. - А где дома? Где хуторяне?
  - Холмики земляные с осиновыми колышками видите? Вот под ними хуторяне и закопаны, - бесстрастно-буднично пояснила дракониха. - Днем спят, отдыхают, потому как света солнечного не выносят, изжога с поносом у них от витамина Д. А наружу вылезают по ночам: гуляют, в речке купаются, амурничают, веселятся, кормятся.
  - Кровь сосут?! - обомлел я. - У кого?
  - Да не волнуйтесь, ни у кого, - успокоила Нонна и вдруг дурашливо пропела:
  - ...Тятя, тятя, посмотри!
  Кол расцвел осиновый!..
  - ...Изопьем-ка до зари
  Кровушки рубиновой!..
  Но тотчас снова посерьезнела: - Шутка-частушка. Местный служебный фольклор. Специально для любителей пощекотать нервишки и блэквудской экзотики из числа отдыхающих, особливо обеспеченных одиноких дамочек. По сюжету произведения, маленький мальчик с папой идут ночью мимо Упырей и надеются благополучно пройти мимо...
  А удастся ли? Пройдут? Заинтриговала? Там еще ровно двенадцать куплетов и бравурная взрывная кода, да с матерком. Исполняет обычно Ганс - массовик-затейник, сам о двух ролях - "на перебой": с притопами, прихлопами, дроботушками и ковырялочками. Спеть? Слуху у меня, правда, нету, а вот голос, хоть командир говорит, отвратный, но зато громкий. Так спеть, спрашиваю?
  Я замотал головой:
  - Нет-нет, спасибо! Денек уж больно приятный.
  Нонна гулко хихикнула:
  - Расслабьтесь. Частушки про кровь - это чистые фантазии, замешанные на креативе. А в плане еды для здешних упырян персональные кормушки с поилками сделаны; лесник туда каждый день свежий наногематоген засыпает и заливает настойку из рыбьих молок с эритроцитами. Еще и брому добавляет, чтоб не буянили. Но всё равно в потемках тут лучше не шляться. Может, и не смертельно, но опасновато, а главное - очень противно.
  Встрепенулась:
  - Да, кстати, в Малых Упырях обитает некий Велизарий, который по контракту с санаторной администрацией получил специальные солнцезащитные очки и дополнительное высококалорийное питание. Для адептов самых острых ощущений Ганс-экскурсовод организует туристический маршрут "Рандеву с вампиром". Тогда Велизарий принимает по спецсвязи сигнал и выползает из могилы средь бела дня для общения с наиболее отчаянными пациентами "Блэквуда". Ну, там, повоет, погремит костями, лохмотьями потрясет. Людям нравится. Между прочим, можем и лично вам такой аттракцион устроить; насколько я понимаю, бесплатно, за счет фирмы. - И, видимо, в качестве рекламы, опять загорланила на всё небо:
  Хочет вредный Велизарий
  Молодой кровинушки.
  Мы ж хайло ему срезаем
  Аж до горловинушки!
  Или вот еще:
  Звезды будто фонари,
  Месяц - серп резиновай.
  Разбежались упыри
  От пилы бензиновай!
  Йеххх, йеххх, йеххх, йеххх!!!
  Ну? Правда, здорово? Или еще:
  За окошком упыри
  Квасят...
  - Довольно, Нонна, довольно! - взмолился я. - Очень прошу вас, хватит! - Я был до жути вежлив, но непоколебим, как булыжник.
  Надувшись, словно маленькая девчонка, лейтенант Нонна разочарованно снова набрала медианный потолок и на крейсерской скорости сменила галс.
  - Лошадиное озеро! - всё еще немного обиженно крикнула через минуту и сбавила ход над блестящим под солнечными лучами круглым водяным зеркалом.
  На нежно-жёлтой песчаной косе загорала стайка юношей и девушек, а на ярко-зелёном лугу мирно раскрылился на ласковом солнышке табунчик летучих Пегасов. Еще одного Пегаса голый парень старательно скоблил щеткой в озере. Слушайте - купание Белого Пегаса! Чертовски романтично!..
  При нашем появлении молодежь громко завопила, заулюлюкала, радостно замахала руками, а вот Пегасы здорово перепугались - с жалобным ржанием мгновенно сбились в белоснежную кучку, и Нонна прогрохотала:
  - Уходим отсюда, а то вдруг из-за нас Пегасы от ребятишек сбегут и те, бедняжки, порастеряют тогда свое наитие!
  И, накрыв на несколько мгновений гладь Лошадиного озера гигантской драконьей тенью, мы полетели дальше.
  Через минуту под Нонниным брюхом пропылило по изумрудной равнине небольшое стадо то ли мастодонтов, то ли южных слонов, на спинах которых бесстрашно развалились маленькие бурые существа, похожие на обезьян.
  - Это не обезьяны, а "бормочущие человечки", - сообщила Нонна. - Вроде вас, людей, только дикие-дикие. - С алефантами же у них симбиоз: приятельствуют, паразитов обирают, которыми кормятся. А на дальнем конце Ойкумены другие дикари живут, маракчитосы. Маракчитосы на камелопардов охотятся, а те на них. Так по очереди друг дружку и жрут. Там еще Чёрные топи есть - болота непроходимые. В них твари типа нас, драконов, водятся, но бескрылые и безмозглые, их эволюция двести миллионов лет назад остановилась. Мокеле-мбембе и миеле-миеле-миеле называются. Тупые вонючки! Не полетим?
  Я брезгливо скривился, и в тот же миг над землей пронесся уже знакомый грозный вой. Из Блэквудского леса, пыхтя и отдуваясь, выполз на коротеньких ножках пузатый "братец Раш" и уныло поплелся через луг под бдительным конвоем своей горластой благоверной баньши.
  - На асиенду, - уверенно прокомментировала Нонна. - Акулина там папоротники садит, ведьмин цветок, для голосу, и белладонну с коноплей и маком - для куражу.
  - Акулина?! - удивился я.
  - Ну да. Так-то, по реестровой ведомости, она Ёрмундганда, но откликается и на Акулину.
  Вскоре внизу показались пара бревенчатых избушек и большой-большой сарай. Рядом с сараем стояли несколько украшенных яркими рисунками разных жиќвотных пустых повозок и знакомая уже мне расписанная под кукушку и петуха телега с тоже знакомым грустным сивым мерином в оглоблях.
  - Рапсодьи выселки! - зычным тоном кондуктора объявила и сноровисто почесала передней правой лапой за левым ухом Нонна. - Спускаться будем? Ваши ж вроде люди?
  - Нет-нет! - отплевываясь от залетевшей в рот мошкары и едва не выскользнув из ремней безопасности, вскрикнул я. - Не надо! Не все люди - мои! Ни в коем разе не приземляйтесь! Лучше... Лучше свезите-ка меня, пожалуйста, к Стене. Это можно?
  Дракониха молча вертанулась градусов на сто двадцать. Потом ответила:
  - Можно, только не дюже близко. Там же противовоздушная оборона работает. Правда, в первую очередь, на входящие летающие объекты, но кто ж их знает - радары с ракетами несут круглосуточное боевое дежурство, ну как примут за незадекларированных исходящих да собьют?
  - А прецеденты были? - насторожился я.
  - Покамест не было. Мы хоть и драконы, но не самоубийцы. Джинны - тоже. На вылет за Стену спецпутевку оформлять нужно у Ганса-писаря в штабе, круглую печать ставить у экскурсовода, угловой штампик в научном отделе Библиотеки, а подписывает пропуск Ганс - дежурный по гарнизону.
  Я сокрушенно покачал шлемом: надо ж, и тут крючкотворство не стой нашего, в Большом Мире! Вздохнул:
  - Но хоть чуть-чуть-то подлетим?
  Хоть чуть-чуть-то подлетели. Величественная сеќрая крепостная стена, которую я уже описывал, когда впервые приблизился к "Блэквуду". И здесь - только уходящая за горизонт, местами облесённая кипарисами и тополями Стена. Без равелина с РЛС. Равелин был где-то далеко, в другом секторе Ойкумены. Зато по всему периметру Стены на расстоянии ста - ста пятидесяти метров размещались компактные ракетные установки класса "земля - воздух". Расчехленные, болотного цвета, очень симпатичные, правда, не знакомого мне типа. Что-то вроде "Гладиусов" или даже "Гладиолусов".
  Ну, полетали мы с Нонной туда-сюда вдоль Стены и завернули на базу. И вот тут...
  И вот тут (нет, всё-таки женщины есть женщины, даже лучшие из них!) дракониха вдруг абсолютно безо всякой связи с предшествующими событиями и разговорами брякнула:
  - А правду девочки шептались, что вы нов... - и осеклась. - Ой!.. Что вы... вы... Что вы хахаль Эсмеральды? - выпалила наконец.
  Я мгновенно напрягся:
  - "Нов"?! Что за "нов", Нонна? Ты хотела сказать "новый"?!
  Она опять затрясла султаном:
  - Нет-нет! Я только хотела сказать "нов... нов... новерное"!..
  - "Наверное" и пишется, и читается, и произносится через "а"! - жестко отрезал я, однако смышленая дракониха уже опомнилась от своего возможного прокола.
  - Мы, сударь, академиев не кончали! - дерзковато пробормотала она, но тотчас, уже совсем мягко-мягко, прошелестела: - А мне-то, дуре, ведь и впрямь думалось, через "о"!
  Я не стал педалировать эту скользую тему. Я ее просто закрыл, даже извинился за секундную мужќскую слабость в виде легкой вспыльчивости, а приземлившись вскоре на брусчатке аэродрома "Драко", действительно от души поблагодарил крылатую красавицу за езду и похвалил интересную и очень содержательную экскурсию. (А себя похвалил за истинный такт последних минут в воздухе и за то, что, как подлинный джентльмен, ни разу не воспользовался в полете ни сыромятными вожжами, ни острыми шпорами.)
  Нонна, благосклонно улыбнувшись и грациозно взмахнув полуметровыми ресницами, грузно потопала в Гинекей распрягаться и отвинчивать вип-седло.
  Я же еще с полчаса поболтал с Артемоном, и...
  И перед самым уходом максимально равнодушным тоном (мол, ах да, кстати) спросил, не видывал ли товарищ подполковник случаем за минувшие деньки... э-э-э... м-м-м... мадемуазель Эсмеральды.
  "Товарищ подполковник" помотал бронированной головой:
  - Не видал.
  А я...
  Я вдруг понизил голос до шепота:
  - А поведайте в таком случае, любезный: кормит ли до сих пор мадемуазель Эсмеральда... - Замялся. - Единорога, а?!
  - К-к-какого еще Единорога?.. - Если бы Артемон Мейстер Стурворм Семнадцатый был человеком, я бы сказал, что он покраснел, ибо чешуя на морде дракона внезапно побурела, и, неожиданно обернувшись в сторону Гинекея, он трубно взревел: - Иду! Иду! - А потом - снова мне: - Прости, майор. Прозерпина телепанула: седло с Нонны никак не стащат, едва не придушили девку, а той тоже в Сераль приспичило. Поди, загонял ты ее, молоток, у-у-уххх, загонял!..
  И, не дав опомниться, Артемон крепко тисканул меня в железных объятьях и со всей прыти поспешил к Гинекею.
  
  А я, еще более недоуменный, нежели до экскурсии, со всей прыти поспешил к санаторию.
  Но представляете, при выходе из Странствующего леса на меня, погруженного в не слишком веселые по поводу Эсмеральды мыслишки, с макушки торчащего впритык к тропинке шестого Полого холма внезапно обрушился град (по счастью, не крупных) камней. Один угодил в плечо, другой, как выражаются спортсмены, - заднюю поверхность бедра. Хвала Абсолюту, оба вскользь.
  Словно заяц, сиганул к подошве холма и крепко прижался к крутому травянистому склону. А сверху донесся вдруг зубосверлительно-страстный вопль:
  - Я - палач!.. Палач!.. Мастер Палач!.. Ой, нет, нет, Мастерица Палач!.. И теперь я - я! - на тропе войны! Теперь у меня заговор и мятеж супротив негодяев и врагов всего прекрасного на всей Земле!.. - Короткая пауза - и: - Брешешь, гад, брешешь! Ты, пся крев, чуть не убил в моем светлом, одухотворенном лике истинное искусство, но теперь, подлый мерзавец, истинное искусство в моем светлом, одухотворенном лике убьет тебя!.. - И - новая порция камней, однако, слава богу, все мимо.
  Признаться, друзья, я не то чтоб так уж прям перепугался, хотя беспокойство определенное зашевелилось. Но тут...
  Но тут оттуда же, с верхушки холма, раздался совсем другой голос. Послушайте, ей-ей, просто самый-самый родной и почти любимый сейчас для меня голос.
  И голос тот надсадно-хрипло орал:
  - Пшла отсюдова!.. Совсем сбрендила, на спецпациентов бросаться!.. А мы-то с Гансом, пеньки старые, ее еще защищали!.. Ой, да "поэтесса-странница", ой, да "бродяжка сезонная", ой, да безобидная, да не опасная для окружающих!.. "Я - па-ла-ач!"... Такого палача щас устрою!.. Зря, зря тогда дурака экскурсовода послушал! Теперь точно волчий писательский билет в Ойкумену выпишу! Изыди, кому говорю!..
  И - тишина. Мертвая. Весь шум-гам мгновенно стих, как и не был.
  А через мгновенье по склону холма мне под ноги колобком цвета хаки стремительно скатился Ганс - главный егерь с короткой суковатой палкой в руке. Встал, отряхнулся, ошарашенно развел рукой без палки:
  - Прощеньица просим, сударь, вона что, оказывается, случается. А на вид вроде не буйная... - И виновато опустил голову.
  Я ничего не ответил, лишь молча пожал его крепкую, жилистую ладошку. Честное слово, ежели я и без того всегда особенно уважал вот именно этого Ганса, в трогательном куцем картузике с индюшиным пёрышком, то теперь...
  То теперь он стал мне почти братом.
  Названным санаторным братом.
  
  Слушайте, "Странствующий лес", "поэтессы-странќницы"...
  Сколько же тут у них такого "странствующего" в смысле и переносном, и прямом, а?
  Тенденция, однако.
  Глаголь двадцать пятая
  "...Мой друг!..
  Мой загадочный и, может быть даже, - чем-то удивительный и не очень понятный, несмотря на определенного рода знакомство, друг, ибо...
  Ибо, имея такую душу - чистую и светлую, сквозь которую, словно через радиотелескоп, можно увидеть звезды, Луну и Солнце...
  ...Ах, о чем это я?!
  Да и сама не знаю. Возможно, о том, что Вы постоянно прятали ее (душу) поглубже, темь искусственную, иной раз даже устрашающую слабое, чуткое девичье-женское сердце создавали, чувственный плетень вкруг себя возводили, и...
  И в немалой степени это Вам удалось, ибо недаром же самое первое впечатление было, что Вы... Вы, будто в нанокомпьютерном дизайне, весь какой-то неоднозначно-переливчатый - то белый, то чёрный, то бело-чёрный, то чёрно-белый, но... но...
  Но мы с Вами начинали говорить - и Вы точно светлели; умолкали - точно снова темнели, и я... Я стала думать - так, самую малость, без сильного перенапряжения, что это я - Я! - Вас осветляю от отемнения...
  В некий из мигов возрадовалась...
  Ан нет. Опять - то светло-темный, то темно-светлый, но почему? Почему?..
  А вдруг потому, что Вы и впрямь слишком светлый, слишком солнечный, слишком ясный, а быть (или, по крайней мере, казаться) таким сейчас, в этом бессердечном, жестком, даже порой жестоком миќре - не уцелеешь, не выживешь!
  Так что, прячась в некий кокон, прикидываясь не вполне тем, кто Вы есть на самом деле, возможно, Вы правы... Но...
  Но Вы разносторонни, не исключено, умны и наверняка хоть в чем-нибудь талантливы, а их (разносторонность, гипотетический ум и навернякашний талант) не надо искусственно опрощать, огрублять, искажать, не по тому пути направлять...
  Господь-Абсолют, он не любит, когда душу людскую (и не только людскую - вон сколько в санатории с Ойкуменой, да и на Земле в целом, всяческих иных душ!) в углы, тупики и физические, и нравственные носом тыкают. Он ведь может рассердиться и вернуть эту душу вконец обиженному и разочарованному себе, а после подарить другому - более бережливому, благородному и благодарному! А еще...
  А еще хуже - коли душа сама на Вас осерчает и сбежит, а потом, одинокая, несчастная и заблудшая, будет долго-предолго, аки слабая звездочка в тумане Мирозданий, плутать по Вселенским градам и весям, не находя нигде ни приюта, ни покоя, ни тепла и ни света...
  Вы, уверена, будете удивлены, получив т а к о е послание, когда, казалось бы...
  Но нет, нет, ни намека боле! В некий из мигов я чуть-чуть протянула к Вам свою условную руку, дабы Вы дали мне хоть чуть-чуть условного хлеба, а Вы, сами того не осознавая, увы, положили в нее условный же камень, хотя...
  Хотя всё равно Вы интересная, несомненно, яркая, на редкость притягательная личность. Особенно на фоне тусклого и блеклого контингента клиентов и пациентов последних лет "Блэквуда" и Ойкумены.
  Спасибо Вам!
  Удач, успехов, добра и счастья!
  Берегите себя и душу свою...
  
  С уважением и благодарностью за то, что Вы есть и посетили наше бедное захолустье... (И - вместо разборчивой подписи кривенькая каракулина, да, кстати, и почерк так себе, даром, что женский)".
  
