Кутузов Илья Александрович: другие произведения.

зовёт, и ты идёшь (сентябрь)

Журнал "Самиздат": [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
 Ваша оценка:
  • Аннотация:
    ушедшей традиции городского романса
  Диме Межевичу
  
  Волосы Оли от природы рыжие, и, как у многих рыжих, кожа у нее белая; к тому же, Оля выросла высокой и стройной девушкой, заметной в любой обстановке. Оля не пользовалась этим, вызывая недоумение одноклассниц; но Оля рано научилась внутренней жизни, и быстро пришла к выводу, что внутренняя жизнь гораздо интереснее внешней, и перестала активно интересоваться светскими делами.
  Что не означает, будто Оля забросила свою внешность. О, нет, редкий мужчина не назвал бы её аккуратной красавицей. И этим Оля не пользовалась, и одноклассницы, а потом и однокурсницы всё так же удивлялись, пока не переключались на светскую жизнь, всегда и везде богатую темами для треволнений.
  В юности Оля постоянно включала музыку, даже когда читала книги. Это прошло после двадцати лет. Книги остались. Оля читала их дома, в метро, на лекциях, на работе, в парикмахерской, в консерватории, прочитала их много, а что в книгах хорошо - их всегда ещё больше нечитаных.
  Однажды в Олины края пришёл сентябрь, средне-северный, один из лучших сентябрей, какие случаются там. Недалеко от Москвы, к северо-востоку, раскинулась стандартная для России промзона диаметром в двести километров. Октябрь и особенно ноябрь бывают в таких местах невыносимы, даже не из-за преобладания серого цвета, а из-за того, что всюду какие-то трубы, заводские корпуса, и голые деревья.
  Поздней осенью Оля не любила выходить из дома, а с того времени, как ее любовник Марк уехал в Москву раскручивать актерскую карьеру, Оля предпочитала проводить октябрь и ноябрь в его московской квартире, пусть там и соседи, но веселые - актеры, музыканты, выпивохи и позеры.
  А сентябрь, такой разноцветный, пусть в рассеянном осеннем свете неброский, был настоящим праздником. В первые же солнечные выходные весь город выходил гулять на набережную, играл духовой оркестр, щелкали фотоаппараты, улетали в нежное небо воздушные шарики, и за каждым следили детские глаза. Родители учили ребенка махнуть шарику рукой, и покупали малышу другой шарик; но те, которые уже понесло ветром, улетали навсегда, и не каждый ребенок соглашался с судьбой безропотно.
  Впрочем, один шарик еще может заменить другой. А назвать чувство, выползающее из-под солнечного сплетения, и понять, что такое неясное сдавливает горло, пока смотришь на улетающий шарик, сможет не каждый ребенок - и смутный ужас перед сторонами жизни, о которых малыш еще не умеет ничего сказать, растворяется, когда родители предлагают мороженое, или пиццу, или другой шарик.
  Когда-то многие знали грустную песню об улетевшем шарике. Песня прожила тридцать лет, пока не настала совсем другая эпоха. Чем бы только не объясняют смену эпох. Если бы мы спросили об этом Олю, она сказала бы, как, собственно, однажды и сказала одному человеку - "Люди меняют время, а потом кивают на обстоятельства".
  Эпоха настала такая, что люди уже почти не пели песни Окуджавы на кухнях, ни по радио не крутили, ни тем более по телевидению. Но Оля знала добрую сотню его песен наизусть, и пела их вместе с Марком, который аккомпанировал на гитаре вполне в окуджавской манере. Оттого, что пелись песенки женским голосом, они только выигрывали, говорил Марк, хотя Оля замечала - не те у нее акценты, не там она ставит ударение; но Марк просил ее не стесняться, и так за год они собрали программу самых разных песен, и даже играли ее в небольших литературных кафе в Москве. В их родном городе никто почему-то не предоставил им сцены ни разу, несмотря на то, что в Москве программа неизменно хорошо принималась интеллигентной молодежью. Почему-то провинция предпочитала имена артистов самому искусству. Некоторое время Оля удивлялась и сетовала, а потом просто перестала об этом думать, предоставив родному городу наслаждаться, чем ему хочется.
