# Прощание с Джоулем

Андрей Лапин

Прощание с Джоулем


Повесть

Гибриды

Часть 1. Сон

Мне на шею бросается век-кошкодав,

На предплечья - двуличный эдемский удав,

А в горло метят: zвезdноЖеltый lЕв;

PrоДажный vОлк, исполненный проблем;

И с ними zОлотой tЕлец nЕбесный,

Чей так влажен взор незабыва-е-мый.

Я кричу, и мой крик пробивает броню на полста,

Он крушит ледники, разметает снега,

Бьет сердца, гнет мосты, разрывает уста,

Но не слышит меня простоты пустота.


Вижу, как беспробудно атакуется небо,

Слышу, как безобразно преломляются хлебы,

Как горбатых кротов нарекают денницами,

И слепых журавлей травят мегасиницами.


Впрочем, все это гладные пляски ума,

Его темные музы - жадность, глупость и тьма,

Изгибаясь, отплясывает долгота простоты,

И гремит аллилуйя широте пустоты.


Часть 2. Бред

Управляет оркестриком Zлаtобык Sчеtовод,

Звезды трубной эстрады: Челоvолk Уdalец,

Гуманоid Gоp-Stоp, Хитроmуdr Кривоrоt,

Быстроgлаz ЮСД-Крупье - сорванцов сорванец.

Не считают гибриды ни покрышек, ни днищ,

Выдувая фокстроты жарких дней и ночищ,

Но разбитые трубы травят сквозь клапана,

Это значит, что завтра выступает - Она,


Где-то тихо играет, бьет в дырявый тимпан,

На секретных парадах раздает ордена,

В стороне ненадолго затаилась и там,

Репетирует танец - Танго Судного Дня,


Загустевшую смазку гонит прочь со стволов,

Валтасаровы скатерти тащит вниз со столов,

Мутит воду из бездны, затаившись у дна,

Открываться не хочет, это точно - Она.


Льнет к гибридному миру, сквозь туман чуть видна,

Безобразно накрашена, словно призрак бледна,

В белом платье из ладана, каждой костью стройна,

В окруженьи трех всадников, это точно - Она.


В ожерельях из стонов и сережках из слез,

В кружевах из осколков и разбившихся грез,

Чернотою глазничною бесконечно страшна,

Маскируясь не очень идет Gibriдная Vойна.


Часть 3. Кошмар

В темноте, на зрительских местах под скулеж из новостей и бреда,

Шаря, суетясь и матерясь, не надеясь, не зовя, не плача,

Не гадая - быть или не быть и давно не ведая стыда,

Каждый по себе и для себя выбирает в Ветхом Гардеробе,

Маскарадные костюмы напрокат, для былых парадов и походов.


Кто-то подбирает второпях сапоги, шинель, штыки, запалы,

Вой пурги, паек на отрубях, смрадный дым последнего привала,

Кто-то ищет, суетясь в потемках на последнем этом рубеже

Проклиная время собирать, тщась и силясь передать потомкам,

Портмонет с истрепанной бумагой, саквояж с яичком Фаберже.


Торг затих, выходят на подмостки арлекины цирка бытия,

Под клочками рваной ноосферы в брызгах хрусталя пустых словес,

Распадаются гибридные сознания, тонут в океане забытья.

Нет для них ни красоты, ни сострадания, нет забот и сожалений нет,

Окончательно раздвинут сумрак ночи пламенем взлетающих ракет.


***

Муха

Тьма, перед самым рассветом сгустившаяся над позициями 4-ого пехотного батальона, пришла со стороны джунглей. Она была настолько непроглядной, настолько густой, плотной, что всем показалось - это все, Гелиос больше никогда не взойдет над измученной Геей, утро больше никогда не настанет.

Однако за час до астрономического восхода на линии окопов со стороны Великой Плутониевой Пустыни налетел веселый и злой сирокко, и все сразу изменилось в один ослепительный миг. За какой-нибудь час или даже меньше, горячий пустынный ветер порвал плотную влажную тьму в клочья и разметал ее, а потом он добил и уничтожил остатки густой тропической сырости несколькими сильными горячими порывами.

Когда пришло время рассвета, Гелиос взошел над Геей как ни в чем не бывало и привычно омыл ее поверхность своими багровыми лучами. Наблюдая за очередным восходом, обитатели блиндажей и окопов передовой линии сразу поняли, что это еще не конец, что еще хотя бы один день жизни есть у них в запасе и значит, все это будет длиться дальше.

Горячий сирокко принес в окопы не только жар и надежду, он наполнил их облаками мельчайшей пустынной пыли, запахами озона, горелого железа, заветренной нефти, горячим воздухом с горьким привкусом многослойной остаточной радиации и еще другими ароматами Пустыни, что так ненавистны различной мелкой тропической живности. Ведь она, живность эта, всегда так естественно, органически предпочитает темноту, сырость, затхлую влагу, она обожает любое разложение, гниение, тление, и поэтому всегда стремиться к таким вещам всей своей влажной телесностью, всем своим древним примитивнейшим естеством, а порывы жаркого воздуха для нее губительны и потому непереносимы.

Вот почему уже после первых слабых порывов упругого пустынного ветра вся окопная тропическая живность почувствовала смертельную опасность и начала быстро расползаться по щелям, дырам и норам, искать спасения под ржавыми простреленными касками и наполовину сгнившими бронежилетами, которые уже давно никому не служили защитой и были приспособлены окопными умельцами под дополнительные укрепления полуразрушенных брустверов. Прежние владельцы этих защитных средств уже находились очень далеко от всего, что творилось и делалось вокруг, так далеко, что об этом больше не имело смысла думать, спорить и рассуждать.

Тропическая живность пряталась в ржавые, простреленные и измятые каски, она заползала в оружейные стволы, искала спасения от жаркого дыхания пустыни под пустыми и полными зарядными ящиками, пошевеливая усиками и суча многосуставными ножками, искала спасения в фольге использованных полевых пайков, пустых сигаретных пачках, втоптанных в жидкую грязь упаковках нюхательного чая и стреляных гильзах всех фронтовых калибров, что тяжелыми золотыми россыпями давно валялись повсюду.

Тропическая живность боролась за свое выживание как могла, и лучше всего это получалось у крылатых тропических тварей, который находили укрытие от порывов веселого и злого сирокко быстрее всех, и значит, имели самые высокие шансы на выживание и дальнейшее свое существование.

Спасаясь от порывов горячего пустынного ветра, крупная зеленая муха залетела под капонир долговременной огневой точки около четырех часов утра и сразу начала торопливо кружить и перелетать там с места на место наполняя замкнутое тесное помещение низким утробным гулом, словно бы неторопливо исследуя, изучая и разведывая неизвестное, новое жизненное пространство. Это доисторическое, примитивное сознание, самой природой нацеленное исключительно только на свое личное выживание, поиски пищи и партнеров по бесконечному процессу размножения, очень тщательно и умело выбирало подходящее место для своего очередного пригеения и дальнейшего обустройства на новом месте.

Сержант Ули Май Дей ОДисс известный по всей ближней линии как Хитроумный Май, или как Сказочник Ули, или как Циклоп-28, а чаще просто как Дей Одноглазка только-только пришел в себя после тяжелого ночного забытья и поэтому он сразу услышал эту муху, а потом различил ее в предрассветном полумраке и начал следить за ее полетом.

Муха все металась туда-сюда по внутреннему пространству дота, перелетала из одного угла в другой, кружила над раскрытыми коробками с пустыми зарядными лентами, громко и надоедливо гудела, словно бы испытывая терпение Ули Мая. Пару раз она тяжело стукнулась о брезентовый чехол тяжелого кинетического пулемета и, наконец, зависла над пустыми ящиками от противотанковых СВЧ-зарядов, которые сержант накануне приспособил под лежанку и на которых он сейчас медленно приходил, возвращался в себя после ночных событий.

Наблюдение за полетом мухи помогало ему сосредоточиться на своих мыслях об окружающем мире и окончательно вернуться к нему из темных провалов ночного забытья, почти небытия.

Этих крупных зеленых мух с блестящими зелеными спинками бойцы называли трупными мухами и всегда старались прихлопнуть в первую очередь, давая им наивысший приоритет перед другой окопной живностью - москитами, мошкой, вшами, блохами и простыми черными мухами, которые тяжелыми темными тучами постоянно кружили над полевыми кухнями и выгребными ямами передовой линии.

Черные мухи были совсем мелкими, интересовало их исключительно содержимое выгребных ям, кухонные помои, да еще грязные упаковки от использованных жидких пайков и летали они очень тихо, почти без звука, поэтому на них уже давно не обращали внимания. А вот на крупных зеленых внимание обращали сразу, потому, что кроме дерьма и помоев они интересовались еще и гниющими в сырых окопах и блиндажах передовой линии хомо, постоянно и как бы нечаянно путая их со всем остальным содержимым окопов, и так словно бы предвещая своим появлением совсем уже близкое будущее для всех этих пока еще живых, дрожащих от страха и сырости комков плоти, кое-как упакованных в дешевый, пропитанный не только потом и кровью, но и всеми другими естественными выделениями и запахами, грязный и рваный тропический камуфляж. Скорее всего, блестящих зеленых мух привлекал именно этот запах, вероятно, он нравился им больше запаха полевых кухонь и выгребных ям, и бойцы чувствовали это. Вот откуда проистекала особенная ненависть к этим тварям.

Конечно, всю мелкую окопную фауну можно было бы назвать трупной, но этих вот - больших, надоедливых, блестящих, зеленых, шумных, окопники ненавидели больше всего, еще и потому, что они всегда первыми бросались в глаза.

Май Дей активировал свою личную систему наведения сразу, как только муха залетела под капонир, он даже вынул из кобуры тяжелый кинетический пистолет и снял его с предохранителя, но все медлил с выстрелом, так как с его системой сегодня творилось что-то неладное. Наведение отлично справлялась с определением местоположения цели, увеличение тоже работало в штатном режиме, но вот сопровождение сильно барахлило. Оно вело муху всего несколько секунд, а потом теряло ее и после этого приходилось снова активировать поиск специальным сложным тройным морганием натурального глаза. Стрелять в таких условиях было нельзя, конкретно этой вот трупной мухе сегодня невероятно везло.

Дей поставил пистолет на предохранитель, сунул его в кобуру и принял сидячее положение. Рядом с лежанкой стояло старое мятое ведро, в котором еще оставалась вода для заправки пулеметного радиатора, и он зачерпнул оттуда немного, плеснул в лицо, а потом повторил процедуру еще раз, а потом еще и еще. Вода была теплой, почти горячей и освежала слабо, но все же это было лучше, чем ничего.

Сержант размотал шейный платок и промокнул им лицо, а потом посмотрел в мутное старое зеркало, которое было кое-как вделано в бетон у изголовья лежанки. Собственно, он знал, что там увидит, система наведения барахлила у него не впервые, но утренний осмотр все равно нужно было произвести, этого требовала специальная служебная инструкция по использованию сложных полевых имплантов двойного назначения.

Левая, живая, натуральная половина лица даже несмотря на двухнедельную щетину и намертво въевшуюся окопную грязь выглядела вполне прилично, а вот декоративный пластик на правой уже потемнел и разошелся сразу в нескольких местах, и через прорехи теперь сверкала медицинским золотом лицевая пластина в которую был вделан протез правого глаза - главный элемент его личной системы наведения. Искусственный глаз нервно подергивался в своем золотом гнезде, стеклянный зрачок быстро перемещался справа налево и обратно, потом совершал круговое движение по часовой стрелке, затем против часовой, плавно покачивался вверх-вниз, на секунду замирал в симметричной позиции с левым натуральным глазом, а потом снова начинал метаться. Сержант прислушался и сразу уловил тихое повизгивание глазного шарнира - "вззик-вззик... вззик-вззик".

Несмотря на прорехи и изменение цвета декоративного пластика правая половина его лица все еще не потеряла форму и выглядела теперь как часть изготовленной диким и кустарным способом старой венецианской маски довоенного образца, что почему-то вызвало у сержанта острый приступ тошноты, с которым он, впрочем, быстро справился.

После проведенного осмотра все сделалось предельно понятным. Вчера один красноголовый как-то сумел добежать до капонира на расстояние броска гранаты, и хотя вышло у него неважно, после неприцельного, торопливого броска все осколки ушли в молоко, но взрывная волна своим краем все же задела Мая, оторвала его от пулемета и бросила спиной прямо на стену. Она так сильно ударила его затылком о выступ бетонной балки, что сержант сразу потерял сознание и пришел в себя только тогда, когда на поле уже прибыли тяжелые гусеничные труповозки и санитарные грузовые расчеты.

Вот, что значит нарушить служебную инструкцию и не приковать себя перед боем к пулемету. Не даром говориться, что все служебные инструкции написаны кровью фронтовых идиотов. Впрочем, вчера ему повезло - взрывная волна от гранаты красноголового зацепила его по касательной, да и атака развивалась слишком быстро, у него просто не было времени приковать себя к пулемету, а значит, его личную вину за этот несчастный случай можно было смело скостить наполовину или даже на две трети. "Любая, даже самая захудалая война полна сюрпризов", так говорили старые военные хомо, и они точно знали, что имели в виду.

"Вот откуда все эти проблемы с системой наведения, - подумал Дей. - И ведь для этих золотых протезов даже слабой взрывной волны не нужно, они постоянно деформируются даже очень слабыми взрывными волнами и выходят из строя, а вчерашняя волна была ничего себе так волна. Дрянь, настоящая стопроцентная дрянь шестьсот шестьдесят шестой пробы это их медицинское золото. А ведь большинство наших ребят состоит из этой дряни уже больше, чем наполовину".

Сержант OДисс уже давно понял и осознал простую истину, которая заключалась в том, что такова нынешняя фронтовая жизнь и что золотые протезы и импланты это только половина беды, а вторая половина заключается в том, что сегодня золото суют буквально повсюду - в затворы, в стволы, и даже в броню. А чего стоят золотые патроны и снаряды? А лафеты для лазерных распылителей залпового огня? Туда-то зачем совать эту дрянь? Фронтовых протезистов понять еще можно, им нравятся замечательные антисептические свойства золота, его стопроцентная стойкость к коррозии, и его высокая электрическая проводимость, и его доступность, и легкость работы с ним, и еще что-то из полезных свойств этого дрянного металла, но неужели на тыловых складах и оружейных заводах уже не осталось хотя бы старого доброго чугуна? Но главная проблема золота - его низкая твердость, поэтому оно слишком быстро деформируется даже от самых слабых воздействий, словно бы стремясь как можно быстрее принять свою естественную форму - бесформенного куска или слитка. О каких стволах или снарядах здесь можно говорить? Вот почему из всех амбразур и башен сейчас торчат деформированные золотые стволы.