  - ...Что это было?.. - Я поднял на Мартина преисполненный тупой очуманелости взгляд.
  Замысловато покрутив шеей, Мартин щелканул клювом:
  - Брунгильда моя с кормежки приволокла.
  Я удивился:
  - Брунгильда?! Это которая "строгая, но справедливая"?
  Товарищ смутился:
  - Она.
  - А Брунгильде кто дал?
  - Подружка, Сюзанна-дубоносиха.
  - А той кто? - заволновался я.
  Приятель снова поелозил короткой кудлатой шеей:
  - Не отвечает.
  Естественно, я насторожился:
  - Поклялась молчать? Секретная информация?
  - Да нет, - хмыкнул Мартин. - Просто немая, дупло дуплом.
  - А как же сообразила, от кого и кому письмо?!
  - Так она ить немая, но не глухая, - пояснил Мартин. - А мадаме моей прутиком на песке нарисовала - самка, мол, человечья, ну, ты понимаешь, с какими причиндалами.
  - Не причиндалами, а компонентами, - поморщился я.
  - Да я тоже сперва подумал, что компонентами, - кивнул Мартин. - Но после мозгами хорошенько пораскинул и понял: нет, всё-таки причиндалами. И еще Сюзанна мужской торс человечий нацарапала. А человек-мужчина-то в санатории щас ты один.
  - А лицо той самки? - вскинулся я.
  - С лицом, дружище, проблема! - хрипло хохотнул Мартин. - Портретист из дубоносихи, что из меня дятел. Брунгильда сказала, она и с причиндалами-то еле справилась.
  - Тэ-э-эк... - погрузился в глубокие размышленья я. - Тэ-э-эк... Ну и кто же, по-твоему, этот таинственный отправитель? Точнее - отправительница? - Раздраженно швырнул письмо на антикварный столик в стиле рококо.
  Мартин, шумно хлопая крыльями, спикировал на столик и долго обнюхивал загадочное послание. Потом деловито заявил:
  - Пахнет и лесом, и речкой, и лугом. Даже жареным мясом несет. Нет, из этого много не выклюешь. Давай-ка лучше рассуждать логически.
  - Что-что?! - изумился я. - Ты где это таких словечек набрался?
  - А в Библиотеке, - веско сообщил сожитель Брунгильды.
  - У пинакотекаря? - напрягся я.
  - Ага. В Библиотеке у пинакотекаря. Я туда, между прочим, частенько заруливаю.
  А вот это мне совсем не понравилось. Вы ведь помните, друзья, неоднозначный характер наших с мудрым крысенышем-архивариусом взаимных отношений? Помните, как он хотел сделать из меня - меня! Звёздного Волка! - стукачка на остальных чернолесных Гансов?
  - Так-так, - даже позабыв на время про письмо, зловеще процедил я. - Ну и о чем же вы там болтаете?
  - Да о разном, - величаво-сдержанно молвил Мартин. - Но больше про тебя. Он, между прочим, даже подкупал меня, семечками угощал. "Семечки от Мартина Скорсезе" называются. Их, грит, твой тезка знаменитый жарил. Я штук тридцать склевал, вкусные... А главное, этот Ганс сильно интересовался, какой ты человек, что любишь, что не любишь, привычки, вкусы, предпочтения, какие дамочки в приоритете. Еще про больницу нашу старую спрашивал.
  - У-ух-х-х, гад!.. И что ты?! - Я аж взвился от негодования на эти тридцать иудиных семечек и нагќлое Мартиново - "в приоритете".
  Однако мой, как обнаруживалось теперь, возможно, и не больно уж надежный друг был невозмутим, словно кирпич.
  - А что я? - фыркнул он с полнейшим чувством неимоверно собственного достоинства. - Я что, дурак? Ну, рассказал, как в больницу тебя привезли, клизмы месяц ставили, а ты потом очухался, по саду гулял. Ах да, еще как с турника навернулся и на палочке-выручалочке летал. Ну, про Гертруду с Мариоќнелькой немножко...
  - Что именно?! - рыкнул я.
  Мартин посуровел.
  - Обижаешь, брат! Я ж мужик, всё понимаю и лампу кварцевую в палате вашей не держал. Информацию давал чисто поверхностную и неконфиденциальную.
  - Про клизмы?! - охнул я.
  - Исключительно про клизмы, - подтвердил Марќќтин. - И кандалы. Да это ладно, - отмахнулся крылом. - Библиотекаря куда больше интересовали твои тутошние связи. С другими Гансами, меньше с ланистами, прочими местными насельниками, но главное - с ненаглядной твоей Эсмеральдой.
  - И что ты сказал этой сволочи?! - опять взъерепенился я.
  - А ничего! - с мрачным достоинством отчеканил Мартин. - Только то, что шкурою сроду не был и быть не собираюсь.
  Я потерял на время весь дар речи, став точно как Брунгильдина дубоносиха. А когда обрел:
  - Ну, коли так... Мужчина... - тихо, но уважительно произнес. - Мужчина... - Вздохнул: - Ладно, ту моль архивную я и сам давно раскусил, она ко мне дорожки уже топтала. Давай поближе к письму и твоей логике, что ли?
  Приятель обрадовался:
  - Давай-давай! Вот смотри: перво-наперво наќдобно очертить кружок возможных подозреваемых. Чертим?
  - Естественно! - кивнул я, а Мартин сделался еще серьезнее и таинственнее:
  - Позволь мне. Ну позволь! Всегда мечтал хоть чуток побыть частным детективом. Итак...
  Итак, кого мы имеем на сей день в плане твоих... м-м-м... санаторных бабских контактов?
  Я поморщился:
  - Не пошличай. "Контактов", на которые намекаешь, у меня здесь покамест не было. Всё страшно порядочно. Просто знакомства разной степени близости в хорошем смысле слова.
  - Разной, так разной, в хорошем, так в хорошем, - не стал возражать новоиспеченный сыщик с крылышками. - Начинаю издалека. Наяды, водяницы, русалки?
  Физиономия моя вытянулась, точно резиновая:
  - Обалдел?! С этими только в качестве зрителя! Да они и писать-то не умеют, кто их учил? Про мозги даже не говорю! Вспомни берегиню!
  - Правильно, - назидательно подтвердил Мартин, - помню. По той же причине отметаю лисунок, кикимор, шишимор, альрауних и прочий сброд.
  - Ну, спасибо, - съязвил я.
  - На здоровье! - величаво нахохлился детектив на час. - Летим дальше. Со всякими дриадами, гамадриадами, альсеидами, прочими нимфами, гномшами, хоггмэншами, феями встречался?
  - Ни разу! - отрубил я. (Не считать же "встречей" нелепый инцидент с маленькой гадюкой-фэйри Клементиной. И не считать же в здравом рассудке именно ее авторшей письма. Да тут буквы каждая в пол ее роста!)
  - А баньши?
  - Господь с тобой! - испугался я. - Видел пару раз издаля и вопли слышал. К такой мымре я б за все сокровища кобольдов близко не подошел, к тому же старая уже.
  - А дракониха? - явно решил блеснуть юмором Мартин. - Вон как ревниво меня от тебя отшила!
  - Исключено! - улыбнулся я. - Она замужем.
  - Ну и? - проницательно сощурился юморист. - Ну и кого мы в итоге имеем? Назвать или сам?
  - Сам, - буркнул я. - Во-первых, естественно, Эсмеральду, во-вторых, наверное, амазонку... - Вздохнул: - И, может, еще эту, ланисту в телеге со стихами... - Добавил: - Ведь, поди, не бродячую же поэтессу на педоцикле, про которую тебе говорил, в конце-то концов!
  - Ведь, поди, не бродячую, - важно согласился Мартин и снова развел крылья: - Ну, всё. Моя миссия завершена, черновая работа выполнена. - И с наглым возгласом: - Ваше слово, товарищ бабник! - снова взлетел от греха подальше на торчащий из красивого декоративного столба пыток не менее красивый, с остро-остро наточенным лезвием томагавк.
  Ну, ладно, взлетел и взлетел, еще сочтемся. Я поскреб затылок:
  - Слушай, умник, чешу по твоему трафарету. Первое: и Эсмеральда, и Пентесилея...
  - Кто-кто? - удивился Мартин.
  - Да амазонка, - пояснил я. - Урожденная - Агафья, а тут стала Пентесилеей. Так вот: и она (между прочим, крупный ученый, хотя по нынешнему обличью не скажешь), и, разумеется, Эсмеральда, и ланиста (коль уж сочиняет да декламирует) - дамы все грамотные. Согласен?
  - Согласен, потому что тебе видней, - не без ехидцы кивнул Мартин. - Это, братец, твои контакты, а не мои. С моим клюворылом одна судьбина - сожительствовать с тупой носорожихой. Мы ж, чай, не космонавты, не Звёздные, понимаешь, Волки...
  - Хамишь! - погрозил я. Продолжил: - Теперь, пожалуй, следует порассуждать об уровне и характере грамотности кандидаток, потому как, допустим, мне такое эпистолярное наследие сроду не создать, хоть тресни! Рассуждаем.
  Эсмеральда. Высших учебных заведений явно не кончала, но неплохое начальное, а может даже, и среднее домашнее образование получила наверняка. Плюс жутко начитанная, - вспомнил я свой косяк с книжкой про куплю-продажу душ и проклятое "Выќклеванное сердце", - плюс очень мечтательная, романтичная и речь, что чистейший родничок, никаких тебе ругательств, слов-паразитов, всё страшно культурно. И плюс в письме есть слово "постоянно", а встречались-то мы ого-го как часто. Доводы веские? Или есть возражения?
  - Нет возражений, - отозвался с томагавка Мартин, я же задрал к потолку указательный палец:
  - Но!.. Имеется одно "но", и это "но" может быть главным. В тексте нет никаких, даже слабеньких, отсылок к... - Замялся. - Ну, ты понимаешь, я всё-таки солдат - влюбленный солдат! - и, бывалоча, пылко шептал ей о страстной любви, а порою не только шептал, но и нежно немножечко кое-где целовал... Ну, и она меня разок чуть-чуть тоже, понимаешь?..
  Так почему? - возвысил голос. - Так почему ни о каком подобном обоюдном волеизъявлении чувств в письме ни полстрочечки, ни полсловечечка, ни хотя бы завуалированной полуподсказочки? Уж не потому ли, что никаких обоюдных волеизъявлений у меня с его таинственной авторшей просто-напросто не было, а? Или конспирация? Хотя...
  Хотя гляди, Мартин, тут же есть выражение "девичье-женская душа". Не намек ли на относительно нежный возраст?
  Товарищ не ответил, и я подвел первый предварительный итог:
  - В общем, вопрос остается приоткрытым. Идем далее. Пентесилея.
  ...А кстати, ты видел ее живьем, Мартин? - спросил я, едва пред внутренним взором нарисовался образ черноволосо-черноокой, облаченной лишь в кожаную сбрую статной строптивой наездницы.
  - Нет, - ответил частный детектив на покое.
  - Ну-у-у, возможно, кое-что потерял... - повертел и я шеей. - Но речь сейчас не об этом. Пентесилея - девушка очень высокообразованная, данный факт даже не обсуждается. Однако же она - настоящий ученый, недавний доцент, физик, квантовый фиќзик, который знает, что такое эффект "Кота Шрёдингера", "дисперсный принцип суперпозиции", "комплексная геометрия квантового пространства" и даже "коричневато-антифиолетовый квазиглюон", понял?
  - Ни шиша не понял, - проворчал Мартин.
  Я махнул рукой:
  - Тебе и ни к чему. Просто подобные квантовые физики, даже физички, даже красивые, - чаще всего сухари, думающие лишь о собственных выдающихся научных открытиях, особы не больно задушевные и сентиментальные. Вопрос: могла ли такая вот технарь Агафья-Пентесилея вдруг взять да и накроптать столь... неквантовофизическое, что ли, послание? На первый взгляд сомнительно. Хотя стоп! Там же в начале странички были "радиотелескоп" и какой-то "нанокомпьютерный дизайн"... Да и термин "девичье-женская душа" к ней тоже вполне применим. Однако же...
  Однако же коли ковыряться на тему интима - вот с этой, Мартин, его, клянусь, не было вообще никакого, даже словесного. Получается, по данному пункту в авторы амазонка ежели и подходит, то... - Подумал. - То лишь при условии, что внутри-то она далеко не такой черствый сухарь, каким хочет казаться снаружи. Да, Мартин? Эй, ты уснул?
  - Не-не! - подозрительно заполошно подскочил на томагавочьем топорище коллега по расследованию. Похоже, задремал. Переработал, бедняга.
  - Ну-с-с-с... - потянувшись, зевнул и я. Зевнул и прогундосил: - А теперь, досточтимейшая публика, последним номером нашей программы на арене шапито!..
  Однако тотчас же посерьезнел.
  - Мартин, слышь, Мартин? А этот вот желудь либо орех расколоть будет, поди, несложно. Смотри-ка: аргумент "за" - во время единственной нашей беседы молола всякую высокопарную чушь о нравственности, духовности и душе. Аргумент "против" - слова "нанокомпьютерный дизайн", "радиотелескоп" и "девичье". Эдакий набор уж точно не про нее. По-моему, так. Верно, Мартин?
  Тишина.
  - Эй, Мартин?
  Увы, мой напарник-следователь сломался. Он спал. Нахохлился, как курица на насесте, засунув клюв под крыло, и тоненько похрапывал на своем, вернее, моем томагавке.
  Я не стал будить бедолагу, пускай отдохнет перед встречей со строгой, но справедливой. Сам же продолжил думать, думать и думать. Потому что пора, пора и пора, чёрт побери, делать какой-то окончательный вывод!
  И вдруг...
  И вдруг, друзья, мне страшно расхотелось делать этот самый окончательный вывод.
  Почему?
  Да потому, что хотя горячечное сердце страстно рвалось на кусочки от сладостно-пленительной тоски и жутко желало, чтоб авторшей была Эсмеральда, хладный, трезвый рассудок, увы, сурово бубнил: не факт, не факт, не факт...
  Но если Эсмеральда не факт, то кто же, кто тогда факт?!
  Нет...
  Нет-нет, решено: я не стану выслеживать да вынюхивать, кто именно авторица этого головоломного письма, далее. Пускай, пускай сохранятся, томительно млея в груди, и извилистая интрига, и робкая, трепетная, как хрупкий весенний мотылек, надежда! Хотя...
  Хотя, Господь-Абсолют! А, Господь-Абсолют? Ты меня слышишь? Ну, коли это не моя Эсмеральда, то пусть будет лучше уж пышущая здоровьем и свежестью молодая амазонка, нежели заумная пожилая ланиста, а?
  Ведь правда же, лучше?
  
  Проснувшийся поздним вечером частный детектив Мартин оторопело вытаращился на ходики и испуганно улетел. Ох, влупит бедняге за нарушение распорядка дня мадам носорожиха, ох, и влупит!
  Однако... Однако не хотел говорить, но всё же скажу. Перед отлетом Мартин неожиданно предложил мне провести дерзко-отчаянный следственный эксперимент: храбро и прямо, с открытым, как я это называю, забралом, встретиться с Кандидой и Пентесилеей и попытаться (нет-нет, ни в коем разе не спрашивая напрямую!) хитростью заполучить образцы их почерков. Эсмеральда же для такого эксперимента совершенно не нужна, результатов анализов и двух из подозреваемых будет достаточно. Разжевывать, почему, не стоит.
  Но я, друзья... отказался. Во-первых, не хотел так вот топорно-грубо лишаться, в случае чего, последќней несмелой надежды на возможное еще счастье, а во-вторых... А во-вторых - ну представьте-ка сами: я обнаруживаю "преступника", и что дальше? Ведь хочешь не хочешь, а придется вступать хоть в какие-то, как я это иногда называю, взаимные с "ним" соотношения? Да даже просто поконопрядиться на словесном уровне? Ну ладно, это окажется амазонка - тогда можно скрепя сердце усугубить контакт. А коли ланиста? Вот-вот, братцы, то-то и оно! Нет уж, лучше не рисковать!
  В общем, я ответил Мартину решительным отказом, и он, гаденько ухмыльнувшись (понимаю, приятно, когда не один ты подкаблучник и трус), повторюсь, улетел.
  А я впервые за время отдыха в "Блэквуде" принял приглашение Рудольфа посетить его скромное холостяцкое жилище в Камине.
  Посетил. И поимел кроме сытного ужина вводный тестовый урок горлового пения в компании еще и с Гансом-сантехником. Вдобавок миляга Ганс притащил ("знаешь-понимаешь!") кой-чего к десерту из, я так понял, запретной для пациентов галереи, и потому, каким манером вернулся домой из гостеприимного каминного брюха, могу только гадать.
  Господи, да чего там гадать?! Дружки приволокли!
  
  Но не важно, как, главное - вернулся. Даже не раздеваясь, прямо в тапочках, рухнул на кровать. (М-да-а-а, давненько, давненько не держал в руках шашек!)
  В общем, я рухнул - и, уже в полуобъятьях коварного искусителя Морфея жалобно прошептав: "Эсмеральда... Эсмеральда... Эсмеральда...", - отключился.
  Пращуры и праотцы в подобных случаях говаривали - в дрова!
  
  Мудрость веков, однако...
  Глаголь двадцать шестая
  С тяжелой-претяжелой душой и рыхлым-прерыхлым сердцем приступаю я к донельзя драматичному контрапунктиру своего невыносимо эпичного и невыразимо фееричного повествования.
  В то физически хмурое утро было и без того паршиво, однако же долг есть долг, ритуал есть ритуал. Отказавшись от завтрака ("Спасибо, дорогой Рудольф, меня и так тошнит!"), трясущимися руками взял заветный свисток и подкашивающими ногами поплелся к заветным качелям.
  По дороге напоролся на экскурсовода, который расплылся было в доброприветственной улыбке, однако я, вспомнив вдруг рассказ Пентесилеи о случившейся в амазоньем племени не без участия данного Ганса варварской экзекуции со смертельным исходом, едва удержался, чтобы не врезать от души по этой лисьей роже.
  Но удержался, не врезал. Только хмуро буркнул:
  - Чё ж вы так-то? Насоветовали? - И, пояснив оторопевшему гному причину бурканья, с презреньем процедил: - Ууу, мясник!
  Ганс обомлел и бросился суетливо оправдываться, говорить, что, мол, то была просто научная консультация, никаких практических советов и рекомендаций он этой дурочке Антиопе ни в коем разе не давал, сам, узнав о трагедии, месяц пребывал в шоковой прострации, даже экскурсии проводил с величайшим трудом. А в конце своей скорбной речи горько расплакался.
  Я же только тяжко вздохнул и поплелся к качелям дальше.
  Приплелся и неистово, хотя уже безо всяческой надежды, бросился дуть, дуть, дуть...
  И...
  И - о, чудо!
  Из чащи леса раздался вдруг голос...
  Но не Эсмеральдин, нет! Не нежный, как звенящий ручеек, девичий, а - грубый, как фонтан из лопнувшей канализационной трубы, и - мужской. Вроде бы не сильно злой, однако чуть-чуть леденящий душу раскатистый голос:
  - Не свисти, сынок, денежек не будет! А может... А может, и чего еще!
  И я - задрожал. Задрожал, потому что следом за голосом из кустов шумно вывалился огромный старик лет ста восьмидесяти - двухсот. (Не великий эрудит, но всплыло ж откуда-то в памяти: "Воистину медведем он зачат!") Гигант вывалился и прогудел:
  - Так это ты, што ль?
  И был тот гуд столь грозен, что не оставалось иного кроме как тоже попытаться прогудеть:
  - Я-а-а-а... - Но увы: думал, выйдет хорошо, а вышло не очень. Жиденько, слабовато вышло.
  А главное, мысли замельтешили, расскакались, точно безумные! Я не понимал, абсолютно не понимал, почему на призывный серебристый зов моей Эсмеральдиной свистульки, да еще и на наше с Эсмеральдой укромное место, заявился вдруг этот престранный субъект! Обут и одет субъект был в высокие армейские сапоги и темно-зелёную армейскую же, но без опознавательных нашивок и знаков, робу. Лобастый череп пришельца венчала потертая, повидавшая многие виды бурая конфедератка.
  "Вы кто? - вознамерился безапелляционно воскликнуть я. - Кто вы?" Но с первой попытки не получилось, а вторая и не понадобилась.
  Почему?
  Да потому, что вслед за огромным стариком из кустов вывалилось еще одно существо.
  Маленький, кривоногий, лопоухий уродец, разорвя тишину утреннего леса геройски-визгливым тявканьем, моментально спрятался за сапоги великана и смело продолжил облаивать меня уже из укрытия. И - узнав этого уродца, я, повторюсь, всё понял. Понял и простер к старику свои дрожащие от несчастной любви и вчерашнего руки:
  - Папа!..
  Отреагировал пришелец вовсе не так человечно, как я ожидал. Вислые усы обвисли еще сильнее, густые брови насупились, а стальные, обрамленные паутиной сердитых морщин глаза, казалось, изготовились испепелить меня до углей. Разинув зубастый рот, старик рявкнул:
  - Папа?! Какой я тебе папа, щенок! - И рявк этот напомнил вдруг ночной диалог с Космосом в психбольнице. Просто дежа-вю какое-то!
  А тут еще треклятый колченогий рахит выскочил из-за хозяйского сапога и, едва не тяпнув меня за штанину, снова ретировался. Неужто помнит, собака, кто отдавил ему лапки?..
  (Но позвольте пару слов без протокола. Ублюдок, рявк - это всё ерунда, мелочи. Главное же сейчас в том, что мне тяжело, страшно тяжело, осилить эту, вот именно эту глаголь!
  Почему? Тому имеются две причины. Первая - представьте себе мое тогдашнее душевное состояние: неожиданно встретить с глубочайшего перепева о т ц а Э с м е р а л ь д ы!.. Признаюсь, что даже сегодня, столько лет спустя, меня лихорадит от одного мимолетного воспоминания об этой встрече. А второе - день тот стал поистине переломным, почти роковым в целом комплексе эмоционально разноокрашенных и разновеликих событий, переживаний и треволнений, случившихся за период моего "Блэквудского сидения". И говорить об этом дне, снова повторюсь, страшно трудно. Но коль взялся за гуж пера, коль сказал: "Альфа!", надо, друзья, зажав нервы в кулак, сообщить и про "Бету". Сообщаю.)
  Итак, по-солдатски отчаянно и прямо вопросил я диковинного старика:
  - Простите, вы - отец Эсмеральды?
  А он:
  - Кого-о-о?! - абсолютно искренне удивился он. - Какой еще Эсмеральды? Нету у нас никакой Эсмеральды!
  - Погодите-погодите, - заволновался я. - Как нету?! Как нету, коли вот же собачка! Я знаю ее, даже спасал, когда бедняжка застряла в пеньке!
  - Ах, вон оно што! - еще пуще погрознел великан. - То-то гляжу, Верцингеторикс сам не свой! Так это ты, парша ходячая, его покалечил?!
  Я перепугался вконец.
  - Никак нет! Только спасал, Эсмеральда свидетельница!
  Но тщетно. Лишь опять:
  - Да нету, нету у нас никакой Эсмеральды, дубина!.. - И вдруг он осекся, а потом нечистоплотно выругался и прорычал: - Ах! (Снова нечистоплотно.) Ах, так вот к кому эта маленькая (вновь нехорошо) бегала!.. И до чего же добегалась, а? Отвечай, сволочь: что промеж вас было? - Клещеобразная лапа его потянулась к кобуре, а гадкая псина затявкала еще истеричней.
  - Ничего! Ничего плохого промеж нас не быќло! - пылко воскликнул я, вспомнив, однако, про оперативно-тактические нежненькие объятия с поцелуйчиками и искренне благодаря Абсолюта за свою стратегическую сдержанность и осмотрительность. Ведь и правда, как в лужу... то есть, как в воду благоразумно глядел. И повторил еще пылче: - Ничего не было! Исключительно светлая романтика и интересные книжки читали, клянусь!
  Не сразу, но вроде старик подуспокоился. Даже вредному Верцингеториксу буркнул:
  - Заткнись, тварь! - И - мне: - А ты сядь, сядь. Да не трясись, пока не трону.
  И мы оба приземлились на смазанные мною качели.
  - Любишь ее? - неожиданно (совсем как недавно дракон) незлобиво проворчал он.
  - Ужасно! - истово прижал я ладони к груди.
  - Тогда слушай и не перебивай. Вопросы задашь потом, коль появятся. - Глубокомысленно крякнул: - Итак...
  Итак, парень, вот тебе краткий курс истории моей долгой жизни. Ровно сорок восемь лет тому назад я вышел на пенсию, но... Но у таких, как я, спокойной старости не бывает. Такими кадрами начальство не разбрасывается, и потому...
  - Да кто же вы? Кто?! - не выдержал я.
  Он посмотрел очень неодобрительно, однако больше материться не стал, только угрюмо покачал конфедераткой:
  - Первое предупреждение. - И выдохнул, как насос: - Я - легионер...
  (Господь-Абсолют!.. Л е г и о н е р... Ну почему же раньше не догадался! Ведь еще в позапрошлом году мне довелось в ходе некой жутко секретной операции на не скажу какой планете обеспечивать переброску к театру боевых воздействий взвода подобных воителей, тоже безо всяких нашивок и опознавательных знаков на таких же робах и в таких же конфедератках, только те были гораздо моложе... Нет, вы представляете, друзья, что такое легионеры?! Это элита элит! Спецы из спецов! Прирожденные ублюдки, как называют их в бессильной злобе наши враги, и бесславные убийцы, потому что подвиги их не предаются огласке, в одном лице и самом хорошем смысле слова! Хорошем - потому, что они в своей страшно важной для Великого Содружества деятельности работают не ради славы, а исключительно ради жизни на Земле и в иных Содружеских мирах и цивилизациях. А посему... А посему воздам еще раз хвалу Абсолюту, что особо тогда не вякал и не разозлил столь опасного собеседника до планки, допустим, свернуть наглецу (то бишь мне) шею.)
  В общем, я весь изобразил из себя такое почтительное внимание, что кабы имел хвостик, подобный Верцингеториксовому или же отродью Чёрного пса Дандо, завилял бы им как миленький.
  Ветеран же на этот раз не выдохнул, а вдохнул:
  - И вот, после оформления военной пенсии, я был откомандирован в санаторий-профилакторий особого предназначения с кодовым наименованием "Блэквуд-1" либо же по-другому - "Чернолесье-12" начальником противовоздушной обороны. Звание мое - полковник, в одном же боекомплекте и супруга - прапорщица с учетной воинской специальностью "Подќќносчик снарядов", но то простая формальность, синекура, чтоб семья отставного офицера получала не одну, а две спецзарплаты.
  И слушай, что ж у них тут до меня за бардак был! ПВО какой-то недоделанный Ганс занимался, который ни в зуб ногой по этому профилю. У него, бывало, пьяные туристы на воздушных шариках в Ойкумену залетали. Персонал санатория - сплошь мешки с дерьмом, даже строем ходить не умели, а про физо и не говорю, на трапеции как сосиски болтались! Кроме завотделениями экспериментальной реанимации, авторской урологии и гинекологии да пары Гансов - егеря и начальника охраны подтянуться никто не мог, представляешь!
  - Кошмар!.. - подобострастно прошептал я, а начальник ПВО, нервно дернув рассеченной напополам косым шрамом левой щекой, прищурился:
  - Но я за эту публику взялся жестко. Перво-наперво - строевая подготовка: для людей групповые тренировки, а для нечисти разной, сам понимаешь, - индивидуальные. Карабины старые нашел на складах НЗ - и голубчики у меня уже через неделю так маршировали, да с ружейными приемчиками всякими, что прям бери - и на торжественный парад в честь праздника какого-нибудь отправляй!
  И физуху отладил. Марш-броски, полевые занятия по гражданской обороне, стрельбы, гимнастика, рукопашный бой. Кто из врачей не сдюжил - уволились, зато остальные теперь в полном ажуре! У меня даже Гансы - повар-кондитер и парикмахер-эпилятор-депилятор по десять раз подъем переворотом крутить начали, понял?
  - Замечательно! - снова льстиво закивал было я, однако махом заткнулся под колючим взглядом полковника.
  Он же продолжил:
  - И в Ойкумену ни единая тварь отныне без спецмандата не только не залетит - не вылетит. Даже драконы, которых, в общем-то, уважаю, и джинны, которых не люблю, больно уж образины страхолюдные и тупые.
  Ну и вот навел я, сынок, в этом самом "Блэквуде" порядочек, а дальше...
  А дальше, парень, решили мы с моей благоверной детишков завести; раньше-то было и не до того, и элементарно некогда. Плюс материнский с отцовским капиталы на дороге, сам понимаешь, не валяются.
  Завели. К сожалению, как ни корячился, девочку, но куда деваться, не убивать же, в конце-то концов. Завели, получается, выкормили, вырастили, даже доучили до очень неплохого в условиях гарнизона уровня. Ну, тут Гансам спасибо. Их в санатории, что тараканов в каптёрке, и у каждого своя специальность. Вот они мамзель нашу каждый по собственной специальности иногда и натаскивали. Эй, да ты не уснул? Слушаешь?
  - Так точно! - спрыгнув с качелей, щелкнул каблуками я.
  - Вольно, майор, место! - благосклонно кивнул старик, и я снова приземлился на качели, отметив про себя, что начальник ПВО, похоже, загодя покопался в моей биографии. (А кстати, может, и хорошо, что покопался. Может, он и убивать меня сразу не стал только потому, что я майор.)
  - Внимательнейше вам внимаю, - воспользовавшись паузой, медвяным голоском прошелестел я, но он покачал головой:
  - А всё. Почти всю необходимую информацию ты получил и, думаю, меня понял. Дочурка теперь под домашним арестом, ее Ганс - заведующий пороховым складом сторожит, и больше вы не увидитесь. Буду откровенен: пробил по собственным каналам твою личность, кое-что разнюхал, и (вот, вот подтвержденье моим догадкам!) только потому ты пока не только живой, но даже в санатории еще обретаешься. Кого другого кабы и не пришил, в момент выкинул бы из "Блэквуда" к чёртовой бабушке, а ты - ладно уж, отдыхай до последнего конца. Девочке моей, конечно, сейчас тяжело, аж температурка приподнялась...
  - Милая, она заболела?! - не выдержав, снова спрыгнул с качелей я, а суровый экс-легионер добродушно осклабился:
  - Да прихворнула было, сынок, прихворнула. Но не беспокойся, я ее быстренько выправил. Березовой кашкой.
  - В смысле? - не понял я. - Какой-то особенной диетой?
  Полковник осклабился еще добродушнее:
  - Ага. Розгами. Потому кушает пока стояком и почивает на брюхе. А на случай рецидива шомпола с парочкой шпицрутенов приготовлены.
  Я возмутился:
  - Вы били бедняжку?!
  Он стащил с головы конфедератку, под которой оказался жиденький седой ирокез (помню-помню, поќдобные же, только не жиденькие и не седые, были и у тех ребят-легионеров со спецоперации!). Поскоблил лысину вокруг ирокеза и вернул конфедератку на место. Незло ощерился:
  - Лечил, майор, лечил. Мне, знаешь ли, эти ее Световиды и в глаз не впились! - Ткнул себе в горло: - Во уже где сидят!
  - К-к-какие Световиды?.. - побледнел я. - Какие такие Световиды?! Погодите-погодите, вы сейчас про Смерть-гору?
  И тут... И тут, друзья, этот хмурый, словно волк, полковник вдруг рассмеялся весело, точно дитя:
  - Какая еще Смерть-гора, парень?! Слушай, что она тебе наплела?
  - "Наплела"?.. - растерялся я и сбивчиво поведал старику красивую легенду о несчастных влюбленных Светозаре и Световиде и их страшно печальном конце на самой макушке Смерть-горы, куда Эсмеральда не раз хотела меня отвести, но по разным уважительным причинам поход так и не состоялся.
  Старик внимательно выслушал и одобрительно кивнул:
  - Благодари Абсолюта, майор, что не состоялся. Кабы состоялся, не посмотрел бы и на твое досье. У этой гулёны был уже один, гм, поход на ту Соловьиную горку, понял?.. Да ты рожу-то не вороти, не вороти! Ты слушай, слушай!
  Увы, делать нечего, стал слушать.
  Полковник опять насупился:
  - Околачивал в прошлом годе в "Блэквуде" груши молодой поэтик, звали его Модестом. Глянуть не на что, дрыщ-дрыщом, но... Но встретился же, тварюга, как небось и ты, с доченькой моей в лесу, почитал стишата - ну и всё: поплыла девка, зажила, точно в тумане, заявила, что будет теперь Светозарой... Эй, - спросил старик вдруг, - а она про "Выклеванное сердце" что-нибудь говорила?
  - Г-г-говорила... - У меня внезапно напрочь пересохло в горле. - Д-д-даже п-п-поэму п-п-приносила...
  - Во-во, - закивал снова бывший легионер. - Этот дохляк Модест перепёр на стишки ее любимую сказку - и хана, крышу у дочурочки совсем снесло. Так снесло, что однажды ночью - даже упырей, потаскушка, не побоялась! - сбежала из дому на Соловьиную горку к своему Модесту.
  - Световиду?.. - потерянно прошептал я.
  Полковник басовито хохотнул:
  - Модесту-Световиду, коль те хочется! Ну и...
  - Ну и?.. - весь трагически застыл я.
  И тут...
  И тут, друзья, этот супермен, этот грозный и несокрушимый воитель вдруг смутился:
  - Ну и... В общем, парень, нагрянул я, прогнал дочку-овцу домой, а мерзавца Модеста...
  - Убили?! - сдавленно охнул я.
  Воитель смутился еще сильнее:
  - Да понимаешь, в горячке хотел, а чмырь этот со страху в штаны наложил и... заплакал. И горячка с меня спала, не смог... Не смог, понимаешь, безоружного, да с наложенными штанами! Только очки ему разбил, рожу расквасил, отпиночил и за Стену выбросил, как собаку шелудивую, из санатория. Не знаю, выжил ли, перебрался через ров с крокодилами, но по крайней мере, руки и совесть мои чисты!
  - Подождите, - чуть не простонал я, - а как же могила несчастных влюбленных на Смерть-горе?!
  Отставной легионер скривился:
  - Данная информация сильно превуалирована. Вышвырнув Модеста, я вернулся с саперной лопаткой на Соловьиную горку, набросал символический холмик землицы, воткнул в него цветочков и крест из березы, а дома сказал, гм, "Светозаре", что "Световида" своего не видать ей боле на этом поганом свете. Глупенькая и поверила, что папка парнишечку пришил, норов-то мой знает. С месяц дулась, но потом пообвыклась да, поди, размечтавшись, навоображала для красоты, сама себе внушила, что в могилке той оба бедненьких влюбленных закопаны. Она ж жуткая фантазерка! А могила та - туфта, кенотаф, коль по-умному, как в книжках пишут. Вот те и весь сказ, майор!
  Я же... Я же, друзья, был просто раздавлен и просто раздавленно покачал головой:
  - А ведь у меня были возможные помыслы достаточно благородно жениться...
  - И напрасно, - снова поморщился старый полќковник, грустновато пнув сапогом скульнувшего что-то во сне Верцингеторикса. - Я б ее за тебя ни в жисть не отдал. Ничего личного, братуха, только отцовский прагматизм и кошмарный жизненный опыт. Вы, летуны междузвездные, народец ненадежный, ни чести, ни совести. У вас же на каждой планете в каждой космопортовой таверне по бабе, а жена сиди дома, дожидаючись у окошка, да слезы горькие лей? Не возражай, знаю-знаю, сам через это горнило адское прошел. Клитемнестре моей, бедняжке, служба муженька нелегко далась, ох как нелегко!
  - Она у вас Клитемнестра?! - невзирая на предыдущее душевное потрясение, удивился я. - Очень редкостное имя.
  Начальник ПВО в десятый раз тяжело вздохнул:
  - Покудова несколько лет назад не связалась с Кандидой из Рапсодьих выселок, отзывалась на Марфу. Начинала птичка моя Марфой-посудницей в батальоне обслуги; там, на посудомойке, я ее и приглядел. Зашел на посудомойню за чистой кружкой, увидал, как она в корыте с дезинфекцией мисками елозит - и кранты, пропал! Рядом у корыта еще штук пять посудниц возились, но я на эту уставился и глаз не могу отвесть, забыл даже, зачем пришел, во как... Во какие штуки, братец ты мой, жизнь иной раз выкаблучивает! Хороша была стерва, не то что сейчас: бочка бочкой, в двери блиндажа еле пролазит.
  Нет, ну всякое, само-собой, промеж супружников случается; была она потом у меня и Марфой-паскудницей, и даже кем похлеще была - да это, снова доложу, - жизнь... - Помолчал и опять нахмурился: - Однако как рапсоды памороки ей забили: "Вы хоть и женщина, но тоже личность!", "Вы хоть и замужем, но имеете право на самоопределение и талант!" - точно подменили бабу: кинулась взрослые книжки читать (раньше-то только сказки типа этого чёртова "Выклеванного сердца") и, не поверишь, стишата кропить начала! Говённые, конешно, но сам факт, да? Весь бункер загадила! А главное - имя сменила (у стихоплётниц это, вишь ты, псевдЛ называется, погоняло то бишь!), и теперь она ить не Марфа, а (нехорошее слово) Клитемнестра (еще три нехороших слова). Да я ж (штук пять нехороших) эту Клитемнестру проклятущую выќговаривать цельный месяц учился, веришь?
  - Верю, - нахмурился и я. - А скажите, Эсмеральда...
  - Да хватит! Какая она Эсмеральда?! - отмахнулся старик. - Она - дура набитая, как и мамаша ейная, только пока молодая! С Модестом-очкариком - Светозара, с тобой, лопухом, - Эсмеральда, а на самом деле... - И вдруг, осекшись, растерянно уставился на меня.
  И я, друзья, тоже растерянно уставился на него:
  - Что? Что на самом деле?!
  - Да ну их, баб, к лешему! - жалко всхлипнул этот до сей поры поистине железный полковник. - Представь: жена, когда в паспарту с чипами Марфу на Клитемнестру меняла, возьми, бестолочь, и дочку перепиши. Была у нас простая, обыкновенная Карменсита, а стала, едрит твою кочерыжку, Ифигения, представляешь?!
  - Ну-у-у?.. - Я вконец обалдел. Тот факт, что Эсмеральда в придачу к Светозаре, оказывается, еще и Карменсита, и, мало того (горячо согласен про кочерыжку!), - Ифигения, напрочь отказывался укладываться в бедной моей голове! И, наверное, настолько несчастным и хлипким был в тот миг весь мой облик, что даже этот суровый воин не выдержал: положил узловатую ладонь мне на макушку и несколько раз ею ее погладил.
  Я благодарно шмыгнул носом:
  - Спасибо... - Невесело улыбнулся: - А вас-то, товарищ полковник, по-каковски величать? Чай, поди, тоже по-необычному?
  Он аж подпрыгнул на сиденье качелей:
  - Ты, паря, знай край, да не падай! Чтоб я такой пакостью, как замена имечка природного, батюшкой и матушкой даденного, на всякую дрянь, занимался?! Да не дождетеся! Я, братан, Агамемноном родился, Агамемноном и подохну, понял?!
  - Понял... - уронил голову я.
  Но тут же вернул обратно и тоже аж подпрыгнул на сиденье качелей:
  - Письмо!..
  - Что - письмо? - подозрительно прищурился полковник Агамемнон.
  - Вчера знакомая птица принесла мне письмо, - пояснил я и многозначительно добавил: - Женское... В смысле - от женщины. Кабы знал, что вас встречу, обязательно захватил бы.
  Глаза ветерана совсем превратились в недобрые щелочки:
  - Это еще зачем?
  - Да чтоб вы почерк отправительницы посмотрели... - И вкратце обрисовал бывшему легионеру Агамемнону уже знакомую вам, друзья, интригу с письмом и возможными кандидатками на авторство.
  Он долго молчал. Потом тихо и как-то даже почќти по-отечески проворчал:
  - Не, не уловил: о чем все ж таки письмо?
  - Ну, коль в двух словах, - что я хороший человек и пусть буду счастлив, - смущенно потупился я.
  Старик хлопнул меня по плечу:
  - А ты и впрямь мужик ничего, вот и будь! И никакой почерк смотреть я не стану, потому что, кто б там чего ни писал, Ифигении моей тебе не видать, как собственной задницы. Знаешь, малый, была у нас в полку заслуженная опытнейшая маркитантка с позывным "Девица Розмари", которая частенько говаривала: "Нельзя всю свою человеческую привязанность направлять на какой-то один предмет". Ведь мудро. Малость разнузданно, но мудро. Понимаешь? Так что выше нос, майор! Иди-ка ты по своей жизненно-военной тропе от нас куда подальше, понял?
  И, кряхтя, поднялся с качелей.
  Я тоже вскочил:
  - Погодите! Последний вопрос!
  - Ну? - снова пнул носком сапога полковник дремлющего в тенечке под кустом Верцингеторикса, и тот тоненько взвизгнул.
  Кажется, я побледнел.
  - Скажите, а Эсмеральда... то есть, Ифигения, она, она... - И выпалил как из пушки: - Она кормит Единорога?
  - Вот так вопросец! А тебе что за дело? - удивился отставной легионер Агамемнон. Подумал, передернул широченными плечами: - Да вроде нет. Раньше-то этот жеребец за ней, будто привязанный, таскался, а уж с год (да, кажись, аккурат с той поры как Модеста ее шуганул) жалуется: мол, гоняюсь за Единорогом по лесу и с бананами, и с яблоками, а он, гад, убегает, словно ненормальный! А еще...
  Но я его уже не слышал. Весь этот огромный, огромный, огромный мир просто перевернулся во мне!.. Нет-нет, я, разумеется, человек вполне современный, многое понимаю и принимаю, однако...
  Однако многое, но не всё. И не всегда. И коли эта... ветреница, эта... легкомысленная девица не кормит больше Единорога, мне с ней разговаривать не о чем! Без вариантов!
  ...Мы с папой Агамемноном крепко пожали руки, и папа с притихшим Верцингеториксом пошли своей дорогой, а я, абсолютно потерянно и опустошенно, - своей.
  
