# Венец Девы

Евгений Алексеевич Кустовский

Название рабочее. Это неоконченный роман, над которым у меня сейчас совершенно нет желания работать. Вероятно, есть много дыр и шероховатостей, так что читать на свой страх и риск.

Пролог


Венец являлся ему в снах. Башня бесконечной высоты, - ее верхушка теряется среди черноты космоса. Стены башни озарены ярчайшим светом, а у подножия бушует океан зеркальной пыли. Его волны, цвета чистейшей лазури, взмывают вверх и опадают вниз, движимые порывами неощутимого ветра. Они приобретают форму и цвет, различную в глазах каждого, кто смотрит. Физические законы вселенной там не властны, а попасть туда, блуждая тропами снов, способны лишь немногие избранные. В их числе как странники, чьи глаза открыты, разум - чист, а сердца - полны благих намерений, так и раненые душевно несчастные, необратимо поврежденные и опустошенные внутренне. Венец питается их порывами, его сияние искажает пространство и время. Оно манит заблудших, а те слетаются к нему: сновидцы всех миров слетаются к Венцу, - слетаются и погибают, сгорая без остатка в чистом пламени его сияния.


Глава I


Тринадцать лет было Себастьяну, когда Венец впервые приснился ему. В день на кануне той знаменательной ночи родители мальчика опять поссорились. Отец Себастьяна - Феликс Вебер - был коммивояжером, ему в виду особенностей профессии случалось на несколько месяцев пропадать из жизни семейства. Мать Себастьяна - Мария Вебер - была посредственной пианисткой, которая предпочла в свое время семейную жизнь известности, впрочем, зная, что никогда не сравнится в искусности с теми виртуозами, на которых равнялась. Как часто любил говорить Марии один из первых ее учителей музыки (почему-то запомнившийся Марии лучше других) - Герхард Мюллер, - Хорошо, даже безукоризненно, но!.. Увы, в вашей игре, Мария, нет души, понимаете? Вы слишком сдержаны, - слишком холодны, ох и намучается же с вами кто-нибудь... Старый Мюллер был прав в свое время, к несчастью для мужа Марии и ее детей.

Мужчины часто не обращают внимания на недостатки своих избранниц, склонны не замечать их до поры до времени. Чаще всего к моменту, когда они начинают наконец осознавать во что ввязались, плод уже созревает в округлившемся животике, а милый ангел превращается вдруг в демона. В редчайших случаях это проходит вместе с беременностью, как побочный ее симптом, в основном - нет. Большинство женщин знают об особенностях характера некоторых мужчин, - знают об их склонности становиться пленниками собственных предрассудков и иллюзий. Знают и пользуются этим своим превосходством над ними по чем зря. Вот так и Мария воспользовалась в свое время. Она, впрочем, была далеко не из тех хитрых и ушлых женщин, которые своими успехами на данном поприще еще и гордятся, и в противоположность им даже по-своему страдала от себя же.

Уже с первых лет брака начались их с мужем ссоры, которые не прекращались во всю дальнейшую совместную жизнь. К моменту рождения Себастьяна - третьего сына и четвертого ребенка в семье - ссоры эти достигли апогея. Так что Феликсу было в буквальном смысле слова тяжело возвращаться домой, даже после длительных разъездов. Что примечательно, положение в доме лишь подстегнуло развитие карьеры отца семейства: нескончаемые ссоры вынуждали Феликса соглашаться на все предложения о командировках от руководства торговой компании, в которой он работал. Ему пророчили светлое будущее, а в скором времени обещали повышение. Повышения этого Феликс боялся и не знал, как ему быть: с одной стороны, повышение сулило ему большую выгоду, с другой - согласится на него значило привязать себя к месту в главном офисе конторы, то есть постоянно жить дома в обществе назойливой жены и шумных детей.

У иных семей, живущих на той же улице, что и семья Веберов, детей было в два раза меньше. Мария же оказалась крайне плодовитой женщиной в этом смысле (и только в нем, к сожалению). Первых двух своих детей - Манфреда и Ганса - Мария холила и лелеяла, однако к моменту рождения дочери - Белинды, любовь Марии к своим чадам, казалось, исчерпалась. Почему-то к новорожденной девочке у нее изначально сложилось крайне предвзятое и необычное отношение, - не такое, как у других матерей. И в особенности тех многодетных матерей, к которым девочка приходит поздно, а они, устав от противных сыновей и их выходок, только и рады таким приятным хлопотам и возможности вырастить из дочери себе подругу, а в старости - подспорье. Впрочем, получается это у них далеко не всегда. Но, возвращаясь к истории Марии, следует отметить, что та даже и не пыталась склонить на свою сторону дочь. Она после третьих родов как-то полностью замкнулась в себе и отстранилась от воспитания детей и домовых забот, перепоручив все это Эльзе, гувернантке и экономке. Происходила Эльза из древнего, но обедневшего дворянского рода, что объединяло ее с Марией, а также служило гарантом ее образования, и, как следствие всего этого, а также некоторых других обстоятельств, обеспечило ей работу в доме семейства Веберов.

Старшие сыновья не любили Эльзу, а за глаза частенько называли ее, к примеру, сухой воблой, или по-другому, но в том же ключе. Себастьян - тот и вовсе боялся Эльзу. И совершенно особые отношения сложились с гувернанткой у Белинды, которой Эльза заменила мать. Девочка ей во всем подражала, начиная от манеры вести себя в обществе и заканчивая внешним видом. Белинда даже волосы свои собирала в пучок, подражая гувернантке, при том что у Эльзы волосы были далеко не так хороши, а собирала она их в пучок только если из практичности и по необходимости. Сама же Белинда от природы обладала прекрасными златыми кудрями, - цвет волос, как и мягкие, утонченные черты лица, девочка унаследовала от отца. Вполне возможно, что именно эта поразительная схожесть с отцом и отпугнула от Белинды Марию. С годами мать и дочь все больше отдалялись друг от друга. Зато с отцом у девочки всегда ладилось в те редкие дни, когда Феликс бывал дома.

И тот день тоже выдался таким. Тот день был днем отъезда Феликса и как обычно вся семья собралась в зале, чтобы в последний раз увидеться с патриархом перед долгой разлукой. Мария сидела в кресле и старательно делала вид, что ее отъезд мужа совершенно не заботит. В одной руке она держала чашку с давно остывшим чаем, во второй - книгу. Волосы Марии были уложены наспех. Она в последнее время почти перестала заботится о себе и покидать родные стены. Куда больше чем собственный внешний вид и даже отъезд мужа, Марию заботило то, куда опять запропастились ее старшие сыновья. Не то чтобы она волновалась именно за мальчиков, скорее переживала как бы те не влипли в очередные неприятности, что было их любимым делом.

Белинда взялась обыскать дом, но по итогу вернулась ни с чем, - Манфреда и Ганса нигде не было. Так уж повелось у неразлучной парочки, что куда бы Манфред не отправился, Ганс всюду следовал за ним. Что бы Манфред не делал, Ганс повторял за братом. И хотя разница между мальчиками составляла всего два с лишним года, Ганс и подумать не мог о том, чтобы хоть в чем-нибудь ослушаться Манфреда. Надо ли говорить, что Себастьян в свои тринадцать лет в их компанию совершенно не вписывался. Старшие братья над ним чаще насмехались, чем позволяли быть при себе.

Теперь Себастьян сидел на полу и играл в оловянные солдатики, слушая на фоне музицирование сестры. Белинда же сидела за фортепьяно и наигрывала очередную сонату, из тех, что разучивала под руководством Эльзы. Самой гувернантки сейчас в комнате не было и только потому девочка позволила себе играть сырой для нее материал без учительницы. Мария, слушая знакомую для нее композицию, недовольно морщилась в моменты запинок дочери. Когда Белинда сбивалась, чашка в руке Марии едва заметно вздрагивала. Со стороны это смотрелось так, будто она хотела сейчас бросить чтение, подойти к дочери и показать ей как надо данное произведение играть. Как бы то ни было на самом деле, каждый раз Мария сдерживала себя и продолжала читать, или делать вид, что читает. Зато, когда какой-нибудь пассаж давался Белинде особенно хорошо, мать напротив - едва заметно улыбалась, а на лице ее даже возникала тень гордости. Она, впрочем, ни на миг не оставляла чтения. При том, что читала Мария с такой рассеянностью, что вскоре после того, как страница переворачивалась, она забывала ее содержание. На краткий миг в гостиной Веберов воцарилась семейная идиллия.

Вдруг с улицы послышалось конское ржание, Белинда тут же сбилась и по ошибке сыграла не ту ноту, нарушив гармонию резким и неправильным диссонансом. Голова девочки опустилась, на ее щечке блеснула слезинка - едва ли ее так огорчила неправильно сыгранная соната. Мария, поставив чашку на стол, приподнялась и посмотрела в окно, находящееся прямо за ее спиной. От увиденного там лицо Марии скисло, нижняя губа женщины чуть дрогнула, но почти сразу же она совладала с собой, а потому и к детям обернулась уже привычно спокойной и ко всему безразличной. Поднявшись с кресла, она отправилась в коридор открывать дверь лакею, где того уже ждал заранее собранный багаж. Себастьян же, отбросив игрушки в сторону, подбежал к креслу и забрался на него с ногами, как был - в ботинках. Белинда тут же зашипела на него, чтобы слез (видимо, опасаясь, как бы Эльза не вошла и, увидев все это, не разочаровалась в ней). Но мальчик в ответ на шипение только отмахнулся от настырной сестры рукой. Он для того регулярно прикладывал ухо к полу в день папиного отъезда, чтобы услышать стук копыт заранее. Вычитал он об этом способе в приключенческом рассказе, посвященном диким землям, их климату, флоре и фауне, и народам, населяющим их. Такие рассказы выходили в каждом номере одной из газет, выписываемых отцом. В самом начале каждого такого рассказа автор твердо убеждал читателя в том, что все описанное в произведении - есть истина в последней инстанции и что именно так там, в диких землях, дела и обстоят. В конце рассказа автор даже предлагал каждому, кто усомнится в его честности, писать ему письма по адресу, указанному в газете. Обязывался ответить на них в течении недели со дня получения, предоставив исчерпывающие доказательства своей добросовестности. При всем при этом нигде в номере не был указан его адрес, а сам автор не иначе как из скромности подписывался буквой "К". И кем был этот таинственный "К" по образованию, каково было его прошлое - всего этого указано также нигде не было. В чем виноват был несомненно издатель газеты, но никак не сам "К", готовый ответить на все вопросы читателей. Себастьян неизвестному "К", конечно же, верил. Во-первых, потому что в жизни ему не хватало сказки, а во-вторых - потому что был он от природы доверчивым, наивным мальчиком.

За окном Себастьян увидел зеленую карету, кузов ее был обшарпан, а на двери красовалась полустертая эмблема фирмы, в которой работал отец Себастьяна. И хотя повозка была в ужасном состоянии, мальчику она понравилось. В карету были упряжены две лошади, одна - каштановая, другая - гнедая. Та, что гнедая была упряжена слева и казалась более нервной, нежели правая - каштановая - к окну ближайшая; последняя кобыла и вела повозку. Каштановая понравилась мальчику куда больше гнедой, он мысленно пообещал себе, что когда вырастет непременно заведет себе именно такую лошадь. Себастьян мечтал стать исследователем, как и таинственный "К", чьими рассказами он зачитывался. Извозчика Себастьян не увидел, тот как раз поднимался на крыльцо.

Вскоре по приезду кареты послышался спешный стук подошв по лестнице - это со второго этажа на первый спускался Феликс. Звук папиных туфель и неповторимую манеру отца ходить, Себастьян без труда узнал бы среди шагов тысяч других людей. Передвижения Феликса по родному дому напоминали метания мыши, окруженной мышеловками. Любое неверное движение Феликса могло закончится для него скандалом. Он это знал и потому был крайне осторожен. Но даже так избежать ссоры с женой у Феликса не всегда получалось. Чтобы знать, если не о всех, то хотя бы об основных пунктиках своей супруги, нужно жить рядом с ней, или как минимум проводить гораздо больше времени в ее обществе, чем Феликс мог себе позволить и хотел.

Буквально на мгновение нервное лицо отца мелькнуло в дверном проеме. Себастьян только и успел, что взглянуть на Феликса, прежде чем тот ушел. Отец выглядел скверно, как и всегда перед долгим путешествием (и непонятно, то ли его так от предвкушения трудной дороги разбирало, то ли от пребывания дома, предшествующего ей). В белокурых волосах Феликса за последнее время поприбавилось седины; морщин на лице стало больше и только яркие голубые глаза оставались такими же, как и в молодости. По глазам Себастьян отца и помнил, остальные черты папиной внешности после долгой разлуки бывало почти полностью стирались из памяти мальчика, но глаза, - глаза отца Себастьян помнил всегда.

Прежде чем Феликс ушел, его взгляд невидяще скользнул по гостиной, в том числе и по сыну, но не задержался на нем. Увидев отца, мальчик хотел было броситься к нему в объятия, но пустой взгляд остановил его. А спустя мгновение отец исчез. Феликс искал Марию и ее одну хотел видеть, или, вернее, не хотел, но должен был.

Белинда вновь села за фортепьяно и принялась наигрывать мотив, простенький, но зато - свой собственный. Мотив был грустным, - обстановка располагала.

В расстроенных чувствах мальчик, понурив голову, подошел к выходу из гостиной. Возле двери он остановился и, прислонившись к косяку, принялся слушать разговор, происходящий между отцом и матерью. Так как коридор на первом этаже дома делился на внутренний, соединяющий помещения в доме, и внешний, предшествующий внутреннему, так сказать, "предбанник", а между этими двумя коридорами была толстая дубовая дверь, сейчас запертая, - расслышать что-либо, доносящееся оттуда, было крайне трудной задачей. Еще больше дело усложнялась тем, что отец и мать Себастьяна, по крайней мере поначалу, говорили шепотом, а потому первое время лишь обрывки фраз доносились до уха мальчика. Себастьян почему-то принял эту попытку родителей скрыть взрослые темы от невзрослых членов семейства на свой счет. Он вообще очень часто принимал на свой счет то, что к нему никак не относилось. Первое время родители действительно старались говорить потише, непонятным оставался только их мотив. Было ли то сознательной попыткой уберечь детей от преждевременного взросления, стыдом, или, может быть, они просто соблюдали некие правила хорошего тона, - правила приличия, которые все "благополучные" семьи привыкли соблюдать безоговорочно и не привыкли рассуждать об их целесообразности. Как бы то ни было, говорить тихо у родителей получалось недолго. Очень скоро в разговоре Марии и Феликса начали проскальзывать агрессивные нотки - этакие отдаленные всполохи молний - верные предвестники бури. Себастьян отлично знал эти нотки и вздрагивал каждый раз, когда слышал в голосе матери раскаты грома. Куда чаще мать злилась, отец же в ссорах в основном был жертвой. Феликс, впрочем, также был виновен в этих ссорах, не меньше, а в чем-то даже больше Марии. Только виновен он был по-другому, - виновен так, как даже сам не мог понять.

- Феликс, ты не понимаешь, мальчику нужен отец!.. И Белинде тоже нужна полноценная семья - у девочки сейчас сложный возраст... Манфред и Ганс совсем распустились, я не могу на них найти управу, - не прекращала попыток достучаться до Феликса Мария. Она прекрасно понимала, что муж все равно уедет и все это ни к чему не приведет, но не могла удержаться. Несмотря на запертую дверь, обрывки разговора иногда все же просачивались сквозь щели.