Хорошо еще, что у красноголовых творится то же самое, а иначе бы фронт в секторе А-348 давно треснул по всем швам, и это при том, что он и состоит из этих самых швов на все сто, нет уже, пожалуй, на сто двадцать процентов, если считать боевые подразделения вместе с переполненными штабами и уродливо разросшимися тыловыми службами. Поэтому местный фронт медленно и уверенно проваливается в Туртур и с этим уже ничего нельзя поделать.

"Вопрос лишь в том, кто провалиться туда первым, - думал Май, наблюдая за неторопливым полетом мухи, - мы или красноголовые, или все мы уйдем туда одновременно, дружно, и если это случиться, то кого тогда военная пропаганда назначит победителем в нашем секторе? Кто тогда будет маршировать на очередном победном параде? Вот в чем вопрос".

Продолжая размышлять о дрянных золотых стволах и снарядах, Дей кое-как раскурил сырую, набухшую тропической влагой сигарету и прошелся из угла в угол, разминая затекшие ноги.

Как только дот наполнился запахом табачного дыма, брезентовая тряпка на входе качнулась, и Ули увидел глупую круглую рожу рядового Беренца. Сержант уже давно подметил, что стоило только ему закурить сигарету, надорвать пакетик нюхательного чая, вскрыть полевой паек, распечатать плитку шоколада, или просто нечаянно стукнуть друг о друга золотыми ложками, кружками, котелками или чайниками, как рядом появлялся рядовой Беренц. Он словно бы шел на запах табачного дыма, нюхательного чая, еды и вообще - на любой звук разрываемой упаковки, шелест фольги или звон посудного золота.

- Доброе утро, господин сержант! - подобие слишком широкой улыбки сразу превратило покрытую безобразными хирургическими шрамами, почти идеально круглую рожу Беренца в подобие тропической дыни среднего размера.

"Тебя, дружок, словно бы бригада пьяных хирургов штопала, - подумал сержант. - Пьяных и безумных, а впрочем, может быть, все так и было на самом деле".

- Нужно говорить "здравия желаю", Беренц, - буркнул Май, пытаясь изобразить служебное неудовольствие, но сразу же оставив это дурацкое занятие, - ты уже второй год на фронте, а все никак не привыкнешь.

- Здравия желаю, господин сержант!

- Молодец. Чего тебе?

- Господина сержанта срочно требуют к его благородию капитану Зе в штаб батальона.

- Ты сдурел, Беренц? Меня? В штаб?

- Так точно, господин сержант! В радиограмме прямо указано: "Циклопу-28" срочно прибыть к "Центавру-4". А "Циклоп-28", это ведь...

- Да.

- Вот. А "Центавр-4" - это позывной капитана Зе. Я все сверил по кодовой книжке. Вот и выходит, что вас срочно требуют в штаб.

- Ты точно не ошибся, Беренц? Ты ничего не перепутал?

- Никак нет, господин сержант!

- Ладно. А где у нас сегодня штаб? В том бункере?

- Так точно, в том самом, который саперы выжигали на прошлой неделе.

- Беренц?

- Я.

- Ты проверил уровень масла в нашей распылительной установке?

- Так точно, господин сержант, - улыбка Беренца сделалась еще шире, из-за чего его лицо поглупело окончательно. Казалось, еще немного и оно треснет или расползется прямо по безобразным хирургическим шрамам, поэтому на него теперь было больно смотреть.

"Черта с два, - с раздражением подумал ОДисс, - черта с два ты что-нибудь проверял".

Беренц был одним из худших его бойцов. Он был одним из тех окопных разгильдяев на которых никогда нельзя было положиться. Никогда и ни в чем. Выгребную яму и ту доверить ему было нельзя, а не то, что целую распылительную установку залпового огня. Двадцать тысяч джоулей в минуту, это не шутка. Если не следить за такой машиной как следует никакой артиллерии красноголовых не нужно. Рванет так, что не останется ничего живого в радиусе двухсот-трехсот метров от эпицентра. Проверенный факт, такое уже случалось. А кроме того Беренц был настоящим, стопроцентным полевым трусом из тех, что повсюду суют эту дурацкую алюминиевую фольгу. Таких болванов на переднем крае становится все больше и больше с каждым новым пополнением. Они прокладывают этой дурацкой фольгой буквально все - каски, кальсоны, кителя, бриджи, зимой - шинели, в сезон дождей - плащи. Надеются, что их спасет алюминиевая фольга. Верят в нее как в абсолютную панацею от вшей и почти неизбежной гибели. Болваны. А еще они постоянно вешают на свои грязные шеи официально утвержденные военной пропагандой амулеты, обычно - тяжелого золотого Маммонэ или золотую Афродизи, но никогда - золотого Морса. Свирепого бога войны они боятся не меньше, чем прямого попадания золотого боеприпаса СВЧ.

А еще таких вот болванов можно безошибочно распознать по протезам и имплантам. У храброго солдата все протезы и импланты всегда расположены спереди, а у таких как Беренц они всегда находятся сзади. Как правило, всем трусам очень скоро после прибытия на фронт ставят золотые пластины на спину или ягодицы, изредка - на затылок. Морс труса метит. И ведь у этих животных не хватает ума понять, что в их положении никак нельзя поворачиваться к противнику спиной особенно в ясные и солнечные дни, потому, что даже неопытный молодой снайпер противника легко определит их положение по золотому отблеску. Им остается только одно - бежать с поля боя спиной вперед (а ведь сейчас именно так и ходят в атаку все бывалые фронтовые храбрецы), потому, что этот простой фронтовой трюк резко повышает их шансы на выживание. Но нет, они всегда бегут с поля как обезумевшие животные, повернувшись к противнику своими золотыми спинами, своими сверкающими ягодицами и затылками, и поэтому регулярно получают новые порции этого металла в свои задние части, а потом полевые хирурги добавляют им еще протезного золота, и так они постепенно превращаются в полных золотых инвалидов.

Правду говорят окопные ветераны, что от страха полевой трус теряет не только свое последнее достоинство, но и последние капли элементарного солдатского здравомыслия.

Вот и Беренц уже давно сверкает золотыми ягодицами через просветы в своих ветхих бриджах.

И масло в распылительной установке он точно не проверял.

- Беренц.

- Я.

- Как ты думаешь, зачем красноголовые устроили эту дурацкую ночную атаку?

- Да кто же их знает, господин сержант? - толстые губы Беренца опустились углами вниз. - Может быть, перепились, а может им как раз накануне подвезли свежего чаю. Вы же знаете, господин сержант, какая кусачая и злая холера этот их чай. Пойди теперь разберись - что на них вчера нашло. Что такое на них вчера накатило... А может, им просто жить надоело? Бывает такое, господин сержант?

- Бывает, Беренц.

- Вот оно с ними вчера и случилось.

- Долго вчера труповозки работали?

- Наши до третьего часу, а их почти до утра возились. До чего ловко вы их вчера косили, господин сержант. Рядами их так и клали вчера, так и клали. Ровненько, как по ниточке. Задали вы вчера работы труповозкам, господин сержант, нечего об этом и говорить.

Это была правда, Дей слышал сквозь полузабытье контузии рев моторов и лязг гусениц, которые не стихали всю ночь, хотя сам бой он почти не помнил. В памяти остался лишь бегущий на его пулемет красноголовый с перекошенным от страха лицом, и еще золотые блики на корпусе его тяжелой антидотной гранаты. Бедняга метнул ее двумя руками, предварительно раскрутив, так, как это делали спортсмены древности, толкая тяжкие молоты во время своих состязаний и игр, но ничего у него не вышло, потому, что Дей нажал на гашетку мгновением раньше этого толчка. Сержант отлично помнил два рикошета от золотой каски красноголового и как он заваливается в тропический ковыль прямо перед амбразурой едва успев сделать свой последний бросок. Собственно, этот бедняга даже не бросил свою гранату как следует, а как бы оттолкнул ее от себя в сторону капонира из последних сил, и это спасло ОДиссу жизнь. Еще в его памяти пока оставались сильный хлопок и нестерпимо яркая вспышка, и это было все, что он помнил сейчас о ночном бое.

А потом наступило утро и под капонир залетела трупная муха.

"Да, что-то у них случилось сегодня ночью, - подумал Ули Май. - Что-то погнало их в эту дурацкую атаку".

Сектор А-348 уже давно считался очень спокойным фронтовым сектором и ни про какие атаки здесь уже давно никто даже не вспоминал. Ожесточенные бои сейчас шли на юге и на западе от А-348, а здесь уже давно установилось полноценное фронтовое затишье. Такое положение вещей сложилось само собой из-за крайне неудачного выбора позиций обеими сторонами. Позиции красноголовых располагались в низине, сразу за широкой, но мелкой рекой с сильно заиленным дном и атаковать сегодняшней ночью им пришлось через эту естественную преграду, берега которой были буквально утыканы противопехотными минами, растяжками, хитрыми ловушками, сигнальными ракетами, рядами колючей проволоки со старыми консервными банками и прочими простыми хитростями затянувшейся позиционной войны оборонительного характера.

Сержант понимал, что позиции синегубых тоже были не ахти - в случае атаки им пришлось бы бежать вниз по поросшему тропическим ковылем крутому склону и минут пять-семь быть на виду у пулеметчиков противника, которые позабавились бы тогда точной стрельбой, прицельной как в тире. А уцелевших внизу ждала бы эта речка с сильно заиленным дном и добротно, на совесть заминированными берегами.

Ни один благоразумный военный хомо не пошел бы в атаку по такой местности, заходить в такие места сейчас рисковали только большие дикие коты, которыми кишели окрестные джунгли, да и то только потому, что сразу за речкой было много полян поросших валериановой травой с невероятно широкими и мясистыми листьями. Было похоже на то, что такие поляны способны вызвать непреодолимое влечение у диких котов. Темными тропическими ночами, по каким-то своим тайным звериным тропам они шли сначала на водопой к реке, а потом сразу на эти валериановые поля, затем они снова шли на водопой, но уже с душераздирающими криками и почти человеческими воплями, от которых стыла кровь в жилах и уходил сон даже у самых опытных бойцов. Напившись, дикие коты снова возвращались на валериановые поля, а потом они снова шли к реке со своими дикими воплями и криками и все это продолжалось до самого рассвета и только с первыми лучами Гелиоса эти твари убирались обратно в свои джунгли. Иногда у кого-нибудь из окопников не выдерживали нервы и он ложился за пулемет и начинал стрелять вдоль склона на звук и на эти выстрелы отвечал противник, и это было единственной стрельбой, которую можно было сейчас услышать в секторе А-348.

И вот сегодня красноголовые устроили эту дурацкую атаку. Сначала они очень осторожно и тихо перешли реку, а потом начали подниматься вверх по склону. То, что не сработали многочисленные мины, растяжки и ловушки, не удивило Ули. Скорее всего, красноголовые воспользовались контрабандными тропами, по которым уже давно туда-сюда сновали армейские контрабандисты, перенося на своих плечах тяжелые тюки с нюхательным чаем, жидкими и твердыми пайками, одеждой и обувью, свежими порнографическими плакатами и крепчайшей выпивкой. Все, что можно было перенести через линию фронта на плечах, уже давно переносилось здесь и сразу в обе стороны. Большинство армейских контрабандистов отлично знали друг друга, и, повстречавшись ночью на тропе, они вежливо раскланивались, а самые старые крепко пожимали друг другу руки, а старейшие даже обнимались ночами на этих тропах и вступали друг с другом в длиннейшие разговоры обо всем на свете. И еще они предупреждали друг друга о новых минных ловушках и растяжках, и даже ямах или лужах. Да что там еще говорить об этих тропах? Любой сапер по просьбе армейского контрабандиста в два счета проделал бы в этих полях проход шириной в городской проспект за пару упаковок нюхательного чая, или даже за одну упаковку.

Май не любил нюхательный чай, он предпочитал ему крепчайшую выпивку нескольких сортов, особенно - так называемых "кровавых девочек". У красноголовых были очень хорошие сорта кровавых девочек - "Кровавая Ольга", "Кровавая Зэбэ", "Кровавая Жанна", "Кровавая Дулиттл" и еще несколько, все отличного качества. Больше всего сержанту нравилась "Кровавая Жанна", а почему, он и сам не знал. Может быть, из-за кружевных чулок или декольте, а может из-за позы или пулемета у нее за спиной, или из-за улыбки и шаловливо сдвинутой на бок золотой каски, за маскировочную сетку которой был засунут трогательный букетик полевых цветов, или что-то было в ее зеленых глазах, которые каждый раз смотрели на него с этикетки. Как бы там ни было, но Ули Май всегда очень быстро и легко забывал обо всем, когда Кровавая Жанна оказывалась у него в руках, правда, ненадолго, а надолго ему и не нужно было.

"Кровавая Зэбэ" или "Кровавая Ольга" тоже была ничего, но расслабиться с ними так, как с Жанной у него почему-то никогда не выходило. Кроме "кровавых девочек" было еще несколько сортов "Бункерной Особой" на которых были изображены боксы индивидуальной биологической защиты в разрезе. По слухам, именно в таких боксах лежали сейчас квадратные генералы там - внизу, в своих бункерах глубокого залегания. Когда саперы обнаруживали такой бункер и начиналась операция по его выжиганию, и сразу после ее окончания устраивался очередной бункерный праздник с перемирием, с братанием и с совместными застольями, Ули прикладывался и к "Бункерной Особой", но это была просто фронтовая традиция и больше ничего. Эта выпивка вызывала у него только отупение и приступы сильнейшего презрения к окружающему миру. Расслабиться с квадратным генералом в разрезе у него бы не получилось в любом случае, уж слишком подробными были эти разрезы.