  В тот сентябрьский день произошли в Олиной жизни сразу несколько событий. Утром Оля узнала, что ее приняли в аспирантуру в МГУ на филологию, и что теперь она точно займется особенностями перевода современной немецкой прозы на русский язык. Оля сразу рассказала об это маме, и мама, обрадовавшись, предложила устроить чай с кексом и домашней настойкой. Как раз после чая позвонила из Австрии младшая сестра с известием о том, что ее приняли на журналистику в Венский университет, и что она не застрянет в Австрии, как хотела сначала, а приедет на папин день рождения, и значит, в доме будет весело, пирушка, компания, и хохот. Потом пришел с работы папа, узнал домашние известия, улыбнулся, и вытащил из пакета замечательный кусок свежего осетра, который он прихватил на рынке по дороге домой.
  Олины родители не соблюдали еврейские традиции; разве что, родители пели иногда еврейские песенки, непохожие ни на какие другие, со щемящей мелодией и неожиданными непривычными ходами; и сердце от одних этих песен сжималось, а от других всё тело пускалось в пляс. Семья Оли не соблюдала ни субботу ни кашрут, никто не ходил в синагогу, и в друзьях у родителей, а потом и обеих дочерей, были и евреи, и неевреи. Когда Оля подросла, она вспомнила эти песенки, и подружилась с молодыми цыганами, собравшими небольшую группу. Они пели цыганские и еврейские песенки, и помогли Оле обнаружить ее собственный голос.
  После чая мама занялась некошерным осетром, а к папе пришел его товарищ, и они вдвоем углубились в разбор книги Иова, к которой товарищ имел особое любопытство. Оля, читавшая дневник братьев Гонкур, слышала отрывки беседы - выходило, что книга Иова древнее многих других библейских текстов, потому что Бог назывался там каким-то особым словом, да еще во множественном числе, и папа считал, что Иова написал Моисей, а товарищ не соглашался, утверждая, что книга гораздо старше.
  Ближе к шести вечера Оля получила звонок от Марка. Сначала он спросил ее, когда она собирается в Москву, а потом, помявшись, сказал, что он не может так больше, и не выдержит, и вот... не хочет ли Оля стать его женой?
  Оля подозревала, что Марк скоро сделает предложение, но полагала, что дело произойдет в Москве.
  Оля думала - где? На скамейке на бульваре? На выставке? В ресторанчике на пароходе, или в клубе типа за коктейлем, пока крутятся всякие модные пластинки? Или на прогулке в парке? Или в гримерной после спектакля, когда она придет с большим букетом лилий для Марка, а он... Или нет, Марк возьмет ее на дачу к своим приятелям, на Истру, и там будут свежие яблоки, река, будет кружиться голова от запаха леса и луга. Или нет - он купит одну-единственную, но исполненную невозможного вожделения тёмную розу, свистнет из костюмерной фрак и цилиндр, и придет к ней так утром - именно так, с серебряным подносом, и там будет кофе, булочка и роза, завернутая в тонкую рисовую бумагу.
  Но и то, как Марк сделал-таки своё предложение, оказалось не менее романтичным - по телефону, когда сил больше нет терпеть такую разлуку и неизвестность, и от одного звука любимого голоса любые маски слетают, на глаза наворачиваются самые настоящие слезы, и в душе становится мягче, и похоже, есть перспектива жить.
  Оля слушала голос Марка и плакала. Марк мог сделать предложение, а мог и не сделать. Оля не сомневалась в его любви, но хорошо себе представляла, сколько соблазна окружает молодого перспективного актера. Она несколько раз говорила, что не уверена, сумеет ли в такой ситуации жить с Марком, и потом ругала себя - зачем она говорила эти вещи, не поселила ли она в Марке лишние сомнения, но Марк, вот, оказался сильнее её страхов.
  Что страхи! Не далее как две недели назад Оля сама звонила Марку, он не ответил, а когда перезвонил, говорил нетрезвым тоном, да ещё с нетерпением. Оле показалось, что она докучает Марку, или что его сейчас кто-то ждёт, и что это женщина, а то и не одна. Оля тогда наговорила резких вещей, и Марк отвечал как-то подозрительно безразлично, а у Оли поселились мысли о том, что Марк с равной вероятностью может предложить Оле расставание. Оля представила себе этот разговор, и последние две недели гоняла эти мысли, как июльского овода, стараясь вернуть фантазии о розе и булочке.
  - Давай ты уже скорее приедешь, - сказал Марк.
  - Сегодня вторник, - всхлипывая, ответила Оля, - в субботу давай, я на поезд сяду, а в воскресенье вечером ты меня встретишь на Казанском.
