Тем читателям, которые будут ворчать по поводу банальности очередного опуса на тему Оптиной пустыни, отвечаю.
Во-первых, эти заметки о моем пребывании в Оптиной пустыни я пишу в первую голову для себя. Чтобы осмыслить увиденное.
Если кто-то все же вздумает их почитать, тому второе: у каждого своя Оптина Пустынь. Никто ТАК не увидит и не скажет об Оптиной пустыни так, как это увидел и скажу я. И не потому, что я такой гениальный, а потому, что здесь мое видение, мои мысли, мои ассоциации, мои выводы. И у всякого другого они будут другие. Вот, например, скажут ли вам что-нибудь слова - "Зеленые сливы Амвросия"? А для меня они многое значат. И вы поймете почему, если прочитаете эту мою писанину.
И, наконец, третье. Не всем уже удалось побывать в Оптиной Пустыни, и для некоторых именно мой рассказ о моем пребывании там будет первым. Они увидят ее моими глазами, и будут сопереживать моим мыслям. Тоже неплохая цель для описания своего маленького путешествия.
На том и порешим.
Начало
Наша автобусная экскурсия в Пустынь началась в субботу, 10 июля, в 6 часов утра. Без десяти шесть свежим летним утром мы стояли в ожидании автобуса. Рядом благоухал роскошный куст жасмина. Как известно, жасмин одно из тех немногих растений, у которых цветок состоит из 4 белых лепестков - в развернутом виде он имеет форму креста. Куст благословлял нас на поездку.
Едва автобус тронулся с места, как инициативу в свои руки взяла наш местный экскурсовод, сухонькая интеллигентная женщина под шестьдесят в тонкой красной блузочке. Всю дорогу до Козельска она трещала без умолку. Начала она со времен Ивана Калиты, сын которого Квашня и внук Туша (отсюда Тушино) владели землями нынешнего Красногорска, и прошлась по всем князьям московским, включая современного владыку Лужкова. Затем кратко очертила маршрут путешествия, а там уж к тому времени на горизонте показалась и Калуга. В Калуге ничего примечательного не было, за исключением музея Циолковского. В него мы тоже не заходили, но рассказ нашего экскурсовода о Циолковском был пространен. Непризнанная гениальность, непонимание современников... Глуховатый одинокий старик, обладавший даром технического прозрения. Его гениальность непонятна до сих пор. Ведь представьте себе: провинциальная, сонная Калуга, глухой как пень учитель... - и вдруг такой интерес к Космосу и его проблемам. Почему?! Откуда?! Воистину неисповедимы пути Господни.
По пути из Калуги в Козельск сделал интересное наблюдение: достаток и количество жителей в деревнях был прямо пропорционален расстоянию от крупных населенных пунктов. Дальше от Калуги деревни все больше хирели, но при приближении к Козельску снова воспрянули духом, и снова начали наполняться людьми и автомобилями разных марок.
Козельск
Название сего древнего города, который гораздо старше Москвы, теряется в длинной веренице веков. Говорят, что в стародавние времена на крутых и овражистых склонах Жиздры, густо поросших лесом, водилось много коз. Соответственно этому постепенно трансформировалось и название городка: Козий лес, Козелеск, Козельск.
В "Истории государства Российского" о нем в VIII главе третьего тома написан всего лишь небольшой абзац в десять строк. Но кто читал "Память" Владимира Чивилихина, тот не забудет вечного подвига Козельска. Этот город отличился в русской истории единожды, но отличился ярко. Вспыхнул и сгорел, как малое космическое тело в плотной атмосфере Истории. От него не осталось даже руин, только пыль веков. Теперь там совершенно другой, унылый город с тем же названием на том же месте. Не ищите там прежнего Козельска!
Рискуя вызвать недовольство Читателя долгой цитатой, я все же приведу небольшой отрывок из Карамзина, ибо это практически единственное твердое документальное свидетельство, наверное дошедшее до нас о прежнем Козельске. Карамзин опирался на летописи и другие документы, собранные в легендарной библиотеке Татищева. Прочие сведения содержат много вымыслов.
Карамзин т.3, гл.8. 1238 год.
Многочисленные толпы Батыевы стремились к Новугороду и, взяв Волок Ламский, Тверь (где погиб сын Ярославов), осадили Торжок. Жители две недели оборонялись мужественно, в надежде, что Новогородцы усердною помощию спасут их. Но в сие несчастное время всякий думал только о себе; ужас, недоумение царствовали в России; народ, Бояре говорили, что отечество гибнет, и не употребляли никаких общих способов для его спасения. Татары взяли наконец Торжок [5 марта] и не дали никому пощады, ибо граждане дерзнули противиться. Войско Батыя шло далее путем Селигерским; села исчезали; головы жителей, по словам Летописцев, падали на землю как трава скошенная. Уже Батый находился в 100 верстах от Новагорода, где плоды цветущей, долговременной торговли могли обещать ему богатую добычу; но вдруг - испуганный, как вероятно, лесами и болотами сего края - к радостному изумлению тамошних жителей, обратился назад к Козельску (в Губернии Калужской). Сей город весьма незнаменитый, имел тогда особенного Князя еще в детском возрасте, именем Василия, от племени Князей Черниговских. Дружина его и народ советовались между собою, что делать. <Наш Князь младенец, - говорили они: - но мы, как верные Россияне, должны за него умереть, чтобы в мире оставить по себе добрую славу, а за гробом принять венец бессмертия>. Сказали и сделали. Татары семь недель стояли под крепостию и не могли поколебать твердости жителей никакими угрозами; разбили стены и взошли на вал: граждане резались с ними ножами и в единодушном порыве геройства устремились на всю рать Батыеву; изрубили многие стенобитные орудия Татарские и, положив 4000 неприятелей, сами легли на их трупах. Хан велел умертвить в городе всех людей безоружных, жен, младенцев и назвал Козельск Злым городом: имя славное в таком смысле! Юный Князь Василий пропал без вести: говорили, что он утонул в крови.