  Лежа в роскошной кровати, грустный-грустный, одинокий-одинокий, я таращился в не видимый в темноте и чёрный-пречёрный, как моя тоска, потолок Кунсткамеры.
  Таращился и думал: а что, скажите на милость, держит меня отныне в этом славном проклятом комфортабельном двенадцатизвездочном санатории-профилактории под горделивой вывеской "Блэквуд"?
  Что, друзья? Что?!
  И сам себе отвечал - ничего!
  
  НИ-ЧЕ-ГО...
  Глаголь двадцать седьмая
  - ...Ну как же вы, а? Пошто уж эдак-то опростоќхвостились?..
  Словно нашкодивший кот перед злым хозяином либо нерадивый ученик пред строгим учителем, я, потупив голову, смущенно ковырял носком башмака воображаемую дырку в половом паркете Библиотеки.
  Я - ковырял, а Ганс-пинакотекарь сердито меня корил, пенял, упрекал и отчитывал.
  Началось же то мое второе подряд душевно хмурое утро следующим образом.
  
  Второй раз подряд я отказался от завтрака.
  Я отказался, и добрый Рудольф страшно забеспокоился. Как наскипидаренный, Рудольф суетливо носился по шикарной апартаменте-Кунсткамере с уставленным ароматно дымящимися яствами подносом в кривеньких ручках, горестно шмурыгал потным пятачком и удрученно кудахтал:
  - Да что же это?.. Да как же это?.. Дитё голодное!..
  Но я совершенно не хотел кушать. Мне просто кусок в горло не лез, и потому...
  В общем, я попросил Руди совсем о другом, в результате чего мы переместились в Камин. Потом появился Ганс-сантехник, потом мы кое-что приняли внутрь и уже по традиции занялись горловым пением.
  А горловое пение, уважаемые, - это воистину чудо! Оно так приятно, так замечательно, так хорошо и здорово засасывает - просто слов не хватает от восхищенья!
  Однако увы: в самый козырный, пиковый момент апогея вокально-духовного соития вместо вмиг слинявшего сантехника в Камине нарисовался противный Ганс-архивариус. Сварливо вздрючив перепуганного Асмодея (имя Рудольф эта ипостаська категорически не признавала), архивариус обдал меня презрительным взглядом и сухо вызвал на ковер, дав полчаса для приведения облика и состояния в, как выразился, по возможности человеческий вид.
  Ну, что делать - вроде привел (хотя периодичеќски подташнивало), явился пред гнусны очи этого вреднющего схоласта и вот теперь наковыривал ни в чем не повинный, но такой ненавистный в данную минуту мироздания библиотечный паркет.
  Конечно, я мог бы передать наш диалог с гномом в деталях, а смысл? Пинакотекарь нудно пилил меня за якобы недостойное достойного до сего дня пациента поведение, а я молчал. Молчал в ожидании, когда он устанет и выбрешется.
  Он устал и выбрехался.
  Тогда я сказал.
  Угрюмо сказал:
  - Отпустите меня домой.
  Однако тотчас же понял, что выбрехался Ганс не до конца. Архивариус корил и стыдил меня еще минут десять, а потом с почтительным придыханием заявил:
  - Сие невозможно без особого распоряжения свыше! - И для придания своим словам пущего весу подобострастно закатил глазки к потолку.
  Ей-ей, я чуть не плюнул в эту елейную рожу. Не плюнул лишь потому как меня опять начало мутить и возникло нешуточное опасение, что одним плевком дело не ограничится.
  Проницательный философ, тоже почувствовав это, поспешил выпроводить вашего рассказчика из Библиотеки. И выпроводил. С неожиданно примиренчеќским напутствием:
  - Разумеется, вы поступили сегодня не самым лучшим образом, но вы не такой уж плохой человек. Ступайте и постарайтесь исправиться!
  Вот сволочь!..
  
  Ну и?
  Ну и что теперь прикажете делать? Увы, после встречи и откровенного мужского разговора с папой Агамемноном внутри меня, повторюсь, словно что-то оборвалось, я будто потерял главный смысл своего пребывания в этом "Блэквуде". И именно в тот день в мозгу впервые промелькнула мысль о побеге. Слабенькая, микроскопическая, как песчинка, но - промелькнула. Плюс тоненький психологический нюанс. Коќнечно, я был тогда человеком еще молодым и не особо толковым, но уже и тогда страшно не любил ситуаций, в которых вынужденно оказывался "под", а не "над". Вы понимаете, о чем речь. Ну кто, кто, скажите на милость, такой этот провонявший бумажной трухой и пылью дохляк, который, вишь ты, возомнил себя хозяином моей жизни и вершителем моей же судьбы? Х о з я и н о м м е н я?!
  Однако поскольку организму еще было муторно не только по душевной, а и более приземленной причине, вернувшись в почти ненавистные теперь роскошные кунсткамерные хоромы, я опять кликнул Рудольфа. Кликнул, не переставая думать о том, что уютная и комфортная совсем еще недавно Кунсткамера стала вдруг моей... камерой.
  Как истинный друг, Рудольф тотчас явился, мгновенно всё поняв без слов. Шепнул только, что коли его Камин коварным Гансом нынче уже засвечен, надо валить в иное укромное местечко. Там, кстати, будет безопаснее и главному нашему добытчику сантехнику, а то дотошный библиотекарь, согласно штатному расписанию "Блэквуда", является, увы, еще и непоќсредственным куратором этого милого, как Ганс себя иногда важно величал, "короля воды, дерьма и газа всея санатория".
  Местечко нашли - Мусейон же огромен. В развалинах древней часовни под высокой полулысой горой с шапкой ледника. Впервые оказавшись в этом антураже, я, помню, страшно удивился убегающим вдаль горизонтам. Удивился и спросил: так Мусейон что, часть Ойкумены? И получил странный ответ: он - больше Ойкумены, хотя формально является составным компонентом не только ее, а и куда более скромного по площади Лимеса, находясь, однако, внутри них. Признаюсь, сей парадокс оказался выше моего понимания. (Выше тогда, выше и сейчас.) Господь-Абсолют, да куда ж меня, на самом-то деле, занесло!..
  Но тем не менее, отставив в сторону столь сложные загадки, зачем мы в этот заброшенный уголок профилактория пришли, тем и занялись: пели и, по выражению сантехника, - "потребляли", "потребляли" и снова пели. В некий момент прилетел... Мартин, представляете! Я обрадовался ему, будто родному, а он уселся на ветку мертвого вяза, уставился на нас, как на дураков, а потом, покрутив кончиком крыла у хохолка на собственной голове, не чирикнув ни полсловечка, улетел. Очень я на него обиделся. И впрямь - друзья познаются в сравнении! В тот день сравнение с сантехником и чертёнком оказалось совсем не в пользу Мартина.
  А потом к нам подошел... Единорог. Сперва я принял его за Пегаса, хотел оседлать, однако Рудольф с Гансом оттащили. Но ведь же вылитый Пегас, белый-белый, только без крыльев, а во лбу... Погодите-ка, прямо из середины лба этого сказочного коня торчал ровно-ровно спиленный обрубок! Вот так Единорог! А где ж его знаменитый волшебный рог?..
  - Оттяпали, суки! - запальчиво выругался сантехник, а Рудольф, хоть и заплетающимся языком, но почти культурно пояснил, что полгода назад на эту дикую лошадь, спутав с Пегасом ("Вот прям как вы щас!"), попытался вскарабкаться некий пьяный отдыхающий высокопоставленный поэт, а Единорог из-за такой наглой путаницы, естественно, рассвирепел и пропорол поэту ягодные, простите, места. Пострадавшего экстренно перевели из Первой психиатрии во Вторую хирургию, а несчастному коню, дабы смягчить нешуточный скандал, еще экстреннее спилили рог. Вот что, увы, бывает с людьми, карабкающимися не на тех лошадей. И самим нехорошо, и лошадям плохо. Я только успел подумать, что вообще-то лично мне вроде всегда, во все года в целом с конем везло, как вдруг...
  Как вдруг сантехник куда-то испарился, а на его месте возник зыбкий поначалу силуэт, а затем и сам Ганс-егерь во всей своей камуфляжной красе: с ножом на ремне, дубинкой на поясе и полевым моноклем на шее. Возник и непривычно зло набросился на чертёнка.
  - Ты чё творишь, образина?! Те кто разрешил пациента на спецобъект приводить?
  Однако бедный Рудольф уже совсем не вязал лыка, только осоловело хлопал маленькими поросячьими глазками и, как ни пыжился, не сумел выдавить из себя ни единой членораздельной фразы, хотя еще недавно чего-то относительно внятное пел.
  Тогда лесник не шибко галантно переключился на меня:
  - И вы тоже хороши! С первостатейными санаторными колдырями связались! А знаете, что в Пинакотеке библиотекарь с завхозом вас обыскались? Ну-ка, хватайте скорей это чудо в охапку - и бегом домой! Третьего солиста не ждите, сам уложу. Ну, сударь, даете!.. - И так же мгновенно, как нарисовался, исчез.
  Я же, немало дивясь собственной сегодняшней стойкости и даже относительной устойчивости, сунул сомлевшего вконец чертёнка под мышку и в меру сил и способности передвигаться по пересеченной местности поковылял в Пинакотеку.
  Хвала Абсолюту, в Кунсткамере никого не было, и я успел зашвырнуть обмякшего, как тряпка, Рудольфа в горловину Камина буквально за несколько секунд до появления Ганса-завхоза.
  Завхоз появился и стремительно окинул меня цепким, точно рентген, оценивающим взглядом. Потом подозрительно с тоненьким присвистом втянул крюковатым носом воздух. Брезгливо сморщился, однако... Однако никак мой сомнительный облик и еще более сомнительное амбре не прокомментировал. Напротив, почти душевно просипел:
  - Ты, слышь, это, не думай, что коль мы нелюди, то ничего и не понимаем. Да всё, всё понимаем, потому пока и не наказываем. Ганс еще раз просил передать: ну не можем, не можем мы тебя отпустить, пока наверху не решат! Так что терпи и живи, только, - погрозил пальчиком, - знай край, не заигрывайся, куда не положено - не лазь. Да с Асмодеем-паразитом и Гансом-вонючкой якшайся помене. Не пара они тебе, не пара! Усёк?
  - Усёк! - вспыхнул я. - Всё?
  Завхоз удовлетворенно кивнул:
  - Лады! Теперь - всё. Проспись. - И мгновенно исчез.
  