  - Я тебя очень люблю, - сказал Марк.
  - Ох, этот телефон! - воскликнула Оля, - ты специально придумал по телефону говорить, чтобы мне еще сильнее хотелось тебя увидеть.
  - Ты знаешь, если бы! - ответил Марк, смеясь, - я просто не мог больше. Я про тебя думал, думал, и больше не мог.
  Поговорив так с полчаса, Оля умылась, и вышла к маме на кухню, рассказать новость.
  Мама побежала в папину комнату нарушать ученую беседу. Мужчины, услышав о сватовстве, бросились обнимать и поздравлять Олю. Папа сказал товарищу - Лёша, теперь ты точно остаешься на жаркое, и Лёша развёл руками. Осётр как раз приспел, папа сделал руками магический пасс в воздухе, и вынул из скрипнувшей мебели тщательно оберегаемый Мартель, отнекиваясь, что к рыбе, конечно, полагалось бы вино, в приличном-то доме, но раз такое дело...
  Вот как случилось, что после ужина Оля, ни жива, ни мертва от волнения и прочих непонятных психологических катаклизмов, углубилась в воспоминания о своих кавалерах, примеряя ситуацию на каждого из них.
  Валерка точно не стал бы по телефону. Но он двух слов в простоте душевной не произнес бы. Он бы точно арендовал фрак и лимузин, и его братья приехали бы с ним, и вели бы его под руки, как положено, а его украинская мама не иначе, как пришла бы с караваем. Но и ясно, отчего с Валеркой, хоть он и хорош собой, ничего не завязалось всерьез - не было в нем внезапной искренности Марка, нет. А вот Саня. Душа компании, всегда весел, но... никогда не печален - тоже это как-то неправильно, чтобы человека настолько ничего не трогало? Или правильно, все же такие разные, только Оля ни разу не решилась поговорить с Саней о вещах, которые действительно интересовали её. Точнее, была такая попытка, но он как-то скис и отвлекся на анекдот.
  Одного человека Оля не хотела вспоминать, а всё равно он вспомнился. Он подошел в какой-то момент даже ближе Марка. Он подходил и отходил, и невозможно было понять, почему или зачем он так танцует. Он учил африканские языки, и писал песни на суахили и туарег, чего как-то не ждешь от студента химии в провинциальной промзоне. С ним можно было и говорить, и грустить, и веселиться, но то ли в силу обоюдной осторожности, то ли несовпадения обстоятельств, дальше прогулок у них с Костей ничего не развивалось. Хотя Костя часами слушал, как Оля поет. Хотя Оля выучила своих цыган петь несколько его песен. Хотя вдруг оказалось, что Костя знает большинство из тех книг, которые занимали Олино воображение. Хотя Оля думала о Косте часто, иногда даже пугаясь того, что ни о ком больше ей не думается. В частности, выходило по Олиным воспоминаниям, что две последние недели она часто думала о Косте, особенно когда не была уверена, что Марк это и есть её судьба.
  Сейчас Оля думала спрашивала себя, не происходит ли слово "хотя" от слова "хотеть". Но не все же слова происходят от глаголов, отговаривала себя Оля, и из того, что стол и стул сделаны из дерева и имеют чаще всего по четыре ноги, ещё не следует, что стол произошёл от стула, или стул от стола. Но забавное слово "хотя". Когда его говорят? Когда вроде бы всё ясно, только остаётся ещё не то сомнение, не то надежда. Вроде как хочется, чтобы события приняли другой оборот? Когда чего-то хочется?
  Олин телефон снова зазвонил. Оля, сначала посчитав, что хватит ей на один день волнений, дала ему сделать три звонка, а на четвертом всё же ответила.
  В трубке раздался знакомый Костин хохот.
  - Эй! Ты меня ещё помнишь?
  Оля вздохнула, и вдруг поняла, что отвечает именно то, что думает.
  - Позвони ты три часа назад, я бы тебя ждала...
  - Не понял?
  - Да нет, всё в порядке, - Оля поспешила сгладить остроту момента.
  - Да не напрягайся! Наверное, я тебя понял. Просто голос у тебя такой, ты волнуешься?
  - Ну, в твое отсутствие у людей тоже что-то происходит.
  - Так, хорошо. А давай не по телефону?
  - Ну, давай, действительно.
  Оля выдержала паузу, раздумывая о том, чего она сильнее хочет, видеть Костика или нет. Ей пришла в голову идея.
