С тех пор как все стали печатать текст на компьютере, изменилось восприятие этого самого текста. Напечатанный текст выглядит солидно, хотя он может быть тупее рукописного; серьезный такой, только штампа и подписи не хватает - и все, документ государственной важности!
И вот, у президента не было под рукой очков, и он подписал мои бумажки, и они стали законами. А бумажек было три: этот самый рассказ (а значит он абсолютно правдив), еще доклад про туризм в Венгрии - и теперь все должны были обязательно наведаться на озеро Балатон и попариться в целебной бане, а третья - вот такое стихотворение:
Я был светлою водой,
Был сосновою иглой
Укололся и упал
Белым яблоком на дно.
Там лежал двенадцать лет,
Избегал любой печали
Только воды опоздали
Омут высох;
Я остался -
Пополудни, в август месяц
В год тринадцатый, разорван
Светом белым,
Что струился
Через тонкие одежды
Острым светом,
Что не помнил
Что он слизывал с ладоней -
Капли крови,
Вздохи ветра
Или просто - чая с мятой
Запах,
Впившийся в запястья?
Оно хоть и стало законом, но его никто не соблюдал, потому что никто не понимал про что оно. Только я понимала, потому что сама его написала. Ты тоже понял, потому что оно было о тебе, и тоже стал соблюдать его как закон. Так мы и нашлись в этом красивом и странном лесу.
Про Федьку
Федька был конъюнктурщиком. Он писал и говорил то, что от него хотели услышать. Но это не со зла, просто он хотел всем нравится.
Конъюнктурщиком он был не всегда. В детстве он был - в мечтах - космонавтом. Он мечтал об этом со всей силой, присущей его натуре. И он готовил себя к высокой миссии.
Федька жил в большой коммунальной квартире на Петроградке и чуть не с рождения помнил большой мотоциклетный шлем. Шлем висел в коридоре и принадлежал его соседу, тоже Федьке. Когда возраст стал позволять Федьке-младшему воровать шлем Федьки-старшего, он стал проделывать это почти каждый день.
В шлеме Федька тренировал себя для полетов. Он забирался на шкаф, под четырехметровый потолок старой квартиры, надевал шлем и сбрасывался вниз. При приземлении Федька старался приложиться об пол головой, иначе какой толк был в шлеме?
Потом Федька вырос и стал журналистом. Конъюнктурщиком... В общем, он всем нравился, а остальное его до поры до времени не занимало.
Девушки жалели его за приступы головной боли и из жалости к несостоявшемуся космонавту часто оставались у него ночевать. Для пущего экстаза Федька демонстрировал дамам тот самый шлем, а в состоянии особого аффекта иногда даже забирался в нем на шкаф.
Но тут наша сборная выиграла чемпионат мира по футболу. Федьке было, в общем-то, все равно, футбол он не любил, но остальной народ ликовал. Выглянув ночью в окно, и проводив взглядом колонну машин, гудящих на разные голоса во славу сборной, Федька понял, что не может оставаться в стороне от народной радости. Повод требовал немедленной реакции прессы, причем не какой-нибудь, а должной, соответствующей. И Федька понял, что должен написать песню.
Песен он не писал, кстати, и не пел, но это было не важно. Федька чувствовал, что такому делу только песня может быть достойным ответом. И он написал песню. Рефрен заканчивался словами:
Ребята как скалы стоят,
Скалы стоят,
В огне не горят.
Дальше было про то, что и в воде ребята не тонут и все в этом роде, много еще.
В редакции не сразу согласились поставить Федькин текст, бывший явным "погибом" в сторону широких народных масс, содержащий к тому же, еще и странноватые стихи, или как это называл Федька, песню. Но поскольку в остальном Федька был на хорошем счету, текст поставили в колонку "Спорт" как авторский взгляд журналиста-болельщика.
Получив новый номер со своим опусом и вдохнув свежий запах типографской краски Федька улыбнулся - но вдруг нахмурился, заметив как начала дергаться бровь. Странное состояние продолжилось и заставило Федьку обратиться к врачу.
"Переутомление" - констатировал доктор. - "Попьете пустырничек, все пройдет". Федька прошелся до аптеки и вышел с батареей бутылочек ароматной настойки и со странным чувством, что ключ к исцелению кроется вовсе не в них...
В чем он не знал. Он только нпачал смутно догалываться, ощущая непонятную тоску и отупение. Он попивал свою настойку - она успокаивала, но ничего не меняла.
И тут сборная снова выиграла очередной матч. Об этом Федька узнал не из газет или радио - он понял это по жуткому вою фанатских дудок и автомобидьных сирен, разорвавших и без того зыбкую тишину ночного проспекта, на который выходили Федькины окна. Часы показали три ночи...
И тут случилось что-то, чего Федька совсем не ожидал. Он вскочил из жаркой постели, в которой пытался отрешиться от мира при помощи берушей и пустырника, выбежал в коридор, схватил шлем, и со всей дури швырнул его в окно - стекла разбились вдребезги и высыпались в комнату и на улицу. В следующий миг Федор с трудом узнал свой голос, орущий матом в образовавшуюся кривую дыру - фанатские вопли притихли, машины проехали. Воцарилась тишина.
Федор лег и уснул.
На следующий день он проснулся совершенно спокойным. Сел за компьютер и выдал новый текст. Про то, что ему срать на футбол и он всегда хотел в космос. И он полетит туда во что бы то ни стало, несмотря на свои 35 и дергающуюся бровь. Бровь? Федор стер последние слова. Болезни ушли.