  А я еще с полчаса помаялся-помаялся, позлился-позлился, да и правда уснул.
  Глаголь двадцать восьмая
  И вот... И вот настали в моей санаторной жизни самые бессмысленные, самые бестолковые, просто самые-самые, извините, дебильные времена. Казалось, всё, всё, как в дурном сне, поехало-понеслось по второму кругу: якобы умственные беседы с пинакотекарем-библиотекарем-архивариусом, который однажды ни с того ни с сего заявил, что телу непременно дЛлжно быть вассалом души, а не наоборот. Коли наоборот - беда, ибо доминирующее над духом чересчур крепкое и здоровенькое тело порой успешно питает всякие-разные расстройства совести и ума. А после он вдруг кинулся еще высокопарнее вещать, что без превращенного в сакральный ритуал пестования традиций культуру в узком и цивилизацию широком смысле слова ожидают деградация и распад (ежели в том был намек на мое недостойное поведение, то я его, ей-ей, не понял); далее - "очко" и "город Чмо" с завхозом; полубабские излияния Мартина, который всё никак не мог определиться с приемлемой для собственного мужского самолюбия длиной рогов малышей носорожков, и прочая, прочая, прочая идиотќская галиматья.
  Да еще, будто нарочно, с какого-то перепугу заметно активизировалась жизнь разных экзотических обитателей и Пинакотеки, и Мусейона в целом. Персонажи, которых раньше я видел лишь на постаментах или не видел вообще никогда, стали вдруг шляться туда-сюда, и не только ночью.
  Ну вот заявился, к примеру, средь бела дня один из Гераклов, хоть слава богу, который без льва. Заявился и попросил разрешения отсидеться в Кунсткамере, а то, мол, Афродите опять приспичило заняться Гигантомахией, но ему, бедному, Гигантомахия эта уж лет двести поперек горла стоит.
  Поскольку ни о какой Гигантомахии я не знал, Геракл хмуро пояснил:
  - Согласно красивой древней традиции, слышь, мне вдруг не пойми с чего должно страсть захотеть пострелять гигантов... Ну, это такие большие парни, которые в самом дальнем секторе Мусейона шарятся. Ага... И, короче, слышь, я типа прошу Афродиту, чтоб она их поодиночке заманывала в пещеру, там шуры-муры, а потом ослабший гигант из пещеры выползает - и моя стрела его бац!
  - Насмерть?! - охнул я.
  Геракл вздохнул:
  - Ну, по красивой традиции-то желательно, конешно бы, насмерть, однако тут, вишь, вроде понарошку, игра: только шуры-муры по-настоящему, а у стрел заместо наконечников присоски резиновые, пещера же - Пытошная, где раньше клозет твой был. Но игра эта меня уже задолбала в шишки! Афродите, слышь, говорю: коль те так загорелось, не можешь сама обойтись? На кой тебе я?! И ребят жалко! Порфириону чуть глаз присоской не выбил, а оно мне надо?! Так пережду, брат, ладно?
  - Конечно-конечно! (А как бы, интересно, я его выгнал?)
  Обошлось. Афродита не объявилась, и на закате, благодарно пожав мне руку, от чего я, в очередной раз простите, едва не дохнул по-драконьи пламенем, Геракл ушел.
  Но это только один эпизод из кучи подобных, и нервы посему, сами понимаете, тронулись. Всё чаще гостевал в Камине у Рудольфа, а тот всё чаще бегал по натюрмортам за добычей, потом звал Ганса-сантехника, коль гном находился в зоне доступа, и мы на троих усаживались либо в Камине, либо еще каком укромненьком закутке. Раз даже угнездились между ножищ некоего Колосса Родосского (бронза, ок. 3292-3280 гг. до нашей Эры Великого Содружества, согласно табличке), пели вполголоса и горловым, и душевно-щипательным способами "Марсельезу", "Чёрного ворона", "Всё, что нужно - Любовь", "Пилотка моего гелиоптера" (это не орфографическая описка, такие оптеры летают на солнечном свете; романсерка, естественно, тоже о любви) и порой тихонечко плакали на три голоса в три же октавы, жалуясь друг другу столь художественным способом на свою непутевую, почти пропащую жизнь.
  Иногда посиделки проходили спокойно, но иноќгда в жутко неподходящий миг появлялся кто-нибудь из наивреднейших Гансов - ученый или завхоз, интеллигентно корил либо грубо бранился за нарушение режима и правил поведения в санатории, гнал меня от Рудольфа или Рудольфа от меня, и оба, каждый в собственной индивидуальной манере, грозились добраться до самой светлой и чистой блэквудской души - горемычного Ганса-сантехника.
  Как истинный солдат и общепризнанный в Большом Мире апологетище чести, в таких случаях я всю вину храбро сваливал на себя. (Однажды даже дерзко заявил, что, мол, ну, вот значит, душа моя в данный момент эдаким макаром развернулась, а развороты души подавлять вредно.) Ганс же философ тогда печально-сокрушенно покачивал своим шишаком со звездочками:
  - Стыдитесь, стыдитесь, молодой человек! Вы наиэгоистичнейшим образом заигрались в тлетворные бирюльки со своими разворотами, а наш бедный Масќтер совсем деградирует, хотя еще недавно подавал огромные надежды не только как слесарь-виртуоз, но и эпический поэт. Вы ж с Асмодеем ему потакаете! И кто, коли с этими волшебными руками что плохое случится, будет нам унитазы чинить? Доктора категорически запретили Гансу петь, опасаясь окончательной ломки голоса и личности, а вы, вы...
  Завхоз же традиционно орал, имея в виду то же самое.
  Я торжественно, пару раз аж клятвенно, обещал, что подобное безобразие более не повторится, но время - лучший лекарь: оно шло-шло и проходило, душевная боль утихала, бдительность коварных Гансов притуплялась, верные друзья возвращались - и баламутный чертёнок опять бежал шарить по натюрмортам. (Просто орёл, орёл! Не хочу сильно хвастаться, однако же кое-что Руди перехватил и от меня. К примеру, отреагировал как-то на появленье хамлюги завхоза бородатой армейской шуточкой: "Куда с голой задницей да в офицерскую столовую?!" Завхоз тогда просто обалдел и напрочь забыл, зачем явился.)
  Правда, в некий момент я и сам начал всерьез беспокоиться за состояние здоровья товарищей. Тот же Рудольф - он ведь маленький-маленький, легонький, как пушинка, поэтому я прекрасно отдавал себе отчет, насколько непросто ему поддерживать заданный нами друг дружке жесткий темпоритм бытия. Да и сантехник, и без того не особенный гедонист, скорее - классический ипохондрик, день ото дня делался всё грустќнее, углубленнее в собственный внутренний мир и только постоянно спрашивал, сколь сильно я его уважаю. Бодрое, жизнеутверждающее "знаешь-понимаешь" почти напрочь исчезло из лексикона маэстро, зловещее же "тудыть", напротив, звучало всё чаще и чаще.
  А тут еще, как недовольно сообщил в один из визитов пинакотекарь, приболел Ганс - скотник, уборщик в Секторе редких тварей и ключник в едином лице, а посему его служебные обязанности временно переваливаются на нашего кудесника-рукодельника. И после этого, явно не слишком дальновидного нового назначения жизнь в Мусейоне сразу сделалась еще разнообразнее, я бы даже выразился - живее, а обитатели его точно с цепи сорвались.
  Бывало, перепев лишку либо просто-напросто толком не проспавшись, бедненький Ганс забывал запереть запасники, и из таинственных мусейонных недр под громовое звучанье фанфар и гулкий бой тимпанов стройными рядами выруливали легионеры Помпея или, злобно похрюкивая, выскакивала закованная в железо и сталь "свинья" псов-рыцарей. В одну из ночей в ближней картинной галерее, отведенной под лирические пасторали, едва не сцепились команчи с апачами, и только своевременное появление Ганса-библиотекаря (а он, оказывается, иногда тоже бывает не промах!) предотвратило обильное кровопролитие и массовый обмен скальпами.
  Я уж не говорю, что порой по мусейонным коридорам слонялись взалкавшие вдруг подвигов Гераклы, а раз в Кунсткамеру с очень подозрительным куском свежего мяса в авоське вежливо постучался Дракула и, выпустив клыки и ежеминутно извиняясь за беспокойство, опрятно отужинал за раритетным столиком в стиле рококо.
  Когда же не спал, наш Ганс золотые ручки с гиканьем и посвистом гонял гарпий, саламандр и горгулий, ежели те залетали или забредали слишком далеко от своих вольер, а в преддверии полнолунья он отважно сразился с очумелым циклопом, который, сверзившись с какого-то мифологического полотна, принялся бегать по Пинакотеке с громадной дубиной, жутко вопя: "Попишу на хрен!"
  Но, повторюсь, далеко не всегда в подобных эксќтремальных ситуациях Ганс оказывался рядом. Так, например, абсолютным белым днем, выясняя, кто круче, Аристоник подрался со Спартаком. Ганс где-то кемарил, я же благоразумно предпочел не вмешиваться и правильно сделал. Бойцы только-только размазали по физиономиям первую кровь, как прискакали два Марка - Красс и Перперна и, с завидной педантичностью мастерски наваляв обоим драчунам, вытолкали их взашей.
  Признаюсь, в связи с такой необычной активностью обитателей Мусейона мне даже пришлось малодушно пожаловался на бытовые, в основном ночные, неудобства Гансу-пинакотекарю. В итоге по его совету при подобных казусах я начинал заливисто кукарекать, а также хлопать воображаемыми крыльями с интервалами в пять - десять минут по местному времени. Обыкновенно после третьих петухов герои, легионеры и вампиры, укоризненно глядя на меня, с сожалением сворачивали свои маневры и удалялись откуда пришли. А если вдруг от кукареканья всё-таки просыпался Ганс - лучший друг, он самоотверженно и бесстрашно влетал в какую-нибудь кровавую сечу скифов со славянами, либо туарегов с бедуинами, или на красочные оргиастические заседания, посвященные проблемам ирригации и плодородия в Вавилоне, метлой, вантузом и грязной половой тряпкой заставляя всю эту нечисть убраться подобру-поздорову.
  Господь-Абсолют! От столь изменившегося ритма, стиля и образа жизни в некий момент я запаниковал. Годами кочуя, точно бездомный бродяга - да бомж! бомж! - по далеким загадочным звездным мирам (от которых-то, между прочим, меня теперь лечили и отучали), переживая там самые невероятные, самые опасные приключения, я сроду не мог предположить, что и на скромной старушке Земле, оказывается, скучать не приходится. Под грузом навалившихся вроде совсем ничтожных и мелких, однако на поверку ставших вдруг ужасно важными, чуть ли не судьбоносными проблем я и думать перестал про другие планеты и Космос, размышлять над глобальными вопросами мироздания, видеть вселенские сны. Да что сны! Я даже про злосчастную санаторную свою любовь почти позабыл!..
  А спросите, чем занимался? О, там имелась уйма наиважнейших дел! Во-первых, надо было продолжать качественно дружить с Гансом-сантехником и верным Рудольфом, потому что дружба - теперь я это окончательно понял! - вещь гораздо более искренняя, задушевная и бескорыстная, нежели воспетая кем ни попадя хваленая любовь. Моим друзьям (в отличие от подавляющего большинства прошлых подруг) от меня ничего не было нужно. Они сами с огромным удовольствием кормили-поили меня, пиететливо выслушивали любой мой бред, не требуя ничего взамен. Им просто было очень важно, что есть на свете вот такой вот Я, а мне... А мне, соответственно, было не менее важно, что на свете есть вот такие вот ОНИ. Которые с огромным удовольствием кормят-поят меня и пиететливо выслушивают любой мой бред. Понимаете?
  Но отвлекся. Ах да, я ж о серьезном! Вдобавок еще вдруг стал плохо спать. Постоянно что-то мешало, щипало, кусало, и дремал только урывками.
  Отчего урывками? А оказывается, в щелях роскошной трофейной кровати развелось пропасть жирных красных клопов! Вкупе со случившимся ранее нашествием тараканов и мышей-полевок это вылилось в поистине гигантскую проблему. Вместо крепкого, здорового сна по ночам приходилось давить гадких кровососов и промазывать щели кровати скипидаром, потчевать дустом тараканов и заряжать мышеловки. Коли удавалось порой ненадолго прикорнуть, начинали мерещиться Гансы, русалки, ланисты, драконы и прочая чертовщина.
  (Вот вы, возможно, сейчас подумали: Творец-Демиург! Ну что за бред он опять несет?! А я такой! Даже о действительно важных, драматичнейших вещах предпочитаю говорить с условной саркастичнейшей улыбкой любимого моего книжного персонажа Гуимплена, которому нехорошие люди разрезали рот от уха до уха, отчего казалось, что он вечно смеется. Так и я: вроде иногда вечно над чем-то, кем-то, в том числе и собой, потешаюсь, но сердцу-то ведь больно, ох, больно, потому как однажды условно разрезанный рот не заживет уже никогда и улыбка этого рта всегда будет больной... Замечательнейший автор! Самый наќстоящий ч е л о в е к, к о т о р ы й с м о г н а п и с а т ь в с ё... Ой!.. О-ёй!.. Господь-Абсолют, а правда, что я несу?! Да что ж мы в Камине-то накануне такое пели?..)
  Но довольно, довольно отвлекаться! Продолжу по существу. Не спорю-не спорю: во всём этом карнавально-пестром шабаше блэквудского бытия присутствовали некая особая прелесть и слабо знакомый мне ранее эксклюзивный колорит получается, что исконной, не побоюсь выразиться - автохтонной жизни планеты Земля. (Кстати, не исключаю, что столь гусќтая концентрация вокруг моей недолеченной космоголической персоны санаторно-профилакторного идиотизма была специально прописана вашему рассказчику в качестве лекарства. А что? Вполне возможно!) Однако...
  Однако постепенно эта экзотика начала действовать на нервы всё сильнее и сильнее. Ведь вы, друзья, меня знаете. В принципе, я же обычный, простой человек и многого не требую: конкретное служебное задание, ракета, надежный экипаж, личный табельный карабин или скрепер, сухой паёк - вот мое привычное и духовное, и физическое богатство. А в здешнем "Чернолесье", на новом этапе выздоровления, на голову свалились совсем иные, неординарные задачи и функции: вылавливать и сортировать беременных русалок; утирать слезы с соплями блохастому нытику-сатиру; успокаивать голодных василисков и гадопитеков - говорить им, мол, потерпите, дяденька Ганс скоро проснется; общаться с целой кучей маленьких уродцев, которые на самом-то деле - уродец один, я бы даже сказал - о д и н б о л ь ш о й - б о л ь ш о й у р о д; выслушивать в ходе этого общения то высокопарные лекции пинакотекаря о якобы нравственности и высшем смысле бытия, то брань завхоза по поводу и без, а то и проходить, признаться, сто лет не впившийся мне ликбез по литературоводству от несостоявшегося графоманца, и прочее, прочее, прочее.
  Да и таскаться по Ойкумене уже не тянуло. Так, побродил разок у околотка Лимеса, поторчал на мостике над Коцитом, бросая паре немых водяниц кусочки пирога, что взял на прогулку, и невольно улыбаясь, глядя, как эти мощные хвостатые женщины, шиќроко разевая рты, ловят подачки и даже дерутся за них, точно акулы за приманку. Привлеченные расплывающимися по воде крошками, подтягивались и настоящие рыбки. Ушлые же водяницы их сноровисто хватали и отправляли в рот тоже, а после закусывали пирогом. Забавно.
  Однако ни приманивать, ни тем более ловить я никого не собирался. Если честно, где-то в глубине души надеялся, что явится Ганс-егерь. Вот по нему и правда немного соскучился, но увы, этот гном не пришел.
  
  Неужто предал?
  Или...
  Или просто разочаровался во мне?
  Глаголь двадцать девятая
  Тягучие, монотонные, серые-серые будни. Праздники души и отчасти тела, похоже, кончились.
  Праздники кончились, и жизнь - да какая там жизнь! - тупое прозябание в "Чернолесье" надоедало всё больше и больше, а сколько еще терпеть до конца "курса реабилитации" я понятия не имел. Деќпрессия? Похоже. Деградация? Да несомненно. Вы только представьте: выполз намедни после лихого ужина у Рудольфа из Мусейона на площадь с Орфеем и Эвридикой, а там к остаткам талии Эвридики привязана лошадь. Нет-нет, не пегас бескрылый либо крылатый, а старая санаторная кобыла Стефания, на которой Ганс-экспедитор развозил по Лимесу мелкие хозяйственные грузы.
  Так пребывая в эйфорическом недоумении, я пришлёпал к Стефании и, витая в пароксизмах уныния и вселенской доброты единовременно, стал с нею общаться.
  Представляете? Да серьезно! Вы понимаете?!
  Я РАЗГОВАРИВАЛ С ЛОШАДЬЮ!.. Даже поцеловал в щечку!
  Но самое интересное - ОНА МНЕ ОТВЕЧАЛА! В том числе и взаимностью! Допелся!
  И уже в следующий тоскливый вечер, с омерзением наблюдая в окно, как из ближних лесов на свет фонарей аллей и парков профилактория рваными чёрными тучами слетаются огромные нетопыри, я...
  Я з а м ы с л и л п о б е г!
  
  Прекрасно понимая, в какой медвежьей глухомани планеты Земля нахожусь, при подготовке к бегству, как истинный и опытный вечный странник, я решил позаботиться о продовольствии на время пути и начать сушить сухари. Однако же предприятие сие сулило быть непростым и даже опасным. Во-первых, Рудольф кормил меня исключительно сдобными хлебобулочными изделиями с натюрмортов, совершенно не подходящими для производства настоящих сухарей. А во-вторых, ежели вдруг и отыщу нужное сырье - то где эти сухари сушить? Ведь коли мои приготовления увидит ушлый завхоз, взявший вредную привычку регулярно забредать в Кунсткамеру, то он моментально всё поймет и заложит негодяю-философу, который за нарушение правил отдыха и планирование несанкционированного побега махом отправит меня из "Блэквуда", но ясно, что не домой, а назад в психиатрическую лечебницу, где стопроцентно снова придется садиться в лучшем случае на палочку-выручалочку, а худшем - на уколы и клизмы.
  Выход из сложной ситуации в который раз нашел верный чертёнок. Мы с ним навестили уже неплохо знакомых радушных жителей патриархального рыбацкого поселка с одного полужанрового-полумаринистического полотна, неслабо с ними попировали - аж до песняка, - а прощаясь, перетерли мою проблему. И я, друзья, убедился опять: простые люди - они добрые и хорошие, не то что какая-нибудь высоколобая сволота.
  И отныне, периодически прогуливаясь мимо картины с изображением ветхих бревенчатых хижин, сохнущих сетей и перевернутых лодок на берегу морского залива, я как ребенок радовался при виде постоянно удлиняющейся снизки поджаривающихся на жарком солнышке спасительных краюх. Иногда, заметив меня, кто-либо из рыбаков приветственно махал рукой и общепринятыми во всех мирах энергичными жестами давал понять, что всё будет путем.
  Правда, однажды здорово струхнул. Ганс-завхоз частенько шнырял и по Пинакотеке (не спёрли ли, часом, чего) и когда вдруг неожиданно замер возле сухарей и подозрительно долго глазел на море, - признаюсь, то были несколько не самых приятных минут в жизни. Ганс странновато малость задумчиво посвистел - но, к счастью, обошлось. Завхоз заковылял дальше, а я облегченно вытер со лба волнительный пот.
  И вот Рудольф доложил, что сухари поспели, и вечером конспиративно доставил их мне. Он даже всплакнул; мы крепко обнялись на прощанье, однако оказалось, что зря. Первая попытка дерзкого побега, увы, провалилась. И вообще, та ночка стала одной из самых незабываемых и противоречивых за весь срок, проведенный в профилактории. Незадолго до полуночи я прилег малость вздремнуть перед дальней дорогой, сначала увидел в своей легкой дреме чуть-чуть Эсмеральду, почему-то в обнимку с Пентесилеей, а потом ко мне, слегка дремлющему, кто-то влез, якобы дрожа от холода, под пуховое одеяло и жалобно попросил, чтобы я ее накрыл.
  Естественно, я накрыл и, естественно, никуда не побежал. А утром... А утром с превеликим ужасом увидел, друзья, что, оказывается, опрометчиво накрыл не дошедшую до нас Андромеду Праксителя, стоявшую обыкновенно перед кабинкой нанотуалета, - и начал испуганно, на грани истеризма кукарекать. Кукарекал, пока Андромеда не проснулась, обозвала меня козлом и презрительно удалилась на свой постамент.
  Из-за такого потрясения я долго брал себя в руки с братской помощью Рудольфа и Ганса и только через несколько дней отважился на вторую попытку.
  
  ...Наступило полное полнолуние...
  Оно наступило, и я вторично трогательно попрощался с вторично безутешным Рудольфом. Рудольф отчаянно рвался хоть немножко проводить меня, но напоролся на жесткий отказ: зачем лишний раз подставлять под почти неминучие неприятности единственного неантропоморфного друга? (Да и Мартину ничего не сказал. Пускай хоть он будет безмятежен и счастлив со своей строгой, но справедливой рогатой Брунгильдой!)
  ...Итак - полнолуние... Как таинственная, загадочная тень, безмолвно и бесшумно я скользил по таинственно-загадочно залитым серебристым светом полной Луны квандрантам мусейонного паркета. Скольќќзил, сам толком не ведая, куда скользю и выќскользю ли в конце-то концов в какое-нибудь мало-мальски пригодное для побега место, как вдруг...
  Как вдруг из-за противолежащего угла очередной галереи вывалилась еще более таинственно-загадочная, нежели сейчас я, высоченная худая фигура, закутанная с головы до ног в белое, и тоже, как таинственная, загадочная тень, безмолвно и бесшумно стала скользить по залитым серебристым светом полной Луны мусейонным квандрантам паркета мне навстречу. Размахивала эта фигура в такт собственному и отчасти моему скольжению чем-то типа виселицы с картин некоторых особенно мрачных древних живо-, а точнее уж - мёртвописцев.
  Нет-нет, сначала я почти не испугался (в котомке кроме сухарей лежал еще и остро отточенный свистнутый по случаю у приятелей-рыбаков ножик), однако всё ж благоразумно свернул в ближайший темный проулок и припустил наутек (эх-х-х, кабы со мной был мой добрый ручной миномет!). Но увы: я оказался недостаточно вооружен, чтобы фехтовать с оглоблей-виселицей, и подлая белая тварь гоняла вашего рассказчика по коридорам, переходам и галереям жемчужины санатория, как гадкий, злой мальчишка замученного, обмочившегося со страха маленького щенка.
  И представьте: в этот раз я попал в некие трущобы, фавелы, гетто, подлинное закулисье Мусейона, разительно отличающееся от парадного фасада. Нет, сюда-то уж точно не водили экскурсий! На голом разбитом бетонном полу - ямы, лужи, грязь, на стенах - плесень, грибок, сырость. Вдобавок - вонь, дикая вонь... Но самое странное и страшное - это было словно некое жуткое общежитие, населенное самыми невероятными, самыми омерзительными жильцами!..
  По всему ухабистому пути нашего с моим белым оппонентом следования распахивались какие-то невидимые прежде окошки и двери, откуда выглядывали противные фатальные рожи с издевательски высунутыми, нередко раздвоенными и даже растроенными языками-жалами. Одни монстры злобно требовали еды, другие просили помочь приподнять веки либо хвосты. Ушлые ловкачи с остренькими рожками, заливисто гогоча, предлагали выгодно продать душу, хмурые трехглазые гиганты обещались подбросить в выси горние, а скрюченные одноногие носатые старухи обливали нечистотами, увы, почти не промахиваясь.
  Словно безумный, убегал я всё дальше от Пинакотеки, которая казалась теперь почти раем (ну что дураку не сиделось?!), и тут начали со скрипом отворяться новые двери, в новые странные - и тоже ведь, получается, санаторные! - мирки. Из этих дверей, вроде уже совсем по-доброму, весело рвались наружу дебелые румяные грудастые жницы с серпами, а за их мясистыми плечами и спинами гостеприимно маячили тощие, как скелеты, мрачные смуглые жнецы с ввалившимися бледными щеками и острыми косами. Но, чуя провокации, я не верил ни жнецам, ни жницам и стойко не поддавался, хотя костяной топот приближался всё неумолимее и неумолимее. И тогда от отчаянья...
  И тогда от отчаянья, друзья, словно повинуясь некоему гласу свыше, я вдруг решил решительно плюнуть на то, что я космонавт и вообще-то вроде как пантеист. Плюнул, истово осенился всеми известными мне знамениями и совершенно неожиданно для себя затянул Абсолюто-Демиурговый псалом...
  Слушайте, но уж чего-чего, а псалмов я точно никогда не учил и даже не слыхал тогда о существовании поэтического жанра данного рода! (Да и Демиурга с Абсолютом, каюсь, по ходу жизни поминал лишь как дань традиции.) Так что же случилось, братья и сестры, что?!
  А объяснение тут, пожалуй, одно: должно быть, сработала таящаяся до поры до времени где-то глубоко-глубоко в генах тысячелетняя память особливо религиозных пращуров, и вот теперь, в экстремальной ситуации, сия законсервированная и закодированная было допотопная информация прорвала грубую современную материалистическую оболочку, вылезла на самую-самую ружу - и я запел...
  О, как я пел!.. Я сроду так не пел ни до, ни после того побега. С жуткого перепугу у меня вдруг прорезался мощнейший, просто всесокрушающий бас-профундо. Этот дивно убийственный бас-профундо величественно воспарил своим инфразвуком словно над целым огромным миром, и точно исчезли в краткие миги грязные стены, полы и потолки. Со звездных небес посыпались, как парашютисты, на подмогу мне розовые человечки с крылышками, поливая зловредную мусейонную погань градом убийственно ослепительных, жалящих всё на своем пути, словно осы, стрел - и сгинула, рассыпалась во прах трусливая нечистая сила!..
  Я не успел еще толком войти в соответствующий экстаз, когда, героически размахивая, будто секирой, грязной шваброй, прибежал смелый сантехник Ганс и с утробным ревом "Туды-ы-ыть!.." собрался меня от кого-нибудь или чего-нибудь защищать.
  Но я успокоил друга - мол, всё уже в порядке, с благодарностью заверив, что величать отныне его буду исключительно - Ганс Смелый. И оба мы: я - умиротворенный-умиротворенный, гном - гордый-горќдый, вернулись к рассвету в мою, так пока, увы, и не ставшую бывшей, Кунсткамеру. Однако по дороге Ганс Смелый очень подозрительно таращился на меня, а дома не выдержал и заявил, что я вроде бы как-то странновато свечусь.
  Испуганно бросившись к раритетному веницейскому трюмо с большим тройным зеркалом, я обомлел: и правда, во все стороны от потной, взъерошенной из-за ночных приключений головы исходило тончайшее искристое сияние, а самые важные части тела испускали ярко-золотистые лучики. (Вспомнил даже при виде этих лучиков место из эпистолы анонимши про нанокомпьютерный дизайн и переливчатость. Получается, накаркала? Или нащебетала?)
  И я важно объявил остолбенелому сантехнику, что ничего сверхудивительного в данном явлении природы нет, - он видит сейчас пред собой совершенно другого, воистину Нового человека, быть может даже, прообраз суперлюдена - Великого Го... то есть, Хомо Будущего, а с позорным прошлым покончено навсегда, вот!
  Потом спросил, нет ли где поблизости на примете какой-нибудь власяницы, рубища с вервием, тернового венчика либо, на самый худой конец, нагайки или хлыста для умерщвления тщеславно-гордынной плоти, и категорично заявил, что квартировать отныне согласен только в скиту.
  После такой моей "инаугурационной" речи Ганс совсем уже иным тоном и тембром произнес свое мирское присловье и мгновенно исчез. А я в ожидании заветных хлыста и рубища разлегся ниц на голом полу, нарочно поближе к сквозняку, и целиком погрузился в сладостное морально-нравственное самобичевание, восторженно открывая в себе с каждым морально-нравственным ударом всё новые и новые прекрасные грани личности и запуская в промежутках между ударами по потолку солнечных зайчиков. Сияние же настолько усилилось, что к возвращению сантехника Ганса Смелого мне на себя было уже больно и просто невыносимо смотреть.
  Итак, Ганс Смелый вернулся.
  Он вернулся, но увы, интриган, - не принес ни рубища, ни хлыста. Он принес совсем иное. А еще... Еще он привел радостного, что видит меня снова, Рудольфа и постоянно дурацки хихикающую, как самая настоящая женщина с повышенной социальной безответственностью, довольную, что удачно прыгнула на хвоста записным забулдыгам, голую Андромеду. А от таких прилипал, как Андромеда, отделаться практически невозможно. Таким, я давно уже понял, легче дать, чем отказать.
  Не хотелось, ох, не хотелось бы вспоминать во всех мерзопакостных деталях, что было далее. Во всех и не буду. Скажу лишь, что счастливый чертёнок торжественно объявил банкет, посвященный двойному моему спасению-возвращению (физическому и дуќховќному), открытым - и понеслось!.. Сначала понеслось в Кунсткамере, а после заседание в полном составе плавно переползло в Рудольфов Камин, где задушевная вакханалия продолжилась с удвоенной силой и вдобавок ударными припадками горлового пения.
  Не скажу, друзья, что я сразу же сдался на милость победителей. Нет-нет, сперва немножко решительно внутренне посопротивлялся: и побрыкался, и покобенился. Однако же, видимо, цинично сочтя эти брыкания и кобененья за обычное мужское кокетство, боевые друзья и подруги (Андромеда сгоняла еще за двумя соседками по постаменту) мое решительное внутреннее сопротивление жестоко сломили, и процесс обмывания-обпевания счастливого спасения-возвращения поскакал еще фееричнее.
  Дело в том, что у Рудольфа в Камине всегда было темновато, как... ну, допустим, внутри у дракона. Но хотя в честь праздника он расщедрился и запалил аж три лучины, основным источником света в тот день, естественно, служил я. Я, который даже в разгар веселья всё еще с некоторой тоской периодически вспоминал о возмутительнице моего трепетного сердца Карменсите-Светозаре-Эсмеральде-Ифигении, оказавшейся, увы, лишь сладостной обманкой, и даже, чуть-чуть, Агафье-Пентесилее, обманкой, к сожалению (или счастью), стать не успевшей, а потому старался держаться от пришлых на торжество дам подальше.
  Однако же дамы эти, вообразив, что сиянье мое в хорошем смысле слова заразно, принялись энергично тереться об вашего рассказчика, страстно жаждя заќсверкать тоже. Но, разумеется, ничего путного из такого трения не вышло, а вышла лишь, увы, дополнительная, простите, беспутица.
  Но всё, всё, довольно! Довольно смаковать гадости! Скажу лишь, что когда наутро я с величайшим трудом сумел подняться со своей проклятой удобной кровати, то не исходил уже Абсолютовым сиянием и, сколь ни тужился, не смог вспомнить ни единой строчки из вчерашних псалмов. И бас-профундо, снова увы, куда-то делся. Правда, в конечном итоге отнесся к этому философски: ну что ж, знать, не пролез через метафорические медные трубы, знать, оказался просто-напросто недостоин, знать, не судьба.
  А вот о чем действительно горько пожалел в то злосчастное утро, так это о сухарях, потерянных во время сумасшедшей ночной гонки, которые, как предположил Рудольф, наверняка потом подобрали и сожрали джинны Хадраш и Ябир, потому что, оказывается, джинны они только днем, а после захода Солнца превращаются в гигантских волколаков-оборотней, страшно прожорливых и злых, поскольку как джиннов их почти не кормят, дабы были еще злее и лучше сторожили отдыхающих, персонал и имущество санатория как волколаки. (Добавлю, кстати, что от досады на давешнее безумие я едва не отобрал у сантехника титул Смелый (какой, хрен, Смелый? скорей уж - Коварный!). Однако подумал-подумал и не отобрал. Пожалел. Друг всё-таки.)
  И вот что еще любопытно и даже малость загадочно. Ну ясно же, что Гансы - завхоз и библиотекарь не могли не прознать о нашем празднике, да и о том, что ему предшествовало, тоже. Однако ни словом, ни жестом ни самый яркий жлоб, ни самый лукавый мыслитель "Чернолесья" при последующих встречах ни словом не намекнули, что они в курсе.
  