А вот с Жанной было совсем другое дело, ее изображениями уже давно были оклеены не только стены бункера, но и лафет пулемета, и часто, прижимаясь щекой к прикладу, он подмигивал ей, а она словно бы подмигивала ему в ответ, а потом они вместе отдыхали и забывали обо всем, что происходило здесь всего несколько минут назад - о выстрелах, дымящихся стволах, о горячих золотых гильзах, которые сыплются прямо на руки да так и норовят ударить тебе по щеке или по подбородку, и о пороховом смраде, и о криках санитаров, и о стонах, и о лязге гусениц тяжелых фронтовых труповозок, и обо всем остальном...

В любом случае, кровавые девочки были лучше квадратных генералов в разрезе, и лучше нюхательного чая, от которого по слухам сильно страдала репродуктивная система. А впрочем, кому она теперь была нужна, эта репродуктивная система?

- Что доложить, господин сержант? - встрепенулся Беренц. - Радистка ждет.

- Отсигналь, что буду к девяти, - Дей нахмурился. - Нет, к десяти. Нужно проверить все наши боевые системы. И вот возьми сигарету. Она, правда, сырая, но ты как-нибудь ее растянешь. Что-что, а губы у тебя что надо. Сильные.

- Благодарю вас, господин сержант.

Беренц осторожно взял предложенную сигарету, но его пальцы сразу начали очень сильно дрожать, и сигарета заплясала, запрыгала в них, сминаясь и быстро теряя табак и форму, и он принялся судорожно ловить ее сразу двумя руками, и, наконец, поймал, прижал остатки к своей груди очень осторожно и бережно, а потом начал, виновато улыбаясь, пятиться к выходу.

Это был так называемый "окопный тремор", которым уже страдала чуть ли не большая половина личного состава и Май давно насмотрелся на такое. Однако у Беренца был какой-то уж совсем необычный и сильный окопный тремор, поэтому наблюдать такое вблизи было очень неприятно.

ОДисс проводил глазами согнутую в каком-то виноватом полупоклоне спину рядового, а потом с ним случилось нечто необычное.

Это был какой-то спазм или мышечная судорога, а может болевой приступ, такой неожиданный и сильный, что как только спина Беренца скрылась за брезентовой тряпкой, у сержанта начал мелко дрожать подбородок, а в уголке единственного натурального глаза появилась крошечная слезинка. Она ненадолго задержалась на натуральной реснице, а потом сорвалась вниз и покатилась по грязной небритой щеке, быстро уменьшаясь в размерах и превращаясь в тонкую блестящую дорожку...

***


Пролог


Война между Северо-Западной Конфедерацией (СЗК, "синими", "синегубыми") и Юго-Восточной Коалицией (ЮВК, "красными", "красноголовыми") началась быстро и неожиданно, и почти сразу приняла самый ожесточенный гибридный характер.

Считалось, что формальным поводом для войны послужило непреодолимое различие в государственных идеологиях стран-зачинательниц военного конфликта, но на самом деле причиной был глобальный золотой кризис, и это с самого начала было ясно всем, кроме разве самых распоследних идиотов с вконец иссушенными бодрыми экономическими прогнозами и истеричной предвоенной пропагандой мозгами.

Глобальный кризис произошел, когда золото резко, быстро и неожиданно упало на всех мировых спекулятивных площадках и точках практически до нулевой отметки. Такие площадки и точки уже тогда имелись чуть ли не в каждой предвоенной подворотне, потому, что именно спекуляции были основным тянущим сектором всей предвоенной экономики, именно они уже тогда создавали миллионы спекулятивных рабочих мест по всему предкризисному миру.

А потом вверх свечой пошел титан.

Буквально за считанные часы титан сделался новой основой мировой экономики и почти сразу толпы спекулянтов начали выпрыгивать из окон своих офисов по всему кризисному миру для сведения, оплаты и закрытия последних счетов со всеми своими клиентами, а заодно со своими карьерами, судьбами и жизнями, которые еще вчера казались такими безоблачными, светлыми, но так неожиданно и грубо были исковерканы, опрокинуты и растоптаны в считанные часы и минуты.

Молодые, полные сил, энергии и надежд спекулянты гибли тогда тысячами так и не реализовав свои амбициозные планы, они покидали этот мир так и не став его мощными экономическими моторами, так и не сделавшись его счастливыми акционерами, так и не добравшись до своих миллионов и миллиардов, и это было обиднее всего.

Офисы самых удачливых и амбициозных молодых спекулянтов располагались обычно на самых верхних этажах небоскребов, так что у телевизионщиков не было недостатка в ярких и сочных картинках, которыми тогда были буквально забиты все новостные каналы.

Но все это происходило только с самыми молодыми и амбициозными спекулянтами, а самые старые и опытные спекулянты, уже добравшиеся и до своих миллионов, и до своих миллиардов, уже давно ставшие экономическими моторами этого мира, уже давно ставшие главными его акционерами в это время напряженно искали выход из создавшейся ситуации. Опыт и знание жизни старых спекулянтов были мощным оружием в борьбе за выживание в новых условиях и выпрыгивать из окон они не собирались ни в коем случае, поэтому выход из создавшегося положения был найден ими довольно быстро. Очень скоро на далеких и тихих аэродромах начали спешно разбирать самолеты с титановыми крыльями и днищами, немалое количество которых было выпущено незадолго до кризиса. Но разборка титановых самолетов была лишь первым шагом и увертюрой к дальнейшему. Уже через неделю после начала кризиса специальные команды разборщиков извлекали титан из всего - из ракет, подводных лодок, машин и механизмов, медицинских устройств, недостроенных спутников, энергетических установок и всего остального, что только попадало в их поле зрения и до чего они могли дотянуться своими сверхмощными газовыми резаками. После извлечения титан тайно отправлялся на переплавку где превращался в слитки, а потом исчезал в неизвестном направлении.

Молодые амбициозные спекулянты еще продолжали сыпаться на брусчатку деловых центров, а где-то в тиши далеких кабинетов уже начал формироваться клуб главных акционеров нового мира, вскоре ставший известным как спекулятивный титановый пул. Однако очень быстро стало понятно, что всего извлеченного из самолетов, ракет и подводных лодок титана все равно не хватит для формирования полноценного титанового пула и тут же началась ожесточенная схватка за титановые месторождения.

Очень быстро стало понятно и то, что мирным путем здесь ничего решить не получится из-за слишком большого количества разного рода противоречий, поэтому борьба за титан быстро приняла самый ожесточенный характер. В те тревожные дни одно противоречие по физическому титану (о бумажном титане тогда никто даже не думал, было просто не до того) тянуло за собой другое противоречие, они наматывались друг на друга, росли и пухли как катящиеся по склону чудовищные снежные комы, притягивая к себе другие противоречия, и внутри них уже пульсировали уродливые красные жилы предстоящей глобальной битвы за титан.

Главное противоречие по физическому титану заключалось в том, что титановых месторождений на планете было не так уж много, а стать главными акционерами будущего титанового мира хотели все без исключения.

В результате противоречия по физическому титану быстро наросли до критической отметки, а потом страны-зачинательницы обменялись полноценными ядерными ударами и все сразу посыпалось, поплыло, пошло-поехало, и в результате вся довоенная экономика прекратила свое существование. После ударов второй волны поверхность Геи покрылась многочисленными плутониевыми пустынями, что резко изменило климат, поменяло местами магнитные полюса, совершенно невероятным и диким образом сместило и перемешало климатические зоны. Злосчастные последние космонавты в своих предсмертных докладах с орбиты утверждали, что все эти зарева и пустыни очень красиво смотрятся на фоне разбушевавшейся ионосферы, но кому и зачем теперь была нужна какая-то красота? Чем она могла помочь послекризисному миру? Как она могла спасти его от дальнейших событий?

СЗК и ЮВК образовались уже несколько позднее, когда к странам-зачинательницам присоединились остальные уцелевшие страны, причем происходило это не в рамках борьбы за титан, а на основе некоего формального идеологического разделения, которое на самом деле служило пропагандистским оправданием для кровопролитных военных операций в зонах интенсивной геологической разведки и, особенно - в традиционных местах добычи титана.

Идеологией СЗК как-то быстро и незаметно сделался Лизм, а в ЮВК почти сразу выбрали Низм. Это было очень удобно как предлог для военного противостояния, а также для пропагандистского прикрытия главной цели - достижения контроля над максимальным количеством титановых месторождений.

Кроме военной составляющей экономический кризис имел массу последствий в весьма далеких от экономики областях. Самые кардинальные трансформации произошли почему-то в биологической, пропагандистской и духовной сферах.

Параллельно с нарастанием интенсивности боевых действий в среде простых выживших хомо быстро росло неверие во всемогущество старых богов, которые тогда с грохотом рушились со своих пьедесталов по всему миру. Во всех нетронутых радиацией уголках планеты быстро рос и набирал силу ожесточенный духовный нигилизм.

Когда старые боги окончательно сверзились в радиоактивную пыль, на их месте возникла зловещая пустота, которая тут же начала заполняться как новыми, так и хорошо забытыми старыми культами, суевериями, тайными доктринами, и всеми теми безобразными измышлениями на которые так горазд блуждающий во тьме ум хомо, но, к счастью, длилось это недолго.

Всеобщий культ Священной Триады возник несколько позже и тоже как-то незаметно и почти естественно. Главными богами нового титанового мира сделались Маммонэ, Афродизи и Морс, что отчасти подтверждало древнюю истину обо всех новинках и хорошо забытых старостях. Вера в Священную Триаду быстро сделалась морально-эстетической базой нового мира, что, впрочем, никак не отменяло идеологической важности Лизма-Низма в плане оправдания кровопролитных военных операций.


Йо Маммонэ!

Йо Афродизи!

Йо Морс!

Возьмите себе что возьмете,

А глупость пусть топчет Лизм,

А низость пусть гложет Низм.


Так высказался один из ранних запрещенных поэтов начальной стадии конфликта. В чем-то он был по-своему прав, а в чем-то нет, но уже тогда это почти никого не интересовало.

Священная Триада как-то очень уж уверенно и подозрительно быстро утвердилась в умах и сердцах всех выживших хомо, и с духовным нигилизмом было покончено, на повестке дня оставались только острые лизмо-низмические противоречия, а это как раз и было нужно для оправдания кровопролитных военных действий. Правда, на фронтах идеологической борьбы дела обстояли не слишком радужно.

Различия между Лизмом и Низмом были, мягко говоря, весьма относительными, формальными, а иногда и просто забавными или смешными и разобраться в них могли только весьма искушенные и много повидавшие на своем веку солдаты невидимого пропагандистского фронта, достигшие в этом непростом деле уровня полноценных философов или даже лизмо-низмических пророков (которых, впрочем, с каждым годом становилось все меньше из-за глобального упадка докризисных пропагандистских, рекламных и философских школ). Однако для широких масс эти противоречия весьма умело (пока) преподносились как острейшие и непримиримейшие, а значит, достойные любого кровопролития.

Брошюры с изложением основ Лизма-Низма продавались по совершенно ничтожным ценам и часто лежали на общих прилавках по обеим сторонам линии фронта. Это было абсолютно безопасно, так как обе идеологии были изложены в тех непроходимо запутанных, туманных, обтекаемых, круглых выражениях, которыми обычно так любят изъясняться прожженные негодяи и самые циничные лжецы из мира военной пропаганды в надежде, что их все равно никто не поймет и не поймает за руку или язык.

Простому солдату, сборщику металлов, фермеру гэмэо, зерновому или оружейному спекулянту, сутенеру, контрабандисту, базарному вору, грабителю продовольственных конвоев, торговцу водой или воздухом, титановому налетчику или проститутке, по замыслу этих прожженных лжецов, должно было быть ясно только одно - и Лизм, и Низм указывают путь в светлое будущее. Они вместе и каждый по отдельности обещают простому человеку нечто очень и очень хорошее, но не сразу, а исключительно в будущем и только после долгой и напряженной борьбы (следовало понимать - войны), а значит, за них стоит сражаться, за них стоит проливать реки, моря, океаны крови простых людей. Крови простых солдат, фермеров, базарных воришек, налетчиков, спекулянтов и проституток, которых для этого следовало срочно превратить в солдат хомо, сделать из них аппетитное окопное мясо - любимое лакомство грозного бога Морса.

В этом плане Лизм-Низм оказался настолько хорош, что в самом разгаре чудовищной битвы за титан о самом этом металле никто даже не вспоминал, настолько сильно все простые умы хомо были поглощены тогда острейшими лизмо-низмическими противоречиями.

Таким образом, битва за титан получила свое надежное идеологическое прикрытие, а вместе с ним и некий смысл, и просто потрясающую духовную контрастность, и невероятную глубину. Прожженные лжецы из мира военной пропаганды справились с задачей идеологического прикрытия кровопролитных боевых действий просто прекрасно, а если где-то еще оставались недовольные главной причиной и идеологической основой войны, то они могли бы самостоятельно изучить основы Лизма-Низма по специальным пропагандистским брошюрам, осознать свои ошибки и раскаяться в них, или же сразу пойти под военно-полевой суд, что, возможно, и было для них наилучшим вариантом.

Как бы то ни было, а проливать реки, моря и океаны крови теперь можно было на совершенно законных основаниях - и Лизм, и Низм призывали к этому прямо и однозначно, а Священная Триада хранила многозначительное и загадочное молчание на этот счет (в этом они были так похожи на древних богов).

На самом известном фронтовом пропагандистском плакате новые боги так и изображались - Маммонэ закрывал большими мягкими ладонями глаза Афродизи, и она, божественная прелестница, прижимала к его ушам свои розовые пальчики, а кровавый старикан Морс давился в стороне своими костистыми кулаками (он считался самым недобрым и потому самым нелюбимым божеством).