В дополнение к сказанному хочется сказать, что наш славный новый экскурсовод (в Козельске мы приняли на борт местного) показала нам с автобуса заросшее метровыми лопухами неровное поле, именуемое до сих пор в народе Б_а_т_ы_е_в_ы_м. Согласно устным легендам, козельчане, увидев неминуемое падение крепости, успели основную часть женщин и детей увести подземным проходом на другой берег Жиздры, а сами бросились в поле на последний бой с татарами. Говорят, воинов к тому времени осталось около 700 человек. Татар же было 20000. Но Батыя с ними не было, это легенды. Войсками командовал прославленный полководец Субудай, взявший не один город в Азии, а главным ханом был один из сыновей Батыевых.
Кроме поля Батыева, наша рассказчица показала нам еще одно поле, на котором во время последней войны базировалась знаменитая эскадрилья Нормандия-Неман. Мы шутливо спросили насчет франкоязычных чад в этой местности. "Некогда им было, сердешным!" - с видимым сожалением отмахнулась рукой она.
Но это все осталось, увы! в прошлом. Ныне Козельск очень серенький городишко с типично русскими провинциальными проблемами. Работы нет, последние 20 лет ничего не строится, город донашивает обветшалые здания советских времен, разбитый асфальт и убогость, кругом сплошная убогость... Смотреть там абсолютно не на что. Никаких живописных руин былой крепости нет, есть только вечная слава на бугристом поле, покрытом метровыми лопухами...
В этом городе, затмившем длительностью своей стойкой осады и Киев и Владимир, нет даже скромного памятника вящей славе предков наших. Только гигантские сонные лопухи, охраняющие их вечный покой...
Путина Остынь
Путина Остынь - это случайная оговорка моего сына Михаила, который так прочел название привезенного нами буклета об Оптиной Пустыни, когда увидел его на столе. Буклет был обращен к нему вверх ногами. И Мишина оговорка, по-моему, не случайна. Есть в ней что-то. Но это я так, к слову. Без особо глубокого тайного смысла.
Сказывают, что Пустынь основал в XVI веке разбойник Опта, уставший от своих кровавых дел, и решивший уйти на благочестивый покой под именем Макария. А XVI век вам ни о ком не напоминает, чтобы вы времена представили себе более живо? Тогда я вам напомню: Иван Грозный, Васильев сын. Лихолетье опричнины.
Место для обители было выбрано отменное. С востока к реке на много верст примыкали непроходимые дремучие леса, непроезжие, непролетные. С запада от остального мира его отгораживали несколько верст топкой трясины разливающейся широким паводком Жиздры. Только по зиме и можно было туда подступиться. А зимой Опта уходил далее, за Васильевы Засеки. Туда только пешком и только в одиночку можно было пробраться. Пограничные засеки начал устраивать здесь князь Василий III. Они представляли собой многокилометровую стену непроходимых дебрей, которая сооружались так: среди леса подрубались высокие сосны таким образом, чтобы они, наклонясь после подрубки, падали друг на друга и образовали подобие островерхой крыши. Через несколько лет это все зарастало изнутри так, что пробиться через этот рукотворный зеленый вал было весьма затруднительно.
Монастырь находится в трех верстах от Козельска. Сегодня туда выбраться очень легко, там сделан мост и проложена асфальтированная дорога. Высокая колокольня и надвратная церковь монастыря, как это и положено, появляются издали прямо в конце этой дороги.
Многочисленные толпы туристов и паломников стремились к вновь отстроенной Пустыни и, взяв штурмом основные здания, организованными в отряды группами осадили территорию Скита. Наверное, в другие дни посетителей здесь бывает меньше, но нам неожиданно подфортило. Именно 10 июля 1998 г. были обретены мощи преподобного Амвросия вместе с мощами ещё шести Оптинских старцев. В Оптиной это великий праздник. И по поводу этого праздника обычным туристам были устроены многие дозволения. Например, можно было посетить хибарку старца Амвросия, куда обыкновенно никого не пускают.
Наверное, это день был такой, особенный, но десятки автобусов так запрудили обочины узкого шоссе, что и нам свой автобус пришлось оставить подалее. Описав нам кратко весь монастырь в целом, экскурсовод повела нас скромной лесной дорогой в монастырский Скит.
Мы шли приятной лесной дорогой к Скиту, поминутно встречаемые испрашивающими подаяние - калеками, людьми истинно нуждающимися и просто нищенствующими - а я наслаждался приятными лесными запахами и думал вот о чем. Всякий раз, когда я вижу эти многочисленные стада туристов и паломников, стекающихся в подобные места, я всегда думаю - почему люди ходят сюда? Что мы хотим от этих мест? Что это? - простое любопытство или надежда на неожиданное Чудо? Сейчас нам расскажут о необыкновенных чудесах - о том, как слезно мироносит икона по великим праздникам, о Знамениях Небесных и о провидческих пророчествах искушенных молитвенников. Но можно ли всему этому верить? Чудо пока сам не увидишь - в него не поверишь. А, может быть, дело обстоит как раз наоборот: пока не поверишь - не увидишь?