  Странно?
  Весьма, весьма странно...
  Глаголь тридцатая
  Ну и что мне теперь-то, без сухарей, оставалось делать? Похоже, только смириться, отдавшись на добрую либо не очень волю главнокурирующих меня Гансов.
  Мало-помалу вернулись проблемы со здоровьем: стал побаиваться темноты, хотя раньше ночь всегда была любимейшей стихией; вздрагивать и пугливо озираться при коротких перебежках по Лимесу и самой ближней Ойкумене. Молодцевато махнуть за грибами в какой-нибудь Блэквудский лес, даже скучая по егерю, либо тем паче через лес Странствующий в гости к добрым драконам стало казаться несбыточно головокружительной авантюрой. Вскоре разладились качественное пищеварение, хотя вроде кушал по-прежќнему хорошо, и сон.
  (Признаюсь еще, что в рамках внутреннего, пускай и робкого пока своего фрондёрства я чуть-чуть подружился с шарпеем, которого из протеста и мстительности тоже назвал Гансом, подкармливая беднягу объедками наших с чертёнком и сантехником трапез. И я не только не гонял шарпея от фонтана, а раз даже (по величайшему секрету) совершил совместный с псом сакральный акт осквернения постамента ни в чем, конечно же, не виноватых Орфея и Эвридики. Но об этом, повторюсь, молчок! Тем более что на месте преступления меня никто не застукал.)
  Разумеется, ведущие Гансы, пускай и не во всех деталях, не могли не заметить такого падения личности. Наверное, потому однажды, после нашего с дружками скромного гусарского ужина в Камине, свалившийся как нетопырь на голову завхоз прямо-таки на диво сочувственно и почти ласково предложил:
  - Слышь, ты, это, тово... Да мы с Гансом, тово, это... В общем, решили, тебе, это, развеяться надо, развлечься, отвлечься... Короче, слышь, завтра в соседних джунглях будет этот, как его... Праздник Первого Банана. Ну, там, фольклор, туды-сюды, понимаешь?
  - Не очень, - грубовато буркнул я.
  Неприязненно покосившись на Рудольфа, Ганс велел мне вернуться в Кунсткамеру. Куда деваться, вернулся.
  Завхоз же продолжил проявлять чудеса неслыханной вежливости. Даже настырные колокольчики на идиотском колпаке на время заткнулись, и гном героиќчески натужно попытался сердечно улыбнуться:
  - Разъясняю. Красивый веселый праздник последних детей природы. Специально раз в год для главного отдыхающего санатория устраивается. Ты, брат, уже заявлен, пропуск на вылет оформлен, полќковник вас не собьет. Согласен? Ну? Не пропадать же добру?
  Не знаю, был ли в самом деле у меня выбор, но прикинул, что сменить обстановку и, чем чёрт не шутит, может, правда малость развлечься, не повредит. Кивнул:
  - Согласен. А кого это нас?
  Завхоз тоже кивнул:
  - Беркут! А вас - это тебя с джинном. Обои полетите. Лягай проспись. Подъем в шесть утра. - Повертев носом, сморщился: - Форточку отвори, духан, как в хлеву...
  Отворил.
  Разделся и лег.
  Не вполне здраво хмыкнул:
  - Банана, говоришь?!
  
  Ну-ну!..
  Глаголь тридцать первая
  Утром Ганс-завхоз своими бубенчиками поднял меня ни свет ни заря и дал полчаса на сборы. Рудольф настойчиво предлагал позавтракать - мол, знаем мы эти экскурсии, цельный день впроголодь, - но я с благодарностью отказался: да просто кусок в горло не лез. Чертёнок вообще отнесся к предстоящему мероќприятию с тревожной настороженностью: на его взгляд, ждать чего-то хорошего, доброго и приятного от завхоза - это фантастика. Пожалуй, согласен, но что ж теперь-то руками махать. Отступать стыдно, Звёздный Волк всё-таки.
  После поспешных утренних процедур я вышел из Мусейона на площадь с Орфеем и Эвридикой и оторопел: прямо возле ступенек крыльца стоял огромный чан, наполненный густой бурой жидкостью, а из-за чана торчала... соломенная шляпка Ганса-экскурсовода. Впрочем, логично, экскурсии же его епархия.
  Ганс мне явно обрадовался, я ему (всё еще из-за бедной амазонки), может, и не столь явно, но чуть-чуть тоже - не виделись же довольно давно. Однако долго радоваться не пришлось: над головой раздалось точно громкое хлопанье парусов в бурю, и рядом с чаном виртуозно приземлился громадный джинн - тот, который крылатый и с огромными кулаками.
  Я испуганно отшатнулся, но Ганс мягко заулыбался:
  - Не бойтесь, это Ябир.
  - Да помню, помню, что Ябир... - пробормотал я, а экскурсовод заулыбался еще мягче:
  - Пожалуйста, не нервничайте, при солнечном освещении он почти ручной. - И вдруг совсем другим тоном и тембром протараторил джинну как из пулемета что-то языколомно-жужжащее.
  Естественно, я ничего не понял, зато этот Ябир понял всё. Понял, кивнул черногривой башкой и, вытащив из-под крыла, сунул Гансу холщовый мешок.
  Ведущий экскурсовод снова обернулся ко мне:
  - Раздевайтесь, сударь.
  - Это еще зачем? - насторожился я.
  - Раздевайтесь и лезьте в чан. Надо немножко покраситься, чтобы последние детки природы приняли вас за своего, - вежливо пояснил Ганс. - Коли не примут, возможны осложнения. За одежду не беќсќпокойтесь, снесу в нумера.
  После экскурсоводовых слов о возможных осложнениях с детками природы отправляться на праздничное мероприятие совсем расхотелось, но я же, повторюсь в десятый раз, солдат. Вздохнул, разделся и нырнул с головой в котел. Потом вынырнул и посидел в красителе минут пять, пока Ганс не сказал: "Довольно, теперь закрепим".
  Закрепили на жарком солнышке. Я здорово подивился на свое туловище и конечности, а особливо, глянув в поднесенное гномом зеркальце, - на физиономию, которую тот размулевал еще и цветными узорами. Кожа моя стала даже темнее, чем у Ябира, стоящего чуть поодаль, как утес, невозмутимо скрестив на груди могучие руки, с непроницаемым, точно у статуй днем, страхолюдным ликом. Ганс же достал из мешка и повесил мне на шею тяжеленные бусы из, похоже, мегалодоньих клыков, вставил в нос деревянное кольцо-прищепку, опоясал чресла набедренной повязкой из свежих левкоев и, воровато озираясь, суетливо перекрестил.
  Ну а потом по его сигналу Ябир молниеносно схватил меня на руки и крепко прижал к необъятной бронзовой груди.
  Я тоненько взвизгнул.
  Экскурсовод взвизгнул еще тоньше:
  - Не раздави, дубина!.. Поехали!!! - И брусчатка вмиг ушла из-под ног, а я едва не оглох от шумного хлопанья джинновых крыльев.
  Мы с ифритом сделали типа пару кругов почета над Мусейоном (Ганс трогательно махал снизу платочком), и Ябир запланировал к северу. Снизив первоначальную стартовую скорость, он размеренно пролетел над Равелином с РЛС и ракетами, на станине одной из которых, как синичка на веточке, сидел и тоже приветственно махал нам сейчас штык-ножом суровый полковник Агамемнон.
  И я помахал ему, однако уже через пару секунд Стена с Равелином и ракета с полковником скрылись вдали. Промелькнул внизу и оборонительный водный ров с крокодилами. Ябир вновь поддал газку, и, пропорхав над зелёным джунглевым морем верст пятнадцать с гаком, штопором пошел на посадку - на маленький лысый пятак посреди девственных лесных дебрей.
  Хотя летели недолго, от стальной хватки ифрита у меня свело все члены. Думал, на земле оклемаюсь, да не тут-то было. Со мной под мышкой Ябир углубился в чащу, и вскоре от боли я совсем даже не по-мужски взмолился о пощаде. Но нет, проклятый оборотень, будто не понимая простого человеческого языка, равнодушно продолжать вышагивать своими громадными, как столбы, ножищами, ломая по пути следования плечами и жесткими крыльями кусты с небольшими деревцами и не обращая на жалостливые вопли никакого внимания.
  Наконец мы, видимо, пришли куда надо. Бесчувственный чурбан швырнул меня на траву, показал бронзовым пальцем вперед - "Туда!", а сам развалился в тени баньяна, ткнув себя в грудь - "Суќда!", - и моментально захрапел оглушительным басом.
  Ну, пациент, как говорится, полагает, а ифрит Ябир в данном случае располагает. Делать нечего, я поплелся "туда". А там...
  А там, друзья, оказалась просторная живописная поляна, на которой уже вовсю резвилась целая куча детей природы: мужчины, женщины с девушками, даже ребятишки. Как и я, темнокожие, голые, грязные, с отвратительно разрисованными рожами, кольцами в носах (и не только носах), эти несчастные реликты невинно веселились и наивно развлекались кто во что горазд: раскачивались на лианах, громко ухая и звонко вереща, плясали, били в бубны, трещали трещетками, прыгали через костер, а также активнейшим образом занимались ухаживанием и затем улаживанием определенного рода вопросов, в связи с чем иногда еще и немножечко дрались.
  Чуть попервам смущенный, я скромно постоял в сторонке, а после - плюнул и тоже решил развлечься: поболтался на лиане, посигал через костер, станцевал со всей кодлой незамысловатый, но заводной этнографический танец - потоптался по кругу: двенадцать раз - направо, двенадцать - налево, сопровождая топтанье зычными воплями "А!", "У!", "Ы!", - и, осмелев, даже отобрал у какого-то тщедушного дикарька тимпан. Но увы: постучал в него минут десять, мурлыча под нос детскую песенку: "Шагают бараны в ряд, бьют барабаны..." и откровенно заскучал.
  Однако тут на поляну вышел щедро откормленный не известный науке зверь, окинул происходящее грустным бирюзовым глазом и, задрав рога к небу, жалобно замычал.
  Этого бедного зверя все сразу убили, энергично разорвали на куски и принялись жадно и быстро жрать, чтоб не досталось соплеменнику. И вот, друзья, во время такого импровизированного ланча мне вдруг показалась страшно знакомой заляпанная кровью морда жирного соседа по ветке, с урчанием обсасывающего фрагмент не известного науке позвоночника и со старательным хрустом пытающегося добраться до главного деликатеса - мозгов.
  Перестав жевать, я пригляделся к толстяку повнимательнее... и от изумления чуть не свалился с пальмы. Господь-Абсолют! Это был исполнительный директор Левого кольца Сатурна!..
  Дрожащей от волнения рукой взялся за его конец позвоночника...
  - Позвольте... позвольте... - трусливо забормотал исполнительный директор. - Какая наглость!.. Да как вы смеете?..
  Но тут и он посмотрел на меня повнимательнее и тоже чуть не свалился с пальмы.
  - Что такое?! - изумленно вскричал директор. - Как это понимать? Почему вы здесь?!
  - А вы почему? - резонно поинтересовался я.
  - Я прилетел на праздник! - с достоинством ответил он.
  - И я прилетел на праздник! - с не меньшим достоинством парировал я.
  - Да кто ж вас сюда пустил-то?! - презрительно оттопырил он свою верхнюю губу.
  - А вас-то кто?! - оттопырил я свою еще презрительнее.
  На наши вполне членораздельные современные выкрики начали растерянно оглядываться другие дикари, и первобытная вакханалия в честь торжества Банана стала понемногу затихать. Я пристальнее всмоќтрелся в остальных участников и участниц этого идиотского променада и вдруг узнал в вылезшей на карачках из-под куста и кокетливо оправлявшей сейчас юбочку из жёлтых хризантем туземке самую любимую секретаршу Председателя Мирового Совета...
  И теперь все стали огорошенно озираться, и отовсюду стало слышно:
  - Что такое!.. Позвольте!.. Почему вы здесь?..
  - А вы позвольте!.. А вы почему?.. А вас кто пустил?..
  Похоже, гости праздника начали узнавать друг друга, и...
  И где-то завязалась нешуточная потасовка. Кому-то надели на уши расписной тамтам. Кого-то придавили окаменелым алефантовым бивнем, и он дико вопил от боли.
  На верхушку пальмы вскарабкался, судя по всему, весьма высокий начальник, одетый в красивую пеструю тюбетейку.
  - Сограждане! - закричал он. - Земляне! Земляки! Вы видите, что творится?! Нас подло надули! Нам гнусно пообещали поистине народный праздник, а заставили самих тут дурака валять!.. - На его обведенных белой краской глазах выступили слезы неподдельных скорби и мужественности: - Я буду жаловаться! Я этого безобразия так не оставлю! Я до самого Президиума Мирового Совета доберусь! Да я!..
  Маленькая толпа согласно взревела, а из лесу показались встревоженные... джинны, в том числе и Ябир.
  Слушайте, да не один мой Ябир! А десять, двадцать подобных Ябиров из, теперь это стало ясно, десяти, двадцати подобных моему "Блэквудов"! И там были, друзья, не только ифриты. Судя по лапам, рогам, крыльям, ушам и клыкам, еще и шайтаны, и мариды, и даже гули... Господь-Абсолют!..
  Похоже, эта служивая нечисть учуяла, что аттракцион пошел не по тому сценарному руслу, которое было прописано устроителями, и поспешила узнать, в чем загвоздка.
  Увидев представителей обслуживающего персонала, олицетворяющих собой лживую санаторно-профилакторную власть, отдыхающие, геройски насупившись, дружно взялись за природные камни, ветви, сучья и декоративные дубины. В джиннов полетели палки, булыжники, кости несчастного съеденного элитными пациентами окрестных здравниц животного. Дамы и девушки храбро срывали с вечнозелёных тропических дерев прекрасные спелые плоды и безо всякой жалости бросали в подлых прислужников администрации. Мужчины с яростной отвагой налетали на великанов, которые явно растерялись.
  Вот упал под страстным людским напором один джинн, другой, третий... Их сразу же окружали со всех сторон и начинали топтать (о, санаторный бунт, безудержный и беспощадный!), по возможности не давая больше подняться. Особенно хорошо топтали зрелые женщины, хотя и молодые мужчины не отставали. Девушки же и дети шустро шныряли по полю боя на четвереньках и больно кусали шайтанов, ифритов, маридов и гули за лодыжки и пятки. Но... Но увы, это был лишь вражеский авангард, а когда на полянку ступили все джинны и каждый раскрашенный под дикаря человек оказался один на один с собственным персональным противником-куратором, стало ясно, что движение праздничного сопротивления обречено.
  Тем не менее, мы не сложили оружия, нет! Мы до последнего продолжали кусаться, щипаться, плеваться, брыкаться, лягаться, лишь бы нанести супостату возможно больший ущерб и урон. Я лично расколотил не один кокосовый орех о дубовую башку своего проклятого сторожа.
  Но тщетно - нас скрутили, как нашкодивших, нагадивших не туда, куда положено, котят, и поволокли в разные стороны джунглей. Нас разволакивали с поляны, а мы с безумством храбрых орали свободолюбивые песни протеста и дружно кричали: "Прощайте, товарищи!.. Прощайте!.. Виват!.. Быть может, когда-нибудь победа-виктория будет и на нашей с вами улице за нами с вами!.."
  
  Обратный перелет оказался еще более жестким. Гадина Ябир сунул меня под свою железную мышку, точно какого-нибудь беспородного щенка, и сколько я ни скулил от боли, даже не почесался. В глазах сверкали искры, а в ушах стоял жуткий гул из-за неимоверной скорости, которую набрал безжалостно невозмутимый внешне ифрит. Так что, понимаете сами, любоваться проносящимися внизу пейзажами и махать кому-то ручкой не было ни малейшего желания, ни возможности, ни сил. И, кстати, уверен: столь суровый рейс мстительный Ябир удружил мне за разбитые о его черепушку кокосовые орехи. Точно-точно!
  К земле мы пошли на таком бреющем, что я заќжмурился - труба!.. Но нет, пронесло. Вредный джинн просто решил на прощанье еще раз поиздеваться - так сказать, "на посошок". Над самой мостовой орфееэвридиковой площади Ябир поднял мощную длань, которой прижимал меня к ребрам, и я с метровой высоты совершенно неэстетично рухнул прямо, простите, на пятую оконечность организма.
  Рухнул, крякнул - и тотчас узрил пред собой радостного Ганса-экскурсовода. Ифрит же без малейших эмоций мгновенно сложил крылья и, скрестив на груди жуткие ручищи, замер, как утром, - истукан истуканом.
  - Ну? Хорошо повеселились? - участливо спросил Ганс.
  Я враждебно уставился в доброе гномье лицо и только собрался откровенно высказать всё, что думаю о замечательном Празднике Первого Банана, его организаторах в частности и санаторной администрации в целом, как вдруг...
  Как вдруг из-за угла Мусейона раздались заполошные крики вперемежку с просто захлебывающейся от эмоционального негодования очень неприличной человеческой бранью, и...
  И на брусчатку площади чеканной поступью великана шагнул Хадраш, который своими руками и лапами тащил объемистый запеленутый в серую мешќковину сверток. И вот этот-то сверток сейчас отчаянно дрыгал ногами, орал во всю глотку и крыл на чем свет стоит всех гипотетических матерей всех без исключения сотрудников санатория. В криках этих была одна-единственная фраза, лишенная самой уж обсценной лексики и несущая хоть какую-то информацию. Но информация та оказалась, друзья, настолько удивительной, что на время я даже позабыл про собственные горести и злоключения.
  - ...главный врач "Блэквуда"!.. Я - главный врач "Блэквуда"!.. - брыкаясь, вопил сверток и исступленно добавлял: - На каком таком основании (простите), суки, меня задержали и где моя шляпа?!
  ...Господь-Абсолют... Я сам будто окаменел, а Ганс-экскурсовод сделался белым как мел и что-то тявкнул Ябиру. Краткий миг - и вот уже марид с ифритом в шесть рук поволокли запеленутого некто с площади. Поволокли - и уволокли. А вскоре и стенания несчастного растаяли где-то вдали.
  - Кто это?.. - наконец еле выдавил я. - Кто это был, Ганс?! И почему он называет себя главврачом?
  Экскурсовод долго молчал. Но постепенно блёкло-бурые краски вернулись на сморщенную физиономию, и, пряча глаза, гном смущенно пробормотал:
  - Потому что он и есть главный врач, сударь, только... только бывший. Я вам рассказывал: мы долго не знали, куда он подевался, а сегодня в "Блэквуд" назначили еще одного нового главврача взамен уехавшего в отпуск и не вернувшегося, и этот новый первым же своим указом распорядился искать того... который исчез несколько лет назад, позапозапозапрошлого. И Хадраш поймал его, сударь. От Хадраша при исполнении, увы, не уйдешь.
  - Но где этот бывший скрывался? И кто он, Ганс? Кто?! - изумленно воскликнул я.
  Гном снова ответил не сразу. Ответ же поверг меня в шок.
  - Это... Это Человек-Невидимка, сударь... - еле слышно прошептал ведущий экскурсовод, и на глубоко засаженные глазки его навернулись неподдельные слезы. - Простите, пожалуйста, но я сам в ужасе... Что теперь будет с несчастным, что?! Мы ведь к нему так за эти годы привыкли, даже, говорил уже, туристический маршрут под него заделали... - Жалко всхлипнув, гном утер слезы. - Да еще и сомбреро Хадраш потерял, а как бедняжка будет дальше жить без своего сомбреро, как?!
  Я точно впал в ступор. Потом впал в еще один, ибо резко вспомнил о собственных "последних новостях".
  Видимо, Ганс тоже опомнился наконец, что я только вернулся с экскурсии.
  - Ну а вы-то, поди, повеселились? - участливо, хотя всё еще грустно-грустно спросил он.
  Но лучше б не спрашивал. Я откровенно враждебно оскалился в его страшненькое доброе личико и безо всякого стеснения, почти как Человек-Невидимка практически не сдерживаясь в выражениях, высказал этому Гансу то, что не успел несколько минут назад.
  Похоже, для далеко не худшего гнома "Черноќлесья" это явилось новым ударом.
  - ...что вы говорите... что вы говорите!.. - словно попугай затравленно повторял Ганс. - Но я-то, я-то ничего не знал! Мне приказывают - шлите клиентов, ну и шлю! Ах-ах, какое прохиндейское жульничество! Какое несмываемо-неизгладимое пятно ляжет на репутацию заведения, если слухи об этом кошмаре просочатся в Большой Мир!..
  Я же безжалостно добавил к изначальной информации еще пару ярких эпизодов Бананового праздника, и, ей-богу, бедный экскурсовод был раздавлен окончательно.
  - Творец-Демиург!.. Так вот в чем коварнейший подложный подвох!.. - сокрушенно мотал он своей соломенной шляпкой с розовой ленточкой. - Так вот в чем...
  Эх-ма... Горько вспомнив, как еще совсем недавно этот же самый гном горячо клеймил всякие разные пороки общества, я только потерянно махнул на него рукой и поплелся в мусейонную келью.
  Плелся и злобно думал, что, в отличие от наивноватого Ганса-экскурсовода, вот те два самых главных подлеца санатория - проклятущие ипостаськи со звездочками и бубенчиками на головных уборах, - уверен: знали, прекрасно обо всём знали!
  