  - А ты надолго в городе?
  - Да видишь как, я три дня уже здесь, просто суета... я должен в субботу вечером уже уехать в Москву. Поэтому...
  - Да ты что! - обрадовалась Оля, - и я еду в субботу в Москву. Давай вместе? Там и посудачим, потому что я вообще сильно занята.
  - Мне нравится!
  - Я смогу взять два билета. Каким поездом поедем?
  - Который в шесть приходит. Мне потом сразу в аэропорт, так лучше, чтобы с запасом.
  Они попрощались. Оля покачала головой, прошептала "ну и денёк", и отправилась в салон, где уже пили кофе.
  ***
  Оля взяла купейные билеты. Костя подошел на перрон в компании своих родителей. Костя сильно изменился. Оля подумала, что не узнать его невозможно, но раньше Костя был плоским и хрупким, а теперь раздался в плечах, явно окреп, и смотрится мужчиной; но лицо осталось прежним - те же глаза, длинный нос с небольшой горбинкой, те же черные кудри, нежные большие губы. Костя чмокнул Олю в щёку, и до отхода поезда говорил с родителями, пока Оля устраивалась в купе.
  Перед самым отправлением в купе подошли попутчики, двое мужчин явно в приятельских отношениях. Они быстро сложили небольшой багаж под полки, сняли пальто и шапки, а с Олей не поздоровались. Костя стоял в коридоре и махал родителям рукой.
  Когда Костя зашел в купе, поезд уже вовсю ехал. Попутчики раскладывали на столике угощение и выпивку. Один из них был тучный, холёный и вальяжный; второй - худой, тертый и поджарый. На мгновение Костя замер, разглядывая компанию. Оля свернулась в углу под лампой на нижней полке, уже раскрыв дорожное чтиво, сборник рассказов Татьяны Толстой.
  - Здравствуйте, - сказал тучный, - Николай.
  - Сергей, - сказал худой.
  Костя представился и представил Олю.
  - Э, студенты, - сказал Сергей, - вы, я вижу, ребята необщительные, сразу за книжки? И не поговорить?
  Оля не отвлеклась от книги. Костя поднял брови, потер руки о свитер, присел рядом с Олей, и ответил:
  - Что ж это? Девушка, может, просто устала, а я так ничего, бодрячком.
  - Вот и прекрасно, - сказал Николай. - А то чего как это, прямо библиотека, а не поезд. Посидим, побеседуем, как положено.
  Поезд набирал ход вдоль бесконечной череды химических заводов. Костя кивнул в окно:
  - Тут трамвай из пригорода ходит, где рабочие живут. Мне названия трамвайных остановок нравятся. "Синтез ацетилена". Ты где живешь, Вася? А на Синтезе Ацетилена. Как прямо звезда какая.
  Николай внимательно смотрел на Костю.
  - А ты, что ли, химик?
  - Я, что ли, программист. Вот в Москву по работе отправили, так я подругу вытащил проветриться. Она тоже программист.
  Почему-то Николай сразу расслабился и начал разливать самогон Сергею и себе. Косте и Оле не предложил. Сергей закончил нарезать колбасу и хлеб, и тоже не сделал никакого угощающего жеста в сторону Оли или Кости.
  - Ну, тогда будем, - сказал Николай, и выпил с Сергеем.
  - А вы чего, трезвенники? - спросил Сергей Костю.
  - Трезвенник - это который, как говорится, политуру водой не бодяжит, - ответил Костя, вынимая из рюкзака поллитра бренди "Белый Аист", - вообще-то на трезвую голову тоже можно жить.
  - Только не всем и не всегда, - важно поправил Николай.
  Костя понимающе кивнул.
  - Что, работа достаёт?
  Сергей бросил на Костю косой взгляд. Николай улыбнулся.
  - Да ты, хлопчик, не знаешь, что у нас за работа...
  С этой минуты Сергей больше ничего не говорил, время от времени только подливал и подрезал, а Николай, напротив, с каждой стопкой увеличивал скорость речи.
  - Вот вы программисты, говоришь, - как-то боком произнёс Николай, - по работе ездите туда-сюда, а за границей бывали?
  - Доводилось, - ответил Костя. - Два раза в Голландии, в Англии месяц жил, а Оля вот ещё в Германии.
  - А в Израиле были? - спросил Николай, - вы разве не евреи? Особенно девушка ваша похожа.