И еще меня интересовал один вопрос. Каждый раз во время подобных поездок мне была явлена милость божья, когда я чувствовал Его присутствие рядом. Как правило, это было очень короткие мгновения, но они были обязательно. На какое-то краткое мгновение Он касался моего лба своей ладонью. Это было всегда необыкновенно волнительно и необычно, словно я приобщался к чему-то вселенскому, к какой-то всемирной душе. И я становился частью ее, и мне становилось понятно многое из того, что непонятно в обычном состоянии, что невозможно описать или передать словами другому, настолько оно иное. И, отправляясь в очередную подобную поездку, я всегда жду этого момента. И меня в каждый следующий раз интересует: как мне будет явлена милость божья на этот раз. Каждый раз это происходило по-разному, но всякий раз это обязательно происходит. Я знаю только, что Это происходит в моменты уединения. Милость божья всегда адресная.
Когда мы пришли в Скит, мы всей приехавшей группой прошли в ворота и остановились перед красной деревянной церковью, где экскурсовод прочитала нам кратенькую лекцию.
Красная церковь перед нами - это церковь Иоанна Предтечи в Скиту. Интересно: красная - это случайно? или этим подчеркивается кровь Крестителя, пролившего свою кровь за веру? - подумал я. И еще я подумал: Иоанн Предтеча - это Первый пророк. Это случайно? Или жившие здесь старцы мыслили себя его учениками, и несли свое прозрение миру?
Философствующие старцы пользовались большим уважением среди мыслящей интеллигенции, - говорила далее экскурсовод. - Здесь бывали Гоголь, Достоевский, несколько раз был и Лев Толстой, хотя у него с церковью всегда были сложные отношения. Здешние беседы не проходили для них даром. В частности, старец Зосима из "Братьев Карамазовых" списан от облика и мыслей почтенного старца Амвросия, и "Отец Сергий" Толстого также написан не без влияния бесед со старцами. Она все говорила, а я живо себе представил, как здесь ходил носатый Гоголь, в своем неизменном плаще-разлетайке, в цилиндрической шляпе (или без шляпы, смотря по сезону), как он принюхивался своим длинным носом к окружающей жизни, как жадно вбирал ее своим цепким глазом и памятью... Интересно, за чем он приезжал сюда, что хотел понять здесь? Может быть, он пытался побороть в себе ту бесовщину, которая прочно сидела в нем до самой его смерти? Что он получил здесь? Какие советы дали ему старцы? Помогли ли ему приезды сюда? Вообще-то, если вспомнить конец его жизни - вряд ли...
У Скита был очень строгий устав, вела далее наша рассказчица. Женщины на территорию категорически не допускались, и Амвросий для беседы с ними выходил в специально отгороженный палисадник за территорией. Да, интересно, подумал я - как же у них было дело с главным искушением человечества? Уж не играли ли тут определенную роль молодые послушники, подвизавшиеся при старцах? Для укрепления Духа своего, - рассказывала экскурсовод, они подвергали себя тяжким испытаниям. По углам скита расположены три башни - Башня Молчания, Башня Стояния и Башня Голодания. Принявший на себя обет удалялся в соответствующую башню и сорок дней нес там это испытание - молчал, голодал, или стоял. Голодающему можно было только пить воду.
Далее нас распустили побродить самостоятельно. В келью старца Амвросия тотчас выстроилась длинная очередь, и мы с Надеждой, обойдя церковь Иоанна Предтечи (ничего особенного, обыкновенная дощатая церковь, удивительно в ней лишь то, что она сохранилась до наших времен - как ее не спалили или не разобрали на доски?), двинулись вниз по лугу к башне "Молчания", с целью просто осмотреть территорию.
В кошеной короткой траве змеился зеленый мягкий пластиковый шланг, с белой надписью крохотными четкими буквами вдоль хребта: "Not suitable for garden use". Как Миша после моего рассказа об этом перевел на свой программистский лад - в саду шланг не юзать! То есть мягко советуют не использовать этот шланг для садовых целей, в смысле в землю закапывать его не надо. Было в этом совете или предостережении что-то нелепое и веселое, как немец в лаптях. Но немцы - те грубее, те написали бы сразу нечто, заканчивающееся на их любимое словцо "verbotten!".
Мы неспешно прошли дальше, ниже по пологому склону. Вокруг пахло прогретой луговой травой, мятой, раскаленными на солнце дровами гигантской поленицы. Поленица была сложена в виде огромной круглой башни, с крышей из радиально уложенных поленьев. Живописная конструкция. Но я сильно сомневаюсь в ее практичности: нужно, чтобы дрова продувались воздухом. И хорошо бы укрыть эту башню хотя бы примитивной крышей, чтоб вода не текла сверху. Сгниют иначе дровишки.
Сразу за поленовой башней открылся небольшой рукотворный прудик, заросший неаккуратно скошенными и еще не успевшими полностью завять (видно вчера вечером косили, к празднику!) лопухами. Прудик был окаемлен простой деревянной оградкой. В этот жаркий июльский день нам так захотелось выйти на мостки, постоять над прохладной водой. Но здесь в проходе к мосткам мы увидели болтающуюся на веревочках надпись на картоне:
Выход на мостки
не благословляется
Без точки в конце, без восклицательного знака. Слова стояли на картоне, как произносимая и еще не законченная речь. Непривычно сказано, не по-мирски. Ну, раз не благословляется, то мы и не стали выходить на мостки. А жаль, очень хотелось.