- Но дорогая, что поделать! Эта моя работа, она вас кормит! Где бы мы жили, если бы не она, что бы мы ели?! - возражал Феликс.

- "Вас"? "Вас"?! То есть себя ты уже к нам не причисляешь? - тут же вцепилась в одно неудачно сказанное слово Мария.

Феликсу оставалось лишь сокрушенно вздохнуть и молча терпеть нападки, - любое право голоса в глазах жены было им с момента той оговорки безвозвратно утеряно. Так продолжалось какое-то время. Ссора взрослых то распалялась, то затухала и уже несколько раз извозчик стучался в дверь, поторапливая Феликса. Багаж давно был погружен и только Феликса экипаж и ждал. В последний такой раз он также сообщил, что если в ближайшие пять минут они не выедут, придется ждать следующего поезда. Феликс пообещал ему, что уже выходит, но как обычно не сдержал обещания, а Мария все никак не хотела его отпускать. Наконец Себастьян не выдержал и, подбежав к двери, ведущий в коридор, отворил ее. На скрип двери родители с испугом обернулись; выглядели они при этом так, словно мальчик застукал их за чем-то нехорошим, чем-то постыдным. Они, верно, думали, что Себастьян в гостиной при сестре, а за ее игрой не расслышали шагов мальчика, и тот застал их врасплох. Лицо Марии раскраснелось, ее тяжелая грудь часто вздымалась. Худая фигура Феликса рядом с полной фигурой жены совершенно терялась. Казалось, не только на словах, не одной только силой характера и темпераментом Мария превосходила Феликса, но при желании могла смять мужа физически, чего, впрочем, никогда не случалось. Как ни странно первым нашелся именно Феликс.

- А-а.. А вот и ты, приятель! Там и стоял? Давно, небось? - спросил он так, будто впервые за весь этот день увидел сына (что для Феликса в общем-то так и было). Он как-то вяло, натянуто улыбнулся; при этом уголки глаз мужчины сложились в гусиные лапки и все лицо разом так напряглось, что сомневаться в искренности отца не приходилось, - и так было ясно, что данная встреча с сыном для него стала неожиданностью далеко не из приятных. Нельзя сказать, что Феликс был безразличным отцом: он любил своих детей... по-своему. Но еще больше, чем детей, Феликс любил себя.

- Сынок, - сказала Мария. Все черты ее на миг смягчились, а маска бесстрастности лишь на мгновение, но упала. Из-под маски на Себастьяна взглянула безгранично уставшая женщина, совсем не такая, какую из себя строила - не железная леди, но мягкая и ранимая натура. Мария вдруг заплакала, плечи ее обмякли и женщина, приподняв платье, прошла мимо сына и исчезла в помещениях дома. Рука Феликса нерешительно дернулась, чтобы удержать Марию в момент, когда та уходила. Он, однако, так и не закончил движение. Так они с Марией в тот день и не попрощались, - только рассорились еще больше, что, впрочем, было для них обычно. Попрощаться же с Феликсом из всего семейства Веберов вышло только у Себастьяна.

Когда Мария ушла, а Феликс остался наедине с сыном, он сокрушенно вздохнул. Затем подошел к мальчику, встал перед ним на колено. Тогда Себастьян ощутил запах отцовского одеколона. Этот запах мальчик очень любил, но редко имел возможность вдохнуть. Он никому о той своей любви не рассказывал, потому как стыдился ее. Даже отцу не признавался и особенно ему.

- Сынок, ты это... Не скучай тут, занимайся чем-нибудь... Ищи себя, так сказать... - начал Феликс, то и дело останавливаясь и запинаясь. При том, что язык у Феликса был подвешен лучшим для коммивояжера образом, вне профессионального поля, а тем более в родном доме, хваленое многими красноречие и уверенность Феликса куда-то девались. На смену им приходила сконфуженность и неловкость. Чем более яркие эмоции испытывали окружающие его люди, тем более неловко Феликс себя чувствовал рядом с ними. - Маме помогай, - добавил он, сделав паузу, - она вообще-то у тебя хорошая, просто устала... Со всеми случается. И вот еще что, я, конечно, постараюсь вернутся к твоему дню рождения, но, сам знаешь - всякое бывает. Так вот знай, даже если вернуться ну никак не будет получаться, обязательно напишу и пришлю письмо.

После недолгих объятий Феликс поднялся и повернулся к выходу, но мальчик вцепился в его ноги и не хотел отпускать. Тогда Феликс осторожно разомкнул объятия сына, взъерошил его и так непричесанные волосы. Залез рукой во внутренний карман костюма и достал оттуда истертые латунные часы. Открыл их и, недолго поглядев, вручил сыну.

- Это, Себастьян, необычные часы, их вручил мне мой отец однажды. Так что... Можно сказать, что это наша семейная реликвия, - гордость промелькнула на лице Феликса. Сам он по происхождению был далеко не из знатных, но всегда мечтал принадлежать к благородному сословию. - Уже на тот момент часы эти были неисправны и сколько бы я не пытался разобраться в проблеме, кому бы я их не показывал, все мастера, к которым я обращался, а среди них были и очень известные, лишь с удивлением пожимали плечами - они никак не могли обнаружить причину поломки, никак не могли понять, что же не так с механизмом. И даже более того, многие из тех мастеров утверждали, что механизм этих часов совершенно иной, непохожий ни на один из тех, что они видели прежде. Но даже в нерабочем состоянии эти часы очень ценны, прежде всего как память, но и... как раритет, конечно, тоже. И хотя ты еще слишком мал, чтоб по достоинству оценить ценность этих часов, сынок. Я верю, что уже сейчас ты сможешь стать достойным их хранителем!

Феликс протянул часы сыну, мальчик принял дар дрожащей рукой, и тут же прижал сокровище к груди. Прежде чем уйти, Феликс еще раз взъерошил волосы мальчика. Затем он решительной походкой подошел к двери, быстро сбежал по лестнице, кивнул извозчику, ожидавшему его с папироской в зубах, и забрался в карету. Извозчик мысленно выругался, так как папироску ту только скрутил, справедливо ожидая, что сантименты затянуться еще минимум на полчаса. Он успел сделать лишь одну затяжку к моменту, когда Феликс вдруг изволил спуститься, но вслух выражать свое недовольство извозчик не стал, лишь молча затушил папироску ногой и полез на козлы. Себастьян подбежал ко входной двери как раз в тот момент, когда извозчик, взмахнув вожжами, заставил экипаж тронуться. Недовольно заржала каштановая, испуганно и нервно всхрапнула гнедая, дернув хвостом и гривой, и прижав уши к голове; карета поехала. Еще какое-то время после того, как экипаж свернул на повороте и скрылся из виду, мальчик стоял у открытых дверей и слушал удаляющийся стук копыт. Через какое-то время звуки улицы перекрыли его, все перемешалось, а Себастьян оставил бессмысленное занятие.

Семейство Веберов вот уже шесть лет как проживало в столице Фэйр, в доме ╧ 17, на улице Манерных фонарей. Тут жили семьи среднего достатка, нередко из обедневших дворян, как в случае Марии, но чаще, напротив, из зажиточных мещан. Отличить дворян от мещан было очень просто: теряя статус люди склонны приунывать, повышая его - испытывать радость и душевный подъем.

Местной достопримечательностью считались здешние источники света, что понятно уже из названия. Фонари стояли по обе стороны от дороги. Каждый фонарь был уникальным в своем роде произведением искусства: столбы фонарей имели руки и были одеты во фраки, на головах их были шляпы, в руках - иногда зонтики, иногда - трости, иногда - букеты цветов. У одного, видимо, наиболее воинственного из здешних франтов, была шпага, которую он как бы уже тянул из ножен, чтоб применить по назначению. Фонари эти были, конечно же, чугунные. Их некогда отлил некий мастер, неизвестно когда конкретно, хотя случится это должно было не так давно, если судить по качеству работы, - и это была далеко не единственная связанная с фонарями тайна. Удивительные вещи происходили на улице Манерных фонарей с наступлением темноты.

- А что, малой? Папенька-то уехал! - раздалась насмешливо откуда-то сверху. Говоривший имел противный, гнусавый голос. Он к тому же был еще и тонким, почти визгливым, как у Эльзы, когда мальчики доводили ее своим непослушанием.

Себастьян вздрогнул и поднял глаза, но свет помешал ему увидеть говорившего сразу, и только когда неизвестный соизволил сделать шаг в сторону, перекрыв своим телом лучи светила, - только тогда мальчик увидел трубочиста. И хотя расстояние между ними было немаленьким, Себастьян сумел рассмотреть лицо неизвестного в мельчайших подробностях. Во многом тому поспособствовала незаурядность внешности трубочиста, совершенно несоответствующая его голосу. Фигура трубочиста была мясистой, коренастой, ничуть не атлетической, но в силе человека, обладавшего ею, сомневаться не приходились. Такие здоровяки не слишком-то ценились в цеху трубочистов, зато в некоторых "других" вопросах, которыми трубочисты "официально" не занимались, силачи вроде этого еще как пригождались.

"Это должна быть очень большая труба, чтобы такой здоровенный дядька сумел в нее протиснуться, - подумал Себастьян в ту свою первую встречу с ним; ему - неопытному мальчику - трубочист сперва показался милым и безобидным".

Лицо трубочиста было под стать телу: таким же мясистым и безобразным. На нем при том имелся с десяток шрамов и даже несколько ожогов. Из-за одного из ожогов нижняя правая часть лица трубочиста всегда оставалась неподвижной, и в минуты гнева или злорадства (доброй радости он никогда не испытывал) тем страшнее становился перекос, чем более сильные чувства овладевали трубочистом. Кожа у него была темной, как немытая, в земле картошка, голова необычайно широкой, по сути перевернутый овал. Глаза большие и вострые, немного по-восточному раскосые, неопределимого цвета. Они у него, если нужно, менялись: к примеру, когда трубочист хотел показаться наивным, становились голубыми, обворожительным - карими, живым - зелеными и только иногда, в те редкие секунды, когда все напускное с него спадало, глаза трубочиста делались серыми и водянистыми, могло показаться даже - слепыми. В такие секунды становилось ясным, что трубочист на самом деле не испытывает ничего, а только вбирает этими своими водянистыми бесцветными глазами краски с палитры мира и выдает те за свои. Нос у трубочиста был грубый и бесформенный, немного свернутый набок. Волосы черные и не пойми, то ли от сажи такие, то ли урожденно. Но самой важной и запоминающейся чертой трубочиста без сомнений были его усы: густые и пышные они торчали в обе стороны, как два веника или два помазка для бритья. У отца Себастьяна в обиходе имелся помазок. Феликс не всегда имел возможность сходить в цирюльню, а выглядеть должен был во всех без исключения случаях безукоризненно, и потому очень часто ему приходилось бриться в дорожных условиях. Возможно, именно поэтому мальчику так сильно въелась в память эта черта трубочиста.

- Дяденька, кто вы? - спросил мальчик трубочиста.

- Прошу простить меня, любезный! Право же, где мои манеры! - незнакомец тут же сменил тон на мягкий и вкрадчивый. Шутливо перейдя на "вы", что мальчику польстило, он принялся изображать человека из высшего общества, - зовут меня Джанго, я местный трубочист!

Схватив воображаемое платье ниже пояса, трубочист приподнял его подол и одновременно изобразил книксен, или то, как, по его мнению, книксен выглядит. Некоторое время среди столичной знати были популярны театры, где такие вот комедианты из трубочистов, или просто случайные нищие, подобранные где-то в трущобах, занимались как раз тем, что разыгрывали пародии по сюжету классических пьес. Знатные их ничему не учили, только выдавали наряды и заставляли играть. Даже сценарий оставался тем же. Вся соль была в интерпретации. Обычно зрелище для просвещенных людей выдавалось крайне уморительным.

Себастьян же, не являющийся искушенным любителем театра или знатоком по части этикета, не знающий обо всем этом неравенстве, или, по крайней мере, никогда не сталкивавшийся с ним в жизни, от пантомимы трубочиста засмеялся вполне искренне. Мальчику смешно было безо всяких там скрытых умыслов и подтекстов, просто от того, как дядька двигался, прохаживаясь по водостоку, словно бродячий кот, чудом не падая вниз; смешно было от рожиц, которые Джанго корчил, оттого как он пыжился и рисовался.

Джанго, конечно же, эту реакцию Себастьяна подметил и даже улыбнулся мальчику в ответ, впрочем, как-то скверно, отнюдь не для пародии. Несмотря на то, что именно смеха Джанго и добивался, - смех человека из слоя выше чем он (и неважно, что человек этот тринадцатилетний мальчишка, ибо тот, даже ничего в своей жизни не сделав, - уже был успешней, чем Джанго) больно ударил по самолюбию трубочиста. А оно у него, вопреки мнению многих знатных болванов, было еще какое. Джанго считал, что он не хуже всех этих богатеньких пустозвонов, которым деньги девать некуда. Даже более того, он считал, что деньгам богачей найдет лучшее применение, и находил. Конечно, не один только Джанго промышлял грабежами, но среди всей братии трубочистов Джанго отличался наисквернейшим нравом.

Читай Себастьян в отцовских газетах что-либо, помимо рассказов, он бы, возможно, узнал тогда физиономию трубочиста. Весьма вероятно, так как ее изображение украшало первую ленту почти каждого второго выпуска "Столичного вестника".

- А что, малыш, надолго папочка уехал?

- На месяц, обещал вернуться к моему дню рождения, - уверенно ответил Себастьян.

- Вот увидишь, обязательно вернется! - Джанго довольно улыбнулся, его усы застопорились. - ну, а пока папочка в отъезде, мы с тобой, малыш, немного позабавимся...

- Что простите? - спросил Себастьян.

- Ничего! Это я так, - себе под нос бормочу, дурак! - ответил Джанго, - смотри!

И трубочист сделал колесо вдоль края крыши. А после выписал еще несколько кульбитов, подчас одного из которых едва не свалился вниз. Во время того кульбита Джанго намеренно потерял равновесие, чтобы проверить мальчика, а когда тот испуганно ахнул, улыбка Джанго стала еще шире. Наконец, убедившись, что своими выходками он добился, если не уважения, то внимания Себастьяна уж точно, Джанго принялся прощаться. Он кланялся на все четыре стороны света и опять чуть не упал (на сей раз неумышленно), но в последний миг сумел ухватиться за сток, повиснув на нем. Затем одним мощным рывком Джанго подтянулся и вновь очутился на крыше; обернулся, - Себастьян хлопал в ладоши.

- Ну, я пошел. Не скучай, малыш! Еще обязательно свидимся! Хе-хе... - Джанго в последний раз поклонился и исчез, будто его и не было.

- Тебе следует быть поразборчивее в знакомствах, парень. Трубочисты - плохая компания. А этот, как там его? Джанго, вроде так он представился?.. Так и вовсе натуральный бандит! Там по одной харе видно... - старик стоял в двух шагах от него.

"Раз он знает, как зовут Джанго, значит был здесь все это время? Странно, что ни я, ни Джанго этого не заметили..." - думал Себастьян, изучая внешность пожилого человека.

В одной руке старик сжимал замызганную тряпку, другой опирался на клюку. В стороне, у фонаря, который был как раз напротив окна его комнаты и освещал мальчику ночь, стояло ведро с водой. На голове старик имел берет, так сильно наклоненный вниз, что кончик головного убора соприкасался с кончиком его длинного носа. Из-под берета выглядывали два маленьких блестящих глаза. Телом старичок напоминал свою клюку, а точнее - ее ручку: был сухоньким и скрученным ближе к верхней части туловища.