  Оля даже не подняла глаз от книги. А если бы подняла, можно было бы и подумать, что еврейка; более того, сложно было бы подумать что-нибудь другое.
  - Нет, - засмеялся Костя, - не вы первый. На самом деле у нее бабушка гречанка, Оля у нас в Одессе родилась. А у меня армянские предки.
  - А, одесская! - воскликнул Николай, - почти землячка. Я с Запорожья, а Серега наш киевский. Мы ведь вообще... - Николай перешел на полушёпот - мы вообще офицеры Украинской ФСБ. У нас работа серьезная. Вот так вот, хлопец.
  - Я в этом ничего не понимаю, - ответил Костя, - моё дело программы. Типа как заставить компьютер сделать всё, что хошь, это меня спроси.
  - А мы вот насчет людей то же самое, - нашелся Николай, - хотя и не всегда. Иногда надо вот, чтобы человек из окна случайно выпал. В гостинице какой-нибудь.
  Сергей быстро посмотрел на Костю.
  - И что, вы и за границу ездите по таким делам? - спросил Костя невозмутимо.
  - Так вы не были в Израиле-то, - повторил Николай свой вопрос.
  - Нет, не были, - пожал плечами Костя, - пошлют, отчего бы не съездить, там море и тепло.
  Оля осторожно посмотрела на Костю с выражением полного непонимания, которое она постаралась как можно быстрее убрать с лица. Впрочем, со стороны офицеров выражение её лица нельзя было бы заметить.
  - Море? Тепло? - завёлся Николай, - так ты же ничего не знаешь, как там на самом деле. Мы вот с капитаном были в прошлом году. Тоже там надо было с одним человеком конкретно поговорить.
  - А вы, Николай, если не секрет, наверное, майор, - спросил уважительно Костя.
  - Хе, смотри, какой! - заулыбался Николай, - да ты не так прост! Я майор, а глядишь, буду ещё полковником, и Серега тоже. А как угадал?
  - А у Оли отец офицер. Выправка чувствуется.
  - Точно, - довольно согласился Николай, - выправку, брат, не пропьешь, не прогуляешь. Нету такого.
  - Вот я и говорю, - поддакнул Костя. - Так как съездили-то в прошлом году?
  Поезд шел быстро и качался. Тени от висевших пальто играли с лицами пассажиров в прятки.
  Николай выпятил губы, покивал головой, опустил уголки рта вниз:
  - Мы хорошо там погуляли... Вот представь, там рынок в Тель-Авиве, в самом центре. Ну, так себе рынок. Не очень большой, несколько рядов всего. И дорого, просто ужас. Хозяева такие ленивые, ничего не делают, а работают у них всякие оборванцы, арабы и негры. И вот когда рынок закрывается, хозяева всё, что не продали, выкидывают прямо на пол. А на полу мокро, и там такая грязь сразу образуется, вонючая - просто смерть.
  Сергей закивал головой и изобразил крайнее отвращение. Скользнувшая тень скрыла половину выражения лица Сергея.
  - Ну вот, - продолжил Николай, - товар-то подгнил уже, на жаре-то за день. И по этой улице пускают большой бульдозер, который всю эту грязь так с чавканьем подбирает, волочет через всю улицу, и трамбует в специальный мусорный бак. А вокруг того бульдозера крутятся русские эмигранты.
  Николай отпустил Косте какой-то особенный взгляд, но возможно, это беспокойная тень создала такую иллюзию.
  - И вот они всё хотят, понимаешь, из-под бульдозера что-нибудь вытащить, и в сумку положить. А рядом с бульдозером идут солдаты, и колотят русских по рукам дубинками. Не дают, так сказать, на халяву. Хоть и хозяину не нужно, он выкинул, а эти всё равно - покупай! Вот такая страна.
  Костя понимающе промычал, как делают, когда хотят сказать "Ну и ну", или "Однако", или "Я впечатлен", или "Да, ребята, ну дела", или "Какие страсти-то", но точно выбрать не могут, а выражают всё сразу.
  - Ну, и вот там-то нам и надо было человека в гостинице уронить, - с важным и доверительным видом добавил Николай.
  - Как же человека заманить в гостиницу, да еще на самый верх? - с наивной заинтересованностью спросил Костя.
  - Да как, как. Надо - сам пойдёт. Если умеючи, можно не только в гостиницу.
  Костя покачал головой медленно, с уважением к тайне и профессионализму.