Обходя Скит далее, перед музеем Достоевского мы увидели толстый, многовековый дуб. Он был почтительно огорожен простым штакетником, крашеным в грязно-желтый цвет. Пробегавшая мимо служительница музея сообщила нам, что ему, по достоверным сведениям, около пяти веков. Боже мой, как долго живут деревья, как короток человеческий век. Пятьсот лет! Его молодым мог видеть раскаявшийся разбойник Опта. В его сени Гоголь и Достоевский беседовали со старцами. Это был не дуб, это был деревянный шкворень, связующий пласты далеких времен. Мы долго рассматривали его, пытаясь вообразить себе эти нанизанные на него временные пласты. На дубе были удивительно маленькие и особенно резные листочки. Вероятно, питательные соки слишком тяжело пробивались к листьям по его загрубевшим деревянным жилам.
Улучив момент, когда у хибарки Амвросия посетителей стало чуть меньше, мы также решили заглянуть туда. Любопытно, все-таки, как жил этот великий человек. Домик старца, пристроенный справа к главному входу в скит, напомнил мне малороссийские мазанки - он был белым с синими рамками вокруг окон. Но, конечно, это не то, что было при старце. Сейчас крыша крыта железом - какое там железо при нем было! Соломой был крыт, скорее всего.
Обувь пришлось оставлять на улице, а дальше - по сеням и в комнаты шествовать в носках. Это было так странно: подходишь к крыльцу, а там стоит пар сорок обуви, прямо на улице. Было в этом что-то аномальное. Словно заходили на цыпочках в комнату к тяжелобольному, боясь потревожить его покой.
В комнате Амвросия жесткая деревянная кушеточка напротив окна во двор, слева шкаф со старинными книгами, прямо стол с молитвенником. Вряд ли это были те самые книги, которые читал Амвросий, скорее всего, собрали, что было под руками, и поставили в шкаф для антуража.
Над кушеточкой портрет самого Амвросия, на котором он полулежит на этой же кушеточке на трех подушках и в пол-оборота смотрит прямо на нас. Смотрит он улыбаясь, и весь облик его источает веселую иронию. Он словно спрашивает нас: Ну, чего пришли? Чуда ждете? Так любая жизнь - чудо!
Вот здесь, в этой самой комнате трижды бывал Толстой, спорил со старцем об устройстве мира, целовал ему руку. "Мы должны жить на земле так", - поучал старец, - "как колесо вертится, чуть одной точкой касается земли, а остальным стремится вверх; а мы, как заляжем, так и встать не можем". "Хорошо об этом говорить тому, у кого забот нет. А детей растить, а на жизнь зарабатывать? Невозможно земли только чуть касаться, а в остальном духом парить и ввысь стремиться!" - мысленно возражал ему Толстой, но вслух говорил что-то вежливое. Старец же только с виду был благодушен, но умом и глазом остер, а душою чуток. Все видел, все понимал. И когда расстались в очередной раз, сказал о Толстом: "Горд больно!". А гордость, как известно, тягчайший порок в противопоставлении христианскому смирению. Толстой тоже высказался о нем не лестно: жалкий старик. Словом, хорошо поговорили и остались при своем мнении. Толстой назвал Амвросия жалким, а сам последние минуты своей жизни решил провести в Оптиной, чуть ли не пешком сюда бежал.
Интересно - а что здесь, в хибарке старца, было при Советской власти? Вряд ли здесь был его музей, если весь монастырь разогнали и порушили.
А когда мы уже вышли из скита, у входа стояла очередная группа, и ее экскурсовод рассказывала слушателям легенду о коте старца Нектария, чьи покои располагались слева от входа в Скит. Для тех, кто ее не знает, расскажу. Будущий старец Нектарий рос шустрым и любознательным мальчишкой. Как-то он заинтересовался, отчего у котов глаза ночью светятся, и решил практикой установить истину. Вооружившись острой иголкой, он начал подбираться к коту, чтоб выковырять у него из глазу то, что там блестит, и рассмотреть его хорошенько. Благо его за этим интересным занятием застала его родительница и прервала любопытный эксперимент, хорошенько отшлепав малыша. Будучи уже в летах, Нектарий как-то задумчиво сидел в сумерках в своей хибарке и не заметил, как в комнатку вошел молодой послушник, подвизавшийся у него в служках. Юноша хотел напиться воды из стоявшей там кадки. Также не заметив в темноте Нектария, он едва не выколол ему глаз острым концом ковша. И вспомнил тогда Нектарий свой опасный детский эксперимент, и понял, что это сам Господь напомнил ему о его проступке. "Если бы я выколол тогда глаз коту, то и меня бы господь лишил бы глаза в старчестве", говорил потом Нектарий.
По лесной тропинке мы возвращались из Скита в монастырь. Снова прошли мимо обгорелого пня, и снова на меня пахнуло тревожным запахом обугленных головешек. Рядом с лесной дорожкой был муравейник, и муравьи суетились и беспорядочно сновали от него и к нему длинной вереницей поперек дорожки нашей. И тотчас мне подумалось, что и здесь у нас точно также, только беспорядочно суетимся мы, а монастырь - он как муравейник. Большой дом для больших мурашей. Смотря кто прикладывает свой спичечный коробок для масштаба.