Биологические изменения, произошедшие в результате экономического кризиса и последующего обмена ядерными ударами имели последствия планетарного масштаба. Казалось, что разбуженная проникающей радиацией природа Геи приступила к самому настоящему генетическому творчеству. Новые виды самых разнообразных гибридов сыпались тогда в биосферу планеты пачками, а ведь этот процесс уже просто некому было изучать. Иногда гибридные формы жизни достигали чудовищных размеров, иногда микроскопических, порой они были весьма плотоядны, зубасты и вооружены целым набором ядовитых желез и очень активны, а порой наоборот - абсолютно безвредны и пассивны, но обладали при этом невероятной скоростью размножения. Абсолютной неожиданностью для немногих выживших биологов оказалось появление гибридов хомо. Эти гибриды считались самыми опасными так как обладали различными необычными свойствами - способностями к телепортации и телепатии, текучестью (способностью принимать жидкую форму и перемещаться по воде), сыпучестью (способностью рассыпаться в прах, а потом собираться в заранее выбранном месте), гипно- и мнемо- кинезами, мгновенной полиглотией и еще другими свойствами, которые так и не удалось понять, классифицировать и изучить. Самыми опасными среди гибридов хомо считались так называемые гибриды-мимикриды. Эти существа обладали способностью мгновенно принимать формы самых разных объектов - других хомо, животных, растений и вообще любых одушевленных и неодушевленных предметов. Были среди этих мимикридов и такие особи, которые могли принимать форму природных явлений - тумана, радуги, сильного и слабого ветра, необъяснимой ностальгии, безудержной радости, приступов раскаяния и даже форму научного открытия. Хуже всего было то, что гибриды хомо были полностью равнодушны как к пропаганде, так и к духовности простых стандартных хомо, они вообще были весьма немногословны, практически немы. Некоторые из уцелевших биологов считали, что хомогибриды вообще не способны к коммуникации потому, что у них отсутствует сознание в привычном для хомо смысле и именно это делает их чрезвычайно опасными для всеобщего обустройства и благоденствия. Попытки рекрутировать хомогибридов в действующие армии всегда заканчивались плачевно. Обычно они молча получали оружие, форму, жалование (за два месяца) и пайки, а потом телепортировали в неизвестном направлении.

Уже на ранних стадиях изучения новых форм стало понятно, что выжившее хомовечество столкнулось в лице гибридов с чем-то неизведанным. Самые горячие головы утверждали, что это сама Гея объявила хомо гибридную войну и ведет ее при помощи вбрасывания в свою биосферу все новых и новых опасных форм. Сгоряча квадратными генералами было решено дать на этот вызов достойный ответ, но потом их пыл почему-то быстро угас, а вся собранная информация по гибридам была засекречена и на официальном уровне они как бы перестали существовать, хотя и гражданское население и военные продолжали сталкиваться с ними каждый день.

Скорее всего, в кругах высшего подгейного командования было принято следующее решение - сначала решить вопрос с контролем над титановыми месторождениями, а уже потом заниматься всем остальным, в том числе и гибридными формами жизни.

Таким образом все усилия нагейного человечества сосредоточились на главном - борьбе за контроль над мировой добычей титана.

На первом этапе борьбы за титан стороны не придерживались вообще никаких законов, договоров или правил ведения войны старого традиционного типа, но постепенно эти правила выработались сами собой непосредственно в ходе боевых действий. Вскоре на основании этих во многом стихийных правил выработались и неписанные суровые законы войны совершенно нового типа, войны никогда ранее не виданной и не слыханной, которых обе стороны теперь и придерживались неукоснительно.

Главным неписанным и самым суровым законом войны нового типа был категорический запрет на причинение ущерба титановым шахтам, в их сторону запрещалось даже смотреть, а не то, что стрелять по ним из любого вида оружия, бомбить или взрывать их.

Вторым неписанным, но не менее суровым законом было признание экстерриториальности боевых действий, которые можно было вести только в границах определенных территорий (фронтовых секторов). Все остальные территории считались безусловно свободными от войны и полностью неприкосновенными зонами мира, доступными для граждан обеих воюющих сторон, как для проживания, так и для ведения экономической деятельности нового гибридного типа. Поэтому очень скоро в пропагандистский обиход вместе с термином "гибридная война" прочно вошел термин "гибридный мир", им теперь и пользовались в военных и мирных зонах.

Третьим правилом было взаимное признание новой мировой валюты, которой официально считался титан, но на самом деле титановой монеты никто из обитателей военных секторов и мирных зон так и не увидел. Роль платежного средства на всех обитаемых территориях выполняли прямоугольные листки спрессованного особым образом пшеничного или кукурузного теста, которые после специальной термической обработки превращались в тончайшие, но очень прочные и гибкие вафли. По обе стороны фронта эти вафли назывались "килокалориями". Формально они были обеспечены титаном, но на самом деле еще и своей собственной пищевой ценностью - энергией "безразличной ко всему звезды по имени Гелиос", как выразился все тот же запрещенный поэт начальной фазы конфликта. Вероятно, производители вафель считали, что это дополнительное, вторичное обеспечение надежно защитит новую мировую валюту от полного обесценивания в обозримой перспективе.

Килокалорийное тесто СЗК было пресным, а тесто ЮВК чуть сладковатым на вкус. Только так эти купюры и можно было распознать, во всем остальном они были абсолютно одинаковыми.

Килокалории для обеих сторон конфликта выпекал, раскрашивал и печатал экстерриториальный анонимный "Фонд Мировых Хлебных Заготовок" и они были обязательными к приему всеми субъектами экономической деятельности на всех обитаемых территориях. Правда, почти сразу после презентации первой килокалории широкий размах приобрело фальшивомонетничество, которым занимались некоторые нечистые на руку криминальные зерновые фермеры гэмэо. Эти жулики с упорством, достойным иного применения пытались наводнить только-только встающий на ноги мировой валютный рынок своими фальшивыми вафлями, но с такими безответственными негодяями активно боролись военные и полицейские власти обеих воюющих сторон, и наказание за это было стандартным - казнь через повешение и полное уничтожение нелегальных пшеничных и кукурузных посевов.

И, конечно же, так называемые "титановые налетчики" охотились вовсе не на титан (по причине его полного отсутствия в денежном обороте), а исключительно на эти самые вафли.

Собственно говоря, в экономической сфере важными считались только две вещи - в чью казну платит налоги конкретное гражданское лицо и из чьей казны получает жалование конкретный военный хомо. Но даже это было важным только на передовой линии и в прифронтовой зоне, да и то только во внегородской местности, так как экономика больших городов уже давно состояла главным образом из сферы взаимного предоставления услуг спекулятивного, консультативного, культурного, медицинского, интимного и иного свойства. Именно своевременно оказанная качественная услуга и прочные, обеспеченные титаном вафли очень быстро сделались надежным фундаментом послекризисной гибридной экономики нового типа.

Когда услуги окончательно сделались важнейшей сферой городской экономической деятельности, в прифронтовых городах пышным цветом расцвел криминальный сутенерский сектор, поскольку именно услуги интимного характера пользовались в них просто бешеным спросом. По своим объемам интимный бизнес уже давно обогнал все остальные сектора городской экономики нового типа, в том числе такие мощные отрасли как вживление имплантов и протезирование утраченных на гражданском или военном поприще частей тела, он уступал только спекуляциям оружием и боеприпасами, и в нем вращалось немыслимое количество килокалорий.

Очень скоро не только экономика, но и все остальные сферы жизни приобрели отчетливые гибридные свойства, что весьма благотворно сказалось на начавшемся обустройстве послекризисного мира.

Уже через самое короткое время после начала конфликта можно было смело утверждать, что новый гибридный мир обустраивается и обживается его выжившими обитателями с просто невероятной скоростью.

Гибридное искусство развивалось вместе с гибридной экономикой и очень быстро обзаводилось новыми мемами, фетишами, стандартными сюжетами и архитипическими персонажами. Таким архитипическим персонажем, например, в городской гибридный фольклор нового типа по обеим сторонам фронта очень быстро и прочно вошел собирательно усредненный образ удачливого криминального сутенера со ртом набитым титановыми зубами, с волосатыми пальцами, украшенными массивными титановыми кольцами, с короткой и толстой шеей, на которой болталась тяжелая, сложного плетения, титановая цепь. Далекому от гибридного искусства хомо было бы очень тяжело разобраться в том, что здесь является более архитипическим - все эти зубы, кольца и цепи, или же собственно сутенер. А ведь подобными персонажами действительно и под самую завязку были забиты все прифронтовые города, но их зубы, кольца и цепи были на самом деле чугунными или стальными, в лучшем случае - медными, а фальшивое безтитановое напыление и подделка любых металлов "под титан" очень быстро сделалась еще одной весьма доходной отраслью гибридной городской экономики.

В целом, экономическая и политическая ситуации стабилизировались довольно быстро, они, как и война, тоже перешли к состоянию какого-то нового, ранее неизвестного гибридного типа, и только с гибридностью на театрах военных действий дела обстояли несколько сложнее.

Дело в том, что еще на первоначальном этапе обмена ядерными ударами, все верхние слои хомо очень быстро переместились в специальные бункеры глубокого залегания (которые, как оказалось, были задуманы, спроектированы и отстроены под поверхностью Геи задолго до начала рокового спекулятивного кризиса) и теперь они коммуницировали с чудом уцелевшими нижними слоями и выжившими прослойками исключительно при помощи специальных каналов древней, надежной и проверенной ламповой радиосвязи. Только такая связь смогла пережить многочисленные ЭМИ первой и второй фаз конфликта и только она все еще оставалась в рабочем состоянии, а все остальные виды связи уже в конце первой фазы безвозвратно канули в Туртур.

Вскоре после начала войны и образования СЗК и ЮВК представителей бывших верхних, а теперь как бы нижних слоев и почти одновременно по обеим сторонам фронта начали называть "квадратными хомо". Якобы те обитали сейчас на самых нижних уровнях своих секретных бункеров, лежа в специальных индивидуальных боксах квадратного сечения. Говорили, что эти боксы оснащены специальным медицинским оборудованием, которое замедляет метаболизм и таким образом значительно удлиняет жизнь своих обитателей. Считалось также, что при помощи этих условно высоких, а на деле ужасно гибридных предвоенных технологий квадратные хомо намеревались дожить до окончательного передела титановых месторождений и продолжить свое существование уже в обновленном, спокойном и мирном будущем в качестве представителей титанового пула.

Ходили также слухи, что старая довоенная, дряхлая и беззубая, во многом уже тогда гибридная наука серьезно ошиблась с проектированием этих боксов, и что из-за неправильных расчетов дозировки поддерживающих питательных веществ квадратные слишком быстро набирали массу, заполняя своими телами все внутреннее пространство боксов и, таким образом, действительно принимая квадратные или кубические формы.

Этот злой курьез очень быстро нашел свое отражение в гибридном военном и штатском искусствах нового типа (картины "Пятый угол, или крайний баг Доброй Богини", "Прогулки с малевичами", "Четыре Нострадамуса, Вершина Угла и Круглый Стул", спектакли "Заговор Белых Квадратов", "Мертвый треугольник", "Овальность", мелодрамы "Ты никогда не станешь круглой", "Оцепеневшая", "Малиновый коктейль в квадратном стакане", и целая линейка отупляющих сознание и притупляющих боль сериалов "Спящие в кубе", "Скругление форм ", "Подгейная и надгейная жизни круглой красавицы", "Игры под квадратным престолом", "Бокс в боксе" и т.д.)

Как бы там ни было, но проверить достоверность слухов о судьбе квадратных не представлялось возможным очень долгое время (любое гибридное искусство это ведь не совсем искусство, а скорее досужие выдумки, часто - обычный или пропагандистский бред и больше ничего).

Найти мифические бункеры глубокого залегания квадратных не удавалось очень долго, так как их положение было надежно засекречено еще в довоенные времена, когда же их впервые удалось обнаружить, проникнуть на нижние уровни оказалось невозможным из-за сложной охранной системы, главным компонентом которой были хитроумно устроенные минные ловушки. К несчастью для всех квадратных проектировщиками были очень слабо защищены вентиляционные колодцы и шахты, скорее всего в надежде на их хорошую маскировку, узость и малый диаметр.

Разбирающимся в научных вопросах верхним хомо это говорило о том, что дряхлая довоенная наука даже с подгейными бункерами умудрилась сделать все по своим обычным лекалам - спроектировала нечто максимально удовлетворяющее наивные запросы богатых клиентов, чтобы выкачать из них как можно больше ресурсов, а потом тихо отошла в сторону и приступила к их освоению, делая при этом вид, что она здесь абсолютно ни при чем, что все расчеты были верны, а просто так сложились обстоятельства, которые никак невозможно было предвидеть при помощи формул и уравнений.

Несмотря на то, что, скорее всего, бункеры глубокого залегания были построены по негодным проектам, конкретно с индивидуальными боксами для квадратных генералов в конечном итоге все вышло очень неплохо. Уже через полгода после начала конфликта из командных бункеров глубокого залегания начали поступать противоречивые, странные, а часто и просто глупые, практически неисполнимые приказы, которые, к тому же не всегда удавалось расшифровать из-за ошибок в довоенных радиокодах.

Так, например, если начатое накануне наземное наступление развивалось успешно, от квадратных генералов неожиданно приходил приказ немедленно сдаться в плен и больше никого не беспокоить своими дурацкими проектами (Приказ ? 34400/18 "Руки вверх!"). Если же какая-нибудь нагейная часть действительно попадала в окружение и вела кровопролитные бои на последнем рубеже обороны, быстро теряя личный состав и буквально истекая кровью, какой-нибудь далекий подгейный генерал приказывал чудом оставшимся в живых "немедленно перейти в решительное наступление и разгромить противника к дню рождения моей супруги" (Директива "С днем рождения дорогая!" вх. ? 5-22-18прим).

Иногда от подгейных квадратных поступали и вовсе странные распоряжения. Так, в одной из директив содержались списки самых храбрых, подготовленных и исполнительных солдат и офицеров передовой линии, которых предписывалось немедленно казнить за измену, а в другой отдавался приказ наградить высшими наградами большую группу последних трусов, предателей и негодяев, большинство из которых, к тому же, уже давно дезертировали из своих частей и много лет числились в розыске. Часто такие награды приходилось вручать, когда награждаемый уже стоял у стенки или на эшафоте или лежал под лезвием приведенной в рабочее состояние гильотины, что сильно тормозило процесс возмездия. С другой стороны, фронтовых храбрецов приходилось казнить сразу после вручения им очередной высокой награды и со стороны выглядело все это не очень хорошо.