  (Бедный, бедный Человек-Невидимка!..)
  Глаголь тридцать вторая
  А в Мусейоне... А в Мусейоне, дорогие друзья, в своей пинакотечной Кунсткамере, своей трижды опостылевшей тихой норке, я плюнул наконец на все и вся правила с нормами приличия и человеческого общежития. Да слушайте, какие человеческие нормы стоило блюсти теперь в этом лицемернейшем заповеднике нелюдей?!
  Громогласно кликнул Рудольфа, который мгновенно явился, будто только и ждавший такого клича листик перед травой. Довольно лыбясь, Рудольф по-военному четко доложил, что стол в Камине уже накрыт и они с Гансом Смелым ждут не дождутся.
  Но я зычно проорал, что аллес капут, никаких каминов! Никаких каминов и никакой отныне, к чёртовой матери (Руди, прости!), конспирации. Тащите всё сюда: жрать, пить и петь будем прямо тут; пускай только какая-нибудь санаторная гадина попробует суќнуться, ну и прочее в еще более грозном ключе и духе.
  И - верите, после этого моего ключа и духа Рудольф воистину просветлел и расцвел всем своим таким свинячьим, но таким близким и родным рылом! Видать, и ему надоело пресмыкаться перед прохиндеями.
  - Га-а-анс! - отчаянно заверещал чертёнок. - Га-а-анс! Гуляем на воле!.. - И вот уже тоже просветленный и расцветший милый вонючка Ганс Смелый тащит из Камина на свет божий мирскую плотскую снедь и специальный магический скарб для самых задушевных вокализных ритуалов.
  И мы - засели! Засели, впервые никого не боясь и ни от кого не прячась. Да что там не прячась - в тот вечер я совершенно осмысленно, нагло и храбро умышленно вызывал на себя какой-нибудь критичеќский блэквудско-административный огонь. Но подивитесь - тщетно: уж мы и, нарочито чавкая, громко ели, еще громче и нарочитее булькая, пили, а пели в три глотки так, что залетевший было на огонек Мартин выдержал лишь минут пять и, презрительно махнув на наш хоровой кагал синим крылом, свалил из Кунсткамеры.
  И с каждым часом градус этого пира во время смены санаторного руководства всё нарастал. Главный педагог по сольфеджио Ганс Смелый едва успевал прочищать горлышко, а Рудольф - бегать в картинную галерею за добавкой. Я же в особо душещипательный момент кульминации глубоко минорной канцоны "Тебя мне больше не обресть, сколь ни кручинься" вдруг всплакнул, вспомнив об утраченной большой, но чистой любви к Эсмеральде, и, очевидно, по некоей половой аналогии, предложил десантироваться на какое-нибудь тематически соответствующее полотно, извиняюсь, к девочкам. И мы наверняка десантировались бы, однако неожиданно оказавшийся наиболее благоразумным из лихой троицы протестантов Рудольф отговорил: во-первых, памятуя о Стране лентяев и визитах в некоторые другие шедевры, по окончании марш-броска сто пудов возникли бы проблемы с эвакуацией и возвращением на базу; во-вторых же, имелся реальный риск базара с тамошними поселянами - а ну как наваляют "десантникам" за приставание к ихним поселянкам. И мы с сантехником с этими резонами, в принципе, согласились.
  ...Ха! Согласились, но, естественно, не угомонились. Запал поднесен, а значит, метафорическая бомба, подвешенная к метафорической же декорации этого идиотского псевдотеатрального действа, должна рвануть!
  Она и рванула. В смысле - Рудольф рванул на поиски местных дам в ближний зал скульптуры, с нанотуалетом и Андромедой, той самой, которую... ну, ежели помните, я недальновидно накрыл от холода в ночь, предшествовавшую первому, неудачному, побегу из Мусейона, и из-за которой, уже после фиаско второго, но весь возвышенный и просветленный, лишился, увы, своего чудесного золотистого нимба.
  Андромеда же - умница, надежный, проверенный товарищ, не подкачала и на сей раз! Сама радостно прибежала, да еще и подружек привела: смешливую, озороватую блондиночку Калипсо и рыжую, сразу видно, ту еще оторву Каллисто.
  - Штрафной удар! Штрафной удар! - завопил при их появлении Ганс Смелый, и церемонились в этом плане девушки недолго.
  Да они и во всех других планах не долго церемонились. После пяти или шести "штрафных ударов" Калипсо схватила в охапку Рудольфа, смачно чмокнула в мокрый пятак, швырнула к себе на коленки - и вот уже они так давай исполнять на два голоса веселую, звонкую баллата про Вечную любовь, что главный певец Ганс Смелый ревниво сам бросился на коленки к рыжеволосой Каллисто, сам смачно чмокнул ее в курносенький пятачок, и они тотчас загорланили совсем другую ариозу, бравурную, монументальную, как военный марш, однако тоже про любовь. Я же, признаюсь, далеко не сильнейший вокалист нашего трио, друзья, покамест помалкивал, с некоторой опаской косясь на раскрасневшуюся от "штрафных ударов" Андромеду. Гм, похоже, гостьи-то уже догнались, еще чуть-чуть - и самих хозяев перегонят.
  И действительно, едва закончив последний куплет, заводная бестия Каллисто вскочила вместе с сантехником и, томно рыча:
  - В Пытошную... в Пытошную... - потащила перепуганного Ганса Смелого к двери.
  Хвала Абсолюту, путь ей со словами:
  - Не уединяться! Ребята, не уединяться! - мужественно преградил Рудольф, и таким образом хотя бы на время гном в бандане был спасен.
  Но я вовсе не собираюсь расписывать то застолье в мельчайших и не всегда пристойных его деталях. Сдержанно сообщу лишь, что на определенной стадии празднества нас потянуло на подвиги: мы всей оравой и, как сказал аэд древности, веселою гурьбой ломанулись из Кунсткамеры в другие помещения Пиќнакотеки.
  Нет, в картины, видимо, руководствуясь еще чудом сохранившимися остатками здравого смысла, не полезли, зато изрядно пропылили по хранилищам мелкой и крупной пластики, где я даже от обоих Гераклов с Аресом борзо требовал ответа, сколь сильно они меня уважают. И что удивительно: никто из этих силачей не только не набил нам морду, а и просто не вышвырнул, как поганых щенков. Тихо, спокойно убеждали пойти проспаться, заверяли, что уважают очень даже сильно, и т.д. и т.п. Похоже, нам здорово повезло, и тогда просто была не их ночь.
  Немало разочарованный некоммуникабельностью статуй, я поскакал в зал к великим воителям и деятелям культуры, остальные собутыльники - за мной, и вот уж там-то ваш рассказчик оттянулся на славу. Не буду, повторюсь, размениваться на детальки, но вообразите: в угаре, не обращая ни малейшего внимания на робкие увещевания какого-то Титмара Мерзебургќского, я даже спихнул с седла самого Александра Македонского, влез на чучело Буцефала, и тут...
  И тут весь этот скотский угар последних жарких часов, как пелена, точно свалился с глаз - я вспомнил, опять до мельчайших подробностей вспомнил участие в насквозь лживом Празднике Первого Банана и... И, размазывая по роже горестные слезы и грозно потрясая отнятым у кого-то из витязей арбалетом, долго вопил:
  - Сволочи! Сволочи! Сволочи!..
  И тогда...
  И вот тогда, други, случилась о н а, пожалуй, главная кульминация не только той безумной ночи, а и всего пребывания покорнейшего вашего слуги в образцово-показательном двенадцатизвездочном санатории-профилактории "Блэквуд".
  Внезапно точно разверзлися хляби небесные, за окнами сверкнуло гигантское зарево, гулко ударил гром - и вся наша разудалая бригада в мгновение ока оказалась на улице, точнее - на площади пред Мусейоном, рядом с Орфеем и Эвридикой. Но...
  Но Господь-Абсолют, что это сейчас была за площадь и что это сейчас был за "Блэквуд"! Как из ведра хлестал сплошной стеной по брусчатке, а теперь и по нам ливень, в небе извивались ослепительные змеюки молний, и с небольшим запаздыванием вослед молниям грохотали раскаты грома. Ураганный ветер почти валил с ног, а фонари на столбах, дребезжа плафонами, раскачивались, словно колокола. Надсадно верещали, хаотично кружась в насквозь пропитанном водой чёрном воздухе обезумевшие от страха и жуткого дождя нетопыри.
  Маленькие и легонькие, как куклята, Рудольф с Гансом Смелым трусливо распластались на камнях, чтоб их не сдуло; тяжелые девушки-статуи держали за руки меня, а то точно бы унесло. И вдруг...
  И вдруг Ганс-сантехник исчез, просто растворился в ледяных, бьющих по голове и лицу, как трассирующие пули, дождевых струях, а на его месте корчился сейчас в конвульсиях...
  Творец-Демиург, совсем другой, не виданный сроќду мною ранее Ганс. Растрепанный, мокрый и грязный, новый Ганс исступленно катался по залитой водой брусчатке, истошно вопя:
  - ...почему-у-у?.. Ну почему-у-у?.. За что-о-о?.. Отку-у-да?! Ведь ничто, ничто - ни термометры, ни барометры, ни проклятые розы ветров не предвещали такого ужасного горя, такой катастрофы!..
  И чем громче стенал, насколько я понял, тот самый хваленый и усердный Ганс-метеоролог, о котором рассказывал экскурсовод, тем гулче били в свои небесные колотушки громы, злее хлестали площадь с бедными Орфеем и Эвридикою огненные плети молний и яростнее гнул деревья "Блэквуда" не ветер уже - ураган.
  А метеоролог не унимался. И это была теперь не просто истерика, а настоящий припадок. В уголках старушечьи сморщенного рта выступили клочья розовой пены; с, казалось, утроенной силой он принялся так молотить дряблыми кулачками по брусчатке, что от нее в какой-то момент полетели искры.
  - Прогноз!.. - по-волчьи взвывал странный гном. - М о й п р о г н о з!.. - И вдруг диким, совершенно безумным взглядом уставился на меня: - Ты!.. Это ты!.. Да-да, ты сломал мой прекрасный прогноз!.. - И с еще более сумасшедшим воплем стал выламывать каменный квадрат мокрой брусчатки... ну, полагаю, ясно, с какой целью.
  Я же, друзья, просто оцепенел. И не только от холода, а в первую очередь от диких конвульсий этой жуткой ипостаськи. Слава богу, первой опомнилась Андромеда: железной хваткой сгребла ворот парадной курточки чертёнка, а следом Калипсо с Каллисто больно вцепились в меня, и наша поредевшая гоп-компания, едва не высадив двери, вломилась обратно в Мусейон. Девушки донесли нас до Кунсткамеры, а там... А там уже грелся у Камина утраченный было сантехник.
  Мы с Рудольфом тоже стали греться, боевых же подружек со скромной благодарностью насухо вытерли от воды бархатными занавесками. Признаться, пировать дальше никто особого желания не изъявил, а уж я-то тем паче: безумный метеоролог стоял... Да нет, не стоял, а будто всё еще валялся в луже и надсадно голосил пред моим мысленным взором в мои мысленные уши. Поэтому мы - так, посидели немного, скупо обсудили произошедшее, не придя ни к каким вразумительным выводам. Напоследок исполнили грустновато, исключительно для сугреву, пару соответствующих характеру ситуации эсхатологичеќских кантилен и легли почивать.
  
  А вот кто, где и с кем - о том Ея Величество История в моем лице деликатно умолчит, ладно?
  Глаголь тридцать третья
  Ну а утром...
  Ну а утром в Кунсткамере вместо, разумеется, тотчас испарившегося Ганса Смелого нарисовался пинаќкотекарь. Нарисовался и презрительно кривясь, обозрел царящий всюду послепраздничный разгром, копытца Рудольфа, торчащие из-под столика в стиле рококо, и не слишком музыкально храпящих в разных углах покоев Калипсо с Каллисто. Андромеда, уж простите старика за столь интимную подробность, еще немузыкальнее храпела под моим пуховым одеялом.
  - Пардон-с! - выкарабкался из-под одеяла я, а Ганс, сузив свои противные глазки, пронзительно взвизгнул:
  - Подъём! Почему инвентарные номера не на местах?! - И - еще пронзительнее: - А ну подъём, шлюќхи!..
  Каллисто и Калипсо с трудом приоткрыли набрякшие, слипшиеся глаза, а Андромеда высунула из-под одеяла нос и дерзко уставилась на архивариуса:
  - Те чё, чучело? Хлебушка?
  Ей-ей, я подумал, что пинакотечная ипостаська задохнется от злости и возмущения.
  Но она не задохнулась. Напротив, опомнившись, Ганс так отчехвостил бедных девушек, что те, опухшие и расхристанные, мгновенно вскочили и, покачиваясь на нетвердых ногах, испуганно вылупились на разгневанного карапуза. Несчастного же Рудольфа гном собственноручно вытащил из-под столика и дал здоровенного (по собственным же масштабам) пинка.
  А после пинка обернулся ко мне. Обернулся, натянул, хоть и не без усилий, свою обыденную, типа приличную, физиономию и почти ровным, без только что бушевавших эмоций тоном процедил:
  - С вами разговор будет особый... - Малость подождал. Наверное, того, что я заволнуюсь или даже тоже испугаюсь, как чертёнок и девочки.
  Не дождался.
  И, не дождавшись, с уже просто ехиднейшей рожей квакнул:
  - Ну что? Доигрался, голубчик? - И совсем уж точно какой-нибудь театральный злодей просипел: - Господин новый главный врач выгоняет тебя, бродяга, из санатория!
  (Слушайте, да как же, оказывается, легко спадает с некоторых существ интеллигентская шкура, отскакивает псевдокультурная шелуха и обнароживается их настоящая, а не фальшивая личина!)
  Однако же леший с этими существами, их шкурами, шелухой и личинами! Что этот недомерок сказал? Выгоняют из санатория?!
  От неописуемого восторга я взревел:
  - Ура-а-а! - и принялся как угорелый радостно носиться по Кунсткамере.
  Я носился, плясал, скакал, орал, обнимал всех кого ни попадя на своем радостном пути. В дверь растерянно заглянул Симон де Монфор-младший, так я и его хлестко облобызал. Брезгливо вырвавшись, Симон моментально ретировался, а я уже от переизбытка чувств хлопал с воинственным кличем по мраморному заду старушку Андромеду. Однако...
  Однако в самый пик моего торжества библиотекарь опять завопил, словно ненормальный:
  - Молчать! Стоять! Прекратить безобразие!
  И я с некоторым удивлением замолчал, остановился и прекратил.
  ...Гм, слушайте, может, чего-то недопонимал, но к чему, скажите на милость, столь пафосный балаган? Я просил Гансов выгнать меня? Просил. Меня выгоняют? Выгоняют. Ну и?
  Совершенно искренне пожал плечами:
  - Прекрасно, что наши с господином новым главным врачом желания совпадают. Так чё разоряться-то?
  Но философ ощерился:
  - Да нет, смутьян, нет, ты и впрямь не понял! Ознакомившись с твоим персональным делом и послужным, уже в "Блэквуде", формуляром, господин главный врач пришел к выводу, что тебя, разбойник, необходимо вернуть на долечивание в психиатричеќский комбинат. Рано эти дилетантские профаны выписали тебя, соколик, рано!
  И не успел я опомниться от новости, махом ставящей жирный крест на сладких мечтах возвратиться наконец в Большой Мир, за обрыдлевшую Стену - возвратиться домой, к родителям, как, злорадно погрозив на прощанье крошечным кулачком, главный мыслитель "Чернолесья" с коронным притопом растаял в воздухе, а вместо него...
  Слушайте, вот чего-чего, но предвидеть такой кунштюк было невозможно ни за что на свете! На паркетине, где только секунду назад хорохорился и брызгал слюной библиотекарь-архивариус-пинакотекарь, теперь импозантным кукишем торчал... еще один Ганс...
  Да Творец же, родимые, Демиург! Еще одна, не знакомая мне ипостаська: в красном халатике, такой же шапочке с кокардой в форме креста и петлей стетоскопа на тощей шее. Парсуна самого нового Ганса была страшно похожа на физиономии всех остальных блэквудских гномов, однако же повторюсь: совершенно мне не знакома.
  И:
  - Ну, здравствуйте-здравствуйте, о дерзновенный возмутитель спокойствия и нарушитель общественного правопорядка, - высокомерно-презрительно поморщилась эта парсуна и, едва переплюнув через сухую, словно прошлогодняя травинка, губу, важно-преважно изрекла: - Итак, пункт первый: сугубо для информации. Как уже, надеюсь, смекнули, пред вами самый новейший главный врач санатория-профилактория "Блэкќќвуд". Особо подчеркну: первый за всю историю главный врач из местных. Наконец-то кое до кого дошло, что на ключевые посты надо назначать автоќхтонов. И разумнее, и дешевле.
  Второе. Категорически не собираюсь ни вступать в бесполезную дискуссию по поводу вашего состояния и поведения, ни долго разговаривать тем паче. Мой подчиненный уже сообщил финальный вердикт: назад в психбольницу. Думаете, я не посмотрел материалы? Посмотрел. У вас был реальный шанс окончательно поразить недуг, но увы, вы безалаберно им не воспользовались. Напротив, боюсь, даже усугубили и течение, и лечение своего... м-м-м... синдрома.
  Сверхмногозначительнейшая пауза - затем продолжение:
  - Мало того, возмутительно асоциальным поведением вы внесли нешуточный деструктивный разлад в работу отточенного веками, действовавшего дотоле как часы санаторного механизма, смущая и, не побоюсь столь страшного слова, - развращая собственным дурным человеческим примером иных морально и физически нестойких членов коллектива трижды орденоносного "Блэквуда", а также вольных и невольных насельников Мусейона, Лимеса и Ойкумены. Однако же самое ужасное... - недобро сощурил новый главврач-гном глаза. - Самое ужасное - в ы и с п о р т и л и п о г о д у в п р о ф и л а к т о р и и! И уж чего-чего, но испорченной погоды мы вам не простим! А посему...
  И не успел я открыть рта, дабы хоть что-нибудь вякнуть - да даже не в оправдание, просто - в ответ...
  Главный гном звонко щелканул пальцами, и за его спиной в мгновение ока, точно столетние баобабы, как из-под земли выросли две исполинские фигуры. Одна о четырех руках, другая - с крыльями.
  - Ябир и Хадраш... - стиснул кулаки я.
  - Ябир и Хадраш! - зияя гнусной ухмылкой, торжественно подтвердила зловещая ипостаська. - Или Хадраш и Ябир, если будет угодно. Наши традиционно опытные понятые.
  - Слушайте, товарищи подонки, - дерзко пожал я плечами. - А не пошли бы вы все!..
  И без того не больно симметричная физиономия главного врача Ганса перекосилась вообще до безобразия. Но тут...
  Но тут, откуда ни возьмись, с зычным кличем:
  - Полундра! Наших бьют!.. - на красную шапочку гнома свалился...
  Господь-Абсолют! Да он же, он, верный дружище Мартин! Главврач заполошно заверещал, пытаясь прикрыть головку руками, однако Мартин успел нанести несколько увесистых ударов своим немаленьким клювом по вражьей макушке.
  Увы - в следующий миг держиморда Хадраш безжалостно метко харкнул огнем, и бедный Мартин, трепеща опаленными крыльями, ретировался к форточке. Еще миг - и моя синяя птица улетела. Я снова остался один.
  А изрядно помятый воздушной атакой урод, срываясь на дребезжащий фальцет, с ненавистью кукарекнул:
  - Фасс!.. Взять!..
  Набросившись, как охотничьи псы, два джинна стремительно выкрутили мне руки, заставив опуститься на колени, а треклятый Ганс, вырвав из кармана шприц, тоже рухнул на четвереньки, быстро подполз и точным ударом безо всякой дезинфекции вонзил иглу в несчастное мое плечо.
  И - зрение сразу затуманилось, мозги поплыли, а с ними и смутные, зыбкие видения: Эсмеральда... русалки... Пентесилея... гномы... ланисты... драконы... педоциклистка-не келпи... Ахилл...
  Прощайте, прощайте все: люди, нелюди, лошади, мостик над тихим Коцитом, Пейзанская башня, Злые щели, Пегасьи катухи, и прощай, Жёлтая Кирпичная дорога...
  А следом за мозгами поплыло всё остальное. Распластавшись на полу, словно препарированная лягушка, я не мог уже пошевелить даже пальцем. Лежал, как бревно, и только слышал далекий-далекий тоненький голосок из тьмы. Чей? Да небось гадкого карлика-главврача, чей еще?
  - ...Не спать!.. Не спать!.. Очнитесь!.. Откройте глаза!..
  
  А в придачу точно звонкие, хлесткие пощечины.
  
  ТАБУЛА III
  Глаголь первая
  ...В придачу - точно: звонкие, хлесткие пощечины.
  - ...Не спать!.. Не спать!.. Очнитесь!.. Откройте глаза!..
  (А зачем? И получится ли?)
  - Откройте!..
  (Ладно-ладно, мрази, чё орать-то... Щас... Пробую... Вот... Получилось?!)
  - Ой, хвала Абсолюту, очнулся! - И это уже совсем не далекий-далекий, а близкий-близкий, страшно знакомый голосок...
  