Когда я назвал Скит генеральскими дачами монахов, Надежда обиделась за черноризцев. Но по сути я ведь прав! У человека есть городская квартира, но он не хочет жить там, несмотря на десятки удобств: и близость к работе, и горячая вода с ванной, и телефон. Оказывается, человеку нужно совсем не это, а возможность жить ближе к природе, вдали от городской суеты. И он готов мотаться туда каждый день на автомобиле за много километров. Точно так же и Скит. Разве можно жить в суетливом монастыре, где толпами бродят паломники (а теперь еще и туристы!), где так ощутима суета мирской жизни? Разве можно там спокойно и уединенно помолиться и сокровенно поговорить с Создателем? Так, чтоб никто не подслушивал, один на один? Вот для этого и понадобился Скит.
В самом монастыре самым посещаемым местом были три относительно свежих креста у восточной стены. Нам поведали удивительную историю о вновь обретенных священномучениках, объединенных таинственными словами Красная Пасха. Дело было на Пасху в 1993 году. Монастырь тогда еще только начал отстраиваться, и колокола висели еще не на колокольне, как им и положено, как это есть сейчас, а на временной звоннице во дворе монастыря между церквями. Эта Звонница есть там и сейчас, ибо теперь это святое место, и представляет она собой простой навес с перекладинами под ним, а на перекладинах висели колокола. Ранним утром два молодых монаха пошли звонить благовест святой Пасхе. Их там подстерег и зарезал местный безумец. Причем, не просто зарезал - убил с выдумкой, мечом! Старший иеромонах, услышав прерванный звон, также прибежал туда, узнать что случилось. Безумец зарезал и его. Этого он зарезал банальной финкой. Убийцу признали душевнобольным. Им оказался житель Козельска, бывший культпросветработник Николай Аверин, 1961 г. рождения. Специально для убийства он изготовил самодельный меч с меткой "Сатана 666" и финский нож с тремя шестерками. А убитых канонизировали в священномученики. Я ничего не понимаю в церковной иерархии, но, наверное, это очень высокий титул, потому что тысячи людей приходят поклониться их могилам и норовят оставить в щелях их крестов им записки со своими просьбами. Считается, что они с Того Света слышат нас и могут выполнить некоторые наши просьбы, или просто походатайствовать перед Ангелами, поскольку они вхожи к ним. А, может быть, не только вхожи, но и сами стали такими же, как они. Ибо кем иначе пополняются ряды ангельские?
Насколько я понимаю, практически весь культпросвет города Козельска так или иначе связан с Оптиной Пустыней: другим там нечем заниматься. Следовательно, будущий убийца часто бывал там. Параллельно на его мозги действовала каша новых американских фильмов с Сатанизмом. Слабый мозг не выдержал груза правильного осмысления этих двух перпендикулярных течений культуры.
Еще мы побывали во всех монастырских церквях, поклонились святым мощам - ну, все, как полагается в таких случаях. Все это меня не удивляло и не трогало, ибо подобного я видел за свою жизнь немало. Что меня хоть немного зацепило? Я, например, удивился, увидев на почетном монастырском кладбище фамилии братьев Кириевских. Я знал их как собирателей народного фольклора, но для того, чтобы быть похороненными на таком почетном месте монастыря, они должны были сделать для него нечто сверхординарное. Я так и не понял, что же там такого они сделали. Но верю, что было.
Но главное, что мне понравилось, и что действительно глубоко поразило меня - вид самого монастыря, вернее обзорность с разных его внутренних точек. Ведь вспомним, что такое монастырь как архитектурное сооружение? Это высокая монастырская стена (тяжесть, ограничение обзора, замкнутость) и куча громоздких зданий, теснящихся внутри. Когда попадаешь во внутренний двор такого сооружения, все это давит на тебя, стесняет, и хочется поскорее выйти отсюда. А каково там жить всю жизнь?! От этого и лица у монахов всегда хмурые, недовольные жизнью.
Здесь же сам монастырь стоит на холме, а стены находятся ниже, поэтому, когда ходишь по территории, стены не мешают видеть далекие горизонты, и они постоянно показываются в просветах между зданиями. Помните, как на картине Леонардо да Винчи "Мона Лиза"? Там на переднем плане мадонна держит младенца, а справа и слева от нее два овальных окна, в которых синеют далекие дали. Вот точно также эти дали, только переменчивые, живые, все время где-нибудь да видны здесь, где бы ты не находился на этой замкнутой территории. А когда смотришь на колокольню с ее свободными полуовальными проемами и легкой колоннадой, тогда сразу вспоминаются картины итальянских мастеров пространства. Он выпуклый, этот монастырь. И это придает всему окружающему особую значимость - стены и здания в таком случае не давят на психику, не мешают жить. И от этого душа постоянно открыта куда-то вверх, к этим далям и горизонтам, а там и выше - в космос. И лица у здешних монахов совсем не смурные, а приветливые, просветленные. Может быть, именно поэтому здесь родилось и развилось такое явление, как Старчество, главным элементом которого была способность и умение простым языком объяснять нам явления сложной жизни.
И еще меня поразили запахи... Во время моих перемещений меня постоянно преследовали запахи. Лето полно запахов. Запах миро в церквях, запах нагретых на солнце трав и цветов, запах раскаленных на солнце крашеных досок. И, что интересно, я нигде не чувствовал неприятных запахов. Не выставляют монахи напоказ свои помойки, а умело скрывают их от посетителей. И это также было приятно.
Эдельвейс
Обедать нас отвезли в козельский ресторан "Эдельвейс". Я думаю, надо сказать о нем пару ласковых слов, чтобы дать почувствовать читателю интерьер окружающей обстановки.