Такое положение вещей вскоре привело к появлению терминов "гибридный приказ" и "подгейное управление войсками", а также к тому, что к директивам квадратных генералов очень скоро начали относиться весьма формально и это сразу резко снизило потери воюющих сторон, потому, что они практически одновременно, тихо и плавно перешли к сначала к активной, а затем и к пассивной обороне. Кроме того, на уровне нагейных армейских штабов вскоре был разработан план специальных операций по поиску бункеров глубокого залегания, якобы с целью установления прямого контакта с высшим подгейным командованием и выяснения причин появления формально противоречивых приказов.

На самом деле нагейное командное звено увидело в этой ситуации свою золотую (правильнее сказать - титановую) удачу и свой шанс активно включиться в мировую титановую игру, для чего нижних квадратных нужно было как можно скорее вынести за скобки всех мировых верхних процессов. Вот так излишние привилегии иногда оборачиваются против своих носителей, причем самым драматическим образом. Но разве можно упрекать за это чудом выживших нагейных хомо? Или хоть в чем-то серьезном обвинять их? Да любой пропахший озоном нагейный трибунал просто посмеется над этими обвинениями и сразу закроет такое дело.

Когда был обнаружен первый бункер глубокого залегания, при попытке проникнуть на его нижние урони, погибли четыре разведывательные группы, состоящие из самых опытных фронтовых разведчиков, практически асов, живых легенд мира специальных гибридных операций. Поэтому, постепенно была выработана специальная схема взаимодействия с этими объектами. В самом начале в их верхние уровни закладывали ядерные боеприпасы малой мощности, но это оказалось малоэффективным из-за глубины, невероятной прочности и надежности этих сооружений (довоенная наука здесь ни при чем, просто старый бетон оказался очень качественным), а несколько позже в них начали закачивать специальную горючую смесь. Смесь подавали в бункер через вентиляционные колодцы по проложенным для этих целей трубопроводам. После окончания закачки, бункер выжигался изнутри серией направленных взрывов, якобы для выведения из строя его охранных систем, а на самом деле с совсем другими целями. В результате такого подхода бункера выжигались полностью, что приводило к постепенному уменьшению общего количества гибридных приказов, а это в свою очередь снижало неразбериху на фронтах и резко уменьшало потери воюющих сторон.

Во время обнаружения очередного бункера и начала проведения работ по его выжиганию на всем прилегающем фронте объявлялось так называемое "бункерное перемирие", а после их окончания устраивался совместный полевой праздник с братанием, обильной выпивкой и потреблением невероятного количества нюхательного чая. Кроме того, для празднующих подразделений с обеих сторон линии фронта подвозились вагоны с городскими работницами сферы оказания интимных и прочих услуг, и тогда некоторые удачливые криминальные сутенеры буквально в две-три праздничных ночи становились килокалорийными миллионерами, что сильно стимулировало гибридную экономику прифронтовых городов.

Бывало, что такие полевые праздники длились неделями и даже месяцами, а потом снова начиналась по-своему ожесточенная, но теперь уже в основном оборонительная, пассивная битва за титан.

Постепенно во всех фронтовых частях сложилось мнение, что конечной целью операций с бункерами глубокого залегания было найти и выжечь некий главный объединенный подгейный штаб, из которого, якобы и поступали самые убийственные гибридные приказы на проведение наступательных операций по всем нагейным фронтам, причем одновременно для обеих воюющих сторон.

Фронтовики сражающихся армий свято верили, что сразу после обнаружения и выжигания главного штабного бункера война прекратится и наступит долгожданный мирный период, опирающийся на прочную титановую основу экономики нового типа, надоевшая всем гибридность войны и мира исчезнет сама собой и всем сразу станет хорошо (жить). Поэтому саперные команды обеих армий искали бункера глубокого залегания очень энергично, часто с каким-то даже остервенением и это вскоре начало приносить хорошие результаты. В удачные сезоны поисковыми саперными командами обеих сторон выжигалось до десяти бункеров глубокого залегания по всем фронтам и эта цифра постоянно увеличивалась.

Особенно хорошо дело поиска и выжигания бункеров глубокого залегания пошло, когда кроме передвижных рентгеновских установок, так называемых "глазастых" буров и сверхмощных бетоно- и металлоискателей, начали применять специально обученных поисковых собак. Теперь многим казалось, что эти замечательные животные были словно бы специально созданы Маммонэ, Афродизи и Морсом для поиска и уничтожения всевозможных бункеров, хранилищ и прочих скрытых под геей специальных сооружений.

В боевых частях поисковых собак любили так сильно, что часто закармливали до смерти простой солдатской пищей из котлов общего пользования, а для некоторых особенно удачливых и результативных псов устраивали передвижные алтари на которых регулярно приносились в жертву змеи, ящерицы или полевые крысы. За убийство, нанесение ран или причинение боли поисковой собаке полагалась смерть на месте и этому неписанному суровому правилу следовали неукоснительно по обеим сторонам фронта.

Погибших при исполнении поисковых псов постепенно начали причислять к священным животным и небесным покровителям отдельных рот, полков, армий и даже фронтов. Это явление, в общем, не противоречило триадной духовности, ведь даже члены Священной Триады покровительствовали своим особым животным. Все знали, что Маммонэ покровительствует павлинам и страусам, Афродизи гиенам и тиграм, а Морс - соловьям и дятлам. Так почему же солдаты не могут покровительствовать поисковым псам? И почему поисковые псы не могут покровительствовать солдатам? Вот они и покровительствовали друг другу как могли.

Если обычная или священная поисковая собака во время боя случайно оказывалась на линии огня, стрельба с обеих сторон немедленно прекращалась, поэтому их считали чуть ли не главными фронтовыми миротворцами.

Впрочем, подобные переборы с якобы неумеренным, избыточным почитанием живых и погибших при исполнении поисковых псов, формально считались недопустимым излишеством и нагейное командование делало вид, что борется с ним (отсылая регулярные отчеты о разрушении алтарей далеким квадратным генералам), хотя на самом деле смотрело на все это сквозь пальцы, чтобы не злить опытных, дерзких и злых фронтовиков.

Главная причина такого положения заключалась в том, что все нагейные хомо уже давно устали и от гибридной войны, и от гибридного мира, и теперь они хотели только одного - простой и бесхитростной мирной жизни, воспоминания о которой все еще были живы, несмотря на все усилия опытнейших военных пропагандистов.

Фронтовые поисковые псы словно бы чувствовали и эту надежду, и это теплое отношение и старались изо всех сил оправдать оказанное им авансом доверие, ведь тот самый - главный, последний и окончательный бункер глубокого залегания все еще не был обнаружен. Но в том, что он будет обнаружен, причем очень скоро, уже почти никто из окопников не сомневался, ведь по всем фронтам поисковые псы практически круглосуточно выискивали и вынюхивали новые подземные объекты, они в буквальном смысле и всеми четырьмя лапами рыли тяжелую влажную землю и от их острейшего обоняния, от их острого глаза мало что могло укрыться, мало что могло спрятаться...

***


Штаб


Сержант ОДисс шел по центральному туннелю первого уровня выжженного всего какую-нибудь неделю тому назад бункера глубокого залегания. Уровень уже активно обживался штабными, которые с озабоченным видом сновали вокруг сержанта с какими-то бумагами, папками и пеналами. Они толпой бежали навстречу сержанту, выстраиваясь шеренгами, вышагивали за его спиной, перебегали из одной двери в другую прямо перед его носом, и он уже пару раз сталкивался с ними, а один раз чуть не свалил на пол маленького, юркого и очень толстого штабного писаря, но тот как-то удержался на ногах и сразу же отряхнулся, оправился от нечаянного удара и тут же побежал дальше по своим неотложным делам.

Стены туннеля все еще были грубыми и необтертыми, покрытыми копотью, почти черными от бушевавшего здесь всего неделю назад пламени и в спертом бункерном воздухе все еще чувствовался острый запах напалма. Вероятно, во время выжигания была повреждена система вентиляции и ее еще не успели привести в порядок.

Дей уже давно заблудился в сложно устроенных подземных переходах, но не спешил обращаться за помощью к мельтешащим вокруг штабным, потому, что он им никогда не верил и всегда избегал общения с ними по любым вопросам, так как, по его глубокому убеждению и опыту это было пустой тратой времени, от них ничего и никогда нельзя было добиться, ничего нельзя было узнать толком. Избыточно подвижные и какие-то блудливые глаза штабных словно бы говорили любому пропахшему озоном и порохом окопнику, что он никогда и ничего от них не добьется, не узнает, не выведает, а если и узнает, то это знание все равно никому не пойдет на пользу.

Штабные словно бы существовали в своем особом мире, мире куда не было доступа простым фронтовикам, они словно бы дали обет хранить тайны этого своего мира от простых смертных солдат. Ули, как и другие фронтовики, всегда думал, что штабные поклялись хранить тайны своего особого мира непосредственно священной триаде - Маммонэ, Афродизи и Морсу некоей страшной клятвой, которую ни один из них не смог бы преступить из-за боязни быть извергнутым из их тайного, закрытого, но такого удобного и теплого штабного мирка.

Одним словом, вторгаться в закрытый для простых смертных солдат мир штабных не имело смысла, а уж обращаться к ним за помощью и подавно не стоило.

Дей давно запутался в нумерации тяжелых бронированных дверей с тяжелыми обгоревшими табличками, он не представлял - за какой из них может скрываться капитан Зе, а спрашивать у штабных было бесполезно, и сейчас он шел по туннелю, отпихивая их со своего пути и высматривая в толпе суетящихся вокруг писарей своего брата - окопника.

Свой брат окопник никогда не подведет, выручит в любой ситуации, все разъяснит очень подробно, обстоятельно, направит туда, куда надо, а не в противоположную сторону. Свой брат окопник это не какая-то штабная крыса со свернутыми набекрень мозгами и давно разъехавшимися в разные стороны блудливыми глазами, это не бывший гражданский бюрократ, призванный в действующую армию, но как-то сумевший устроиться и здесь - при штабе, при кухне или при полевой бане. Один окопник никогда не подведет и не бросит другого окопника в беде, он всегда поможет ему сориентироваться в любой обстановке. Нужно только его найти, разглядеть в толпе беснующихся вокруг штабных крыс.

Дей все шел по центральному туннелю, отталкивая со своего пути самых бесцеремонных штабных, и его толчки становились все резче и сильнее, а правая рука уже начинала нервно теребить застежку кобуры кинетического пистолета. Казалось еще минута и он выдернет из нее свое личное оружие, выстрелит два или три раза в потолок, положит штабных мордами в пол, а потом выпытает у них дорогу к капитану Зе при помощи парочки условно дозволенных фронтовых способов. Как раз пару таких способов он знал отлично и уже почти готов был применить их к какой-нибудь штабной крысе, но тут в поле его зрения показался свой брат-окопник.

Это был сержант Шум из саперной роты. Все звали его "Золотым Шумом" потому, что из натурального, по слухам, у него оставались только голова да еще детородный орган, а все остальное его тело уже давно было золотым.

Золотой Шум стоял, привалившись спиной к относительно чистой стенке какого-то перехода и плевал под ноги штабных с таким видом, будто это было сверхважным для него делом, чуть ли не его специальным заданием на сегодняшний день, миссией, и Дей мысленно похвалил его за это занятие.

Сержант свистнул особенным фронтовым свистом, и они тут же обменялись быстрыми взглядами, и Золотой Шум сразу его узнал, он улыбнулся хорошей доброй улыбкой старого фронтовика, а потом призывно похлопал затянутой в черную кожаную перчатку золотой ладонью по стене рядом с собой.

- Здорово, Одноглазка, - сказал он, когда Дей примостился рядом. - Ты зачем здесь?

- По вызову капитана Зе. Вот только где мне его найти, этого Зе?

- А он тебе действительно нужен?

- Да.

- Давай закурим.

Они закурили и Золотой Шум спросил:

- Не знаешь, что это нашло на красноголовых сегодня ночью?

- Понятия не имею.

- Здесь одно из двух, - сказал Золотой Шум после глубокой затяжки. - Или директива квадратных, или им накануне подвезли свежего чаю. Чай у них превосходный. Я думаю, все из-за чая.

Нюхательный чай ЮВК был действительно очень высокого качества. После двух носовых затяжек этого чая, обычно сильно краснел сначала лоб, а потом и вся голова, отчего красноголовые и получили свое название. Чай СЗК был более низкого качества и после него сильно синели губы, но имел очень приятное послевкусие. "Вот и вся наша идеология, - думал Дей, затягиваясь сигаретой. - Вот и весь этот чертов Лизм-Низм".

- И ведь крайний бункерный праздник еще толком не кончился, - говорил Шум, обильно сплевывая под ноги какого-то раскормленного штабного. - А я ведь еще вчера вечером пил "Бункерную Особую" с их старшим сержантом.

- С Мимом?

- С ним. Мы ведь с ним друзья-приятели еще по старому фронту. Не один и не два бункера вместе обмыли. Знаешь, у него в их прифронтовом городе есть секретная квартирка и я там часто зависал со своими ребятами. Проститутки у ЮВК замечательные. И чай.

- А у нас лучше галеты и шоколад.

- Смотря на чей вкус. Я уже давно подумываю - а не перейти ли мне на сторону ЮВК? Вместе со своими ребятами? Как считаешь, Одноглазка? Просто ради разнообразия?

Сержант сразу понял, что Золотой Шум шутит и решил поддержать этот шутливый разговор.

- Неужели ты готов предать наш Лизм, а, Шум?

- Легко. Я же не какой-нибудь непримиримый лист. Я хомо мирный и большой ценитель хорошего чая.

- И проституток?

- Ага.

- Скользкий ты хомовек, Шум.

- Ладно, - Шум бросил окурок на сапог пробегающего мимо штабного и потянулся всем телом, громко хрустнув золотыми суставами. - Все это ерунда. Интересно вот что - завалили Мима сегодня ночью или нет?

- Труповозки до утра по полю ездили.

- Наверное, завалили Мима, - грустно сказал Золотой Шум. - Плакала наша секретная квартирка. Будь проклята эта дурацкая война.

- Будь проклята война, - Дей бросил окурок под ноги худосочного штабного, с испитым лошадиным лицом. - Так ты не знаешь где мне найти Зе?