- Вы все врете! - возмутился Себастьян, - и вообще, вы сказали "харя", - Эльза говорит это плохое слово, порядочные люди его не употребляют.

- Эта твоя Эльза правильно говорит, конечно, - неожиданно смутился старичок, - она тебе кем? Матерью приходится?

- Эльза - это наша гувернантка. Она воспитанная и образованная женщина! - резко ответил Себастьян, с каждым словом старик нравился ему все меньше. - А маму мою зовут Мария! - обиженно добавил он так, словно речь шла об общеизвестном факте, который старик обязан был знать заранее.

Разговор затих. Старик что-то обдумывал, мальчик же просто наблюдал за ним все то время, пока он думал. Вдруг мужчина развернулся и, не проронив больше ни слова, подошел к ведру. Кряхтя, он присел на корточки и обмакнул тряпку в воду; выжал; поднялся и принялся натирать фонарный столб. Себастьян продолжал наблюдать за его работой с крыльца дома. Через какое-то время интерес к занятию старика, которого он никогда здесь раньше не видел и который оттого был ему еще интереснее, превзошел даже недавнее возмущение мальчика. Тогда он подошел к старику и завязал беседу сам.

- А что это вы тут делаете? - спросил Себастьян с интересом.

- Сам что ли не видишь? Работаю! - резко ответил старик. Эта его внезапная резкость застала мальчика врасплох. Себастьян умолк, но продолжал стоять рядом с ним уже не из интереса, но из упорства и на зло старику. Старик первым пошел на попятную.

- Если я не буду, то кто будет? - спросил он, вздохнув.

- Будет что? - уточнил мальчик, - мыть фонари?

- Я не мою! - вспылил старик, - я тебе не дворовой какой! Слышишь?!

- А что плохого в том, чтобы быть дворовым? - искренне удивился Себастьян.

Старик зыркнул на него злобно, но, встретившись с наивным взглядом мальчика, тут же растаял и опять вздохнул

- Ничего плохого нет, парень... Не держи зла за резкость. Это я так... просто пожил и наслушался всякого. И в том, чтобы трубочистом быть тоже ничего плохого нет, это мы привыкли так думать, мол, они - трубочисты - все сплошь негодяи и подлецы. Уже не задаемся вопросом, не пытаемся понять. Видим человека в саже, с цилиндром на голове и в обносках и все нам о нем становится ясно в одночасье, вся его биография с первого взгляда. А он, может, и не хотел таким быть? Может, хотел, чтоб его любили. "Стереотип", знаешь ли? Эк, какое слово придумали умные люди. Такие, как та же Эльза твоя, к примеру... - сказав это, старик опустил взор и умолк.

"А не такой он и плохой, - подумал Себастьян, - просто устал, как мама устала и отец. И даже больше них, наверное, ведь он такой старый..."

Они еще какое-то время обоюдно безмолвствовали там, у фонаря. Старик работал, а мальчик наблюдал. Закончив со столбом, мужчина сбросил тряпку в ведро, поднял его и заковылял прочь. От веса ведра с водой его стан еще больше переклинило, клюка руке дрожала, когда он на нее налегал. Старик, казалось, был привычен к таким нагрузкам; вздыхал, хоть и с натугой, но без сетований вслух, верно, перед мальчиком стыдился, - гордость не позволяла.

Себастьян проводил старика взглядом и точно так, как и отец его недавно на карете скрылся, старик исчез за ближайшим поворотом.

- С кем это ты говорил? - раздался сзади звонкий девичий голос. Это была Белинда, она пришла, потому что Эльза попросила его разыскать. Себастьян вздохнул почти так же сокрушенно, как недавно вздохнул старик: просьба Эльзы могла означать только одно, - Себастьяна ждали уроки.

- Да так, ни с кем, просто старик какой-то... - ответил мальчик тихо и вошел в дом.


Глава II


Уроки проходили в библиотеке - крупнейшем помещении дома Веберов после гостиной. Помещение это было угловым, одна часть окон, западная, упиралась в стену дома их соседей, другая, северная, - выходила на задний двор. Помимо закрытого заднего двора и крыши еще одного дома, расположенного в метре от дальней части дворовой ограды, из окон, выходивших на север, была видна верхушка Королевского оперного театра, а также верхушка одной из городских часовен. Из театра до дома Веберов часто доносились звуки музыки. Они были прекрасно слышны в пределах четырех-пяти миль от здания театра. И хотя дом Веберов по отдаленности от театра превосходил это расстояние почти вдвое, все равно музыка иногда докатывалась сюда по коридорам улиц. Верхушка часовни, литая из бронзы, была особенно красива в знойное время, - это была очень старая часовня, пережившая не одну перестройку. Разные историки давали ее старейшим, нетронутым реконструкцией помещениям от шести сотен лет до тысячи с лишком. Раньше таких часовен было много, к настоящему дню уцелели единицы.

Изначально это помещение, которое сейчас библиотека, было кабинетом Феликса, а, собственно, библиотеки в доме как таковой изначально не было. Но однажды Мария настояла на необходимости завести библиотеку - сказала, что детям нужно, а он, Феликс, может и потерпеть. Теперь кабинет Феликса находился там, где раньше был чулан. Он в этом кабинете почти что и не бывал, даже в относительно "домашние" периоды жизни. Когда нужно было - садился за стол в библиотеке и работал. В последнее же время Феликс и вовсе предпочитал оставаться в конторе, если не на ночь, то хотя бы допоздна. Он объяснял это завалом работы, но женское сердце могло обмануть только оно само, и так Мария обманулась: она питала уверенность в том, что у мужа есть любовница. Едва ли, впрочем, Феликса интересовал прекрасный пол теперь, когда он, как Феликс думал, познал его. Куда больше Феликса привлекали выпивка и бильярд, скачки и прочие занятия состоявшихся в жизни людей; его интересовало общество не леди, но джентльменов. Так как понимания между супругами не было изначально, а со временем они устали прощать друг друга, Мария не переставала подозревать супруга, а Феликс испытывать дискомфорт. Марии даже случалось подсылать к мужу сыщиков, а когда те возвращались ни с чем - обвинять их в продажности. С ней из-за парочки таких случаев никто из "продажной" братии в городе дел иметь не хотел.

Но вернемся к Себастьяну и его истории, а он между тем поднимался по лестнице на второй этаж. Каждый раз по пути в библиотеку мальчик испытывал богатый букет чувств. Ему сложно было определить, что именно он тогда чувствовал, но прежде всего, Себастьян беспокоился о том, что мог допустить ошибки в домашней работе. (Себастьян среди прочего уже давно задавался вопросом, почему Эльза называет задания для самостоятельной работы, - домашней работой, если даже работа с учителем, то есть с ней, происходит у него в доме). Во вторую очередь, но не в меньшей степени, он боялся личности самой учительницы. При этом учительница и Эльза были для него двумя совершенно разными людьми, но образы учительницы и экономки у мальчика очень часто пересекались между собой, сливаясь в одну холодную и строгую женщину.

Когда Себастьян вошел, она уже ждала его, сидя за столом. Бесстрастное лицо Эльзы представлялось ему ликом сфинги - статуи, или точнее большой куклы (из-за подвижности сочленений), сочетающей в себе черты женщины и зверя и завезенной в Фэйр из Ултара. Сфинги регулярно выставлялись на обозрение в отделе истории столичного музея. Мальчик бывал там несколько раз, из всех экспонатов больше всего его пугали маски некоторых из племен Палингерии и как раз такие вот статуи. Что интересно эти же экспонаты были и его любыми, почему-то мальчика привлекали вещи, внушающие ему страх. И все-таки он предпочел бы быть сейчас где угодно, но только не на уроках в библиотеке.

Он входил уже с видом провинившегося, а по мере приближения к парте все больше гнулся под строгим взглядом учительницы. Вернее, это он так думал, что она смотрела, на самом же деле все могло быть и по-другому. Прежде чем сесть за парту, Себастьян приподнял столешницу и достал из открывшегося ящика учебник и тетрадку. Все учебники и тетрадки были разложены по ящику в порядке востребованности. Начинался день обычно с арифметики, заканчивался географией, историей и литературой. Промежуток времени с полдника и до начала вечера Себастьян проводил здесь же, в библиотеке, делая уроки. Тетрадки с выполненными заданиями он потом складывал в ящик, откуда к занятиям на следующий день их доставал.

Уроки по обязательным предметам входили в обязанности гувернантки, но за занятия музыкой и вышивкой с Белиндой Эльзе доплачивали отдельно. Такой подход в обучении был распространен сейчас повсеместно, то же занятие вышивкой, которое ранее считалось для благородных девиц делом обязательным, в новейшее время отходило на второй план. В новом времени им на выданье нужны были знания языка и культуры, ни в коем случае не политики, нужна была гибкость и умение подстраиваться под любимого (выгодного) человека; некоторыми ценителями почиталось также умение считать, но без излишеств и не то чтобы многими. Обладая всеми вышеперечисленным качествами, развитыми и доведенными до нужных кондиций, даже не наделенная красотой девушка среднего ума (главное, чтоб не выше среднего) могла рассчитывать на хорошее будущее, конечно, в пределах общественной нормы. Редко когда женщины занимали в обществе нетипичные роли, но и такое случалось. На таких - "выделяющихся" - смотрели косо, но уже одно наличие подобных случаев, говорило многое об изменениях, происходящих в социуме.

- Итак, на чем мы остановились? - спросила Эльза, когда мальчик наконец уселся и, немного поерзав на стуле, застыл.

Себастьян со вздохом ответил. Эльза выслушала, подошла.

- Открывай тетрадку! - скомандовала учительница; Себастьян вздохнул. Пока Эльза листала его тетрадку и делала пометки на страницах, Себастьян, ожидая вердикт, в своем обыкновении разглядывал учительницу.

Фигура гувернантки выглядела совсем мальчишеской, даже обтянутая строгим корсетом. Корсет считался ныне верхом женственности, его конструкция пропускала в грудь на вдохе не больше минимума воздуха, необходимого, чтобы жить. Этого минимума, к сожалению, очень часто было недостаточно для того, чтобы носитель корсета оставался в сознании. Неприятности, связанные с этим, постоянно происходили с самыми разными женщинами и даже внешне крепкие леди не были застрахованы от потери сознания в самое неподходящее время. Эльза же никогда не теряла сознания и никогда и ни при ком не показывала слабины. Она вообще, казалось, могла обходится без воздуха. Эльза была совершенством, представлялась идеальным выбором для воспитания детей. Но подходящий ли выбор идеал, если речь заходит о воспитании? Так ли важно растить ребенка в строгом соответствии со стандартом, как по гос. заказу? Ограничивать его детство строгими рамками, где шаг влево и шаг вправо карается ударом линейки? Вырастет ли из такого ребенка человек и что тогда считать человеком?

- Вот тут и тут ты допустил ошибку... - сухо констатировала Эльза; Себастьян весь сжался от этой ее реплики, - но в целом, конечно, лучше, чем в прошлый раз, так что пока обойдемся без взысканий (Эльза называла наказания, в том числе и телесные, взысканиями).

После этих слов она подошла к доске, стоящей рядом с учительским столом, взяла мел с полки, и принялась писать уравнения, мальчик выдохнул. Затем потянулись часы.

В тот день Себастьяну не хотелось учится. Математику учить - и вовсе никогда не хотелось, но даже любимые предметы в тот день казались ему скучными и неинтересными. (Для Себастьяна любимыми предметами были история и география, причем непременно диких земель, - земли цивилизованные его интересовали мало.) Больше всего мальчика занимали мысли о старике. (Веселый трубочист Джанго с его представлением вскоре позабылся). Кем был тот старик, зачем он делал то, что делал, и почему именно за этим фонарем у их дома он ухаживал? Размышление обо всем этом настолько поглотили мальчика, что он перестал слушать Эльзу и целиком погрузился в себя. Правую руку мальчик просунул в карман штанов, куда упрятал часы, подаренные отцом, еще до выхода на крыльцо. Часы он поглаживал, ему нравилась их приятная на ощупь, холодная поверхность. Вдруг он что-то почувствовал пальцами. Как будто на миг в руке его оказался не искусственный механизм, но живое сердце и это сердце сделало один удар. Себастьян сбился с мыслей и перестал дышать, мальчик во что бы то ни стало хотел теперь выяснить показалось ли ему, или это все было взаправду. Он не мог этого объяснить, но точно знал, что от истины в данном вопросе зависит для него лично очень многое. Себастьяну казалось, что вся его дальнейшая жизнь зависит сейчас от одного удара механизма часов. Удар раздался, но не тот, которого мальчик ждал.

Глупая птица, голубь, с разгона ударилась о стекло одного из северных окон библиотеки. Стекло выдержало столкновение, птица - нет: оставив след на стекле, тушка пернатой свалилась на задний двор. Мальчик вздрогнул и резко вытянул руку из кармана штанов, часы полетели на пол. Себастьян, воровато оглянувшись на учительницу, быстро поднял их. Он ожидал увидеть ее протянутую руку, но для Эльзы падение часов прошло незамеченным: гувернантка стояла у окна (не того, о которое разбилась птица, а того, что ближе к учительскому столу, крайнего северного) и смотрела вниз, во двор. Несколько секунд Себастьян пребывал в нерешительности, затем подошел к учительнице и тоже посмотрел вниз. На дворе было пусто, Мария давно мечтала разбить там сад, но все никак не могла собраться, постоянно откладывала, но не переставала говорить об этом. В таких случаях каждый член семейства Веберов, зная Марию, прекрасно понимал (как, впрочем, и она сама), что этим планам не суждено сбыться, но продолжал поддакивать, понимая также и то, что от отношения к нему Марии напрямую зависит его комфорт. Немного южнее центра заднего двора, ближе к дому лежала птица. Тело ее вяло подрагивало, а шея была свернута настолько сильно, что только для совы прошло бы даром. Крылья птицы иногда двигались, а лапки тщетно пытались сжать невидимую ветвь, перья были черны от сажи.

"Несчастная, - подумал Себастьян, его сердце забилось учащенно, - она, должно быть, вылетела из дымохода!" Мальчику страшно было видеть умирающее существо, но он не мог заставить себя отвернуться.

- Проклятые птицы, - сказала, наконец, Эльза. Лицо ее перекосила брезгливая гримаса, с такого ракурса оно напомнило мальчику перевернутый равнобедренный треугольник. Лицо Эльзы и правда было несколько угловатым и острым, но, когда гувернантка хотела, она умела так себя подать, что черты ее сглаживались, а лицо становилось даже приятным. Его, однако, ни при каких обстоятельствах нельзя было назвать красивым, а уж тем более добрым.

- Это все от фабрик: понастроили и отравляют теперь воздух - вот птицы и мрут, как мухи, - добавила Эльза чуть погодя, - но птиц не жалко, особенно таких, как эта, - уличных! Жалко людей, которые слишком глупы или мягкосердечны, а часто и то и другое. Такие люди кормят уличных котов, собак и птиц, а потом от них же заболевают, усложняя жизнь себе, врачам и своим близким, заражая других людей, начинают эпидемии...

Учительница тогда еще много разного говорила в воспитательных целях, но Себастьян уже не слушал. Внимание его привлек черный кот, спрыгнувший с крыши на забор, а с забора на задний двор. Кот медленно и вальяжно шел к птице. Он никуда не спешил, зная, что пернатое свое отлетало, а других претендентов на свежее мясо в округе не наблюдалось. Кот этот был бродячим, с лишаями и облезлыми боками, но на шее его висел ошейник, такой же потрепанный и облезлый, как и сам кот.

Но вернемся к теме нашего урока, - закончила нравоучения Эльза, не удостоив кота вниманием, - а именно - "Вторая пороховая война: предпосылки, периоды и значимые личности".