Во-первых, очень уместное Козельску название. Ну да, конечно, чего-чего, а эдельвейсы здесь на каждом углу растут. Они, можно сказать, являются своеобразным символом города.
Во-вторых, сам ресторан. Расположен он на заросшем живописным чертополохом мусорном пустыре рядом с автомобильными гаражами. Вокруг пахнет настоявшимися запахами бензина и отработанного машинного масла. Но для некоторых весьма удобно: пригнал машину в гараж - и в ресторанчик, отдохнуть после трудов праведных.
Судя по всему, ресторан в советские времена был простенькой забегаловкой типа кафе. С тех приснопамятных времен он снаружи сильно обветшал. Внутри тоже не сказать, что много трудились над его обновлением. На женском туалете выразительная бирка "НЕ работает!" В одноместный мужской номер стоит шумная дамская очередь. Из поновлений я заметил только маленькую медвежью шкуру справа от входа (уместность этой шкуры весьма понятна, если вспомнить название ресторации; ассоциативная цепочка должна быть, по всей видимости такой: эдельвейс - альпийский цветок - Альпы - Швейцария - швейцарские шале со шкурами и рогами благородных оленей - но у нас оленей нет, следовательно, медведь - опять же, медведь это символ России). Кроме шкуры из поновлений я отметил бы только с большой фантазией задрапированный темно-красной тканью потолок. Он сразу придавал помещению сумрачный (даже в этот солнечный день!) и таинственный вид. Обещанных потолком тайн, впрочем, никаких не было, как я ни старался их углядеть.
И, наконец, питание. Питание было весьма скромным. В обыкновенной заводской столовке, я думаю, кормят намного лучше. Посудите сами: простой овощной салатец. Ну, допустим. Гороховый суп с плавающими кусками сала со щетинкой. Это уже не на всякого любителя, это не всякий проглотит. Куриное мясо (не сразу разобрались, что оно именно куриное - выдала тонкая куриная косточка) в тесте, с непонятным гарниром. Мясо, большинство из нас, все-таки, съело. И компот из сильно залежалых сухофруктов (это летом-то!) с непонятной черствой плюшкой. Плюшка без ничего, с таком. Компот и плюшки в большинстве своем остались нетронутыми. Согласитесь, я не сильно преувеличиваю, называя питание скромным.
Нижние Прыски
Прыски - это местное название ручьев. Интересно, что в Калужской области ручьям вообще придается повышенное значение. В Подмосковье вы не встретите дорожного знака, указывающего на ручей, а под Калугой их полно. Как ни переезжаешь через какой-нибудь малый мост - обязательно перед ним синий указатель с надписью "руч. Такой-то".
К церкви Преображения в Нижних Прысках мы завернули по двум причинам. Во-первых, потому что это все равно по пути, а, во-вторых, по словам нашего экскурсовода там чудотворная икона Петра и Павла, которая уже три года подряд мироносила на одноименный праздник, приходящийся на 12 июля. Через два дня снова ожидалось явление этого чуда.
Икона меня не впечатлила. При нас она не мироносила. Из интересного в церкви оказался старинный каменный пол из яшмовых квадратных блоков (который остался до наших времен только благодаря добросовестной работе старых мастеров - выдрали бы и разграбили, да не получилось), и стоящая в углу банная железная печь "Бурельян" с торчащими наружу многочисленными трубами для вывода теплого воздуха. Новые технологии проникают даже сюда. Правда, я сильно сомневаюсь, чтобы этой печкой, предназначенной для небольших парилок, можно было заметно согреть громадное церковное пространство.
Зеленые сливы Амвросия
После Нижних Прысков доехали мы, наконец-то, до Шамордино - второй части нашего небольшого путешествия. В конце XIX века здесь по предложению оптинского старца Амвросия основали женский монастырь, главным предназначением и отличием которого от прочих было дать приют как можно большему числу сирых и обездоленных женcких душ. В 1910-1912 годах его настоятельницей была сестра Льва Николаевича Толстого Мария Николаевна.
В Шамордино нас встречали два десятка томившихся на солнце пустых туристических автобусов и толпа попрошаек, выклянчивающих копеечку у московских туристов. Некоторые из них были уже подозрительно нетрезвы.
Сразу за воротами возвышался громадный Казанский собор, рассчитанный на полторы тысячи человек. Судя по всему, обитель планировали с размахом. Темно красного кирпича, чем-то напоминает здание Исторического музея на Красной площади в Москве. Тем более, что, оказывается, собор строил сын архитектора Исторического музея. Фронтальная стена его была в вековой копоти: в советское время в соборе было ПТУ, и к собору пристроили котельную. Вот она и закоптила. Мало того, что она потом коптила шестьдесят лет, сначала ее поставили именно на то место, где находились могилы настоятельницы монастыря и нескольких видных монахинь. Их потом едва отыскали, когда котельную снесли.