  - Хвала Абсолюту!.. - Марионелла (ура! Марионелла! Марионелла!) отбросила назад выбившуюся из-под шапочки прядь светлых волос и выпрямилась. На бледненьком лбу блестели капельки пота. Она ласково улыбнулась: - Очухались? Ну наконец-то!
  Я хотел что-то пробормотать, но могучая длань, как пушинку, отодвинула Марионеллу на задний план палаты, и над кроватью склонилось озабоченное бородатое лицо седовласого гиганта:
  - Очухался-то, милочка, он очухался, однако... - Лицо покачало головой: - По-видимому, реакция на вчерашний финальный укол оказалась непредсказуемой. - Главврач больницы (я вспомнил и его, вспомнил!) тоже выпрямился: - Ну и какой бедняге теперь, прости господи, санаторий, он там не выживет. Долечивать паренька надо. - Дружески потряс мое плечо: - Слышите, голубчик: в санаторий вам, оказывается, еще рано, не дозрели. Сейчас же аннулирую заявку, и, засучив, так сказать, все возможные рукава, продолжим процедуры. Медиас ин рес - прямо к делу, как я это иногда называю, ну и, естественно, пульхра эст, ежели помните, тоже!
  - Да погодите, погодите, доктор! - ошарашенно воскликнул я. - Но ведь я уже был там!
  Густые седые брови здоровяка приподнялись:
  - Не понял! Где? Где это вы, мой минхерц, уже были?
  - Н-ну-у-у, там... - протянул я. - В этом вашем знаменитом образцово-показательном двенадцатизвездочном санатории-профилактории "Блэквуд"...
  - Ничего себе... Правда?! - Теперь приподнялась торчком и главврачовая борода, а глаза округлились. Он резко обернулся к Марионелле и кому-то еще: - Прошу всех очистить палату.
  - Шестьдесят шестая палата очищена! - зычно доложила через несколько секунд, видимо, самая старшая медицинская сестра и захлопнула за собой дверь. Я же...
  Я же лежал в полной прострации и не понимал вообще ничего. Ладно, могу еще допустить, что этот рахитина Ганс всадил мне свой гадкий укол и пребывающего в отключке переправил обратно в больницу. Звучит, конечно, фантастично - чтоб с офицером да космонавтом обошлись, как с собакой, но... Но допустим, обошлись.
  Однако же то, что я в этом самом "Блэквуде" вообще еще не был...
  Погодите... Погодите-погодите! Так, выходило, вся та чушь, которую я столько времени нес вам, друзья, она лишь сон, вообще не вообразимый в нормальном состоянии изумительно остросюжетный бред?! А мне и впрямь сделали тогда какой-то неудачный укол и наутро с трудом разбудили?.. Но я же... Но я же, чёрт побери, проторчал в этом "Блэквуде" почти месяц и прекрасно помнил события каждого дня! Или... Или всё-таки не проторчал?.. Но тогда что? Что произошло? Мистификация? Чудовищный, жестокий обман? А к чему он? К чему?! Или... Или правда спал? Каким-нибудь особенным, эксклюзивным медицинским сном?..
  Меж тем главный врач (кажется, языковед) придвинул к кровати табурет и со скрипом приземлился у моего изголовья. Приземлился, тяжело вздохнул:
  - М-да-а, драгоценный вы наш... А дельце-то, кажется, хужее, чем полагал. Космоголизм ладно, космоголизм - полбеды, мало ли сквозь наши заботливые руки прошло космоголиков. Тут вылупливается проблемка посерьезнее. Два часа не могли вас в чувства привести, аж аппарат искусственной вентиляции мозгов подключали. Думали, каталепсия гипоталамуса, но хвала Демиургу, пронесло... Так говорите, были уже в санатории?
  - Да вроде был... - растерянно пожал я плечами.
  - Оч-ч-чень, оч-ч-чень занятно! Ну, расскажите, пожалуйста, дорогуша, поведайте уж, что там нынче творится.
  И я рассказал, поведал. Вкратце, конечно, не столь подробно, как вам. Кстати, один раз спросил:
  - Доктор, а что такое "пся крев"?
  Он страшно удивился:
  - Вообще-то, древнее-предревнее художественное оскорблятельство...
  - И что оно означает?
  Доктор смутился:
  - Вам лучше не знать... Но откуда, откуда?..
  - А оно кентум или сатем, доктор? - сам не понял, с какого перепугу брякнул я.
  - С...с...сатем... - совсем обалдел главврач и потрясенно прошептал: - Господь-Абсолют, не то мы его теряем?..
  Я же продолжил повествование. Естественно, даќлеко не все чересчур уж глубоко личные либо глубоко уж чересчур скользкие моменты пребывания, повторюсь, осветил и управился в целом минут за двадцать. Управился, тоже тяжело вздохнул:
  - Вот и весь сказ... Ах да! Со мной там была еще верная говорящая птица Мартин. А больше, уважаемый, я вам ничего не сообщу, больше сообщать нечего.
  Он ласково улыбнулся:
  - А больше и не надо, и без того всё ясно. Как же главному положительному герою без верного друга. Да вы, мой милый, истинный мэтр де плезир... Виноват! Забавник. И затейник. Просто самый настоящий забавный забавник и затейный затейник!.. Гм, так говорите, в "Блэквуде" работают сейчас преимущественно гномы?
  - Преимущественно, - подтвердил я, - хотя и не только. Еще драконы и джинны. - А люди в отпусках из-за дезинфекции. Людей я там практически не видел.
  - И руководит профилакторием теперь тоже гном?
  - Тоже гном и тоже Ганс, - кивнул я.
  - А где же тогда мой приятель? - удивился он.
  - Не знаю, наверное, вытурили, у них это заќпросто.
  - Ну, хорошо. - Главврач встал, снова ободряюще пожал мое плечо и вышел из палаты.
  Вышел, и из коридора донеслось басовито-задумчивое:
  - Странно, вроде никаких серьезных функциональных нарушений работы мозга не наличествует... - Пауза. - Неужто... Неужто просто дурак?.. - И - кому-то уже энергичнее: - Ладушки, покамест только кандалы номер пять и по полведра лимонной, смородиновой и вишневой каждые два часа. А там... А там поглядим...
  
  И, похоже, друзья, "поглядели"! Творец-Демиург, да может, лучше б не выделывался и подольше оставался в "Блэквуде", с друзьями, с надеждой на Эсмеральду или хотя бы Пентесилею, потому что тут...
  (Хотя что я мелю?!)
  А-а-а, в общем, всё понеслось по-новой: одиночная палата, уколы, питательные клизмы, кандалы, по праздникам и выходным палочка-выручалочка; короткий тайм-аут на анализы - и опять кандалы с палочкой либо без, и снова клизмы, а иногда, видать, для психологической разгрузки, интеллектуально-душеќспасительные беседы с главврачом после особенно одиозных процедур.
  Кстати, Гертруду у меня забрали - отправили к новенькому бедолажке-космоголику в сверхактивной фазе, по сравнению с которым, как сказала Марионелла, мой случай - цветочки. Ну и ладно, мне и одной Марионеллы за глаза хватало, а Гертруду, невзирая на ее несомненный профессионализм, я всегда почему-то немножко побаивался.
  Поначалу настойчиво пытал няньку: да неужели правда меня не отправляли еще ни в какой санаторий?
  Клялась-божилась, что нет. И в то же время с неподдельным интересом внимала моим блэквудским рассказам: весело смеялась байкам про Гансов, леших, сатиров, драконов, но ревниво хмурилась, едва только речь заходила о Карменсите-Светозаре-Эсмеральде-Ифигении, Агафье-Пентесилее и даже аквариумных русалках и Кандиде, порой эмоционально, а иной раз так просто негодующе всплескивая руками и подскакивая: "Ишь ты! Ух ты! От же фря!" Похоже, Марионелла и впрямь по-своему, по-меднянькински любила меня.
  Однако же повторюсь: лишь начинал допытываться - "отправляли или не отправляли?", ее реакция - слушайте, то ли замечательная актриса, то ли действительно не отправляли. Но тогда что? Что это было? Я, поди, с месяц прокружился в этом удивительном "Блэквуде", а все бубнят, что просто чересчур крепко уснул накануне. Загадка! Фантасмагория! Якобы наивно попросил календарь - не дали: мол, таким больным, как я, не положено. Да каким таким-то?!
  И еще. В первый же день после... Чего? Пробуждения? Возвращения? В общем, увидел на дереве у окна Мартина. Страшно обрадовался, попытался с ним побеседовать - увы, друг мой молчал, как пробка, зато бдительная перестраховщица Марионелла махом доложила по инстанции, что я разговариваю с птицами, и в палату тотчас прислали лаборанта со сверхплановым крыжовничным клистиром. Господь-Абсолют, а что бы, интересно, поставили вашему бедному рассказчику эти добрые люди, кабы признался, что в санатории беседовал с лошадьми!
  И - вполне объяснимо: медленно, но неумолимо опять начала подкрадываться депрессия. Сперва я отказался ходить в тренажерный зал и библиотеку, а соответственно, следить за своей физической формой и читать книжки. Главврач незамедлительно сурово отпопенял меня за это, на что я учтиво предложил ему самому после пары ведер крыжовничного поболтаться на турнике, повозиться со стокилограммовой штангой, а на десерт погрузиться в волшебный мир современной или не очень словесности.
  И вроде такой слабо замаскированный упрек подействовал: клизмы отменили, хотя ненадолго. Похоже, в этой больнице их свято считали чудодейственнейшей панацеей от любых хворей. А вот от чтения меня просто тошнило: видимо, в (реальном ли, мнимом) "Блэквуде" литературственной тематики я, извините, обожрался по самую ватерлинию.
  В русле общей порчи характера и к верной Мариоќнелле стал относиться хуже. Всё сравнивал и сравнивал няньку не только со Светозарой-Эсмеральдой, а и Агафьей-Пентесилеей, и сравнения эти часто были, увы, не в пользу бедняжки, хотя всяческими услугами ее, нося статус эксклюзивного пациента, естественно, продолжал пользоваться на полную катушку. Но...
  Но по всем законам логики развития любого явления, накатила, друзья, в один отнюдь не прекрасный день вослед депрессии полнейшая, глухая прострация. И тогда я забил на всё. Не пожелал гулять в парке, даже без кандалов просто выползать на скамейку погреться на солнышке. Капризно велел убрать с глаз долой палочку-выручалочку и с утра до вечера слезно просился к Маме.
  Естественно, не допросился, только уколов стало еще больше. И постепенно я вообще впал куда-то в самую-самую глубь себя. Перестал видеть не то что космические - земные сны, не спал, а точно валялся ослепленный и оглушенный в какой-то чёрной-пречёрной, вязкой-превязкой удушливой яме. (Кстати, однажды, валяясь в той яме, услыхал далекий-далекий сочувственно-ехидноватый голос: "Ну что, сынку?.. Помогли тебе твои клизмы?..")
  А потом...
  А потом я напрочь отказался вставать с постели, умываться и чистить зубы. Отправлял ну только уж самые-пресамые естественные надобности, не размениваясь на мелочи и вяло протестуя таким образом против тягот больничного режима.
  Добрый же главврач, глядя на мои страдальчеќские реинкарнации, лишь задумчиво хмурил кустистые седые брови, и однажды я случайно услышал неосторожно брошенную им в кого-то из подчиненных тяжеленную, как гиря, фразу: "Перевесть его, што ль, в шестьсот шестьдесят шестую?.. - Пауза, гулкий вздох: - А-а-а, ладно, не стоит, кажись, всё равно не жилец, обобьётся..."
  Но представляете, эта тяжеленная фраза, сколь ни удивительно, внезапно принесла облегчение, как-то по-хорошему меня взъерошила и вспетушила. (Не зря, ох, не зря говорят, что лишь в ту минуту, когда человек падает, во весь рост выпрямляется, наконец, его подлинное "я"!) Эй, вы там, наверху! Кто это у вас не жилец и обобьюсь? Кто обобьётся? Я, что ли, у вас не жилец? Ну, нет, это мы, господа хорошие, еще поглядим!..
  Скрупулезно перетряхнув все мозги и чувства, я замыслил коварнейший план. Чисто внешне продолжил интенсивно деградировать: днями, будучи под надзором, начал регулярно плевать в люстру и потолок, демонстративно пускать пузыри, часами ковыряться в носу и порой делать совсем уж всё под самого себя - для отвода бдительных глаз обслуживающего персонала.
  Зато чисто внутренне я весь собрался в крепкий кулак, стал как натянутая пружина, ночами, невзирая на путы и кандалы, занимался с подручными средствами атлетической гимнастикой - благо, Марионелла от меня в определенном смысле ушла; разумеется, обрыдавшись, однако же заявив, что не в силах соседствовать дольше по ночам со столь катастрофическими симптомами и проявлениями моего морального и физического краха.
  Глупышка! Ох, глупышка! И чему только таких симпатичных тупиц в институтах, академиях и "чушках" учат! Эта милая, но, к счастью для меня, совершенно недалекая девушка не сумела распознать под коростой загаженной оболочки незаурядную личность, свободолюбивую натуру и стальную волю не сломленного невзгодами, болезнью и клистирами ЧЕЛОВЕКА!
  ...Ч е л о в е к а, р е ш и в ш е г о с я б е ж а т ь...
  
  (А вот Гертруда, уверен, меня раскусила бы. Та еще язва!)
  Глаголь вторая
  Вспомнив попытку побега из "Блэквуда", я не стал запасаться сухарями - слишком долго, опасно, да и вообще, ни к чему. Человек может прожить без цивилизованной пищи минимум неделю, а уж какая-нибудь нецивилизованная дрянь завсегда отыщется по дороге. Но определенные и, пожалуй, самые важные подготовительные операции и действия я, разумеется, произвел. Какие? Заинтриговал? А скоро узнаете.
  И вот...
  И вот страшно заветный и страстно желанный час настал.
  Глубочайше безлунной ночью, когда вся лечебница, включая и немого отныне Мартина на дереве за окном, спала мертвым сном, я поднатужился, поднаќпружился, выплюнул кляп, перегрыз ручные веревки и достал из-под несвежего уже матраца автогенные пассатижи, которые еще до депрессии спёр зачем-то на всякий случай у доброго дедушки-садовника. Затем в мгновение ока перекусил кандалы и провода сигнализации, шедшие от ночного горшка к всеглобально больничному узлу связи. Внимательно прислушался. Тишина. Дрыхнет ненавистный курятник...
  Следом чудо-пассатижами беззвучно выгрыз решетку на окне, даже не разбудив Мартина, и вытащил спрятанную за демонстрационным скелетом в шкафу главное свое сокровище и надежду - палочку-выручалочку. Она, еще до прострации, была откопана на помойке - списанная по акту, устаревшей конструкции, с осевшими батареями и разбитым фоќќќнаќриком. Однако же за поллитровку машинного масла, которую до деградации дальновидно увел из гаража, роботы-операторы котельной зарядили батареи, и теперь палочка летала как новая. А фонарик для реализации моего дерзновенного плана и сто лет не был нужен.
  Ну, генеральная идея замысла, полагаю, понятна: полет, так сказать, на рывок. Ключевая же проблема тут, если помните, заключалась в том, что выручалочки не способны преодолевать больничный забор.
  Почему? Почему не способны? Долгими бессонными ночами под совокупной маской депрессии, прострации и деградации я размышлял об этом. И будучи, как вам известно, пациентом без какого-либо базового образования, по сути, жалким дилетантишкой, проблему, тем не менее, теоретически, кажется, гениально решил. Теперь же лишь оставалось опытно-экспериментальным путем блестяще подтвердить предварительные гениальные умозаключения.
  Но, ясное дело, никакие великие открытия не делаются на пустом и ровном месте. Крылатая фраза: "Я увидел дальше других, потому что стоял на плечах гигантов" - отнюдь не пустое сотрясание воздуха. В конкретно моем случае такими гигантами стали славные ветераны из соседнего корпуса особого психического назначения - старая гвардия! - которых даже на прогулку выносили в клетках и намордниках, а на лацканах полосатых больничных пижам которых имелось по пять-шесть звездочек - нашивок за каждый неудачный побег. Но, несмотря на обилие звездочек, опыт борьбы за свободу у этих ветеранов был колоссальный, и кое-какими оригинальными идеями, мыслишками, практическими наблюдениями и ценными советами старички со мной поделились.
  Не хотелось бы сильно утомлять ваши читательские мозги сложными физико-математическими формулами и выкладками. Вкратце же дело обстояло следующим образом.
  Больничная стена, не имея явных признаков наличия противовоздушной обороны, представляет собой, однако, положительно заряженный полюс мощного магнита. Палочка-выручалочка, оказывается, тоже изначально заряжена, и тоже - положительно. Понимаете? А одноименно заряженные полюса (ведь вы, надеюсь, учились в нормальной школе?) что делают? Совершенно верно - о т т а л к и в а ю т с я! И значит, что? А значит, то, что надо просто-напросто поменять электрический заряд палочки на противоположный.
  Как? Элементарно. Вы крепко усаживаетесь верхом на палочку, имея при себе некий металлический предмет определенной массы (которую, кстати, тоже надо заранее рассчитать), заряженный со знаком "минус". Таким образом, возникает совершенно новая электромагнитная система: палочка-выручалочка - металл, и уже с искомым общим отрицательным зарядом, понимаете? И такой вот седок на палочке будет больничной стеной отныне п р и т я г и в а т ь с я! Понимаете?! Не зря, ох, не зря нам никогда не давали кататься на палочках в кандалах!
  Рассуждаем дальше. Какой из наличествующих металлических предметов моего скудного бытового ассортимента наиболее подходил для столь дерзких целей и, не будучи чересчур уж габаритным и громоздќким, обладал бы одновременно достаточным электромагнитным зарядом?
  Здесь не имелось ни капли сомнения - только горшок.
  Итак, друзья, затаите дыханье, как я тогда, и внемлите.
  
  ...Я надеваю заранее сполоснутый и высушенный ночной горшок на голову и крепко привязываю его веревочкой за шею и нижнюю челюсть, чтобы, храни Демиург, не соскочил во время полета, а конец веревочки прихватываю для верности зубами. Оседлавши палочку, влезаю на подоконник, включаю стартер-генератор и - бесстрашно и бесшумно, даже не потревожив кемарящего на ветке Мартина (прости, брат. Прости и прощай!), прыгаю в черноту ночи.
  Сначала резко иду вверх: осмотреться и по возможности сориентироваться с направлением маршрута. Примерный курс, естественно, представляю, но надо целиться поточнее. Слушайте, а в вышине-то уже не очень темно. Рассвет на носу, и стоит поторопиться.
  Чу! Внизу замелькали редкие огоньки. Напрягаю память и воображение: похоже, это дежурное освещение котельной, энергоблока, узла связи, Дома культуры и прочих подсобных строений. Свежий ветер свищет в ушах, я задорно обгоняю на форсаже крупных ночных бабочек и мелких летучих мышей (слава богу, не таких громадин, как зубастые нетопыри в "Блэквуде"), обгоняю и с поистине детским восторгом упиваюсь волей и почти забытыми сладостными ощущениями невыразимо свободного полета!
  Дабы лучше прочувствовать возможности палочки и поупражняться, прежде чем ринуться на штурм стены, стал описывать круги, параболы и "восьмёрки" над корпусами, парком, хоздвором и заросшим прудом. Палочка работала отлично, руки тоже, да и голова вроде покамест не подкачала. Тряхнув стариной, лихо заделал несколько рискованных "мёртвых петель" и "бочек", а потом даже вошел в крутой штопор и хотя, правда, с трудом, но всё-таки с честью из него вышел.
  ...Господь-Абсолют!.. Видно, почуяв неладное, на земле глухо забрехали больничные собаки. О-о-о, это были, доложу вам, такие твари - гораздо хуже персефонских пилозубых хорей и даже синих волков с Ганимеда, от которых я когда-то еле унес ноги во время разведдесантирований на эти планеты! Полтора ярда в холке, два ряда зазубренных клыков - порода, выведенная специально для охраны лечебных учреждений. Псы эти подпускали к себе только самых старших братьев милосердия, которые их кормили, да и то не всегда. Опытные больные поговаривали, что их боится даже главврач, хотя это, по-моему, враки, главврач никого не боится.
  Так вот таких-то зверюг, друзья, получается, как в "Блэквуде" джиннов, выгуливали по ночам в парке и на прилегающих территориях (ради обеспечения крепќкого и спокойного сна пациентов - нам объясняли), а утром, перед всеобщим подъемом и физзарядкой, лазерами и водометами загоняли обратно в вольеры.
  Этот гулкий лай мгновенно вытащил меня из состояния опьяняющей блаженной эйфории и вернул к жесткой реальной действительности, покрыв ледяными мурашками от макушки до палочки. На альтиметре целых восемьдесят футов. Забарахли сейчас палочка - и от вашего рассказчика останутся лишь рожки да ножки, да и то вряд ли, собаки же наверняка голодные. Впрочем, и без собак хорошего мало: с высоты восьмидесяти футов-то - даже не рожки с ножками, мокрая лепешка однозначно. И хорошо еще, кстати, что фонарик не работает, не то эти псы меня не только чуяли, а и видели бы.
  Но всё равно, надо, срочно надо подниматься! Резко взмыл ввысь и, пускай еще не очень четко, наконец увидел ее - стену из известняка. Ну что ж, друзья, значит, пора. Пора готовиться штурмовать твердыню.
  ...Медленно, но верно палочка набирает ход. Стена видна уже лучше, она всё ближе, ближе... Ага, ага, вот до нее триста метров... вот двести... вот сто... Лишь бы не подвели батареи питания и горшок! Понемножку, понемножку сбрасываю газ... Еще немного... еще чуть-чуть...
  Но Творец-Демиург! Что это? Что происходит?! Скорость уже не снижается, а вроде бы снова растет!
  Пораженный внезапной технической догадкой, я судорожно жму на все гашетки разом, пытаясь затормозить палочку. Однако тщетно, тщетно, стена неумолимо приближается, и я вот-вот с размаху врежусь в ее облицовку...
  Поистине нечеловеческим усилием воли и разума проявляя чудеса фигурного пилотажа, я всё ж ухитряюсь выскочить из смертельно опасной зоны. Неужто ничего не получится? Да неужто же фиаско?!
  Ладно, вторая попытка! Кардинально меняю угол атаки и отчаянно набираю максимально возможную для этой модели палочек высоту в надежде вырваться-таки из радиуса притяжения белокаменного чудовища...
  Но нет, нет, опять неудача! Потолок старенькой выручалочки слишком мал. А на моем воздушном коридоре уже почти светло, и внизу до хрипоты заќхлебываются в бешеном лае медицинские собаки. Сейчас, вот сейчас поднимутся по тревоге санитары из силового блока и на служебных палочках, которые гораздо мощнее и куда более скоростные, в два счета догонят наглого беглеца или беглого наглеца, как пожелаете, и тогда, и тогда... Да просто жутко представить, что будет тогда! Так что? Что же делать?!
  И вдруг...
  И вдруг я увидел щель. Щель аккурат между двумя круглыми бойницами. Она невелика, пожалуй, не шире полутора саженей, - наверное, днем здесь работали каменщики и штукатуры, ремонтировали стену к возможной зиме.
  Да, это шанс! Довольно призрачный шанс, но если я им не воспользуюсь, - значит, и не заслуживаю лучшей доли, значит, и не достоин иной участи, как позорно закончить свое жалкое земное существование в этом лечебном учреждении, умерев в один прекрасный день под безжалостной клизмой какого-нибудь косорукого практиканта или захлебнувшись манной кашей с комочками. А светает-то уже вовсю!
  И...
  И - я пошел на последний круг. Палочка разоќгналась до самой предельной скорости, аж разогрелась так, что припекала сквозь пижамные шаровары тело. Дрожащими от ужасного волнения руками я, выплевывая изо рта конец, развязываю саму веревочку, которой горшок привязан к шее и челюсти. Сейчас или никогда... Сейчас или никогда!..
  Вижу щель!..
  Щель всё ближе и ближе...
  Вот до нее уже сто метров...
  Пятьдесят...
  Двадцать...
  Пять...
  И...
  И - за какую-то ничтожную долю мгновения до того, как меня, согласно законам всех физик и математик, непременно должно всмятку размазать по стене, я разжимаю колени, срываю с головы горшок и отшвыриваю в стремительно налетающие кусты...
  Всё!.. Всё, электромагнитная система нарушена, исчезают, как сон, дьявольские силы притяжения и отталкивания, и я просто по одной лишь инерции с разгона бьюсь о такую ненавистную и такую желанную стену совсем рядом с заветной щелью.
  Ну, собственно, на этом, друзья, можно было бы ставить финальную точку, однако...
  