Вздохнув, Мальчик отошел от окна и уселся обратно за парту. Мысли Себастьяна занимал теперь кот, вновь напомнивший ему об утренней встрече и знакомстве с Джанго.

"Он, конечно, веселый дядька, но какой-то... странный, что ли? Никогда не встречал таких взрослых", - думал мальчик.

Сам трубочист сидел в это время на крыше одного из домов неподалеку. Оттуда открывался прекрасный вид на дом Веберов и их распорядок жизни. Изучая их быт, он ощипывал руками другого голубя, первого - упустил. От прикосновения пальцев Джанго на белых перьях птицы (в числе особенностей голубей столицы - белизна их оперения и хохолок) оставались пятна. Выщипанные перья падали вниз и уносились прочь, кружимые ветром.

Кроме происшествия с птицей, на занятиях в тот день больше не случилось ничего интересного.


Глава III


Во всем королевстве Фэйр, верно, не сыскать человека, который бы не знал о древней традиции королевской семьи проводить званые обеды и не мечтал хоть раз побывать на таком. Люди знатные, мечтающие стать знатью или уже причисляющие себя к знати в основном перенимали все новые веяния от тех, кто в обществе был выше них. Таким образом, основным законодателем мод в стране и по сей день оставалась королевская семья, а также наиболее приближенные к ней и влиятельные сливки общества. Мало по малу из окружающих Фэйр стран в герметично зацикленное на себе государство-наследник древней империи сквозь железный занавес из беспробудной дремучести просачивались иные традиции, доселе здесь неизвестные и чуждые. С некоторых пор высшее общество Фэйр разделилось на два противоположных лагеря: ярых приверженцев старых правил и новаторов, активно ведущих пропаганду новых веяний. Были также и те, кто, оставаясь в стороне от идеологической вражды, перенимали лучшее из обеих лагерей и те, кому было все равно. Последние две группы находились как бы между лагерями.

Мария Вебер себя относила к первому лагерю, но была иногда склонна к изменению позиции, если новое ей казалось лучше старого в вопросе воспитания детей. Супруг ее, Феликс, придерживался тех же принципов, что и Мария, по крайней мере, внешне. Что Феликс на самом деле думал - никто, кроме него не знал, а так как был он человеком далеко не первой величины - никого его взгляды, в сущности, и не волновали.

Феликс уехал в тот день, и обеденная опустела. Мария со скукой сидела во главе стола и с ленцой листала страницы книги, что в общем-то было вопиющим нарушением этикета и, если бы нечто этакое позволили себе ее дети, им было бы несдобровать. Но так как Мария была в доме главной, ей было позволено многое из того, что для прочих членов семейства оставалось под строжайшим запретом.

Веберы содержали кухарку. Это была полная и опрятная женщина в летах, бедная, но одаренная талантом готовить. Отличалась кухарка также и другими положительными чертами, в частности, добротой, однако, как и в случае с Феликсом, личностные качества кухарки ни для кого, кроме людей, от нее зависящих, не представляли никакого интереса. У кухарки также были дети, именно для них она каждый вечер, прежде чем уйти с работы, собирала остатки пищи в узелок. Мария знала о бедственном положении семьи кухарки, но не делала ничего, чтобы облегчить ее участь. Несмотря на то, что и семья кухарки тоже была многодетной, Мария не способна была ей сочувствовать; разница между ними была огромной. Она, однако, закрывала глаза на редкие проступки и опоздания кухарки, но уж никак не из понимания, хотя и с учетом ее положения тоже. Мария таким образом тешила свое эго: ей, как и многим другим людям, отличающимся достатком, было приятно иногда почувствовать себя благодетелем.

Как с давних пор у Веберов повелось, отец, уезжая в командировку, забирал с собой аппетит всего семейства, ну, или большей его части. Белинда и Себастьян сидели в середине стола и вяло ковыряли пищу приборами. Стол перед ними был полон яств. Он, конечно, не ломился от них, но по сравнению с тем, как проходили приемы пищи (если проходили) в семье кухарки, нынешнее застолье Веберов было пиром. При этом кухарка, разнося блюда, не косилась на пищу алчно, хотя с утра ничего не ела, только немного пробовала собственную стряпню и продукты. Она добродушно улыбалась и порхала вокруг стола. Казалось, только одна кухарка в той комнате тогда и была счастлива, другие даже и не пытались сделать вид.

Бесцеремонно бахнула входная дверь - это вернулись старшие. Себастьян вздрогнул, Белинда закатила глаза, Мария вздохнула. Край лица кухарки дернулся, когда мальчики входили в комнату, морщины вокруг ее глаз обострились, улыбка сделалась натянутой. Сперва входил Манфред, потом Ганс - у них так было принято везде, где исход дела заранее ясен. Когда же речь заходила о проверке чего-то нового, тут уж Манфред - делать нечего - уступал Гансу. Любви между ними не было, ни братской, ни дружеской. Только тоска удерживала неразлучную парочку вместе, желание развлекаться, ну и еще соперничество, но оно у них выходило однобоким, потому что Ганс всегда уступал Манфреду право решать, чем они займутся, а Манфред - не дурак - всегда выбирал то, в чем был хорош. У Марии есть два старших брата, так вот они в период, когда были в том же возрасте, что и мальчики сейчас, вели себя точь-в-точь, как Манфред и Ганс, и ничего - переросли детские шалости по итогу! Вот Мария и надеялась, что и эти двое тоже перерастут. Впрочем, пока надежда ее никак не оправдывалась.

Манфред ввалился в обеденную точно так, как ранее ввалился в дом, то есть, не соблюдая ровным счетом никаких приличий. Казалось, что первенец Веберов совершенно не чувствует тонкостей отношений между людьми. В действительности же он, напротив, чувствовал их даже слишком хорошо для своих лет, а потому приспосабливался к ним по-своему. Не то что бы подход Манфреда к общению с людьми был в чем-то особо уникальным, но он, обладая буйным нравом, предпочитал напор там, где другие предпочтут отступление.

- Добрый день, мама, вы как всегда хороши собой! - сказал Манфред, целуя мать в щеку. Сделал он это походя, как нечто обыденное, не подкрепленное эмоционально, как по привычке.

Лицо Марии озарила слабая улыбка, женщина эта при всех своих капризах на лесть не была падкой, уж точно не так сильно, как многие ее ровесницы, но к своему старшенькому питала слабость - прощала Манфреду больше, чем другим своим детям. Она считала, сын у нее растет замечательный, пускай и баловень. Утаивала от Феликса разного рода неприятности, в которые регулярно встревали Манфред и Ганс за время его отсутствия. Мария, может быть, и уведомляла бы Феликса о тех передрягах, будь они с мужем ближе друг к другу. Наконец, и сам Манфред мог не вырасти таким, как вырос, воспитывай его твердая отцовская рука, но вышло, что вышло.

Проходя мимо Себастьяна, Манфред взъерошил его волосы, что тоже было не более чем актом актерской игры. В этот самый миг Себастьян поднял глаза и взглянул на брата. Та же насмешливая, холодная улыбка на лице, те же смеющиеся (не вместе с тобой, но над тобой) глаза, карие, как у матери, горящие. Волосы темные, немного светлее, чем у Марии, но почти такие же пышные, редко когда мужчина может похвастаться подобной шевелюрой. Манфред об этот знает и потому специально отпускает подлиннее. Черты лица Манфреда - тонкие, аристократические. Одна только одежда приземляет его до уровня достатка остальных членов семейства, но и в одежде Манфред умудряется выделяться, одеваясь хоть и без излишеств (которые для многих являются главным критерием в вопросах личных предпочтений), но со вкусом. Садиться Манфред всегда в самом конце стола. Садиться сбоку, но все время норовит придвинуться ближе к центру - будто хочет сам быть во главе стола и семейства.

Спустя некоторое время в обеденную входит Ганс. Он - полная противоположность Манфреду. Ганс ни на Феликса, ни на Марию не похож внешне. Высокий, худощавый, болезненный, хотя проблемы со здоровьем и хлипкий вид - вообще характерные черты Веберов. Ганс имеет темно-русые волосы, сухие, как солома, а большую часть времени еще и взлохмаченные Манфредом. У него бледное, конопатое лицо, как мороженое с шоколадной крошкой. Едва ли, впрочем, девушки находят Ганса таким же привлекательным, как мороженое, или сравнимым по красоте с Манфредом, в компании которого они Ганса всегда и видят. В представлении девушек Ганс - глупая каланча, не способная принимать решения и вообще мало на что годная. Некоторые из девушек улыбаются ему при встрече, Ганс улыбается в ответ и на что-то надеется, не способный отличить жалостливых улыбок от улыбок симпатии. Проходя по залу, Ганс в нерешительности замер рядом с матерью, но почти сразу же двинулся дальше, понурив голову и ускорив шаг. Мария эту его заминку, конечно же, заметила, но не подала виду, а Ганс понял, что она заметила, и потому покраснел. Он уселся рядом с Манфредом, таким образом, оказавшись между младшим и старшим братом, но ближе к последнему.

На некоторое время в обеденной повисла тишина, только стук приборов о тарелки нарушал ее - это мальчики активно накладывали себе пищу. Знатоки этикета могут многое сказать о человеке только по тому, как он ест. Манфред ел величаво, возможно даже слишком, он мало думал, но многое о себе мнил. Ганс же, напротив, ел спешно, изредка косясь на мать и на окружающих так, будто боялся, что у него в любой момент могут еду отобрать. Лицо Ганса то краснело, то бледнело - он о чем-то активно думал, а как известно, мысли - худший враг человека подчас приема пищи. Время шло, а тарелка Ганса все не пустела. И как обычно она была заполнена тем же, что и тарелка Манфреда. Наконец, Манфред встал, утерся салфеткой, как было принято делать, но вовсе необязательно при его чистоплотности, отвесил учтивый поклон матери, что также было необязательным, и удалился к себе. Несколько минут Ганс сидел в нерешительности, он разрывался между своей зависимостью от старшего брата и нежеланием выглядеть зависимым в глазах семейства. В конце концов еще поковыряв тарелку и выждав достаточно (по его мнению) долго, чтобы никто из родны не понял, что происходило внутри него, Ганс встал, сдержанно попрощался со всеми (включая кухарку, как раз забирающую тарелки) и, дождавшись разрешения матери, вышел из обеденной.

"Как оловянный солдатик!" - нашел сравнение Себастьян, наблюдая то, как брат ведет себя. Ему отчасти было жаль Ганса, при всем при этом он совершенно не понимал его. Мальчику также было немного завидно, потому что Манфред берет Ганса к себе в компанию, а его, Себастьяна, - вниманием обделяет. Еще больше, чем Ганса, мальчик не понимал Манфреда. Не понимал, что Манфреду в общем-то безразличны окружающие, в том числе и, казалось бы, самые близкие ему люди - члены его семьи. Себастьян думал, что это Манфред так только говорит, а на самом деле он добрый, и все это понимают, а иначе - почему Манфреду все сходит с рук? Мир был куда более сложной штукой, чем Себастьян мог себе представить, а хуже всего то, что у Себастьяна не было наставника, способного предупредить его об опасности, но было множество негодяев, готовых воспользоваться его наивностью.

Как и другие дети, Себастьян искал пример для подражания. Большинство детей ищут кумира во взрослых, как реальных людях, так и вымышленных персонажах. Отец Себастьяна всегда был где-то далеко, а даже в те редкие дни, когда Феликс бывал дома, они с ним почти не виделись и не разговаривали, не проводили вместе время. Только иногда (теперь все чаще) в Феликсе будто просыпалось нечто сродни сожалению о потерянном времени, неправильно прожитой жизни. Тогда он ко всем в доме относился с каким-то приторным, явно наигранным участием, ничуть не поправляя ситуацию, наоборот, только ухудшая ее. Даже Себастьян, необремененный жизненным опытом и больше всего на свете мечтающий о признании отца, видел отчаяние, сокрытое под маской заботы на лице Феликса, и не отвечал тому взаимностью в такие периоды ласк. Зато в другие периоды, когда отец вдруг охладевал и забывал обо всех, Себастьян сам искал с ним встречи. Он почему-то думал, что, если отец похвалит его, будучи отчужденным, это на что-то существенно сможет повлиять, как-то изменит тот неправильный, но устоявшийся порядок вещей, который сложился в их доме.

Мария была Себастьяну немногим ближе Феликса, но полноценным примером для подражания мальчику его возраста быть, конечно, уже не могла. А так как рос Себастьян дома, огражденный от улицы и сверстников - и познавать мир ему приходилось если только через книги да редких гостей, изредка захаживающих к ним в дом. Были это преимущественно люди немногим выше Веберов достатком, либо ниже, но знатнее. У таких невозможно было научится решительно ничему хорошему, не из распространенного, однако, мнения о том, что сливки общества, - суть сливки только внешне, а на проверку состоят из грязи, а потому что снисходили они к тем, кто беднее, (именно что снисходили) в угаре тщеславия, с одной единственной целью - потешить и так раздутое эго. Они сами себе в этом часто не признавались, у них всегда находились официальные причины для визита: дальние родственники, служебные связи, старая дружба из тех еще времен, когда отношения между хозяевами были ровнее. А главное, что все взрослые (и те, кто приглашали, и те, кто приходили) об этом знали, но никого это, кажется, не волновало, - так уж здесь было принято, что все это считалось в порядке вещей.

В скором времени как раз должно было состояться одно из таких мероприятий, - день рождения Себастьяна. У самого мальчика к визитам уже сложилось определенное отношение, весьма продвинутое для ребенка его лет, но в тоже время и ограниченное опять-таки с высоты его возраста. Плохих притворщиков - таких, к примеру, как его отец, но в отличии от Феликса - для него чужих, - Себастьян ненавидел даже больше, чем открыто неприязненных, наглых и высокомерных, но зато честных (порой излишне) болванов. Его тошнило, когда он видел, как такие дрянные лицедеи тужились, пытаясь сойти за своих в этом обществе бедняков, в котором как будто не по своей воле очутились. К счастью, плохих притворщиков среди высших слоев было немного, а вот ложь профессиональных обманщиков Себастьян распознавать пока не научился. И потому доброту всех дяденек и тетенек, которые лучезарно и, как казалось Себастьяну, искренне ему улыбались, хвалили его самого, его родителей, дом и еду на столе, ее разнообразие, Себастьян принимал за чистую монету и любил всех этих благостных, надушенных людей, которых пока еще не знал по-настоящему, но которых в будущем ему предстояло узнать даже слишком хорошо для того, чтобы жить счастливо.


Глава IV


Из обеденной Себастьян выходил последним, даже мать ушла раньше, хотя обычно задерживалась, увлеченная чтением, или погребенная под тяжелыми мыслями, а иногда и то и другое одновременно, когда книга оказывалась не такой легкой, как Мария предполагала. В тот день был второй случай, а о чем именно думала Мария не составляло загадки ни для кого в семействе Веберов. Подойти к матери и заговорить об отце, Себастьян так и не решился, но хотел и какое-то время даже боролся с робостью. Вернее, пытался бороться, но получалось как обычно не очень, силы были не равны, а как итог - Себастьян снова потерпел поражение. Поднимаясь вверх по лестнице, мальчик еще какое-то время думал об упущенной им возможности поговорить с матерью, но очень скоро позабыл о досаде, позволив разыграться воображению.