- Зе Золотоножку, командира четвертого, или Зе Дурноглаза из контрразведки?

- Командира четвертого.

- Тебе нужно вернуться назад и свернуть во второе правое ответвление, потом пройдешь по нему метров сто. Там под дежурной лампочкой будет железный трап из пяти ступенек. Спустишься по нему и пройдешь ко второй двери по левой стороне. За ней и сидит твой Зе Золотоножка, командир четвертого батальона.

- Спасибо, Шум.

- Не за что, Одноглазка.

Они обменялись крепким рукопожатием (Дей сразу почувствовал под кожаной перчаткой твердое золото суставов, и почему-то горько пожалел Шума).

После рукопожатия они быстро разошлись в разные стороны.

***


Капитан Зе


Помещение было огромным и темным, лишь в самом его центре под тусклой лампочкой стоял старый и чуть обгоревший, но уже заваленный свежими бумагами стол. За этим столом сидел, вернее полулежал, капитан Зе - Зе Золотоножка, командир четвертого пехотного батальона.

Голова капитана покоилась на скрещенных кистях рук и в лучах слабой лампочки его тело казалось абсолютно неподвижным, как бы окаменевшим, неживым, но когда ОДисс громко щелкнул каблуками Зе сразу поднял голову и его мутные со сна натуральные глаза постепенно сделались осмысленными, живыми.

Сержант заметил на лбу капитана большое красное пятно и сразу подумал о нюхательном чае красноголовых, но, возможно, это был просто отпечаток его кистей.

- Сержант ОДисс прибыл по вашему приказанию! - громко отрапортовал сержант и повторил щелчок каблуками.

По темному залу пронеслось гулкое эхо "ант....был... был... занию... занию... занию... клац... клац... клац...клац..."

Зе улыбнулся рассеянной сонной улыбкой плохо отдохнувшего человека и указал подбородком на слегка обгоревший железный стул.

- Присаживайтесь, сержант. Курите...

- Благодарю.

- Как дела на фронте?

- До сегодняшней ночи все было спокойно, господин капитан.

- Вот и я об этом все время думаю, - Зе откинулся на спинку стула и пристально посмотрел ОДиссу в глаза. - Что на них вчера нашло, как вы думаете, Май?

- Одно из двух - или свежая подвозка нюхательного чая, или прямой приказ квадратных. Что, кстати, указывает на промежуточность этого конкретного бункера.

- Да-да, - закивал головой Зе. Красное пятно на его лбу проступало все отчетливее.

"Значит, все-таки чай, - автоматически отметил сержант. - Причем, свежайший".

В широком потреблении нюхательного чая не было ничего необычного, он все чаще заменял на фронте обезболивающие средства, которые полагалось регулярно пить, есть и колоть всем носителям имплантов и протезов, особенно сразу после очередной операции. Но с поставками обезболивающих всегда были проблемы, их подвозили только в самую последнюю очередь, а часто и вообще забывали об этих поставках на неделю, месяц или полгода, а практически весь личный состав у обеих сторон был запротезирован и имплантирован чуть ли не на семьдесят процентов в среднем по фронту. Увидеть полностью натурального солдата сейчас было практически невозможно, они все еще встречались только в штабах, да и то - среди самых ловких, пронырливых и разворотливых штабных крыс.

Благодаря постоянному срыву поставок обезболивающих препаратов, между воюющими армиями уже давно были налажены прочные чайные связи. Сейчас по специальному условному знаку можно было получить мешок чая от другой стороны и часто не один, а целую партию. По обеим сторонам фронта уже давно не осталось равнодушных к чужой физической боли хомо.

Обычно чаи отправляли друг другу в специальных несгораемых мешках при помощи выстрела из крупнокалиберного армейского миномета или гаубицы старого образца с отличными стальными стволами. Эти древние стволы очень берегли, их так теперь и называли - "чайной артиллерией". Поэтому красноголовые часто ходили с синими губами, а синегубые разгуливали по своим окопам с красными лбами. И это еще не считая военной и гражданской чайной контрабанды, которая пышным цветом расцвела во всех фронтовых секторах чуть ли не сразу после начала конфликта.

Поэтому в красном лбу капитана Зе не было ничего удивительного. Дей это отлично понимал. Он и сам частенько гулял с красным лбом, или с синими губами, или и с тем и другим, особенно после последней операции, которая оказалась не вполне удачной и очень болезненной.

- И ведь бункерный праздник еще толком не успели окончить, - продолжал Зе. - Вот что обидно. Ну ладно, Маммонэ, Афродизи и Морс с ними.

- Маммонэ, Афродизи и Морс с ними, господин капитан.

- Я, собственно, вызвал вас вот по какому поводу, сержант, - Зе закинул ногу на ногу, сцепил натуральные пальцы в замок и положил их на подозрительно острое и узкое колено, которое сразу обозначилось под зеленым сукном бриджей.

Дей понял, что под штаниной находится сустав золотого протеза и сразу пожалел капитана Зе. И еще он подумал тогда, что становится слишком чувствительным, и что это нехорошо.

- Как ваш лицевой протез? - спросил Зе. - Я имею в виду систему наведения и вообще.

- Система наведения находится в неисправном состоянии, - сразу признался сержант (а скрывать это и не было смысла).

- Я так и думал. Вот у меня здесь рапорт от нашего артиллерийского наблюдателя, - Зе вынул из пачки других бумаг покрытый мелкими строчками убористого текста серый лист стандартного эрзацпапера и издалека продемонстрировал его Дею, - в котором черным по белому написано... сейчас, вот "сержант ОДисс кинжальным пулеметным огнем расстрелял большую группу солдат противника, которые двигались в его сторону с поднятыми руками". Это правда, сержант? Говорите прямо, не бойтесь. Вы действительно уничтожили сегодня ночью большую группу наших потенциальных военнопленных? И если да, то зачем?

- Этого не может быть... - прошептал Дей, вмиг побелевшими губами.

И сразу подумал - а почему, собственно, не может? Система наведения у меня ни к черту, это ясно, да - ночной бой, да - дым, да - огонь от разрывов, да - блики от выстрелов. Очень может быть, что и уничтожил. Очень.

- Я... я... я не мог. Уж во всяком случае - не хотел. А это точно был я?

Зе кивнул.

- Будь проклята эта война! - с чувством воскликнул Дей.

- Будь она проклята.

- И много я положил сегодня ночью?

- Около тридцати хомо противника, - сказал Зе, - так написано в рапорте нашего артиллерийского наблюдателя. Только поймите меня правильно, Май, лично вас я ни в чем не виню, потому, что знаю по себе, какая дрянь все это протезное золото.

Зе неуклюже выбрался из-за стола и поддернул штанины бриджей. Дей увидел два толстых золотых стержня, которые слабо блеснули в лучах тусклой лампочки.

- Это вы очень хорошо сказали про дрянь, господин капитан, - с чувством произнес ОДисс. - Это вы очень хорошо и правильно сейчас сказали. Во всем виновато это проклятое золото, этот презренный грязный металл. И ведь его суют уже не только в наши протезы, но и в оружие, и в боеприпасы! Вы только подумайте - в оружие и боеприпасы! Золотые затворы на орудиях плавятся после четвертого или пятого выстрела, стволы деформируются, золотые снаряды заклинивает уже на входе в канал, а затем они взрываются и выводят из строя наши боевые расчеты! А золотая броня наших танков? После попадания кумулятивного снаряда внутри надуваются раскаленные золотые пузыри и наши танкисты мгновенно превращаются в золотые статуи. Вы когда-нибудь видели эти статуи, капитан? А я видел. Это ужасное зрелище. Особенно рты, они словно бы навсегда застывают в немом крике о помощи. О помощи, которая уже не придет никогда. Если... если... я убил этих несчастных, то у меня остается только один выход - пустить пулю в свой лоб. Говенную золотую пулю в свой дурацкий лоб, и я сделаю это прямо сейчас!

Дей начал быстро расстегивать кобуру, но Зе неуклюже проковылял к нему и придержал руку сержанта.

- Успокойтесь, дружище, успокойтесь, сегодня утром получено донесение с той стороны. Они все относительно целы, вы никому не попали в голову, их уже протезируют.

- Слава Маммонэ, Афродизи и Морсу, - прошептал Дей, убирая дрожащую ладонь от рукоятки пистолета. Он быстро вытер выступивший на натуральной части лица пот и с облегчением вздохнул.

- Слава священной триаде, - Зе вернулся за стол и тяжело опустился на обгоревший железный стул.

В помещении установилась полная тишина, нарушаемая только повизгиванием глазного импланта сержанта, который быстро подергивался в своем золотом гнезде, метался там из стороны в сторону, описывал там круги и чертил зигзаги, словно бы выискивая цель для очередного выстрела - "вззик-вззик... вззик-вззик".

- Я все время думаю о том, - прервал тишину Дей, - как все мы дошли до такой жизни. Эта мысль не дает мне спать, есть, курить, нюхать чай. Она сводит меня с ума...

- И вы не одиноки с этими мыслями, поверьте, - Зе разорвал пакетик нюхательного чая и быстро приложился к нему ноздрями. - Я тоже думаю об этом почти постоянно. Особенно, когда мои ноги начинают болеть слишком сильно. Представьте - их уже давно нет, а они продолжают болеть. Если бы не этот чай...

- У меня то же самое. Но что вам приходит на ум? То есть я понимаю - спекулятивный кризис, провал золота, взлет титана. Все это не могло пройти просто так, и эта проклятая война была неизбежна, и все же. Все же...

- Знаете, - оживился Зе. - У меня был один приятель, тоже капитан. Его уже нет, погиб в прошлую зимнюю кампанию. Так вот он всю свою жизнь пытался обосновать и доказать одну интересную теорию. И, нужно отметить тот факт, что он достиг на этом пути замечательных результатов. Я хочу сказать, что его теория часто казалась мне почти безупречной, практически идеальной. Во всяком случае, она объясняла многие вещи намного лучше наших самых выдающихся пропагандистов. Поверьте, никакой Лизм-Низм даже и рядом не стоял с этой теорией.

- Интересно было бы послушать.

- Извольте, - Зе положил на стол сплетенные в мягкий замок натуральные пальцы. - Мой погибший товарищ считал, что нашу планету еще задолго до войны контролировала высокоразвитая инопланетная цивилизация, для которой золото было критически важным химическим элементом. Поэтому оно так ценилось здесь на протяжении веков и тысячелетий. И при этом, заметьте, его мало кто видел вживую, разве только некоторые, да и то - изредка и в очень незначительных объемах. Большинство считало, что все золото хранится где-то под геей, в огромных сундуках, доступ к которым имеют только избранные хомо. Одним словом, это проклятое золото словно бы постоянно, на протяжении тысячелетий проваливалось под гею, причем в огромных количествах, а весь якобы золотой оборот происходил путем обмена бумажными расписками. Золото как бы выметалось из нашей экономики бумажными метелочками. Остроумно, не правда ли? И заметьте, абсолютно никого тогда не интересовало - куда же на самом деле девается это дурацкое золото, хотя показатели по объемам его физической добычи просто потрясают сознание. Вы следите за моей мыслью?

- Да.

- Так вот. В сущности, весь смысл существования нашей прежней цивилизации заключался в добыче золота для высокоразвитых инопланетян, которые использовали его в своих технологиях. А потом сюда прибыла другая, еще более развитая цивилизация, для которой по каким-то причинам критически важным элементом оказался титан. На золото эти инопланетяне плевать хотели, оно не имеет для них никакой ценности, в их глазах (если они у них есть) это просто мусор, шлак. Титановая цивилизация быстро победила золотую цивилизацию и после этого наш мир перевернулся. Теперь он сходит с ума по титану, который выметается из нашей гибридной экономики этими дурацкими вафлями, а потом исчезает неизвестно куда. Мой погибший приятель считал, что титан, как и золото не проваливаются ни под какую гею, а улетает, так сказать, прямо в космос. Вот и вся теория.

- Но ведь между золотой и титановой цивилизациями должно было произойти столкновение космических масштабов и совсем близко от нас, а я ни о чем таком никогда не слышал.

- А оно и произошло. Мой погибший друг долго рылся в довоенных астрономических архивах и нашел там многочисленные подтверждения. Якобы за два дня до начала спекулятивного кризиса все обсерватории довоенного мира отметили серию мощных вспышек в рентгеновском диапазоне. На самом деле это было сражение между золотом и титаном, так сказать. Просто наши подслеповатые и ограниченные во многих смыслах ученые ничего не смогли заметить и правильно объяснить. Вы же знаете нашу старую подслеповатую науку. Она обгадилась даже с контейнерами индивидуальной биологической защиты для квадратных. Что уж там говорить о каких-то астрономических наблюдениях? Хотите чаю?

- Пожалуй.

- Угощайтесь. Свежайший, доставили сегодня утром с донесением о вчерашнем инциденте.

- Я согласен, что эта теория многое объясняет, - Дей отбросил в темноту пустой пакетик и несколько раз сжал и помассировал переносицу, - но зачем титановой цивилизации наша война?

- Это как раз просто. Во время войны легче контролировать месторождения титана, которыми номинально владеет слаборазвитая, агрессивная и потенциально недружественная цивилизация. Это старинный принцип, отлично известный еще римлянам и испанским конкистадорам. Сегодня он звучит приблизительно так: "Разделяй их войной и владей их титаном".

- А квадратные в курсе?

- Они всегда были в курсе. И раньше по золоту, и сейчас по титану. Поэтому они и находятся сейчас в своих бункерах, а мы с вами - здесь.

- Знаете, это действительно очень стройная теория, и она действительно не идет ни в какое сравнение ни с Низмом, ни с Лизмом.

- А вы как думали? Мой погибший товарищ имел университетский диплом по астрономии, причем, настоящий - очень старого образца. Еще чаю?

- Пожалуй.

- Угощайтесь.

- Я одного не могу понять, - сказал ОДисс, отбрасывая в темноту пустой пакетик, - для чего нужна такая жестокость? Зачем устраивать все эти войны? Не могли бы они контролировать нас другими методами?