  В дверь купе постучали. Оля оторвалась от книжки. Вошла проводница с вопросом о чае. Офицеры и Оля отказались. Костя встал и вышел с проводницей в коридор, прикрыв дверь.
  - Извините, - тихо сказал Костя, - вы нам с девушкой не найдёте отдельное купе? Мы отблагодарим. Только, пожалуйста, поскорее. Они там выпивают, а девушке моей от этого плохо, у неё папка закладывает, понимаете?
  Проводница похлопала Костю по руке и ушла. Костя вернулся в купе и подмигнул Оле.
  - Такая вот она еврейская страна, - невозмутимо продолжал Николай, - кто туда уехал, им несладко там. На работу берут не каждого, платят мало. А нам вот мотаться туда-сюда. В Америке, наверное, с такой работой, как у нас...
  Николай сокрушенно помотал головой.
  - А чего на Америку равняться, - сказал Костя, - у России свой путь.
  - Точно, - встрепенулся Николай, - вот это ты очень правильно сказал, золотые слова! Свой путь! А некоторые забывают. В России народ особенный. Ему нельзя, как у других, надо своего держаться. О, хлопец, это в наше время очень важно понимать. Давай-ка поднимем за понимание.
  Костя, Николай и Сергей налили полные стопки, с чувством чокнулись и опрокинули. Николай крякнул и закусил.
  - Всяк выпьет, да не всяк крякнет, - значительно объяснился он. Заметить, чтобы Сергей или Николай опьянели, так и не заметить.
  В дверь снова постучали. Вошла проводница и кивнула Косте головой. Костя посмотрел на Олю, и махнул головой в сторону выхода. Костя и Оля собрали вещи, Костя выразил офицерам приятность знакомства и пожелал удачи. Те и бровью не повели.
  Проводница отвела Олю и Костю в маленькое служебное купе по соседству со спальней проводниц. Коля дал ей деньги, а заодно приготовил два стакана чая, и унёс их к Оле, которая сидела, свернувшись под одеялом, и читала уже середину сборника. Когда Костя закрыл дверь, она отложила книгу.
  - Ну ты даёшь, - сказала она.
  - Сколько всего можно узнать, - ответил Костя, - если умеючи...
  - Заманить, - засмеялась Оля.
  В стенку купе постучали со стороны проводниц.
  - Ребята, давайте тихо, нам спать надо, - донеслось из-за стенки.
  - Ну, так чем ты занимаешься? - спросила Оля.
  - Представляешь, работал в одной конторе, писал систему кодировки факсов. Так к нам из китайского посольства приходили, хотели купить всю систему и все права. А мы её уже поставили израильской контрразведке. Я думал, эти заведут разговор, всё ждал. Я же на самом деле программист. Хотя могу представляться оперуполномоченным, потому что пишу протоколы. Хотя и сетевые. На пёрле.
  - Ты всегда интересовался какими-то странными языками.
  - О, на этом языке в наше время делают даже татуировки на гениталиях.
  Оля хихикнула.
  - Там действительно есть такой рынок?
  - Да я год снимал квартиру напротив этого рынка. И бульдозер там есть, и выкидывают, и собирают, только никаких солдат. Люди с закрытия рынка полные сумки уносят, и далеко не всё там гнилое. Ну, сыр с колбасой и водкой, конечно, не выкидывают, а овощи и всякие ошмётки мясные, сколько хошь. Я нет-нет да поднимал тоже, знаешь, дыньку - а чего? Она совсем нормальная, просто до завтра не доживёт, обидно за фрукт.
  - Ты ещё пишешь песни?
  - Да, даже на русском. А ты читаешь без остановки, как всегда?
  - Представь. - Оля пожала плечами.
  Они не включили свет. Из окна врывались синеватые сполохи от фонарей на стрелках и полустанках, сменяясь полной чернотой леса. Сполохи выхватывали Олино лицо. Она улыбалась.
  - А у тебя есть любимые авторы? - спросил Костя.
  - Один австриец попался очень прикольный недавно. Роберт Шнайдер. Я прочла его первый роман, "Сестра сна". Такой сентиментальный, такой настоящий, из самого сердца.
  - О, немцы сентиментальны, это правда.
  - Так он ещё и австриец! Они немцев не особо уважают, и всё время их высмеивают. Он ещё кардинальнее. И чувство юмора очень живое. Немцы обычно серьёзнее.
  - Тоже это стереотип, - ответил Костя, развалясь на полке. - А русские авторы?