Воображение было для Себастьяна особым качеством, которое он намерено развивал в себе и очень им гордился, но никому не говорил о предмете своей гордости и не спешил делиться с окружающими производными своего воображения. Взгляды Феликса и Марии на мир мало в чем действительно сходились (на показ, конечно, сходились во всем), но в вопросах воспитания детей, в частности мальчиков, они вполне искренне делили один и тот же прагматичный взгляд на вещи. Согласно этому их взгляду мальчику не следовало знать и уметь больше того, что знает и умеет порядочный человек. Что делало человека порядочным для них не составляло загадки и без малейших сомнений эти благовоспитанные и образованные люди признавали порядочными равных себе и выше стоящих. Признавали порядочными тех, кто одевается, как порядочный человек, происходит из порядочной семьи (в данном критерии порядочности мнения Марии и Феликса расходились), обладает выслугой лет порядочного человека, или занимает соответствующий высоким стандартам порядочности пост.

Дети, полностью зависящие от родителей, их мнений и решений, в условиях такой определенности могли рассчитывать только на правильное воспитание, что само по себе не подразумевало для них наличие права выбора. Это значило для Себастьяна главным образом то, что быть кем хочется, когда вырастет, у него не получится. Мальчик понимал это и, конечно же, нарушал ненавистные ему правила при первой же возможности. К примеру, частенько, якобы делая уроки в библиотеке, он на самом деле рисовал, а рисунки свои потом закладывал в книги между страниц. Туда, куда, Себастьян был уверен, мама с папой никогда не заглянут, - в воспитательные романы, мнение авторов которых нередко расходились с мнением родителей Себастьяна.

Почему тогда они покупали такие книги? - спросите вы. Дело в том, что книга в некоторых кругах ценна не только и не столько своим содержанием, сколько одним своим наличием и состоянием обложки. Скажем, приходит к вам человек в гости и непременно заглянет в библиотеку, ведь по книгам, которые собирает и хранит человек, можно очень многое сказать о нем самом. Порядочный человек не допустит у себя в библиотеке запретных или осуждаемых трудов от известных маргиналов и просто непроверенных источников. Он собирает только классиков и только тех из них, что ценятся в его кругу общения, - собирает, зачастую не читая. А зачем читать, если автор признан теми, чьему мнению порядочный человек всецело доверяет? Таким образом, большинство из тех книг, которые семейством Веберов регулярно покупались, не читались взрослыми, а только занимали положенные места на полках, где и пылились до лучших дней.

Но как же блеснуть знаниями содержания этих самых книг перед другими порядочными людьми, если не читать их? Прежде чем ответить на этот вопрос любой порядочный человек сначала громогласно расхохочется, даст, так сказать, прочувствовать всю глубину ваших заблуждений. Затем, убедившись в интимности обстановки, в том, что вы с ним достаточно далеко от ушей других порядочных людей, он покровительственно скажет, что портить зрение, читая чью-то писанину, нужды нет. Проще дождаться театральной постановки по мотивам и насладиться всем тем же, но вживую и сокращенно, сохранив тем самым время на важные дела. А пока драматурги расписывают роли, можно довериться отзывам критиков, - также весьма достойных и порядочных людей, жертвующих своим зрением и временем ради сохранения зрения и времени других людей.

В тот день, после обеда, Себастьян не погрузился в творчество по своему обыкновению. Уроки, впрочем, он тоже не сел делать, так как завтра был выходной и вопрос с уроками можно было отложить до лучших времен. Конечно же, лучших времен для уроков не существовало, - Себастьян это знал и не обманывал себя. Он придерживался принципа: лучшее время делать уроки - перед самими уроками. Данное умозаключение распространялось на делание вообще всех неприятных Себастьяну вещей. В категорию же вещей приятных, помимо чтения и игры в солдатики, входили для мальчика также и постоянные наблюдения за соседями и вообще всем, что было видно из многочисленных окон дома Веберов.

В остаток того дня он много времени провел у окна библиотеки, наблюдая задний двор. Черный кот мирно дремал в углу двора, а мертвой птицы нигде не было, только перья ее были разбросаны повсюду, их, видимо, разнесло ветром.

"Странно, что Эльза еще не убрала перья и кота не выгнала. Дел много, наверное... Точно так, а иначе объяснить нельзя!" - подумал Себастьян. Он был счастлив, что у гувернантки много дел, - счастлив представившейся возможности понаблюдать за интересным ему животным.

Себастьян всегда мечтал о котике или собачке (котик или собачка - ему по большому счету было все равно что, лишь бы было домашнее животное), но на наличие животных в доме Мария налагала вето. Поэтому Себастьяну приходилось довольствоваться картинами, на которых были изображены животные, чучелами и статуэтками зверей, которых в доме Веберов также было много. Отец Марии, Руфус - дедушка Себастьяна - слыл заядлым охотником и в приданное дочери положил многие из своих трофеев, хотя его об этом никто не просил, и даже напротив, просили не делать этого. До восьми лет Себастьян считал страшнейшим животным в мире лося, так как именно голова лося висела над камином в гостиной. Еще описания животных и действия с ними часто встречались в книгах, ведь о чем, в конце концов, писать, если не о людях и природе?

Ближе к вечеру Себастьян заскучал и прекратил наблюдать. Мальчик пришел к печальному выводу о том, что животные, быть может, не такая уж и панацея от скуки, как ему представлялось ранее. Он был сильно разочарован, но чтение интересной книги в мягком кресле (единственном кресле библиотеки) помогло мальчику развеяться, и вскоре он совсем позабыл об этом новом своем разочаровании. Себастьян долго сидел в кресле, с упоением поглощая приключенческий роман страницу за страницей. Читая, он был склонен к частым перерывам, во время которых думал. Существовал род литературы, который Себастьян называл "разговорным" за то, что состояли такие книжки сплошь из разговоров и рассуждений, и очень часто автор подобной литературы даже позволял себе забывать про героев и просто думать чернилами на страницы. При всем при этом именно такая литература в кругу образованных людей и считалась высокой, потому как, видите ли, в ней поднимались общечеловеческие темы, в ней герои жили и страдали точно также или почти также, как люди живут и страдают в реальном мире. Эльза читала подобную литературу и восхищалась ею. Впрочем, в случае Эльзы это вовсе не означало, что ей она и правда была по душе.

- Мальчишка, - говорила она иногда, сверкая глазами сквозь линзы очков для чтения, - когда-нибудь ты поймешь всю глубину и силу слов! Всю мощь языка! Правильная книга, написанная мастером слова, способна сподвигнуть человека на великие свершения. Книги делают люди, но книги делают людей!..

И еще много разного Эльза говорила, поучая мальчика. Она часто приходила в библиотеку и составляла Себастьяну компанию, о чем он, естественно, ее не просил. Но так уж вышло, что гувернантка вольна была сама выбирать, где ей коротать вечера, Себастьяну с ее выбором оставалось только примириться. Даже в такое внеурочное время Эльза всегда садилась за учительский стол, но прежде выбирала книгу, которую будет читать. Избранную книгу она к концу вечера возвращала на полку, на то же место, где книга ранее стояла, оставляя ее в ровно том же положении, в котором книга изначально была. Эльза никогда не начинала новую книгу, пока не дочитает старую. Даже если выбранная книга Эльзе не нравилась, а мировоззрение автора было откровенно противно ее мировоззрению, Эльза все равно дочитывала книгу до конца, ибо была слишком обязательной, чтобы бросить. Что еще более интересно, каждый раз дочитав нечто ей отвратительное, нечто, что она осуждала, Эльза не начинала плеваться и негодовать, но хмыкала и говорила что-то вроде: выдумка, конечно, занятная, но, по правде сказать, я встречала и поинтереснее. Говорила она это так уверенно, что не поверить гувернантке было невозможно, но Себастьян чисто из вредности иногда не верил, открывал книгу и формировал тогда свое собственное мнение. Вернее, пытался его сформировать. Чаще всего у Себастьяна это не получалось в связи с слишком высокими, неподвластными его детскому уму материями, которые рассматривали авторы книг, предпочитаемых Эльзой. В такие вот моменты затруднений он волей-неволей начинал уважать мудрую женщину еще больше. Почему-то стройность и острота ума гувернантки у него в голове ассоциировалась с ее осанкой и внешним видом. У гувернантки была безупречная осанка, и в сидячем положении она никогда не опиралась на спинку стула, но всегда сидела ровно, как гвоздь в доске, на одном и том же от спинки расстоянии.

Вечером того дня Эльза не пришла в библиотеку, музыки не было слышно (иногда Мария просила Эльзу поиграть ей на ночь, сама она уже давно за клавиши не садилась), кота со двора так никто и не выгнал, но с наступлением темноты, он полностью растаял в сумерках, а кроме всего вышеперечисленного было еще много мелочей, которые явно указывали на то, что что-то явно было не так и это непостижимое что-то очень сильно беспокоило Себастьяна. Во всех приметах он видел надвигающиеся невзгоды, а невозможность найти причину тревоги лишь усугубляло ее. Больше всего на свете в тот вечер ему хотелось встретиться с близкими. Проблема состояла в том, что близкие скорее всего не разделяли его чувств, а искать в них сочувствия значило показать слабость и проявить инициативу в отношениях. Инициатива очень часто наказуема и почти никогда не ценится людьми как должно - эту истину мальчик усвоил даже слишком хорошо за свой короткий век. И потому ближе к ночи, направляясь по коридору в свою комнату, Себастьян несколько раз останавливался в коридоре вслушиваясь в звуки, доносящиеся из комнат родственников, но постучаться, а уж тем более зайти в одну из них, он так и не решился. Манфред и Ганс о чем-то тихо перешептывались в комнате у Манфреда, изредка смеясь. Гансу случалось засиживаться у брата допоздна. Комната Ганса была следующей по коридору, и в былые годы они с Манфредом часто перестукивались через стенку. Даже придумали собственный язык, состоящий из глухих и тяжелых ударов мягкой частью кулака (как молотом) и звонких, но легких ударов костяшками. Потом Манфред повзрослел.

"Наверное, выдумывают очередную шалость", - подумал мальчик, проходя мимо их комнаты. В животе Себастьяна немного кольнуло, он хотел быть там с ними, его к ним тянуло, но ему не нравилось то, что они делают и он понимал, что если попробует войти, нарвется на жесткий отпор и насмешки.

Из комнаты Белинды не доносилось ни звука. Подойдя к двери и приложив к ней ухо, мальчик с трудом различил тихое сопение. Сомнений не было, - девочка спала. Тревожить он ее, конечно же, не стал, но на миг, всего на одно мгновение, мысль о подобном святотатстве промелькнула у него в голове. Но лишь на миг, и переборов себя (в этот раз робость выступила на стороне Себастьяна и потому победа досталась ему сравнительно легко), Себастьян пошел к себе. Белинда - была последней надеждой Себастьяна на разговор перед сном, который был ему так нужен. Теперь, когда сестра уснула, мальчик и правда остался один.

Дверь скрипнула, и Себастьян вошел в комнату. Он проскользнул внутрь, как только щель дверного проема стала достаточно широкой для того, чтобы тощее тело мальчика смогло в нее протиснуться. Себастьян всегда так входил после наступления темноты. Мальчик верил в то, что если он не будет достаточно расторопным, то неминуемо впустит в комнату ночные кошмары, которые заносятся в дом с улицы во время проветривания и потом гуляют по коридорах в поисках открытых дверей и спящих людей. Засыпать в компании кошмаров ему не очень-то хотелось.

Очутившись внутри комнаты, Себастьян тут же заперся и осмотрелся. Закат давно был позади, но фонари зажглись сравнительно недавно. Свет падал с улицы на стену, по пути освещая кровать и пылинки, витающие в воздухе. Мальчик подошел к окну и выглянул во двор, как делал всегда, прежде чем лечь спать. Так как окно было закрытым, а открывать его самостоятельно Себастьяну не разрешалось, мальчику приходилось довольствоваться тем ограниченным обзором, который был ему доступен через закрытое окно.

На улице никого не было. И в дневное время улица Манерных Фонарей была далека от стремительно текущих городских артерий, в ночное же время Себастьяну порой казалось, что он и не в городе вовсе, а где-то в Палингерии. Он любил время от времени позаблуждаться на этот счет, хотя умом, конечно, понимал, что сие есть всего лишь его выдумки и никак не соотноситься с действительностью. Ночь, вступая во власть, стирала многие черты дневного мира. Живое воображение мальчика заполняло эти черные, неизведанные бреши собственными выдумками и заблуждениями. Себастьян читал о диких землях, он жил дикими землями во все то время, что оставалось ему на то, чтобы жить, как он хочет, а не как хотят его родители. Именно поэтому в том, что в темноте переулков, в глазах котов, блуждающих по крышам, во всех тех странных звуках, что начинали слышаться с наступлением ночи, - во всем этом и много еще в чем Себастьян хотел видеть и слышать Палингерию, или другую часть малоизученных и неизученных вовсе территорий, но никак не зарисовки из жизни ночного города, с которыми в действительности имел дело.

И только фонари оставались фонарями в ночи вне зависимости от настроения Себастьяна. Даже лунный свет часто терялся в смоге, но фонари сияли слишком ярко и находились слишком близко, чтобы спутать их с чем-либо. И фонари эти были, пожалуй, тем единственными, что мальчик любил в этом месте. Днем они были для него просто неодушевленными железками, да красивыми, да высокими, но во всем остальном обычными декорациями, каких вокруг много, в столице встречаются и более впечатляющие. Только ночью все преображалось, и мир и отношение Себастьяна к нему. Ночью фонари оставались фонарями, тогда как мир вокруг терял определенность очертаний, становился пластичными, как глина, мягким и податливым. Фонари по ночам сияли и в том их сиянии было больше четкости и реальности, чем в темных уголках, куда их свет не доставал. В нем, кроме того, было нечто сказочное - что-то, чего так не хватало мальчику в обычное время. В такие мгновения, как когда Себастьян смотрел из окна на ночную улицу, взгляд его блуждал по всем ее изменчивым чертам, плодя и разрушая иллюзии, пока не утыкался в свет, всегда находящийся прямо перед ним, но отчего-то всегда наблюдаемый им в последнюю очередь. Быть может, оттого, что был этот свет также неминуем, как наступлением рассвета после долгой ночи, сколь притягательный, столь и пугающий, ведь лучше него перед сном уже ничего не будет.

Себастьян это понимал и потому оттягивал момент наивысшего удовольствия до последнего. Взгляд его блуждал по улице куда угодно, но только не к фонарю. Лишь пересытившись образами ночных джунглей, когда мерещащиеся ему тени диковинных тварей переставали пугать и приводить в восторг, становясь просто тенями, только тогда, пересытив воображение, Себастьян позволял себе взглянуть на фонарь. Он смотрел, щурясь от света, и его глаза болели, шли огненными кругами, как снимок, прожигаемый сигаретой. Ему казалось, что еще чуть-чуть и что-то обязательно случится, казалось, что спустя мгновение произойдет какое-то волшебство, которого нет и не может быть по уверениям Эльзы и других взрослых, но которого просто не может не быть, иначе как и ради чего тогда в этом мире жить? Ради чего взрослеть? Если волшебства нет, зачем тогда эти взрослые пишут книги, в которых волшебство есть, когда никто больше из взрослых во всю эту "чушь" не верит, а дети хотят верить, просто не могу не поверить, и вынуждены ошибаться. Вынуждены раз за разом сталкиваться с болью от осознания того, что всего этого написанного, такого им интересного, нет на самом деле. И если, когда писатели (эти добрые волшебники) пишут свои сказки, они понимают все это, разве писатели не наиболее жестокие из взрослых? Создавая миры, которых нет, и вынуждая детей в них поверить...