- Я думаю, что им просто все равно, - Зе легонько помассировал переносицу и откинулся на спинку стула. - Им плевать. Для них важны только наши титановые шахтеры, да еще зерновые фермеры гэмэо, которые не дают умереть им с голоду. Все остальные хомо - это просто биологическая подтанцовка, бесполезная массовка от которой следует как можно скорее избавиться, как-то ее утилизировать. Война подходит для такой утилизации как нельзя лучше. Вы согласны?

- Согласен. Но неужели они настолько жестоки, неужели они настолько безразличны к нашим страданиям? И самое главное - неужели все инопланетяне таковы?

Зе на минуту задумался.

- Я думаю, что все зависит от критически важного для них химического элемента, - сказал он. - Подумайте сами - если бы они зависели от водорода, которым буквально забито все космическое пространство и который очень легко добывается тысячью простейших способов, то, скорее всего они и были бы гораздо добрее и к нам и вообще - к любым слаборазвитым. Да таким замечательным инопланетянам и шахтеры-то не нужны, и весь обслуживающий шахтеров персонал - от фермеров гэмэо до проституток им тоже не нужен. Не говоря уже о военных или там каких-нибудь пропагандистах (которые и нужны-то только для запуска и обслуживания процесса утилизации лишних хомо). Им вообще никто не нужен. Обладая бесконечными запасами водорода можно летать по Вселенной просто так, без особой цели и проводить время за разными приятными занятиями. Скажу вам больше - обладая бесконечными запасами водорода, можно легко скатиться в безудержный альтруизм и даже начать творить добро. Просто так, без всякой цели. Но с редкоземельными инопланетянами все обстоит с точностью до наоборот. У них вообще не жизнь, а вечная погоня за этими самыми редкоземельными элементами. А бесконечный поиск жалких крупиц нужного элемента по всем уголкам Вселенной, по всем ее медвежьим углам? А сопряженная со множеством трудностей и опасностей добыча этих несчастных крох, без которых им просто не выжить. Без сомнения, все это делает редкоземельных инопланетян очень циничными, жестокими и безжалостными существами пер сэ. О какой гуманности здесь можно говорить? Да они просто скрипят зубами, когда видят кто путается у них под ногами во время их драматической битвы за выживание. Если у них есть зубы, конечно. А если в местах добычи их элемента находятся залежи другого редкоземельного элемента, на который с невероятными трудностями и лишениями охотятся другие циничные, недобрые и высокоразвитые инопланетяне? Все это попахивает космическими войнами и утилизациями космических масштабов не правда ли? Нам просто не повезло сначала с золотыми инопланетянами, а потом и с титановыми. Вот почему вся наша история - это сплошное омерзительное кровопролитие. Примите это как данность нашего мира, вот вам мой совет, сержант.

- То есть, вы хотите сказать, что мы сами здесь совершенно ни при чем, а просто так сложились не зависящие от нас обстоятельства?

- Совершенно верно, дружище, совершенно верно. Если бы к нам нагрянули хлорные инопланетяне, то наши шахтеры добывали бы хлор и наши вафли были бы обеспечены именно хлором. И самое главное - с большой долей вероятности наша жизнь была бы намного легче, она была бы намного осмысленней, и вполне возможно, что с нами поделились бы кое-какими технологиями, и не стали бы убивать нас на этих бесконечных бессмысленных войнах. Но к нам залетели именно эти - редкоземельные, причем два раза. Всем нам просто не повезло. Угощайтесь чаем, дружище, у меня его сегодня много.

- Вот и живи после этого на богатых редкоземельными элементами планетах.

- Увы...

***


Долг

Пол помещения был покрыт надорванными чайными пакетиками с изображениями крошечного красного дракона, а ОДисс и Зе сидели за столом с раскрасневшимися до легкого багрянца лицами и громко смеялись. Иногда их смех переходил в приступы исступленного надрывного хохота и тогда они оба начинали задыхаться и кашлять.

- Знаете, - сказал Дей, отдышавшись после очередного приступа. - А ведь я уже был на грани. Я уже почти был уверен, что все мы - звери. Настоящие, стопроцентные звери, весь смысл существования которых заключается в уничтожении не только себе подобных, но вообще всего, до чего могут дотянуться наши измазанные кровью когтистые лапы. Я думал, что наш удел - убивать или заниматься проституцией, или ломать друг друга о колено с одной только целью - получить в свое распоряжение хоть немного титана. Ну, или этих пресных килокалорий, которые им якобы обеспечены. Если честно, я уже собирался это прекратить. Я имею в виду - прекратить свое личное участие в этом кровавом балагане. Просто встать под выстрел во время очередной атаки красноголовых и прекратить это. Но теперь я вижу, что мы ни в чем не виноваты, что мы абсолютно нормальны, а во всем виноваты эти проклятые редкоземельные инопланетяне. Вы буквально спасли меня сегодня своими разъяснениями, господин капитан. Спасибо вам.

- И ведь как все просто, - посмеиваясь заметил Зе, - всего один умный человек, всего одна правильная теория и - такое облегчение. Это просто невероятно, да?

- Да.

- И ведь все мы живем как слепые котята - едим, спим, сражаемся, нюхаем, курим, протезируемся, таскаемся по борделям, а когда припекает, задумываемся о трусливом бегстве с этого кровавого праздника. И ведь все что от нас требуется, это всего на минуту остановиться, задуматься, всмотреться в происходящее и тогда многое становится предельно понятным. Знаете, в молодости я мыслил десятилетиями. Часто пытался представить себе - что со мной будет через десять лет, через двадцать, через тридцать? Рисовал такой как бы идеальный образ самого себя во времени и в своем воображении, а потом стремился к нему в реальной жизни. И хочу заметить - иногда у меня выходило неплохо. Но с годами ситуация начала постепенно изменяться. Сначала я стал мыслить пятилетиями, затем годами, потом месяцами, неделями, днями. А ведь когда-нибудь наш счет пойдет на часы, потом на минуты, и потом наступит она - наша последняя секунда. И сейчас я часто думаю - что будет, когда придет эта секунда? О чем я тогда подумаю? О чем вспомню? Что скажу? Что сделаю? Знаете, скорее всего, я вспомню своего погибшего товарища и его теорию. Вспомнив ее, я пойму, что, несмотря, на все зло содеянное мною на этой дурацкой войне, да и в остальной жизни тоже, я ни в чем не виноват и значит, мне нечего бояться гнева Маммонэ, Афродизи, и уж тем более - гнева Морса. Пусть его боятся квадратные хомо и безжалостные титановые инопланетяне. И вспомнив это, я навсегда усну с чистой совестью. Как ребенок. Как человек, честно исполнивший свой долг перед священной триадой. А вы говорите - встать под выстрел. Зачем? Зачем приближать последнюю секунду, которая приближается к нам сама? Которая сама несется к нам на всех парах. Еще чаю?

ОДисс молча кивнул и протянул капитану раскрытую ладонь. Они синхронно разорвали маленькие красные пакетики, синхронно припали к ним, быстро-быстро, в унисон задышали и одновременно бросили их на пол. В этой синхронности было нечто завораживающее, почти нечеловеческое, так могли бы нюхать чай похожие на хомо машины, но не сами хомо.

- Так что успокойтесь, Май, - Зе постучал пальцем по столу. - Уж вы-то точно не зверь. Да и вообще - среди нас нет зверей, а только несчастные хомо, придавленные не зависящими от них обстоятельствами. Ими придавлены даже квадратные в своих бункерах. Свобода выбора цели, места или способа действий - это не про нас, вот и все. Осознайте это и успокойтесь. Поставки титана будут продолжаться с нашим участием или без него и помимо нашей воли. Мы просто не сможем сопротивляться титановым инопланетянам, которые так легко прихлопнули золотых, тех, что оперировали местным золотом и нами десятки, если не сотни тысяч лет. Что мы можем, так это только честно исполнять свой солдатский долг до самого конца. В идеале - искать и найти главный бункер объединенного командования и выжечь его как можно скорее, чтобы перевести эту кошмарную военную ситуацию в более-менее приличное мирное русло. Но скорее всего, это событие произойдет не на нашем участке фронта. Здесь уже обследован каждый квадратный сантиметр поверхности, выкопан каждый куст, перевернут каждый камень. Наши поисковые группы работали круглосуточно, наши поисковые псы трудились изо всех сил. Так что успокойтесь и просто продолжайте исполнять свои обязанности. Больше от вас ничего не требуется.

В бункере снова установилась тишина, лишь Ули Май все еще тихонько посмеивался, но этот смех больше походил на сдавленные хрипы, всхлипы или рыдания.

- Теперь вернемся к служебным вопросам, - Зе выдвинул боковой ящик стола, порылся в нем и бросил на стол несколько полосок казенной серой бумаги, а сверху - толстую пачку килокалорий. - Командование считает, что вам необходима срочная операция по переустановке глазного импланта. Согласитесь, что сегодня ночью вам повезло, но в следующий раз вы можете кого-нибудь укокошить. Или кто-нибудь сможет укокошить вас.

- Согласен.

- Поэтому вам предоставляется отпуск для поправки личной системы наведения. Здесь пропуск в мирную зону и разрешение на посещение прифронтовых городов противника. Где вы решите оперироваться, это ваше дело. В нашей зоне ответственности находятся два подходящих прифронтовых города - у нас U-231, а у противника U-218. Можете отправляться в любой. Лично я предпочел бы U-218, там операции на имплантах стоят немного дешевле, и вообще - там чище, много отличных борделей, ну и чая, вы же понимаете. Кроме того там полно интересных мест, которые вам можно будет посещать во время восстановительного периода. А еще, в U-218 находится один из первых храмовых комплексов священной триады, а храм Маммонэ так и вообще - чуть ли не один из самых старых и роскошнейших. Кроме того есть два цирка и какой-то театр, где непрерывно, днем и ночью идут неплохие притупляющие постановки сериального типа. Одним словом, скучать вам там не придется, и все наши предпочитают ездить на протезирование именно в U-218. Так что, если вы не считаете себя непримиримым сторонником Лизма, рекомендую. Вот ваши отпускные - две тысячи килокалорий СЗК.

- Так много? - удивился Май Дей.

- Почему много? Восемьсот вафель на перепротезирование глаза, пятьсот на выпивку, девочек и чай.

- Девочки красноголовых мне не нужны.

- Тогда на чай.

- А оставшиеся семьсот?

- Это материальное обеспечение специального поручения командования.

Дей сразу насторожился. Ему сильно не нравилось русло, в которое постепенно начал сворачивать разговор. Получить на руки сразу две тысячи отпускных вафель? Армейские финотделы никогда не отличались подобной щедростью. Здесь явно был какой-то подвох.

- Какое специальное поручение? - осторожно спросил ОДисс.

- Видите ли, сержант, три дня назад штабом нашей дивизии была получена шифрограмма с очередными директивами квадратных. В ней предписывается произвести в кратчайшие сроки стерилизацию всех собак в прифронтовой полосе. Приказ номер шестьсот шестьдесят семь о начале санитарной операции "Диана". Вот полюбуйтесь.

Зе бросил на стол перед Маем плотный лист серой бумаги с криво налепленными телеграфными полосками, но тот на него даже не взглянул.

- И поисковых псов?

- Всех без исключения. Якобы - забота о животных, профилактика бешенства и других опасных заболеваний, контроль над численностью популяции и все такое. Одним словом, приказ ? 667 предписывает улучшить общее санитарное состояние наших боевых подразделений.

- Вы серьезно? Меня же бойцы растерзают. Прикончат прямо на месте, когда узнают об этом специальном поручении.

- Разъяснительная работа в войсках уже проводится нашими лучшими пропагандистами, - холодно сказал Зе. - К тому же мы выбрали для проведения операции "Диана" самых проверенных и опытных фронтовиков. Все они получат по одному поисковому псу из наших саперных частей и обеспечат их стерилизацию в соответствии с приказом верховного командования. Вы один из них, сержант. Операция по стерилизации стоит приблизительно семьсот килокалорий и у нас, и у красноголовых. Им, кстати, пришла точно такая же директива, я уже наводил справки. Кроме операции, вам надлежит проследить, чтобы вашему псу сделали несколько профилактических прививок. Прививки будут делаться бесплатно и у нас, и у красноголовых. Еще вопросы?

- Послушайте, Зе, - Дей перегнулся через стол и уставился в глаза капитана, - но ведь это же какая-то глупость - калечить жизнь наших поисковых псов на потеху квадратных полупокойников. Я не могу понять - какой в этом смысл? А если завтра будет обнаружен и выжжен их главный бункер? Тогда эту дурацкую директиву отменят?

- Никак нет.

- Но, Маммонэ побери, почему?

- Потому, что приказ на стерилизацию был уже получен и ему присвоены все входящие номера. Послушайте, Май, я отлично понимаю ваше негодование, но вспомните, что мы с вами военные люди и обязаны выполнять приказы. О-бя-за-ны!

- Даже приказы практически уже покойников?

- Даже их. Поймите, если прекратить выполнять приказы объединенного командования в мире начнется анархия. Фронты рассыплются, солдаты начнут разбегаться по домам или сбиваться в банды. Причем - с оружием, Май, с оружием! Пусть золотым, пусть говенным, но - с боевым. А что тогда будет с килокалориями, на которых держится вся эта гребаная гибридная экономика нового типа? Вы об этом подумали? Если мы прекратим выполнять приказы квадратных, наш мир погрузится в хаос, Май. Экономика исчезнет, на каждом клочке земли, в каждом городе, в каждой зоне появится банда вооруженных до зубов головорезов с боевым опытом. Наш мир захлебнется в крови, если мы не выполним этот приказ. А добыча титана? Что станет с ней? Скорее всего, она просто прекратится, ведь каждый вооруженный преступник, каждый дезертир, каждый свежеиспеченный главарь банды мгновенно объявит ближайший рудник своей собственностью. Просто потому, что любой вооруженный до зубов бандит обожает носить титановые зубы, кольца и цепи. И вот тогда начнется настоящий кошмар. Потому, что высокоразвитая титановая цивилизация не станет с этим мириться. Она сразу же выйдет из тени и познакомит нас со своими способами ведения войны. А когда дым рассеется, она еще раз перестроит наш мир, Май, и эта перестройка будет поистине ужасной. Она будет не очередной, не крайней, а именно последней для нас всех. Я в этом не сомневаюсь, а вы?