  - Ну, как обычно. Пелевин, Седакова...
  - Надо же, ты знаешь Седакову! А Сашу Соколова? - спросил Костя.
  - Нет, - смутилась Оля, - ну, Седакову вообще-то знают, а Соколова нет. Это же соре целое, сколько книг-то...
  - Чего вот люди так стесняются, не знать не стыдно - стыдно не спросить, как в Израиле говорят.
  - А ты читал?
  - Он, конечно, не то, чтобы прямо русский, он жил в Штатах и Канаде, но он и в России долго прожил сначала. Вроде снова вернулся. И вот в России-то, до Канады, он сделал "Между собакой и волком" и "Школу дураков". "Школа" - его первый. Очень плотная речь, и в то же время как будто не дышит, то есть так медленно дышит, такая свобода...
  Костя плавно провел рукой по воздуху, и протяжно приглушенно присвистнул, так, что получилось негромкое шипение.
  В стенку снова постучали.
  - Ребята, ну угомонитесь уже.
  - "Собака и волк", - прошептал Костя, - вообще прекрасная вещь. Не могу сказать, что лучше "Школы", да их вообще нечего сравнивать, обе книги улёт. Их надо читать не спеша, и обязательно вслух, чтобы губами словить весь этот кайф. Потому что не детектив, не приключения, не экшен, а сам язык такой, само наслаждение.
  - Я помню твои руки, - вдруг сказала Оля. - Они как воронки, засасывают. Но сейчас уже поздно. Да и в Москве меня ждут. Представляешь, мы женимся.
  - Я его знаю?
  - Нет, он классный на самом деле. Он актёр. Театр, кино. Растёт.
  - Это дело! Актёр, значит, наверняка поёт тоже?
  - Мы вместе поём. У нас целая программа. Разные песни, романсы, Окуджава, Бичевской несколько песен...
  - Окуджава? Я у него однажды автограф в Иерусалиме взял. Слушай, тут вот ведь, я вспомнил сейчас. В Москве завтра будет забавный концерт. Приехал один дядька, он давно живёт в Нью-Йорке, а был таганским актёром, дружил с ними со всеми - Костя повёл головой по сторонам - и про него Окуджава сказал однажды, что он лучше всех в мире поёт окуджавские песни. Так вот, он завтра делает вечер памяти Окуджавы, а мне надо лететь.
  - А где?
  - А там есть клуб Окуджавы, прямо у них. Вы сходите, это того стоит. Его зовут Дима Межевич. Ему Окуджава даже песню посвятил. Он её почти никогда не поёт, если только в самом конце. Кажется, она называется "Песня о флейтисте", хотя Дима совсем не играет на флейте. Но если так подумать, только о флейтисте есть легенда, будто он кого-то куда-то умеючи заманил.
  - Скажу Марку, - ответила Оля.
  Костя допил за остаток ночи весь свой бренди. Ночью кончилось бабье лето, и уже под Москвой начался проливной дождь.
  ***
  Марк встретил Олю на перроне с большим букетом в руках. Костя и Марк весело улыбнулись друг другу. Марк пригласил Костю заходить, как тот окажется в Москве; Костя позвал Олю с Марком в Израиль. Оля и Марк откланялись и исчезли в толпе. Марк приехал в Домодедово, просудачив всю дорогу с водителем о природе армянского христианства: Костя, услышав в машине восточную музыку, в ответ на вопрос, а летают ли в такую погоду, сказал "Аллах ведает", и водитель напрягся - "Зачем сказал Аллах? Ты мусульманин?". Тут же выяснилось, и что Костя не мусульманин, и что водитель армянин, и что восточная музыка не обязательно определяет веру того, кто её слушает.
  Костино место у окна оказалось занято грузином. Костя показал грузину свой посадочный талон. Грузин пожал плечами. Костя остановил стюардессу и объяснил ситуацию. Та пересадила грузина, который сказал стюардессе - "Что за бардак вы вечно устраиваете", а Костю, когда тот пристегнулся, спросил - "У тебя родители живы?" Весь полёт Костя провёл лицом в иллюминатор, чтобы не выдать свои чувства. Для этого-то он и просил место у окна.
  ***
  Когда Оля рассказала Марку про концерт, Марк обрадовался.
  - А давай туда пойдём, - предложила Оля.
  - Конечно, пойдём, - ответил Марк, - разве можно такое пропустить. Будем сидеть рядом, слушать, я так соскучился.