Отвернувшись от окна и сняв ботинки, Себастьян прыгнул в кровать, как был - одетым. Упав животом на мягкую постель, он взметнул вверх еще больше пыли. Затем, перевернувшись на спину, Себастьян принялся созерцать пылинки, витающие в пространстве комнаты над ним. На свету фонаря пылинки выглядели, как звезды, водящие хороводы в вязкой патоке ночного неба, а выше них, ближе к черноте потолка, заканчивался свет и начинался космос.

Себастьян вдруг понял, что ужасно устал за день. Это состояние, в котором он теперь находился, - глубинное чувство умственной и моральной истощенности, было лучшим из состояний, предшествующих сну. Усталость обычно гарантировала беспробудный сон, когда же в иные дни энергия не растрачивалась полностью, а будоражащие ум мысли не заканчивались на подходах к кровати и продолжали донимать Себастьяна еще долгое время после того, как он ложился в постель, сон к нему никак не шел. Спать не хотелось, а хотелось бегать и прыгать, и дурачиться, чего он никак не мог себе позволить в виду понятных причин. В такие ночи Себастьян ложился спать после полуночи. В ту ночь все было иначе.


Глава IV


Пыль вертелась под потолком, образуя светящиеся круги. Их было множество над Себастьяном, и каждый такой круг был уникальным и неповторимым. Круги к тому же постоянно меняли свои свойства, иногда переплетались восьмерками, иногда переворачивались и становились черточками, иногда заполнялись посередине и тогда были уже не кругами, а дисками. Лишь скорость их вращения нарастала постоянно, все прочие же качества и даже спектр свечения со временем менялись, и чем быстрее диски вращались, тем чаще с ними происходили изменения.

Себастьян лежал не в силах пошевелиться, еще мгновение назад он пребывал на грани сна и яви, но вдруг словно молния ударила в него, а вместо того, чтобы проснуться, мальчик застрял где-то между своим бессознательным и реальностью. Тело его сковал не страх, но и страх Себастьян испытывал тоже. Он видел, что черная тень нависла над ним, - черная тень с горящими глазами. Себастьян думал, это тот самый облезлый кот с улицы сумел как-то проникнуть в дом и пробраться в его комнату, залез на него и теперь сидит на грудной клетке. Мальчик силился вдохнуть, но не мог этого сделать, и очень скоро паника его достигла того предела, наступления которого сердца многих людей не выдерживают. Световые круги над Себастьяном вертелись все быстрее. Они приближались к нему, заполняли все больше пространства, вскоре не осталось ничего, кроме игры света и тьмы. Спустя мгновение вечность кончилась.

Все круги к тому моменту слились воедино и остался один только свет. Он вытеснил собою черноту космоса, и Себастьян даже ощутил на мгновение, что парит. Мгновение это длилось вечность, но и вечности когда-нибудь приходит конец. И тогда вдруг это полотно, сотканное из света, распалось на мириады клякс. Кляксы сжались сначала до размеров капли, потом до размеров пылинки, а одновременно с уменьшением они также отдалялись от Себастьяна. И вот уже это не кляксы, капли, или пыль, а звезды - крошечные огоньки среди бесконечной черноты космоса. Тогда Себастьян понял, что падает, постепенно наращивая скорость. Он пытался кричать, но ничего не получалось. Отчаянно сучил конечностями в попытках перевернуться и увидеть, что ждет его внизу, но необученный падать на полет не способен, а Себастьян был ребенком домашним, к падениям неприспособленным, его учили другим вещам.

Вот так трепыхаясь в падении, Себастьян и увидел впервые Венец. В тот первый раз шпиль представился ему колоссальным столпом света. Таким ярким, что фонарь, освещающий каждую его ночь, по своей яркости не шел ни в какое сравнение со шпилем. Себастьян не знал на тот момент, какую роль шпилю суждено сыграть в его жизни, но уже тогда знал точно, что это место, - то самое исключительное место, которое способно заполнить пустоту внутри него.

Когда же по чистой случайности мальчику удалось перевернуться, он увидел стремительно приближающийся к нему океан лазури. Призрачный ветер вздымал его волны, поднимал смерчи из завихрений, формировал причудливые образы химер. Образы были отрывками из снов, мыслей и заблуждений разумных существ, все те образы объединяла парадоксальность. Ничто из того, что существовало здесь, не могло существовать в реальности, но так как восприятие реальности у каждого свое, а реальности представителей разных миров и даже представителей разных культур одного и того же мира отличаются между собой, уже в самой сути этого места был заложен парадокс. Персонажи грез оживали здесь и ничто не было истиной, но все было правдой и все было относительно. Если и существовало место в мире, которое действительно можно было назвать магическим, - это место было здесь, у подножия Венца и внутри него.

Вся жизнь пролетела перед глазами мальчика в тот стремительный миг, предшествующий столкновению с волнующейся поверхностью океана. Перед глазами его пролетела вся жизнь в обрывках ее ярчайших моментов, он увидел мать и отца, увидел братьев и сестру, только Эльзу почему-то не увидел, и хотя гувернантку он знал почти что с самого раннего детства и она занимала важную часть его жизни, тогда, падая, Себастьян о ней даже и не вспомнил. Падая, он подтянул колени к груди и прижал к ним голову, как бы закрывшись от мира, а после - сознание его померкло, и свет шпиля, и океан, и все его образы - все смешалось и вновь образовались круги, и снова был свет и не было ничего, кроме него.

Себастьян не увидел, как пыль под ним вздымается волной, как из волны образуется женская рука, во всех чертах похожая на руку Марии, но без привычных драгоценностей на ней, хватает его тело, свернувшееся в позу эмбриона, а затем все это исчезает в воронке. Все успокаивается и на некоторое время в том месте Лазурного океана наступает затишье, может, на вечность, а может - на пять земных минут, где бы эта самая Земля не находилась.


Глава V


Себастьян ощутил спиной постель и несколько секунд лежал без движения, пока его память догоняла сознание. Когда же, наконец, произошел переломный момент, а он вдруг вспомнил, хоть и отчасти, произошедшее с ним, Себастьян так подскочил, что старенький матрас под ним скрипнул. Где-то на улице залаяла собака, звякнула жестянка и разбилось что-то стеклянное - все это, впрочем, с его ошеломлением никак связано не было, но случайным образом пришлось на момент его пика и потому походя замешалось Себастьяном в общий котел переживаний.

Немного отойдя от ошеломления, мальчик спустил ноги на пол, ни на миг не убоявшись монстра из-под кровати, позабыв о нем, как недавно позабыл об Эльзе. Ему и раньше случалось просыпаться среди ночи, чаще всего он тут же засыпал, перевернувшись на другой бок, или, в том случае, если снились кошмары действительно страшные и яркие, еще какое-то время ворочался в постели, прокручивая образы, увиденные им во сне, пока те не покидали его окончательно. Никогда он не искал помощи у родственников, потому что заранее знал, что они откажут. Одного инцидента, произошедшего, когда ему было шасть лет, хватило, чтобы навсегда отбить у Себастьяна желание искать у родственников поддержки в вопросе бессонницы. Тогда он решился отправиться в немыслимое путешествие по длинному темному коридору в спальню родителей (тогда еще Феликс и Мария ночи проводили вместе).

Путь туда Себастьян прекрасно запомнил, хотя двигался все время по прямой. Тьма, окружающая его, представлялась ему не цельной, но состоящей из множества сгустков, теней, демонов, только и ждущих, когда он оступиться, или покажет свой страх. Почему-то такие условия ставило выдуманным демонам его сознание, он играл со своими страхами в игру. Если оступиться, или побежит, - значит проиграл; значит, не заслужил права жить: тогда демоны набросятся на него и разорвут в клочья. Что мешает им сделать это в любой момент, мальчик не мог объяснить даже себе. Он и не пытался это сделать, для Себастьяна это было неким фактом, условностью, с которой он имел дело. Все, что Себастьян сам от себя требовал, чтобы не быть съеденным, - тихо и спокойно пройти по коридору из одного конца его в другой. Чего он сделать, конечно же, не смог. Ближе к середине коридора Себастьяна испугал раздавшийся вдруг резкий звук. Словно лошадь всхрапнула над его ухом (находился он тогда рядом с комнатой Манфреда). Себастьяна всего передернуло от этого звука, и он с визгом побежал вперед, разбудив всех домашних.

Ему тогда здорово досталось: выяснив в чем дело, разъяренный отец запер Себастьяна в чулане (это было еще до того, как кабинет Феликса переместили туда), выпустив его оттуда лишь к обеду следующего дня. Надо ли говорить, что после того наказания страхи мальчика лишь усугубились? Принятые Феликсом меры мало того, что не помогли, оно придали ночным демонам Себастьяна четкие формы, искаженные злобой лица его близких. С тех пор демоны не оставляли мальчика, они - те самые кошмары, которых он так боялся впустить к себе в комнату.


***


Встав с кровати, Себастьян подошел к окну. Он думал о сне, из уз которого вырвался; о сне - но не о кошмаре. Даже с учетом всего произошедшего, всего того ужаса, что он испытал, Себастьян не мог назвать сон кошмаром, равно как и не мог он, конечно, назвать его сладкими грезами. Увиденное им было чем-то вне определений, чем-то, не подпадающим под рамки ни одного из множества стереотипов, уже сейчас сомкнувшихся вокруг головы юного еще Себастьяна стальными кольцами косности, чему во многом способствовали воспитание, образование и пускай и ограниченная домашними стенами, но все же жизнь в обществе.

Бывают сны пустые, блеклые - такие сны мы склонны забывать сразу после пробуждения, но случаются сны редкой ясности, сны, вроде этих, мы помним и много лет после того, как впервые увидели их. Этот сон, чем бы он в действительности не был, Себастьян отнес ко второй категории снов, что было с его стороны ошибкой, но ошибкой простительной, ожидаемой и неминуемой. Неминуемым, впоследствии, казалось Себастьяну и все то, что произошло с ним в дальнейшем. Много еще раз он потом вспоминал с чего все началось, прокручивал знаковые моменты в голове

За окном по-прежнему была ночь, причем ночь глубокая. А если конкретно - то неопределенное время в безлунную ночь между полуночью и рассветом, когда пьяные дебоширы уже уснули, набуянившись вдоволь, а дворовые шавки еще не залаяли. Такая же глубокая, безлунная ночь была и семь лет назад, когда Себастьян отважился выйти в коридор до рассвета, чего с тех пор так ни разу и не сделал. Это сходство между той и нынешней ночью, а также послевкусие страха от пережитого во сне падения и паралича, предшествующего ему, взбудоражили мальчика еще сильнее, особенно после того, как он связал все испытанное в единый узел чувств и воспоминаний. С того момента Себастьян точно был уверен, что заснуть до рассвета уже не сможет, а там, глядишь, и новый день пожалует, который ему, страдающему бессонницей, как-то предстоит пережить, не подавая виду перед взрослыми. Себастьяна не заботило то, что он не может заснуть. Мальчик не знал последствий затяжной бессонницы, а волновала его только Мария и то, как она отреагирует на его непослушание (ведь именно так бы назвала мать Себастьяна случившееся, узнай она о нем).

Погрузившись в нелегкие мысли, Себастьян стоял на месте. Пол в комнате Себастьяна был деревянным, сработанным на отлично, вот только со временем даже самые качественные вещи приходят в негодность, а дом этот был старым еще задолго до переезда сюда Веберов. Для своих лет пол был в отличном состоянии, но некоторые доски расшатались и скрипели, если на них наступить. Вот эти самые доски мальчик и боялся задеть и потому стоял теперь на месте без движения.

В подполье комнаты Себастьяна водились муравьи. В его воображение еще много чего там водилось, но существование муравьев в отличии от этого всего подтвердить было проще простого. Назойливые насекомые без конца лезли из-под расшатанных досок не иначе как в поисках съестного. Себастьян иногда наблюдал за ними от скуки в свободное от учебы время, но не находил данное занятие достаточно интересным, чтобы уделять ему так же много времени, как, к примеру, чтению, или слежке за окрестностями. Ровные муравьиные шеренги напоминали мальчику собственные мысли, вернее то, как он хотел бы, чтобы они шли. На деле же мысли его постоянно путались, переплетались между собой, перескакивали одна на другую. К Себастьяну в комнату не так часто заглядывали: в основном по утрам, чтоб его разбудить. Убирался в комнате мальчик сам, так как бюджет семейства был пусть и немногим выше среднего в сравнении с другими семьями их класса, но никак не бесконечным, и не позволял содержать еще и горничную, в связи с чем Мария страдала. Все доходы Феликса, а также та часть доходов от имения отца Марии, которая ей полагалась, лишь незначительно перекрывали общую смету расходов Веберов. Последняя росла вместе с детьми семейства, неумолимо приближаясь к той роковой черте, после которой Феликс будет вынужден принять предложение о повышении, хочет он того, или нет. По другому, альтернативному варианту - Мария будет вынуждена ограничить себя наконец хоть в чем-нибудь - переосмыслить свою жизнь, чего, конечно же, никогда не случится. Уж точно не в ближайшее время.

Раздумья Себастьяна были прерваны тиканьем часов. Вообще-то мерные звуки смещения стрелок уже довольно давно разгоняли тишину спящего дома, но почему-то только сейчас они достигли ушей мальчика. Иногда так бывает, что сердце человека бьется слышимо ему, а иногда без специального прибора расслышать ничего не удается и даже если с ним, - получается с трудом. Возможно, это оттого так происходит, что человек, погрузившись в определенный ритм своего сердцебиения, не замечает его, и только когда ритм сбивается, вдруг с удивлением обнаруживает, что даже что-то бьется у него в груди. Вот и тогда произошло нечто похожее.

Медленно Себастьян просунул руку в карман своих штанов и вытащил оттуда часы, подаренные давеча его отцом. Все так же медленно поднес он латунный панцирь их к своему уху и принялся считать щелчки. Себастьян насчитал около тридцати щелчков к тому моменту, как обнаружил, что тиканье часов медленно идет на спад, а сердце его при этом продолжает стучать с прежней частотой. До последнего времени часы и сердце работали в унисон, заглушая друг друга.

Вдруг среди мерного тиканья часов затесался посторонний щелчок. Когда тот раздался, от неожиданности Себастьян сделал шаг вперед, наступив на расшатанную доску, которая в ответ скрипнула. Щелчок этот был другим: более громким, чем щелчки, сопровождающие перемещения стрелок, он к тому же совершенно не в такт им вписался, аритмично, не по расчету мальчика. До этого часы тикали, гипнотически притягивая, овладевая вниманием Себастьяна, от чего тот цепенел. И вообще все происходящее той ночью настолько не вписывалось в привычные рамки, что Себастьян, чем больше необычного происходило, тем больше терял связь с реальностью, или тем шаблоном привычного мира, который он ранее за нее принимал.

Себастьян знал, что часы не работают, ему отец сказал об этом, а отец, в понимании мальчика, обманывать его не стал бы. (Несмотря на то, что Себастьян чувствовал неискренность Феликса, он зачастую не верил собственным чувствам; верило что-то внутри него, но сам Себастьян сознательно не мог даже допустить подобной мысли, а от несоответствия идеализированного образа отца реальной личности Феликса и, главное, глубинного понимания этого несоответствия Себастьян страдал). Мальчик знал о неисправности часов не только со слов отца, но также и из своих собственных наблюдений (которые по достоверности были для Себастьяна на втором месте после слов Феликса), но вот теперь часы работали, и он не мог понять причину столь внезапной перемены. Что устранило поломку и была ли таковая вообще? И как все это связано с происходящим, а в том, что как-нибудь, да связано, мальчик не сомневался.