Вы можете представить себе, КАК ЭТО ВСЕ БЫЛО? Сначала команды красных кхмеров в щеголеватых кожаных куртках отогнали на станцию монахинь, ежесекундно над ними издеваясь. Потом устроили погром в монастыре. Потом согнали местных крестьян "благоустраивать" в здании собора ПТУ. Но собор никогда не отапливался. А зимой там холодно. Перед очередной зимой (кто ж летом об этом вспоминает!) по схваченной первыми морозами земле к собору на бричке подкатила губернская комиссия. Дело серьезное, никак не ниже рангом. Кто-то из ЧК (из молодых рабочих, с горящими глазами пулеметчика, с маузером в деревянной кобуре на боку, с уже успевшем потускнеть орденом "За Беспощадность"), губисполкомовский чин (средних лет, сытый, в серой толстовке, из окаянной интеллигенции), кто-то из местных, в поддевке и лаптях... Ежась на студеном ветру, мрачно обошли здание. Внутри собора котельную ставить хлопотно - много перестраивать придется: ломать наружную стену, чтоб затащить котел, потом заделывать стену обратно, ставить внутреннюю перегородку... Значит, нужно пристраивать. Сплошная стена у него одна - фронтальная. Значит, здесь и будем строить. "Но там же могилы!" - жалобно говорит местный. "Тебя что - учить надо?", лениво говорит губисполкомовский и строго, не мигая, смотрит на местного. Тот что-то еще возражает - дескать, хорошие люди здесь похоронены, мать-настоятельница так много сделала для всех окрестных... Молодой чекист подходит к могилам, брезгливо пинает ногой один из крестов. "К черту здесь миндальничать!", - говорит он хриплым, простуженным голосом, - "нам для дела революции своих спецов обучать надо". И добавляет равнодушным приказным голосом: "Кресты и плиты выкинуть, землю срыть. С завтрашнего дня чтоб начали делать на этом месте навес!". "А котлы?" - робко говорит местный. "Котлы будут, в бывших мануфактурах купца Сидельникова возьмем, все равно они уже пять лет стоят без дела после экспроприации".
Уму нерастяжимо, как говорит один мой хороший приятель.
А на месте соборного иконостаса стоял живой комбайн, который время от времени заводили и показывали его работу хулиганистым ученикам. Все внутренности собора уничтожили, снесли купола, выбили красивейшие цветные витражи, послушниц тихим ходом отправили на Соловки. По дороге нарочно кормили их соленой рыбой и не давали пить. Пить приходилось из станционных луж. К Соловками доехала только треть послушниц. И это называется народная власть?
Далее за собором трапезная, также огромная, из такого же темно-красного кирпича, но несколько в другом стиле. Она пострадала меньше, в советское время там был клуб. Надо ж им было где-то развлекаться? Чуть слева от собора - обыкновенный деревенский дом, в котором, оказывается, два года жил Булат Окуджава после распределения. Учительствовал в этих краях. Наставлял на путь истинный нерадивых отпрысков тех самых окрестных крестьян, которые рушили собор и топтали святые могилы. А вечером участвовал в клубной самодеятельности.
Древностей, согревающих душу всякого русского человека сладкими воспоминаниями о былой славе, здесь никогда не было, поэтому едут сюда не почитатели достопримечательностей. Народ в основном приезжает сюда к Святому источнику. Водицы набрать и принять стадное целительное омовение в водах монастырской купальни. К источнику нужно было идти по длинной лестнице, 350 ступеней вниз. Туда прямо от автобусов неслись табуны туристов и паломников, жаждущих чуда исцеления. Когда мы спустились вниз, мне стало дурно. Там клубилась и шумела базарным гамом многосотенная плотная толпа. И если набрать воды можно было проще, туда нужно было отстоять всего лишь какой-то час, то к купальне было не подступиться. "Я четыре часа отстояла!" - гордо сообщила вышедшая из купальни пожилая женщина с мокрыми волосами. - "Зато теперь ощущаю такую благодать!" Конечно, будет вам благодать, если окунуться в прохладную воду жарким июльским днем. Однако стоять за такой утомительной благодатью четыре часа мне не хотелось. Это противоречит всякому здравому смыслу. Да и тратить час-полтора для наполнения пластиковой двухлитровой бутылки обыкновенной ключевой водой мне также не хотелось. Не деловые люди, эти монахи! Наладили бы производство этой воды в пластиковых бутылках - и люди бы брали охотно, и толпы бы не было, и прибыль монастырю капала бы! Поэтому, оставив Надежду стоять за водой (она настаивала, что это надо), я поднялся снова вверх, на территорию монастыря.
Благополучно оставшись один, я пошел на небольшое монастырское кладбище искать могилу сестры Льва Толстого. Божья нивка в Шамордино запущена донельзя. В начале пара десятков относительно свежих могилок с крестами, а дальше шло обычное бездоглядное советское погребалище. Чертополох, неубранные холмики с оборжавленными прутьями оград, сырая коровья тропа прямо по гробам... До чего жалок и убог бывает наш последний приют! Как подумаешь, что и мне когда-то вот так же лежать - оторопь берет. Уж лучше наказать себя сжечь и прах развеять, не будет стыдно за своих потомков.
Обошел кладбище вдоль и поперек, но могилы сестры Толстого так и не нашел. Уже пошел на выход - и вдруг вот она, чуть справа. Кое-как прибрана, с какими-то рытвинами вокруг. Говорят, ее едва сыскали после советского лихолетья. Земляной холм был срыт, могильную плиту бодрый тракторист уволок на могилу своей матери, гордо выбив на оборотной стороне ее имя. Но сегодня там уже почти прилично. Стоит именной крест, камушками обозначены контуры последнего пристанища Марии Николаевны.
А, вышедши к могилке Толстой, я справа заметил просвет между деревьями и кустами окраины заросшего кладбища. Что-то повлекло меня туда, и я пошел и вдруг вышел на небольшую поляну, с которой каскадом вниз спускался зеленый склон Шамординского холма. Это было великолепное зрелище, и я невольно залюбовался им. Полянка слева была обрамлена стеной низкорослых сливовых деревьев с зелеными твердыми плодами, справа ее осеняли ольха с березой, а впереди распахивался необъятный далекий окоем, в котором была видна вся долина местной речушки и еще далеко, далеко дальше.