  Однако малость повременю.
  Глаголь третья. И последняя
  Да-да, малость повременю.
  Хвала Абсолюту, я очнулся еще до того как подоспели собаки и санитары, и поскольку особо серьезных функциональных повреждений организма, кроме дежурно-привычного сотрясения мозга, вроде не получил, то спокойно дооклемался, выскользнул в щель и заковылял куда глаза глядят.
  Но естественно, заковылял не абы как - путал по лесу следы; наткнувшись на ручей, несколько миль брел вверх по течению, дабы не оставить на земле ни отпечатков больничных тапочек, ни малейших собственных амбре. Слышал несколько прогремевших где-то далеко за спиной раскатистых взрывов.
  Плутал я не меньше недели, не встретив за всё время ни единой человеческой души. Отсутствие сухарей, конечно, сказывалось. Рационом питания был лишь скудный подножный корм - ягоды, орехи, дикие лук с чесноком, иногда удавалось поймать замешкавшегося, нерасторопного гриба. Признаюсь, сбивал негуманно порой палкой какую-нибудь птичку с дерева, добывал и кушал даже кое-кого из наземных существ, но нечасто, а кого и как именно добывал и кушал, вам лучше не знать. В общем, изголодался, изголодался и изрядно отощал. Спал на подстилке из веток, и слава богу, что не встретились на моем горемычном маршруте ни крупные хищники, ни ядовитые змеи, а не то не писать бы мне, а вам, соответственно, не читать этих страшно правдивых, искренних строк.
  И вот однажды...
  И вот однажды, выйдя с рассветом в путь, я вскоре набрел на затерянный в густом ельнике хутор. Не обращая внимания на сонный брёх собак, постучав молотком на веревочке по подвешенному к стропилу крыльца рельсу, вежливо разбудил хуторян и когда они, перепуганные, высыпали из дома (два мужика плюс столько же баб), деликатно попросил поесть и что-нибудь из одежды и обуви - после недельных скитаний по буреломам пижама висела на мне лохќмотьќями, а левый тапочек потерялся в болоте. И, повторюсь, я был очень изможден и ослаблен.
  - Ты кто такой? - подозрительно спросил хозяин хутора, жилистый предстарикан лет ста пятидесяти.
  - Космонавт, - потупился я. - Мой корабль потерпел крушение, весь экипаж погиб. Больше не спасся никто. Ну покормите меня, пожалуйста!
  Меня покормили.
  - От всей души благодарю, - протянул я главному хуторянину по имени Бенедетто свою грязную костлявую руку. - Вы просто спасли мне жизнь, а то от этих поползней и бурундучков уже третьи сутки наизнанку выворачивает.
  Бенедетто скептически оглядел остатки моей полосатой больничной робы, длинные всклокоченные волосы и бороду (ведь сколько лечился - столько не стригся-не брился) и буркнул:
  - Да что-то не видали мы тут за последние сто лет никаких крушений и никаких космонавтов.
  - Правда-правда! - горячо заверил я. - Несколько дней назад мой корабль взорвался...
  - Несколько дней назад вовсю палила квантовая пушка в психической лечебнице! - загадочно прищурившись, перебил суровый хуторянин. - Она стреќляет так, когда ловят кого-нибудь из умалишенных, и последний раз я слышал этот грохот еще ребенком. К тому ж, парень, ты здорово смахиваешь и на беглого каторжника; милях в двадцати от больницы есть и беглая каторга. Такой же заросший, как пугало.
  Но я упрямо бубнил, что ни про больницу, ни про каторгу и слыхом не слыхивал. Что же до волос и бороды, то, мол, во время одного ужасно опасного полета дал Демиургу обет: коли уцелею, не стану ни бриться, ни подстригаться. И вот на днях срок обета как раз истек, а я, увы, снова чуть не взорвался, не успев даже привести себя в человеческий вид.
  - Ну и что нам с тобою делать? - с сомнением произнес Бенедетто.
  - Ох, да что угодно, - уныло вздохнул я. - Корабля нет, товарищей по несчастью нет, сам чудом уцелел почти в чем мать родила и понятия не имею, куда меня занесло и где тут хоть какая-нибудь ближайшая цивилизация.
  - Ежели этот бродяга не врет, - вмешался молодой хуторянин, - то отчего бы ему не остаться? Я дам горемышнику свою старую рубаху и порты, только на бабёнок наших чтоб не заглядывался.
  - Это ежели не врет, - покачал головой Бенедетто. - Ты, Пармиджанино, парнишка добрый, но глупый. В его положении любой набрешет с три короба, а нам опосля расхлебывай, как с тем командиром подводной лодки. Ведь коли на баб заглянется - вилами приколю.
  - Я не брешу! - запальчиво вспыхнул я. - Я правда космонавт! И не надо меня, пожалуйста, раньше времени колоть вилами.
  - Ладно-ладно, - поморщился хозяин хутора. - Еще поглядим, что ты за космонавт. Бортничное дело знаешь?
  - Нет, но коль надо, узнаю, - заверил я, - я очень сметливый. Оно имеет отношение к абордажу? Или абортам?
  Лицо предстарика вытянулось:
  - Не совсем. Оно имеет отношение к пчелам. Я - пасечник, держу на Плешивой поляне пасеку, сто ульёв, а мёд нашего производства самый лучший и дорогой во всем регионе. Ну? Соглашаешься?
  Естественно, я согласился. Надо же было хоть где-то отоспаться, откормиться, образиться, ну и вообще - прийти в себя. Хотя долго приходить в себя пасечник не дал: разрешил побездельничать пару дней и отправил с Пармиджанино на Плешивую поляну. Но впрочем, и та пара подействовала на вашего информатора вполне благотворно. Я отмылся в кадушке с головастиками, много спал (на сеновале), много ел (на гумне), и если вначале хуторские тётки, как и хозяйские дворняги, при виде меня шарахались, то после бритья и стрижки овечьими ножницами шарахаться вместе с дворнягами перестали. Напротив, начали поглядывать с нескрываемым женским интересом, даже пожилая бабка. И я прекрасно их понимал: бедняжки, живут, как говорится, в лесу, молятся колесу - и тут возникаю я, свежая личность из большого-большого мира, в котором, подозреваю, они отродясь не бывали, и не просто личность, а - космонавт, представитель самой возвышенной, овеянной славою и романтикой дальних странствий легендарной профессии. (Да кстати, подозреваю, что именно из-за этого нескрываемого женского интереса вредный Бенедетто и упек меня оперативно на пасеку. Хотя зря он обеспокоился, ей-ей, зря. У старухи применительно ко мне шансов, естественно, было ноль, да и молодая простушка не шла ни в какое сравнение не только с Эсмеральдой и Пентесилеей, а и Марионеллой с Гертрудой. Да даже коли и шла бы. Я что, дурак, уважаемые, - затевать шашни с женщиной своих благодетелей? Ведь если пронюхают, голову в этой глухомани оторвут, и никто не узнает, где могилка моя. Верно же? К тому ж только недавно из больницы, потерплю.)
  Правда, сначала меня здорово покусали пчелы. Лицо и руки распухли, как подушки, аж температура поднялась. А оказывается, надо было прежде чем лезть в улей, надеть перчатки, защитную маску да заправить порты в кирзачи, всего-то делов. Век живи - век учись. Ну, правильно, человек и живет по большому счету исключительно для того, чтобы умнеть. Вот я от той сотни укусов, получается, ого-го как поумнел.
  А с Пармиджанино мы прекрасно сработались, даже сдружились. Простодушный и открытый, девственно чистый умом таежный мужичок, он тоже смотрел на меня если и не как на бога, то уж как на высокоразвитого инопланетянина точно. Восторженно слушал рассказы и россказни о моих и правдивых, и не очень приключениях на других планетах и в дальних космических экспедициях.
  В свою очередь, Пармиджанино открыто и простодушно поведал мне историю своей маленькой, но крепкой трудовой семьи. Оказывается, предстарик Бенедетто - его отец, как я и предполагал. А вот пожилая тётка Евротиада - не мать, как я тоже предполагал, а мачеха. Матерью же хлопчика была заблудившаяся когда-то не стой меня в лесу и выбредшая к пасеке живого на тот момент отца Бенедетто Трухильо туристка Серпентина. С довольно молодым тогда еще Бенедетто у ней случился бурный скоротечный роман. Спустя несколько месяцев столь же бурно и скоротечно родился маленький Пармиджанино, но вскоре изнеженная туристка, скандалёзно заявив, что не намерена всю жизнь прозябать в чащобе с пасечниками и куркулями, сбежала. И больше о кукушке-Серпентине никто из пасечников и куркулей не слыхал. А через тридцать восемь лет, после смерти дедушки Трухильо, Бенедетто предложил руку, сердце и пасеку другой обитавшей по соседству пасечнице и куркулихе Евротиаде, у которой кроме хорошей пасеки имелась еще дочь Препедигна - от тоже заблудившегося и быстро сделавшего ноги туриста Павсикакия. Таким образом, посредством объединения двух конкурировавших ранее пасек укрупнились и хозяйство, и семья. А Пармиджанино Бенедеттович с Препедигной Павсикакиевной, когда подросли, автоматически тоже стали типа гражданскими мужем и женой. Вот такая, друзья, житейски непростая глухоманная коллизия отцов и детишек.
  Впрочем, о моем пребывании в том семейном колхозе можно вспоминать долго, но это была бы, признаюсь, не шибко захватывающая дух и уж точно совсем другая история. А тогда по прошествии пары месяцев темной безлунной ночью я сбежал от добрых пасечников (как когда-то непутевые родители Препедигны и Пармиджанино) на их допотопном фотонном гелиоптере, на котором Бенедетто возил продавать в соседние деревни мёд, прихватив заодно четыре фляги гречишного.
  В первом попавшемся райцентре реализовал мёд тамошним ушлым старухам по демпинговой цене (вмешался, правда, поначалу в мою коммерцию главарь местной администрации, но я и ему отлил)... Так вот, реализовал, прибарахлился, окончательно образился после овечьих ножниц Бенедетто и связался с родителями, которые страшно обрадовались и удивились, что я живой. Обрисовал вкратце свои невзгоды и злоключения, и Мама велела мне тихонечко посидеть в этом райцентре, пока она не поднимет старые высокие связи и не прояснит ситуацию до конца.
  Посидел. А через неделю Мама, ликуя, сообщила, что подняла и прояснила. Виктория! Всё в порядке, кому надо дали по шапке за головотяпство и непрофессионализм, а меня с распростертыми объятьями уже ждут не дождутся в Квалификационной комиссии Космофлота.
  Я явился в эту комиссию, и с некоторым скрипом (хвала Демиургу, непотизм и кумовство законодательно еще никто не отменял) вашего наиправдивейшего рассказчика признали годным к исполнению как особо, так и не особо важных межзвездных и междупланетных заданий. Еще раз громадное спасибо Маме, которая подключила к этому процессу всё, что у нее осталось к тому времени в кулуарах Мирового Совета.
  И - ура! - я снова начал летать и снова начал выполнять ответственнейшие миссии, задания и поручения весьма разнопланового, в том числе и достаточно щепетильного характера. Но...
  
  Но признаюсь по секрету, друзья: наверное, где-то в самой-самой глубине души я так и остался недолеченным космоголиком - на родную Землю меня тянуло всё меньше и меньше.
  И наконец -
  
  ПОСТСКРИПТУМ.
  
  Приблизительно через год после вышеописанных событий меня срочно вызвал командор нашего крыла. Вызвал и сказал:
  - Есть важное дело. Ты в курсе, что на Ио находится самое большое в Великом Содружестве сельское хозяйство по разведению крупного рогатого скота? Так вот, у них сложилась просто катастрофичеќская ситуация. Все цистерны для навоза этим самым навозом заполнены под завяз. И новый навоз, который, как тебе прекрасно известно, жутко востребован на Земле, складировать уже некуда, а он, дерьмо, всё прибавляется и прибавляется, прямо как в сказке про неразменный пятак.
  Поэтому перед нашим славным крылом руководством поставлена важнейшая рокировочная задача: отвезти на Ио партию пустых цистерн для этого нового навоза, а цистерны со старым срочно доставить на Землю. И мы, майор, в первую очередь подумали о тебе. Почему? Наверное, потому, что ты - лучший. Ну? Что скажешь?
  Не скрою, брюзгливо поморщившись, брезгливо фыркнул, однако командор и рта не дал раскрыть:
  - Погоди, слушай дальше. Еще на наше крыло в пожарном порядке поступила страшно горящая бесплатная путевка в элитную здравницу. Очень элитную и очень хорошую. Прекрасная африканская природа, свежий воздух, вымуштрованный персонал, отличное питание, всяческие развлечения, шуры-муры, интересная культурно-развлекательная программа... Да не перебивай! Санаторий-профилакторий... Ох, название запамятовал, но аж целых тринадцать звезд, понял?
  И мы, майор, снова в первую очередь подумали о тебе. Почему? Наверное, потому, что ты - лучший. Ну? Что ответишь на эту, смекаю, совсем не замыќсловатую альтернативу? - И царски развел руками: - Выбирай!
  А я...
  А я, друзья, не задумался ни на миг. Молниеносно вскочив со стула и звонко, по-уставному клацнув шенкелями, стремительно откозырнул:
  - Прикажите срочно грузить цистерны, товарищ командор! Мы с моим верным "Гиацинтом" летим за навозом!
  И уже следующим утром я взял курс на Ио.
  
  Вот теперь действительно всё.
  Теперь и в самом деле точка.
  .
  
  ПОСТЛЮДИЕ
  (От Публикатора)
  
  Ну, многоуважаемый читатель? Ну? Что скажешь?
  Вот ты и ознакомился с новым, извлеченным из архивов мемуаром человека, ранние опусы которого, возможно, читал давным-давно в режиме in-folio под претенциозным названием "Приключения Звёздного Волка".
  Не знаю уж, на радость или беду, но и тогда, тридцать лет назад, именно автору данных строк выпало готовить к обнародованию те тексты, как уже в наши дни готовить к нему же текст этот.
  Признаемся сразу: и тридцать лет назад, и сейчас мы не злоупотребили ни литобработкой, ни редактированием, ни переменою или смещением каких-либо авторских оценок и акцентов. Вспомним по данному поводу публикаторское послесловие той поры:
  "...прекрасно сознавали, чем рискуем, заведомо лишая сию (ту, "Приключения Звёздного Волка". - Публ.) книгу несомненных литературных достоинств, которые обязательно появились бы в процессе ее обработки и редактуры. Но всё-таки мы пошли по этому, более сложному пути... расставили знаки препинания и убрали некоторые повторы, а также слова-паразиты и идиоты, сохранив, впрочем, ради колоритности весьма характерный для мемуариста определенный сумбур повествования".
  Ну да, дорогой читатель, примерно так же дело обстояло и теперь. Хотя - разумеется, исключительно во благо текста - его пришлось немного подвергќнуть акту нашей, не слишком уж жесткой самоцензуры, разбить вдобавок на табулы и глаголи и дополнить, кстати, конфискованными в древних анналах довольно, на наш взгляд, многозначительно-многозначными эпиграфами и разной степени аутентичности поэтическими вкраплениями-иллюстрациями.
  Вопрос в лоб: есть ли у "Тринадцатой звезды" недостатки?
  Господь-Абсолют, да конечно же, есть! Но впрочем, некоторые стилевые, смысловые и мировоззренческие огрехи произведения вполне можно списать на так и не ликвидированную жизнью и временем гремучую авторскую смесь издержек недобитого, увы, юноќшеского максимализма, интуитивного обструкционизма и неосознанного же релятивизма плюс явные прогалы в бессистемном самопостижении реалий мира и бытия.
  Однако, тем не менее, порой просто диву даешься, как этот самоучка, грубиян и пантеист (будем уж опять откровенны), при частичном дефиците классически подлинного образования и интеллекта, а также практически полном - истинного, канонического таланта, ухитрился развалить пред мысленным взором и мыслительным аппаратом чтеца столь оригинальное и многопланово-грандиозное словесовое полотно, выќбивающееся изо всех строгих, прописанных законодательно рамок литературоводства. И трудно сказать, хотел он того либо нет, но ведь как-то эдак сама собой, а нарисовалася, сколь ни странно, в итоге словно некая мало-мальская стратиграфическая энциклия современной земной жизни.
  Еще об одном. Возможно, кому-то писания данного субъекта покажутся совсем уж откровенным идиотизмом, но мы, не рубя огульно сплеча, всё же не исключаем того, что его мироощущение и мировосќприятие основываются на абсолютно подсознательной вере в динамическую гармонию Вселенной, вечно меняющуюся парадигму, которая буквальным образом может быть услышана как созвучие музыкальных нот, кое он якобы инстинктивно улавливает (не исключено, из-за перенесенного в молодости космоголизма) и высшим ритмам коего следует. Большинство же нормальных людей не способны слышать эту музыку сфер просто потому, что не привыкли: ведь такая музыка создается постоянным движением звезд и планет и никогда не прерывается контрастирующим периодом тишины, сделавшим бы ее более явственной. И может, именно эта особенность личности позволила автору, при всех его неоспоримых странностях и закидонах, впечатляюще описать (пускай даже чудаковато и сверхгиперболизировано, но ничего, проглотим) не токмо общую бытийную ситуацию современных ему эпохи и человечества, а и их взаимопроникающуюся, сосудосообщающуюся псиќхическую конституцию. Однако сие, признаемся, пока лишь дерзкая гипотеза прогрессирующего в собственных взглядах и научной специальности литературовода.
  Да, уважаемый читатель, да, есть чему изумиться. И, в общем, крути не крути, а, похоже, следует честно признать: отнюдь не профессиональный творец неоднозначных "Приключений Звёздного Волка", а теперь и еще более неоднозначной "Тринадцатой звезды" невольно сумел возвести традиционно пошќлое графоманчество в ранг квазиискусства, а сам, несомненно, стал отныне одним из крупнейших и даже выдающихся графоманцев "новой волны" своей эпохи. (Вспомнился, правда, вдруг сейчас дерзковатый пассажик птички Мартина: "Один дурень плодит многих", но будем надеяться, здесь не тот случай и авось пронесёт. Хотя... Хотя, думаю, каждого, кто даже в малой степени наделен долей фантазии, можно считать немного помешанным.)
  Пара дежурных фраз. Разумеется, эти искреннейшие, идущие из самых глубин авторских души и сердќца опусы обращены, как водится, в первую очередь к будущему и современности. К потомкам и современникам. Тем не менее, развитие семимильными шагами машиновременных технологий позволяет надеяться на расширение читательской аудитории "Тринадцатой звезды" за счет не только современников и потомков, а и пращуров. Перетелепортировка текста на несколько веков либо тысячелетий в прошлое с технической стороны особой сложности скоро уже не представит. Пускай, пускай подивятся (да и подавятся) тоже.
  Завершить же сие постлюдие позвольте другой маленькой цитаткой тридцатилетней выдержки.
  "...какое ни на есть, а перед вами литературное произведение. Поэтому и относиться к нему надо не как к учебнику истории (в свете сегодняшних педагогических реноваций - Окружающего мира. - Публ.). О чем-то герой умолчал, чего-то просто не знал - и вот уже какой-то кусок бытия предстает вроде бы однобоко.
  Да нет, друзья, не однобоко, а с одной стороны - с той, где находился в это время герой и откуда он всё это дело видел. И если тут где-то что-то не так, как кому-нибудь иногда хотелось бы, - простим его, он всего лишь человек, и, право же слово, настоящий!"
  Эх, умри, а лучше не скажешь!
  
  Да и не будем.
  Ни говорить, ни умирать.
  
  ТРИДЦАТЬ ЛЕТ СПУСТЯ, или ВОЗВРАЩЕНИЕ ЗВЁЗДНОГО ВОЛКА
  
  В 1991 году в выпущенном Центрально-Черноземным книжным издательством сборнике "Молодая проза Черноземья" под "грифом" "Из Записок звёздного адмирала" были опубликованы первые четыре рассказа моей будущей фантастико-сатирической "эпопеи" "Приключения Звёздного Волка". Всего же в этот цикл вошли десять написанных в 1980-1990-е годы рассказов и новелл.
  В изданной тем же ЦЧКИ книге "Луна - Солнце мёртвых. Приключения Звёздного Волка" года 1996 были напечатаны девять из них; "Жапирианские хроники" я написал позже, в 1999-м, и целиком "эпопея" увидела свет в первом томе Избранных произведений (ЦЧКИ, 2010).
  Признаюсь, как на духу: до сих пор "Звёздный Волк" - самое любимое мое детище, а со временем убедился, что не только мое. Хотя поначалу многие знакомые, прочитавшие "Волка..." и "Луну...", говорили: "Слуќшай, старик, вот "Луна..." - это да, это нормально. А "Волк...", извини, ерунда какая-то". И мнений таких тогда, в конце 90-х, было большинство.
  Однако же за последние годы присутствия моих текстов в Интернете убедился в обратном: судя по отзывам и статистике скачиваний, "Звёздный Волк" опережает по популярности остальные вещи, порой даже в разы. Воронежцы, жители нашей области, других городов, в том числе Москвы, "добывая" где-то книгу 1996 года, приезжали с нею ко мне за автографом. И именно этой шутливой "эпопеей" заинтересовалась молодой ученый-фиќќлолог Воронежского педагогического университета М.И. Филатова, выпустившая в 2019 году в Издательско-полиграфическом центре "Научная книга" работу "Философия смеха в цикле новелл Ю.М.Кургузова "Приключения Звёздного Волка" (из которой, кстати говоря, узнал о собственном прозаическом первенце много нового, неожиданного, поучительного и полезного). Так что в предпочтении своем я оказался не одинок, чему действительно рад.
  Несколько слов о "Тринадцатой звезде". История появления этой вещи достаточно необычна. Чем? А тем, что роман, по сути, "вырос" из "звёздноволковского" рассказа 1989 года "Прерванный полёт".
  Дело в том, что уже через год-другой после первой его публикации меня стали посещать мысли о том, что в небольшом по объему "Прерванном полёте" (14-15 страниц) кроется, в принципе, довольно перспективный потенциал для дальнейшего его расширения. И сюжетного, и смыслового, и чисто литературного, и не чисто, и фантастического, и сатирико-юмористического, и развлекательного, и не очень, и... и... и...
  В общем, мысли такие, разной степени настойчивости, посещали меня последние... лет тридцать. Но я же на протяжении этих лет писал другие вещи, совсем других жанров, от мистики и детективов до публицистики, редактировал чужие книги, работал, да просто жил, и возможное возвращение, уже на ином уровне и в несколько ином ключе, к Звёздному Волку всё откладывал, откладывал, откладывал. И вдруг...
  И вдруг в августе 2019-го (в отпуске) - точно палкой по голове: прямо как в "Операции "Ы" Леонида Гайдая: "Хватит гулять! Пора. За работу". И - действительно засел за, можно сказать, работу. Стартовал с некоторым скрипом - художественных вещей не писал уже лет двенадцать, - но постепенно разошелся, да так, что на завершающем этапе пришлось даже периодически себя притормаживать. Планировал страниц 200-250, а вышло почти 400. Правда разгулялся не на шутку, да в придачу, начав еще в первом "Волке..." и будучи (каюсь) с детства восторженным поклонником бессмертќного "Гаргантюа и Пантагрюэля", немножечко литературно похулиганил, поигрался (перемешав, извиняюсь, травестию с бурлеском) в раблезианство. Да и не только раблезианство. Словно тени Гомера, Плутарха, Данте, Боккаччо, Чосера, Мильтона, Шекспира, Гриммельсгаузена, Вольтера, Гофмана, Гоголя, Дюма, Уайльќда, Марка Твена, О"Генри, Конан Дойла, Гашека, многих-многих других любимых авторов подталкивали порой в бок, нашептывали что-то на ухо, подсказывали всякую всячину, а то и давали хорошего творческого пинка. А еще совсем недавно подумал, что, разумеется, и сами "Приключения Звёздного Волка" стали в свое время невольно, безо всякого, разумеется, тогдашнего моего умысла, как бы "испытательным полигоном", разминкой, подготовкой к написанию "Тринадцатой звезды". Давней-давней, но, надеюсь, в итоге полезной, друзья, разминкой.
  И я правда рад, очень рад, что у меня состоялось наконец долгожданное возвращение к самому первому и самому-самому любимому моему персонажу. Состоялось о н о - возвращение Звёздного Волка. Насколько же возвращение получилось удачным, судить читателям.
  В романе-фантазии "Тринадцатая звезда", с любезного разрешения известного поэта Валентина Нервина, я использовал, внеся незначительные, потребовавшиеся исключительно по сюжетно-содержательным соображениям изменения, одно из его стихотворений. С благодарностью привожу текст оригинала.
  
  * * *
   Г.У.
  На Родине Кольцова
  литературный бум:
  рифмованное слово
  гуляет наобум.
  Забыт бесповоротно
  классический маршрут,
  и гении поротно
  по чернозему прут.
  Закаты и рассветы
  уходят из-под ног...
  А что мы за поэты -
  оценивает Бог.
  И, конечно же, вы, дорогие читатели.
  Пишем-то мы, повторюсь, всё-таки в первую очередь именно для вас.
  И, теперь уже собственный мой, а не героя, -
  
  ПОСТСКРИПТУМ.
  
  Признаться, вначале я дерзновенно вознамерился было "отќкрыть" "Тринадцатую звезду" чуть переделанным фрагментом из предисловия к дивной "Принцессе Брамбилле" любимого Э.Т.А. Гофмана.
  Однако же, поразмыслив, здраво решил, что для "открытия" и якобы древнегреческого с древнеиндийќским эпиграфов более чем достаточно, а пассажем а-ля Гофман я свою "Звезду..." лучше "закрою".
  Итак...
  "Во избежание всяческих недоразумений, автор напоминает, что "Тринадцатая звезда" - книга, совершенно непригодная для людей, которые всё принимают всерьез и торжественно, и выражает искреннюю признательность снисходительному читателю, буде тот обнаружил неподдельное желание и готовность отбросить на несколько часов серьезность и отдаться задорной, причудливой И Г Р Е ".
  Ну, всё, дорогие друзья. "Закрыл". Поигрались и будет.
  Покамест - будет.
  Почтеннейше благодарю за внимание.
  
  Юрий Кургузов
 Ваша оценка:

Популярное на LitNet.com А.Ефремов "История Бессмертного-4. Конец эпохи"(ЛитРПГ) В.Лесневская "Жена Командира. Непокорная"(Постапокалипсис) А.Вильде "Джеральдина"(Киберпанк) К.Федоров "Имперское наследство. Вольный стрелок"(Боевая фантастика) А.Найт "Наперегонки со смертью"(Боевик) Т.Май "Светлая для тёмного 2"(Любовное фэнтези) В.Кретов "Легенда 4, Вторжение"(ЛитРПГ) Д.Сугралинов "99 мир — 2. Север"(Боевая фантастика) М.Атаманов "Альянс Неудачников-2. На службе Фараона"(ЛитРПГ) В.Чернованова "Попала, или Жена для тирана"(Любовное фэнтези)
Связаться с программистом сайта.

Новые книги авторов СИ, вышедшие из печати:
И.Мартин "Твой последний шазам" С.Лыжина "Последние дни Константинополя.Ромеи и турки" С.Бакшеев "Предвидящая"

Как попасть в этoт список
Сайт - "Художники" .. || .. Доска об'явлений "Книги"