Следующий неритмичный щелчок последовал спустя еще тридцать щелчков ритмичных, впрочем, связи, как выяснилось, между всем этим не было, так как почти сразу же последовало еще множество щелчков и каждый последующий щелчок отличался от предыдущего. К щелчкам этим примешались затем скрежет, царапанье и шевеление, будто кто-то неуверенной рукой пытался вставить ключ в замочную скважину, но у него это никак не получалось. Тогда-то мальчик и понял, что в дом его пытаются забраться воры, или уже забрались. Вернее, так он подумал, что это были воры, - воры - первое, что пришло ему в голову. Себастьян не смог вот так сразу из своей закрытой комнаты определить источник шума, но, как ему показалось, доносился он откуда-то снизу.

На цыпочках Себастьян двинулся к двери, по пути старательно припоминая и обходя все скрипящие поверхности. Несмотря на его старания, миновать все проблемные места у Себастьяна не получилось, и несколько расшатанных досок таки скрипнули под его весом, на что неизвестные злоумышленники не обратили ровным счетом никакого внимания. Встав напротив двери, мальчик приложил ухо к ее поверхности и принялся слушать.

Комната Себастьяна находилась ближе к библиотеке в западном конце коридора второго этажа. Комнаты всех остальных членов семейства находились в восточном конце. Лестница, ведущая на второй этаж, делила коридор надвое. Себастьян, таким образом, был отрезан от остальных членов семейства. Если же неизвестный злоумышленник решит вдруг подняться вверх по лестнице (почему-то Себастьян был твердо уверен, что он решит это сделать рано или поздно), а поднявшись, повернет налево, а не направо, и войдет в его комнату, то оказать ему сопротивление мальчик, конечно же, не сможет. Мысль об этом вместо того, чтобы напугать Себастьяна как полагается его, напротив, "приободрила", точнее сказать, - "взбудоражила". Умом мальчик понимал, что шансов у него против взрослого человека нет никаких. Понимал, что злоумышленник, вероятно, сильнее его и что злоумышленников, вероятно, несколько, но продолжал наивно или, лучше сказать, чисто по-детски верить в то, что сумеет как-то совладать с неизвестными. Он при этом не думал о том, что будет делать, когда дойдет до рукоприкладства, не строил планы, ему просто нравилась ситуация ее необычностью, для него прерванный недавно сон продолжился явью, а явь эта была, пускай и опасной, но при этом очень увлекательной.

Послышался щелчок, и шум внизу на какое-то время прекратился. Мальчик задержал дыхание, он вообще чувствовал себя в тот момент тишины так, словно стоял не перед дверью своей комнаты, а перед входной дверью, в скважине которой ковырялись неизвестные. Затем раздался такой знакомый щелчок, непохожий на все остальные щелчки той ночи. Такие щелчки, как этот - звонкие и чистые - Себастьян привык связывать с возвращением отца домой. Мария редко покидала дом, она почти не бывала в свете, поэтому тосковать о матери в физическом смысле расстояния между ними мальчику не приходилось. Как Мария сама имела обыкновение объяснять свою нелюдимость якобы подругам, - она предпочитала, чтоб именно свет бывал у нее, а не наоборот. Предполагала ли Мария, что когда-нибудь в ее дом придут такие гости, присутствие которых в нем будет нежелательно? Скорее всего нет, ибо люди обычно не склонны предполагать настолько плохие перспективы, из-за чего неприятности порой застают их врасплох, а Мария привыкла выбирать гостей, но не привыкла к гостям незваным.

Тишину нарушил непродолжительный тихий шелест, - с таким звуком открылась входная дверь, когда другие звуки не препятствовали слышимости. Петли ее всегда были смазаны, Мария говорила детям, что смазывать петли входной двери все равно, что чистить зубы, - очень важно это делать регулярно, если хочешь создать правильное о себе впечатление. (При том, что мода на чистку зубов пришла в Фэйр сравнительно недавно, а Мария была консервативной женщиной; до этого лучшим средством для избавления от неприятного запаха изо рта, а точнее - лучшим способом перебить его, в королевстве считался жевательный табак.)

Внизу послышались шаги, они были вовсе не такими тяжелыми, как ожидал услышать Себастьян, но тихими и вкрадчивыми. Так только кошки могут ходить; большие кошки; со средних размеров человека. Не кошка, но кот возник в воображении Себастьяна. И не абы какой кот, а тот самый облезлый черный кот с улицы, которого почему-то не выбросила Эльза с заднего двора. И только тогда мальчик вспомнил о гувернантке, только перейдя к ней по цепочке рассуждений от бродячего кота. Воспоминание об Эльзе поразило Себастьяна, обожгло его нутро и одновременно словно окатило кожу холодной водой. Это было, как если бы он повторно проснулся ото сна теперь, при этом вновь не засыпая. Вслед за мягкими вкрадчивыми шагами кота в дом вошел второй незваный гость. Шаги его были еще более странными, короткими, быстрыми и звонкими. Казалось, что маленькие зернышки падают на пол в момент, когда гость ступал.

Вдруг шаги прекратились, - первый вошедший в дом гость замер, второй, поравнявшись с ним, тоже остановился. Себастьян сосредоточенно слушал со всем возможным усердием, таинственный "К" был бы им доволен. На секунду мальчик даже подумал о том, чтобы припасть к полу ухом, но тут же оставил эту идею как глупую и вредную. Себастьян отказался от нее не потому, что звуки работали в обе стороны и неизвестные непременно бы услышали его перемещения, а потому, что опасался муравьев, которые, судя по рассказам старших братьев, вполне могли забраться к нему в ухо и проточить ходы в его голове.

- Ты чего застыл? Пошевеливайся! У нас не так много времени, Ключник придет в ярость, если мы опять опоздаем.... - голос говорившего был противным и режущим слух. Также он был низким, рваным, гадким и каким-то "птичьим" - курлыкающим - во всяком случае Себастьян нисколько не сомневался в том, что говоривший был птицей. Это первое, что пришло ему в голову, когда неизвестный заговорил, а как Себастьян знал, первое, что приходит в голову, - обычно и самое верное. По окончанию фразы послышалось падение зернышек, выдавшее в говорившем второго гостя.

"Это он так в нетерпении стучит коготками!" - догадался мальчик.

В ответ говорившему раздалось недовольное сопение первого гостя, затем он с шумом втянул воздух. Так как первый гость совершенно точно был бродячим котом с заднего двора, Себастьян не сомневался в том, что кроме, собственно, вынюхивания, он в тот момент еще и активно шевелил ушами, выслушивая ночную тишину.

- Ключник понятия не имеет насколько его поручения сложны, мы тут не в игры играем, не баклуши бьем! - резко ответил бродячий кот. А излагался он, как ходил: так же вальяжно и вразвалочку, делая случайные ударения и растягивая гласные, верно, как хотелось его изменчивой, кошачьей натуре, высокопарно и даже когда спешно, как теперь, - даже тогда все равно долго.

- Я знаю, знаю! Просто поторапливайся, ладно? Они все спят, хорошо? Дом спит, это и так понятно! - сразу же пошел на попятную второй гость.

И тут-то Себастьян понял, - он боится! То, что мальчик поначалу принял за командирский тон на проверку оказалось не более чем жалкой попыткой второго гостя перебороть собственную робость перед напарником. Ну, а как же еще может быть? Птице и не боятся кота? Да не в жисть! Даже такой странной и разговорчивой птице, как эта.

- Ну-у... В том, что в доме спят все, я бы не был так уверен... - задумчиво протянул кот, явно что-то обдумывая.

Сердце Себастьяна испугано екнуло. До того мальчик был твердо убежден в том, что это он здесь самый чуткий, смелый и вообще самый что ни на есть замечательный.

- Однако, даже если это действительно так, один единственный неспящий едва ли способен помешать выполнению плана...

- Неспящий? - оторопело спросила птица, - но как? Как это возможно? Ни разу еще за все...

- Люди просыпались и раньше, просто ты не застал, - сухо перебил его первый гость, - существуют способы... Впрочем, вероятность этого крайне мала, - достаточно мала, чтоб не рассматривать всерьез такую возможность. Ну, будет нам болтать, пойдем, ведь как ты сам недавно отметил, времени у нас не то что бы очень много, а дел на эту ночь еще невпроворот.

- Но что если кто-то не спит?.. Значит, мы должны обыскать и убедится в обратном, и как-то решить проблему, по крайней мере доложить о ее возникновении... - со смесью неуверенности и удивления в голосе второй гость попытался возразить первому.

- Ничего мы в этой связи не должны, - не наша это забота! Гнозис все ведает, а Ключник... У Ключника есть люди специально для этого, наше дело нам известно, им и предлагаю сейчас заняться! - резко ответил первый гость, разговор между напарниками на том прекратился.

Опять послышались шаги. После всего услышанного мальчику сделалось по-настоящему не по себе. Только сейчас его пробрало, до этого Себастьян так был увлечен загадочностью и необычностью происходящего, что опасность ситуации его не заботила совершенно. Теперь же Себастьяну было искренне жаль, что он проснулся среди ночи, когда обычным людям не положено просыпаться: когда спящим положено спать. Он мечтал теперь о несбывшемся, - мечтал о том, как будет нежиться сегодняшним утром то просыпаясь, то вновь засыпая, балансируя на грани сна и яви, и ничего из уже произошедшего с ним не произойдет. Мальчик мечтал и немного жалел себя, что было хуже всего. Он стоял, как и прежде, приложив ухо к двери, весь оцепенев, будучи не в силах шевельнутся. Почти как тогда - в преддверии дивного сна-кошмара - только теперь он не был парализован неведомой силой, но боялся того, что должно случится, предполагал последствия своего пробуждения и считал шаги неизвестных.

Вот - они прошли через ту самую дверь, из-за которой мальчик подслушивал разговор родителей перед отъездом Феликса. Вот - прошли мимо лестницы. (Тут Себастьян облегченно выдохнул и сразу же закрыл себе рот ладонью, опасаясь, как бы первый гость не услышал его выдоха, но первый гость не услышал или не счел выдох достойным своего внимания). Наконец, шаги затихли, гости остановились у двери одной из комнат на первом этаже, и Себастьян, исходя из своих подсчетов, даже мог сказать у двери какой именно комнаты неизвестные остановились. Это была комната Эльзы. Опять послышались шорохи и шуршания - это первый гость ковырялся когтем в замке двери. Замки во внутренних помещениях были скорее для видимости, замок входной двери был куда надежней, но и тот долго продержался под напором гостя, внутренний замок пал много быстрее. Дверь отворилась бесшумно, - дверь в комнату Эльзы была, наверное, самой тихой дверью в доме, никогда не скрипела и не шумела, и всегда открывалась внезапно.

"Зачем они ищут Эльзу? Знают ли они об Эльзе что-то из того, чего не знаем мы? И кто это вообще такие? Чем они заняты? Кто такой этот Ключник!? И как может Гнозис все ведать, разве возможно ведать все? Что делать?" - вопросы роились в голове мальчика, как насекомые, что ближе к вечеру в середине лета роятся над сгорбленными спинами утомленных солнцем фермеров, собирающих урожай. Муравьи же, маршируя стройными шеренгами по полу комнаты, с высоты своей муштры посмеивались над неупорядоченным роем мыслей испуганного мальчика. Себастьяна переполняли чувства. Порывы необдуманных поступков дразнили его храбрость, побуждая, позабыв об опасности, устремиться на помощь гувернантке. Незатянувшиеся еще, но напротив, постоянно обновляемые Эльзой шрамы детских обид, нередко подкрепленные телесными взысканиями, действовали на Себастьяна ровно противоположным образом. Заручившись поддержкой страха, подпитываемые неприятными воспоминаниями, обиды осаждали его, подавляли решительность, удерживали на месте. Таким образом, внутри внешне спокойного, сосредоточенного мальчика разразилась нешуточная борьба. Здравомыслия же в Себастьяне не было ни на грош.

Между тем злоумышленники проникли в комнату Эльзы и уже довольно долго с первого этажа дома не доносилось ни звука. На некоторое время воцарилась тишина, а под покровом ночи в столице творились тайные дела. Не один только дом Веберов посетили незваные гости, - двери отпирались по всему городу. Но только один человек в ту ночь не спал, и этим человеком был маленький мальчик Себастьян. Что мог Себастьян противопоставить злу? И было ли то, с чем он столкнулся, злом? Для самого Себастьяна на тот момент без сомнений было.

Тишину нарушил ушераздирающий скрежет. Потом опять повисла тишина, а после непродолжительной паузы скрежет раздался снова. Источник звука перемещался в обратном направлении: от комнаты Эльзы к выходу из дома - очевидно, незваные гости уходили, прихватив с собой что-то в качестве сувенира, и это что-то должно было быть весьма увесистым, так как тащить его приходилось этим двум злоумышленникам мало того, что волоча по полу, так еще и рывками. Выждав момент, Себастьян использовал шум очередного рывка как прикрытие для движения. Он подбежал к окну, прижавшись к стене по левую от него сторону и замер, ожидая, пока неизвестные окажутся на улице в поле его зрения. Даже находясь на новом месте, у окна, Себастьян слышал шум внизу так же хорошо, как если бы был от происходящего в метре.

"Его, должно быть, слышно на всю округу! Странно, что ни соседи, ни тем более домашние от этого скрежета еще не проснулись", - думал мальчик. Маленькие ладошки Себастьяна вспотели, а от предвкушения того, что он приоткроет наконец хотя бы часть завесы этой тайны, его дыхание участилось, а живот обожгло восторгом. И потянулись минуты ожидания, а пока тянулись минуты, незваные гости внизу тянули свое неподъемное бремя. Для Себастьяна же тяжелейшим бременем было ожидание, для мальчишки не минуты тянулись тогда, но часы.

В один из последних рывков звук скрежета сменился, рывок этот бы продолжительней других, а по завершению его поклажа встретила жесткое сопротивление мостовой и теперь уже на улице раздался страшный грохот. Если до этого бездействие соседей Веберов можно было списать на ну очень глубокий и безмятежно-детский сон, то теперь сколь-либо вразумительного, правдоподобного объяснения происходящему той ночью не сыскал бы, наверное, даже великий сыщик. К счастью, Себастьян не был великим сыщиком и разумного ответа не искал. Он же, напротив, был рад любому ответу и чем более невероятной оказалась бы по итогу правда, тем больше удовольствия Себастьян от получил бы от ее открытия. Какое-то время после того, как неизвестные и поклажа оказались на улице, не происходило ничего, а точнее, ничего не было слышно и видно мальчику. Себастьян даже подумывал о том, чтобы переползти на четвереньках под подоконником и встать в тоже положение, что и сейчас, но только справа от оконной рамы. Он уже почти решился на это, когда на улице вновь началась суета и только тогда-то, сместившись вправо, неизвестные попали в пределы его обзора.

Если говорить о том, что отличало их внешность от внешности других людей, когда-либо встреченных Себастьяном в жизни, то в первую очередь, это было то, что эти двое, вломившиеся в дом Веберов, отличались крайне низким ростом. Почти таким же ростом отличался сам Себастьян, они же были даже немногим его ниже. Одеты были в черные костюмы и шляпы, подобных которым мальчик никогда в жизни не видел, равно как и никто из его времени. В определенное же место и время, когда и где такая одежда была в обиходе, случайный прохожий определил бы шляпы незнакомцев, как фетровые, а пиджаки, как двубортные. Далее этот случайный прохожий, скорее всего, обошел бы незнакомцев десятой дорогой и очень бы обрадовался, если бы неприятности обошли бы его точь-в-точь таким же вот образом. Себастьян жил не в том месте и времени, чтобы знать название такой одежде и иметь понимание того, чего от людей, носящих такую одежду, ожидать. Он был далек от представлений случайного прохожего, а в незнакомцах увидел что-то необычное и это что-то его, конечно же, отпугнуло своей чужеродностью. Оно же его и привлекло, причем не исключено, что именно своей пугающей частью.