У меня от этого величественного зрелища захватило дух. Я немо стоял несколько минут, пытаясь вобрать в себя это чудо, пытаясь напиться из этой волшебной чаши... И я понял, что вот Оно, случилось. То, чего я ждал. Его рука снова коснулась моего лба...
Я постоял еще несколько минут, но то, что случилось, уже случилось и прошло, осталось только благостное ощущение легкой эйфории от внеземного бытия. Потом развернулся - не век же здесь стоять! - и собрался было уже уходить, как мне навстречу попалась небольшая группка с экскурсоводом.
- Ну, вот я наконец-то сюда и добралась! - удовлетворенно и радостно сказала женщина-экскурсовод. - Восемь лет мечтала об этом, чтобы увидеть снова эти места.
Я подумал, что она счастливый человек, если понимает в этом толк.
- А вы никак уже уходить отсюда собираетесь? - обратилась она ко мне.
- Да, я уже насмотрелся, - отвечал я. - Прекрасное место!
- А знаете ли вы, ЧТО ЭТО ЗА МЕСТО? - спросила женщина.
- Нет, не знаю.
- Это место не простое, это святое место. Вот видите чуть ниже края поляны кусты слив? Утверждают, что там было любимое место старца Амвросия, основателя этого монастыря. Здесь он часто молился в одиночестве. Однажды долго не было дождя, и старец молился здесь о ниспослании влаги несколько часов на жарком солнце. А потом ему вдруг вон там, - она показала рукой на облака в просвете поляны, - показалась Божья Матерь и улыбнулась ему. И понял он, что услышан. И поспешил с радостной вестью к крестьянам. И действительно, в тот же день через несколько часов пошел сильный дождь, и засуха прекратилась. А старец Амвросий по возвращению в Оптину пустынь заказал икону Божьей Матери Спорительницы Хлебов. Она до сих пор стоит в храме. Она написана там такой, какой увидел ее старец. Она парит в облаках над долиной в Шамордино, а перед ней колосятся тучные нивы пшеницы. Тот, кто видел икону, узнает в ней эти места. Почему я стремилась сюда? Потому что святое это место, намоленное великим старцем. Я поняла это в свой прошлый приезд сюда, когда меня здесь коснулась благодать Божья. С этим ощущением я жила восемь лет и меня все время тянуло сюда. И вот я здесь. Боже, как здесь хорошо!
Я оставил незнакомую мне группу и пошел в задумчивости назад. Недалеко от кладбища на теплой сухой траве под рассеянной сенью высокой осины сладко спал местный пролетариат. Очевидно с устатку после принятого. Кому что надо. Его тоже коснулась благодать божья.
Выход с кладбища упирался в бывшую келью Амвросия. Собственно с кельей произошла такая история. По смерти старца келья начала стремительно ветшать, и один из его почитателей выделил деньги на сооружение вокруг деревянной избушки кирпичного саркофага. Рассказывают, что между зданиями было полтора-два метра, и там круглогодично цвели розы! Но по приходу революционных времен веселые красные кхмеры, не долго думая, сожгли деревянную келью, а в закопченном остове устроили угольные склады. На сегодняшний день кирпичный саркофаг вновь отстроен и превращен в небольшую церковь памяти старца Амвросия. Я зашел внутрь. Там три молоденьких монашки в черных одеждах с головы до пят хрупкими нежными голосами выводили что-то очень печальное. Рядом в тихой истерике рыдала молодая женщина. Сказали, что отпевают молодого парня, недавно погибшего по пьянке за рулем. Немилосердная жизнь загубила еще одну молодую судьбу.
На выходе из церкви я снова встретился со своей Надеждой. Она набрала свою воду. Я сводил ее на поляну Амвросия, и она сорвала там зачем-то горсть зеленых слив. На память.
Уже окончательно возвращаясь назад, к автобусу, мы снова прошли мимо бывшей избы Окуджавы. Неожиданно для нас там теснилась толпа странно одетых людей, человек сорок-пятьдесят. "Неужели это все почитатели Булата Шалвовича?" удивились мы. "Возможно, в этот день у него какой-то знаменательный день?". Но все оказалось по-другому, уместнее в здешних стенах. В честь праздника святого Амвросия в этот день здесь устроили благотворительный обед, и люди истинно набожные пришли причаститься. Не думаю, что могли прийти просто на дармовщинку - одним обедом сыт не будешь.
*
В понедельник на работе участники поездки делились впечатлениями. Надежда между прочим рассказала, как, потерявшись от основной массы, я нашел на кладбище могилку Марии Николаевны Толстой.
- А он земли оттуда набрал? - тотчас живо поинтересовались участницы.
- Нет. А надо было?
- Так это ж главное, для того мы все и ехали - набрать земли, воды и искупаться в Святом источнике! Что ж вы там тогда делали, если не купались и земли не набрали? Там же святая земля! Ее надо зашить в холщовые мешочки и носить на своей груди. Очень помогает от всех болезней!
После этих слов я вспомнил, что действительно вся земля на могиле Марии Толстой была изрыта оспинами выемок. Теперь этому нашлось объяснение. Ото всех болезней - это хорошо. Эх, если бы это все было так просто! Пошел, земли на святой могилке накопал - и привет все болячкам. Но, возможно, главное не в этом, а в том, что в это верить надо?
*
А зеленые сливы с Амвросиевых грядок еще долго лежали у нас на холодильнике живым напоминанием...