  В зале, кроме двадцатипятилетних Оли и Марка, оказалось ещё человек пятьдесят возрастом от шестидесяти. На небольшую сцену вышел стройный и сухощавый человек, повозился с настольными лампами, исполняющими обязанности софитов; расчехлил семиструнку, взял её на колени, и спросил, слышно ли его.
  - Вот, начал Дима, - я уже несколько лет живу в Нью-Йорке. Там всё постоянно движется. И у всех постоянно наушники в ушах. И там этот современный навязчивый ритм. Я не понимаю, как можно жить, когда 24 часа в ушах бум-бум-бум, как можно услышать живой мир. Но они такие.
  Через публику пролетел вздох одобрения. Дима выждал ещё секундочку, и продолжил;
  - В своё время я пришёл к Утёсову. Для меня это была живая легенда - я такой был молодой, а передо мной живой Утёсов.
  Публика снова понимающе встрепенулась.
  - И я его спрашиваю, Леонид Осипович, как вам удаётся так постоянно писать такие хорошие песни. А он говорит - я ничего не пишу, это всё само вокруг живёт.
  Марк повернулся к Оле:
  - Смотри, он собирает внимание зала. Как только он поймёт, что они вошли в общение, он начнет петь.
  Дима говорил с публикой ещё минут десять. Лица зрителей расслаблялись, люди заулыбались. Дима говорил:
  - Осенью, наверное, чаще пишут лирику, но в другие времена года разве нет?
  - Весной, - сказал кто-то в публике.
  - Да, весной, например, - подхватил Дима, и, наконец, взял первый аккорд, и запел романс о весне.
  - Безукоризненно, - прошептал Марк.
  Дима пел ещё полтора часа. Начав с Утёсова, он спел всю традицию русского романса. Он пел песни Высоцкого, Дмитриевича, Галича, Клячкина, Кукина, спел песню на цыганском, на иврите, на французском. Спел даже несколько песен на стихи Михаила Кузмина.
  Оля посмотрела на часы. До конца концерта оставалось десять минут.
  - Но вот самые любимые мои песни, - начал Дима, выдержал паузу, и запел "Там на пристани танцуют".
  Оля прикипела к креслу и переглянулась с Марком. Тот выразил ту же смесь удивления и восторга, что и Оля.
  Публика попросила "бис". Дима спел песню о флейтисте.
  После концерта Оля и Марк подошли к Диме, который курил в маленькой комнатке под лестницей.
  - Извините, что мы не взяли цветов, - сказал Марк, - я вас, к сожалению, услышал впервые. Если бы я знал, я бы принёс цветы.
  - Нам очень понравилось, - сказала Оля, не скрывая восторга, - нам товарищ подсказал сюда пойти. Мы тоже эти песни поём.
  Дима улыбнулся и пожал ребятам руки.
  - Но скажите, - спросил Марк, - вы вот говорили вначале, что эти ритмы назойливые, мы уже решили, что вам это всё не очень нравится. Но ведь Окуджаву-то вы пели в самбе и босса-нове?
  - Да, - ответил Дима, улыбаясь ещё шире, - ох уж они, эти современные ритмы...
  2004 - 2009
 Ваша оценка:
Связаться с программистом сайта.

Новые книги авторов СИ, вышедшие из печати:
Т.Форш "Сердце Светоча" К.Баштовая "Пыль дорог" А.Левицкий, Л.Жаков "Змееныш" Д.Аксенов "Победитель" А.Ясинский "Ник" Е.Белова "Ты - дура! Или приключения дракоши" Ю.Зонис, А.Шакилов "Культурный герой" А.Бобл "Пуля-квант" А.Круз "Я еду домой" К.Измайлова "Странники" Вер.Иванова "Право быть" Я.Тройнич "Леди в странствиях" И.Эльтеррус "Потерянный легион: Империя" В.Хватов "Охота на Сталина" С.Мазур "Слезы солнца" Р.Артемьев "Без образа и подобия" М.Шевцов "Дорога в Ауровиль" (докум, путеш.) Т.Устименко "Невезучие" И.Эльтеррус, Т.Морозова "Коричневый меч" Ю.Иванович "Торговец эпохами-1. Рай и ад Земли" М.Палев "Знак Ганнибала" А.Мичурин "Еда и патроны"

Сайт - "Художники"
Доска об'явлений "Книги"