Один из незнакомцев был на полголовы выше другого, но даже так не дотягивал до роста Себастьяна. Голова этого незнакомца крепилась к концу непостижимо длинной шеи, ко всему прочему еще и свернутой набок. Голова была птичьей, с длинным острым клювом, даже слишком длинным и острым для голубя. В виду особенностей освещения, а также расстояния и того факта, что незнакомец стоял к нему спиной, а головой был немного в профиль, Себастьян, к огромному своему сожалению, не смог разглядеть его во всех подробностях и мелких деталях, которые несомненно были весьма примечательны.

"Второй гость, - подумал Себастьян, - небось перья свои так и не почистил от сажи, неряха!"

Второй гость Себастьяну не понравился с первого звука его голоса. Был он, на взгляд мальчика, каким-то уж слишком изворотливым и скользким, чтоб быть на самом деле хорошим, первый гость - другое дело. Он воспринимался, как положительный персонаж истории, а уж в хороших историях Себастьян знал толк.

Пока второй гость работал, выталкивая под свет фонаря огромное продолговатое нечто, вдвое больше его размером, первый гость - тот, который кот - стоял в стороне, пристально глядя на наручные часы и не пропуская ни единого движения их секундной стрелки. Он явно ждал чего-то, но едва ли беспокоился о том, произойдет ли это что-то или нет, так как был совершенно неподвижен, что у Себастьяна стойко ассоциировалось с уверенностью в себе. Даже хвост гостя не раскачивался из стороны в сторону, чего Себастьяну очень хотелось. Мальчик отлично, впрочем, знал, что хвосты постоянно качаться могут только у псов, но уж никак не у котов, своим хвостам и их пушистости цену знающим. Хвост незнакомца, однако, был далек от пушистости или хвоста в привычном смысле. Хвост незнакомца, кроме того, что был, собственно, хвостом, служил ему также и поясом. Он охватывал талию первого гостя, подчеркивая крайнюю степень его худобы даже относительно толщины средней части шеи второго гостя, которая ближе к туловищу становилась довольно плотной. Плотным, если не более грубо, можно было назвать также и сложение голубя в целом. Телеса второго гостя распирали пиджак, а любые излишне смелые движения непременно сопровождались треском материи (и любое движение казалось излишне смелым в этом случае). Когда же голубь нагибался вниз (а только нагнувшись, он был способен толкать то, что толкал), пиджак в части брюха распирало настолько сильно, что нити, которыми были пришиты пуговицы, грозились дать залп из шрапнели, разметав эти самые пуговицы по темнейшим уголкам улицы. Когда нагибался - его хвост поднимался вверх, распушаясь во все стороны, а шляпа сползала вниз, цепляясь за хохолок, подчас только им одним - хохолком - она и удерживалась на голове.

- Проверь, как она! - Скомандовал кот, когда груз был вытолкнут в круг света. Увидев груз впервые, мальчик не поверил своим глазам: это был огромный футляр от очков цвета бирюзы. Себастьян хорошо помнил этот футляр, а точнее - его уменьшенную версию. Обычно, когда очки учительницы оказывались в футляре, а крышка его закрывалась, мальчик мог облегченно вздохнуть и расслабиться - это был верный признак конца уроков.

"Должно быть, там хранятся очки какого-нибудь близорукого гиганта!" - Подумал Себастьян.

- Сейчас проверю, "босс"! - Едко ответил запыхавшийся голубь, обошел футляр и, наклонившись, щелкнул замками. Затем второй гость открыл крышку футляра. Увидев, что хранилось в нем, Себастьян громко выдохнул, - внутри футляра лежало неподвижное Эльза.


Глава VI


Ее лицо было бледно как никогда, а в свете фонаря обескровленный пергамент кожи гувернантки окрасился в ярко-желтый. До того, как футляр открыли, руки Эльзы были сложены на груди, когда же крышка футляра поднялась, левая рука женщины безвольно свесилась за его стенку. Себастьян никогда прежде не видел Эльзу в таком состоянии. Она походила на марионетку, снятую с петель креста мастера-кукловода. Иногда бывает, глядя на покойника, обработанного соответствующим образом перед захоронением, чтобы близкие могли с ним простится, кажется, что покойник просто спит, и вот сейчас откроет глаза да улыбнется, - глядя на Эльзу в ту ночь, казалось, что она и не жила никогда вовсе, а всегда была вот такой вот. Мальчику тяжело было даже представить нечто подобное, не говоря уже о том, чтобы поверить собственным глазам, но вот он лежала перед ним, а к горлу мальчика подступил ком. Все остальное, происходящее той ночью, для него уже было в порядке вещей, так как несмотря на немалый возраст (тринадцать лет как никак), Себастьян в душе оставался сказочником, продолжая верить в чудеса.

С того момента, как увидел в футляре Эльзу, Себастьян стоял у окна, замерев, как заяц в высокой траве на поле, когда рядом свистит коса. Вроде как и нужно бежать, спасаться, только вот угроза не ясна и непонятно, что предпринять в связи с ней. Возможно, лучше оставался на месте и тогда угроза обойдет стороной? Себастьян уже стоял на месте, но бездействие не могло удовлетворить его. Мальчик не знал, что делать, чувствовал себя беспомощным. Когда футляр тащили по коридору вниз, Себастьян решил было, что беда миновала его дом. Ну, подумаешь, своруют какую-то там мебель, ценности, зато все живы и в здравии, все, стало быть, в порядке. Только вот и Эльза была для него членом семьи, пускай и не кровным родственником. Себастьян знал гувернантку почти что с пеленок и ну не мог вот так просто все оставить, не предприняв попытки ей помочь...

- Да в порядке она! - Уведомил кота голубь после непродолжительного осмотра. - Сам погляди! - добавил он немного погодя.

- Обойдусь... - Ответил кот мимоходом, все внимание его, как и раньше, было уделено циферблату. Однако, немного подумав, кот все же пришел к выводу о том, что да, неплохо бы было убедится в сохранности груза самому, учитывая, с каким оболтусом он имеет дело. Как выяснилось, в этот раз голубь ничего не напутал, а груз был в полном порядке. Проведя лапой по руке покойницы, кот вернул ее на грудь в прежнее положение.

- Великолепная работа! - Тихо мурлыкнул он с интонацией глубочайшего удовлетворения, так, что даже не вполне расслышавший эту его реплику Себастьян понял смысл слов кота, - кукольных дел мастер как всегда на высоте...

- А бывало иначе? - то ли с вопросительной, то ли с утвердительной интонацией прокурлыкал голубь, делая попытки привести костюм в порядок. Попытки, заведомо обреченные на провал, что было ему, да и всем вокруг в общем-то известно, но не мешало голубю пытаться.

Кот на риторический вопрос голубя не ответил, он мягко и бережно закрыл футляр. Затем отошел и взглянул на часы, потом на небо, потом опять на часы. Голубь тоже отошел от футляра и встал рядом с котом. Они подняли головы и посмотрели вверх на мутное и темное небо. Ни зари на нем, хотя к утру смог над столицей обычно немного рассеивался и тогда даже можно было видеть свет луны, или лун, если на небосвод вздумается выйти нескольким.

Только тогда Себастьян увидел глаза таинственных гостей, у кота они были нежно голубыми, почти такие же по цвету, как футляр, в котором лежала Эльза, или как небо где-то. Глаза голубя были желтыми до безобразия, да еще при том какими-то едкими. Не приходилось сомневаться, от одного взгляда таких глаз цветок может завянуть. К счастью для цветов, в такие вот ночи их разглядывать голубю особенно не приходилось.

"Чего они ждут?! Что делать? Как спасти Эльзу?" - лихорадочно думал Себастьян. Он непрестанно перебирал в уме варианты, принимал решение выдвигаться и тут же отказывался от него. Собственное малодушие, с которым Себастьян впервые в жизни столкнулся тогда, больно поразило мальчика, лишь усугубив его сомнения. А секундная стрелка на циферблате часов первого гостя неумолимо наматывала обороты, приближаясь к точке невозврата.

Смог в небе понемногу начал расползаться, в нем образовались дыры. Прорехами в смоге не преминули воспользовались лучи света, прошмыгнув вниз и разбившись о мостовую. Всего известно три луны, раньше, возможно, было больше. В ту ночь на небосвод взошла Нут, но свет ее был иным. Обычно цвета лазури в ту ночь он блистал перламутром. Он изливался дождем жемчуга. Словно звезды падали с небес и прыгали по мостовой, катились, рассыпаясь на мельчайшие искорки и частицы звездной пыли. Даже свет фонарей преобразился, сделался ослепительно ярким, будто звезды были заключены внутри мутного стекла, как бабочки в склепе ладоней. Свет и тьма, низменное и волшебное, - все перемешалось в ту ночь. Себастьян никогда не видел ничего подобного, и никто из простых смертных не видел, только жители Лазурной долины на Празднике урожая каждый год, но и они к утру забывали. Такая сказка не для глаз человеческих, она происходит за пределами узкого кругозора людей, а когда даже крохотный лучик сказки выглядывает из-под завесы шаблона происходит нечто неописуемое, невыразимое, идущее вразрез с законами мира, прямо как то, что происходило теперь.

- Время! - гаркнул кот, вдавливая одну из кнопок на часах. Циферблат отскочил в сторону, а стеклышко, покрывавшее его, распалось на множество линз разного размера, которые затем поднялись вверх и выстроились башенкой, образовав конус. - Полезай! - скомандовал кот и распахнул пасть. Челюсть его отвисла до уровня мостовой, язык выкатился, как ковровая дорожка. Голубь сглотнул и неспешно приблизился к коту, занес одну лапу над зубами (он не носил туфель, как его напарник, и имел ноги, как у голубя, с небольшими, но острыми коготками). - Пошевеливайся! - рыкнул кот, его голос изменился, теперь за обликом кота скрывался разъяренный лев. Голубь только отступил от его рыка и замер в метре, его тело сковал страх. Тогда кот сам набросился на напарника, разинув пасть еще шире и проглотив голубя целиком за раз. Затем он с натугой закатал язык за губу, оторвал нижнюю челюсть от мостовой, и чудесным образом вернулся к своим прежним размерам. Отряхнувшись, кот взобрался на футляр с Эльзой, и поднял часы вверх. Спустя мгновение яркая вспышка озарила улицу, вобрав в себя весь свет, что уже был там прежде, и все немногие остатки тени, которые еще прятались в щелях между камнями мостовой. Кот исчез и футляр исчез, улица исчезла, а Себастьян отпрянул от окна, прикрыв глаза рукой. Когда же через несколько секунд он рискнул выглянуть опять в окно, на улице была ночь и только носовой платок остался лежать на том месте, где раньше находились гости и футляр.

Одев ботинки наспех и даже не зашнуровав их толком, Себастьян бросился к выходу из дома. Лишь на мгновение он замер на краю первой ступеньки лестницы, ведущей со второго этажа, едва не свалившись вниз; Секунду послушал, а убедившись, что никто из домашних так и не проснулся, мальчик продолжил движение. В коридоре на первом этаже, на полу в одном месте обнаружилась едва заметная царапина - след от футляра. В остальном же пол был цел и ничто в коридоре более не выглядело тронутым, но и этой царапины с лихвой хватит на небольшую утреннюю истерику. По утру Мария непременно увидит ее и свалит вину на детей, после чего кто-то обязательно понесет наказание. Скорее всего тот, кто будет отнекиваться пуще прочих, или лгать недостаточно умело, так или иначе Манфреду ничего не грозит.

На улице воздух не пах озоном и волшебством ничуточки не пах. Фонари опять горели тускло, а небо вновь потемнело и выглядело теперь, как одна большая клякса чернил, растекшаяся на весь небосвод. Себастьян вышел на середину дороги. Ему не верилось, что еще мгновение назад здесь происходило то, что происходило. И тем не менее мальчик видел это что-то собственными глазами, слышал ушами, чувствовал это кожей, вдыхал этот запах неизвестного, который фактически ничем не отличим от запаха обыкновенного, но подкрепленный необычными ощущениями прочих органов чувств, приобретает свойства, делающие его столь уникальным и исключительным. Памятные воспоминания, - воспоминания для человека по-настоящему ценные - не исчерпываются одним только зрением: неподвижной картинкой, с годами выцветающей и лишающейся своей привлекательности. Они существуют дольше памяти и остаются с человеком даже после того, как совсем забудутся; даже после этого продолжают влиять на его судьбу и на судьбы его окружения. А так как окружение состоит из людей, и все люди, входящие в окружение, имеют за плечами свой багаж памяти, можно с полной уверенностью утверждать, что воспоминания влияют не только на жизнь отдельных представителей общества, но и на все общество разом. Они тонут в патоке впечатлений, хороших и плохих, и чем больше времени проходит, тем глубже погружаются в нее. И чем воспоминание ярче горит, тем медленнее оно тонет, но все воспоминания тонут в конечном итоге. Однако, у всех воспоминаний остается шанс вновь загореться, будь то порыв ностальгии по прошлому или некое новое событие, напомнившее о давно забытом старом времени. Есть также вещи - этакие якоря, служащие одновременно и поводом вспомнить и непосредственно окном в прошлое, случайно ставшие таковым, или специально созданные для этих целей. За якоря утопающие воспоминания цепляются, а затем взбираются вверх по цепи, прикрепленной к ним, пока не достигнут поверхности, где еще какое-то время (обычно это краткий миг) мелькают поплавком, а потом идут ко дну снова. Всплывают другие поплавки. И в пересчете на человечество - это огромный океан опыта, в котором с каждым поколением лишь прибывает вод. Все меньше остается островков суши и узких полос земли, разделяющих воды, пока со временем не останется народов, или память всех народов не сольется в один океан, что, впрочем, равносильно забвению для множества и началу всего.

Впоследствии таким вот якорем стал для мальчика платок. Батистовый он лежал на дороге и манил Себастьяна к себе. Ради него мальчик вышел на улицу, не оставь гость платок, он, скорее всего, улегся бы обратно в постель и тихо плакал бы, прежде чем провалиться в сон без памяти от усталости, а к утру что-то бы изменилось и ничего из того, что случилось потом, не случилось бы. Но получилось то, что получилось.

Итак, платок лежал себе спокойно, пока Себастьян медленно и нерешительно приближался к нему. Он тогда вспомнил кое-что из того, о чем писал "К". В частности, вспомнил наставления автора юным исследователям. "Будьте крайне осторожны, дорогие мои, - писал "К", - когда дело доходит до постижения чего-то наукой еще неизведанного, а посему таящего в себе потенциальную угрозу; многие известные исследователи в свое время лишись конечностей и жизней, пытаясь прикоснуться к тому, что для прикосновений не предназначено." Имен конкретных исследователей "К" не называл, конечно, но мальчик ему верил и вел себя с платком крайне осторожно, - в конце концов вдруг это такой способ устранить неспящего?

Когда мальчик оказался на расстоянии шести шагов от платка, тот вдруг взвился в воздух и отлетел на несколько метров от него. Тогда Себастьян остановился, подумал и вновь сократил расстояние - ситуация с платком повторилась. Все то время, пока мальчик за ним бегал, платок находился в свете фонарей и не покидал его пределов. Стоило платку приблизиться к черте света и тьмы, как тут же невидимый, неощутимый ветер его заворачивал и возвращал к свету.