- Вероятно, вы правы, господин капитан, но я все равно не могу понять - как такие приказы могут приходить в головы квадратных хомо?

- Этого никто не может себе представить, сержант, никто. Даже самые опытные аналитики из разведывательного отдела нашей дивизии ничего не могут об этом сказать. Вы только представьте себе нынешнее состояние квадратных - представьте себе, о чем думает мозг, кое-как снабжаемый кислородом и питательными веществами через отвратительно спроектированную учеными жуликами систему. Мозг, который скрывается внутри обтянутого дряблой кожей куба чистейшего жира с остатками скелета и других тканей. Мозг, глаза которого ничего не видят, уши не слышат, осязание и обоняние которого давно не работают. Да, скорее всего, такой мозг просто не осознает себя, он больше не мыслит, а бредит. Причем не наяву, а во сне. И вот этот бред передается в наши штабы посредством кодированных радиосигналов, получает там входящие номера и транслируется дальше как прямые приказы верховного командования.

- Но зачем нам исполнять такие приказы?

- Да за тем, что на них держаться остатки хоть какого-то миропорядка, Афродизи вас побери! Или вы хотите своим неповиновением приказам уничтожить и эти остатки? Говорите прямо, сержант - хотите или нет?

- Нет, - хмуро заметил ОДисс. - Я этого не хочу.

- Правильно! - воскликнул Зе. - А знаете почему?

- Почему?

- Потому, что вы серьезный и ответственный человек. Военный человек, а не какой-нибудь помешанный на титановых зубах криминальный сутенер, обкуренный базарный воришка или глупая проститутка! Таким и оставайтесь, вот мой вам совет. И потом - что это за упадок настроения? Безопасное отбытие из части мы вам обеспечим. Довезете поискового пса до госпиталя, заплатите за операцию, и через два часа все будет кончено. Собачка ничего даже не почувствует. А на ее поисковых качествах это не скажется никак. Скорее всего, ей это даже пойдет на пользу, ведь ее существование станет намного спокойнее, ровнее.

- Вам откуда знать?

- Ну, я ведь потерял на этой дурацкой войне не только ноги, а и еще кое-что! - задыхаясь от быстрого приступа визгливого хохота, воскликнул Зе. - И поверьте мне на слово, Май, после этой потери моя жизнь стала намного спокойнее, она стала намного осмысленней и ее течение совершенно точно сделалось намного более ровным и предсказуемым. А сколько килокалорий я сэкономил на этой потере? Сколько хрустящих вафель осталось лежать в карманах моих галифе? Страшно даже подумать! Да если бы завтра квадратные приказали стерилизовать весь наш личный состав, я бы не раздумывая выполнил этот приказ. Поверьте, после поголовной стерилизации наша армия приобрела бы совсем другой вид и другую боеспособность. Да и зачем ждать, пока нас стерилизует какой-нибудь взрыв, луч или пуля? Не лучше ли заранее позаботится об этом самим? А? Ха-ха-ха!

Хохот капитана достиг такой частоты и силы, что ему стало трудно дышать и он несколько раз ударил себя кулаком в грудь, чтобы его успокоить. Удары сопровождались хриплым надрывным кашлем, сержанту пришлось перегнуться через стол и сильно похлопать капитана по спине, чтобы облегчить его страдания.

- Благодарю, - сказал Зе, отдышавшись. - Кстати, вот возьмите. Примите это от меня в подарок.

Он покопался в нагрудном кармане кителя, извлек из него какую-то крохотную круглую вещицу и с сильным прихлопом положил ее на стол перед Деем.

- Что это? - спросил сержант.

- Титановая монета, - сказал Зе, убирая руку, под которой оказался крохотный кругляш синеватого металла. - Одна из первых. Говорят, что их отчеканили всего несколько сотен. Сгоряча, сразу после прихода кризиса, но еще до начала военных действий. Теперь она ваша. Знающие люди уверяли меня, что такие монеты можно сейчас продать на любом прифронтовом черном рынке за просто безумные вафли.

- На что она мне? - удивился Дей. - Килокалории меня давно не интересуют, потому что в окопах их просто не на что тратить.

- Ну, тогда вставите себе титановый зуб и будете сверкать им по прифронтовым борделям. Пусть все знают, что военные СЗК не какие-то голодранцы, а вполне респектабельные люди.

- Бордели меня тоже не интересуют.

- Вы тоже потеряли свое кое-что вместе с правой половиной лица?

- Нет, представьте себе - меня почему-то тошнит от дешевых золотых масок, которыми так любят пользоваться прифронтовые проститутки, все эти жрицы Афродизи, все эти ее служительницы. Знаете, когда я вижу в прорезях этих масок их бесстыжие и безмысленные глаза, меня посещает одно ужасное прозрение и всякое желание возиться с ними сразу меня покидает.

- Последствия контузии?

- Скорее всего.

- Ну, все равно, возьмите. Может быть, сгодится на что-нибудь. А теперь подпишите бумаги и ступайте с Маммонэ. Я не спал всю ночь из-за этого проклятого боя и сейчас мне нужно немного отдохнуть.

- Так точно, господин капитан.

Дей быстро подписал бумаги, сгреб их со стола вместе с пачкой отпускных вафель и неожиданным подарком капитана, а потом быстро отдал честь, щелкнул каблуками и четко развернувшись на месте, направился к выходу.

- И ничего не бойтесь, Май! - послышалось сзади. - Ничего и никогда! Здесь просто нечего больше бояться.

Дей быстро направился к выходу и сразу уловил за спиной слабый звук разрываемой чайной упаковки и вдруг подумал, что вся сегодняшняя беседа о золотых и титановых инопланетянах была хитрой уловкой Зе. Трюком, направленным на то, чтобы отвлечь его внимание от общей мерзости порученного ему задания, способом убедить его в правильности дальнейших действий.

Это показалось Дею настолько самоочевидным, простым объяснением происходящего, что все его кровавые звери сразу к нему вернулись.

И все же он был благодарен Зе, ведь тот отнесся к нему сегодня достаточно тепло, по-человечески, так, как только один старый окопник мог отнестись к другому окопнику. Так, как один настоящий, найденный на войне, старший фронтовой брат мог отнестись к своему непутевому и пропащему младшему брату. Как один несчастный, искалеченный войной, уже состоящий наполовину из грязного золота, человек, мог отнестись к другому искалеченному войной и грязным золотом человеку.

И еще - хотя бы в одном Зе точно был прав. Все они просто жертвы сложившихся обстоятельств. Несчастные жертвы. И не все ли равно, кто сложил эти обстоятельства таким вот именно образом - жадный и расчетливый Маммонэ, похотливая Афродизи, кровавый Морс, титановые инопланетяне или квадратные хомо? Теперь это не имело никакого значения. Теперь им всем действительно оставалось только одно - честно и до самого конца выполнять свой долг.

Сержант отчетливо осознал это уже на выходе из кабинета капитана Зе, когда прикрывал за собой тяжелую железную дверь.

***


Джоуль

Сержанту Ули Май Дею ОДиссу было поручено сопроводить в госпиталь совсем еще молодого поискового пса по кличке Джоуль. Это была полная сил, здоровая и почти чистокровная молодая овчарка, которая прибыла на линию фронта не из армейского питомника, а просто приблудилась, прибилась к одному из расчетов распылительной установки залпового огня около шести месяцев тому назад совсем еще молочным щенком.

В этом обстоятельстве было совсем мало радости для Мая, так как, несмотря на то, что фактически Джоуль был внештатной собакой, бойцы передовой линии уже успели к нему привязаться. В этом не было ничего удивительного, потому, что молодой пес обладал легким и веселым нравом, а также той простой непосредственностью в обращении с хомо, которая так часто присуща молодым и неопытным собакам, и которая так разительно отличает их от опытных и старых собак. К тому же он был очень игрив по своей природе и как бы распространял вокруг себя некую ауру теплоты и участия. То есть Джоуль был источником именно тех ощущений, которых всегда так не хватает любому хомо, насильно выхваченному из гражданской жизни, оторванному от своих родных и близких, переодетому в дешевую военную форму и отправленному Маммонэ, Афродизи и Морс знают, куда с одной только целью - убивать и калечить других хомо.

Но главными были даже не теплота, непосредственность и игривость, излучаемые Джоулем в бездушное сырое пространство окопов передовой линии. Главным было то, что он за короткое время сумел сделаться очень опытным поисковым псом. Именно Джоулю удалось обнаружить тот самый крайний бункер глубокого залегания, который был выжжен саперами на прошлой неделе.

Случилось это так - когда поисковые работы по всему местному фронту были уже закончены и команды саперов уже сворачивали свое оборудование, один только Джоуль продолжал метаться по расположению и проявлять сильное беспокойство. Он все время крутился вокруг большого завала, состоящего из искореженных кусков старого бетона и массивных камней. Джоуль не отходил от этого завала, а если его отгоняли, он все время возвращался назад, а вернувшись, скулил, лаял, и скреб когтями по о камням, которые даже на взгляд опытного сапера выглядели вполне естественно и не вызвали бы у него никаких подозрений - вокруг было полно похожих завалов и все они выглядели очень естественно.

В результате Джоуль сорвал голос и уже не мог лаять или скулить, теперь он мог только хрипеть, а несколько позже даже перестал принимать пищу и сильно исхудал.

Наконец, один из старых саперов не выдержал мучений собаки и подогнал к камням минный разградитель с горизонтальным ножом. Разградитель столкнул два верхних камня и под ними сразу показался окрашенный "под базальт" гриб воздушного фильтра бункера глубокого залегания.

Все остальное было делом техники в прямом смысле этого слова и Джоуля больше не касалось.

Уже на следующий день после обнаружения бункера Джоуль мгновенно сделался главным героем местной передовой линии потому, что именно благодаря его настойчивости этот конкретный бункер не был пропущен саперами, и на фронте сразу было объявлено очередное бункерное перемирие, а затем начался и многодневный бункерный праздник.

И это была отнюдь не главная заслуга Джоуля перед окопниками. Дело в том, что он вообще мало чего пока боялся из-за своей молодости и веселого нрава, свободно гулял по окопам обеих сторон, и когда начиналось очередное столкновение или перестрелка, прекращал ее своим бесстрашным появлением прямо на линии огня.

Два или три раза Джоуль срывал своим появлением прямые директивы квадратных на начало очередного бессмысленного наступления. Стоило любому солдату перед началом атаки бросить в нейтральное пространство косточку, кусок мяса или специально заготовленную ранее тушку ящерицы, как Джоуль с радостным лаем бесстрашно бросался за ней прямо под расчехленные стволы пулеметов противника, чем срывал директиву квадратных и отменял атаку. Доходило до того, что теперь перед началом атаки бойцы с обеих сторон даже не заряжали оружие, настолько они были уверены, что их общий любимец, их ненаглядный Джоуль появится вовремя. И тот всегда появлялся. Под крики и свист солдат, он радостно метался по нейтральной полосе, заливисто лаял на обе стороны, игрался с косточками или тушками ящериц, которые буквально сыпались на него с обеих сторон, а иногда даже укладывался отдохнуть прямо между рядами колючей проволоки.

Часто, после срыва очередной директивы квадратных, Джоуль начинал бегать по окопам и в своей игривой манере приставать к солдатам, заглядывать к ним в глаза, ластиться и заигрывать с ними. Он словно бы хотел сказать им этими заигрываниями: "Не нужно ли вам от меня чего-нибудь еще, хомо? Если нужно, то не стесняйтесь, дайте мне знать немедленно и я сделаю для вас все, что смогу".

Если бы квадратные до сих пор получали подтверждения или рапорты об исполнении своих директив, то они, вероятно, скрипели бы сейчас зубами в своих боксах или лопались в них от злости и негодования. Но таких подтверждающих рапортов уже давно никто не отправлял, в этом заключалась сейчас тонкая игра высшего нагейного командования, и поэтому все оставались при своих жизнях, а роль Джоуля была чуть ли не ключевой в этой игре, и он с нею замечательно справлялся.

Постепенно за Джоулем закрепилась репутация главного фронтового миротворца и его горячо полюбили бойцы обеих армий. А ведь он был совсем молодой собакой и только начинал свою поисковую и боевую карьеру.

Всем было очевидно, что Джоуля ждет еще не один обнаруженный бункер глубокого залегания, и что еще множество директив квадратных будет им сорвано, а значит множество хомовеческих жизней будет длиться дальше во многом благодаря ему. Да ведь уже и сейчас, многие окопники с обеих сторон были обязаны Джоулю своими жизнями. Он точно имел хорошую перспективу получить свой личный алтарь еще при жизни и в самом начале своей карьеры.

Вот какую собаку выпало сопровождать Маю. Еще получая сопроводительные документы на Джоуля в полковой канцелярии, он подумал, что вся эта история - чья-то злая шутка, розыгрыш, прихоть какой-то безразличной к человеческой боли могущественной и злой сущности, или что-нибудь в этом роде. И еще он тогда подумал, что лучше бы ему поручили сопровождать на операцию Ома, Ампера или Рентгена - заслуженных фронтовых ветеранов.

Ом, Ампер и Рентген по собачьим меркам были уже глубокими стариками, и, возможно, они действительно бы ничего не заметили, подвергшись той омерзительной операции, и их жизнь действительно сделалась бы после этой проклятой операции более спокойной и ровной. Ом, Рентген и Ампер за свою карьеру были несколько раз ранены и сейчас они уже не бросались по первому зову на линию огня за какой-нибудь косточкой, кусочком мяса или тушкой ящерицы. Нет, они теперь предпочитали лежать в тени, где-нибудь возле полевой кухни или возле временного пункта снабжения, лениво обмахиваясь хвостами и наблюдая за происходящим из-под положенной на нос лапы. Конечно, у них были свои заслуги перед фронтом, и не малые (у Ампера был уже и свой передвижной алтарь), но с молодым, полным сил и энергии Джоулем их было уже не сравнить. И еще у всех этих старых псов были очень выразительные глаза. Это были как бы глаза хомо, но не взрослого хомо, а глаза ребенка, такого ребенка, который ужу успел повидать за свою короткую жизнь то, на что детям смотреть не полагается, по крайней мере до достижения определенного призывными законами возраста. У Джоуля тоже были очень выразительные глаза, но они все еще оставались доверчивыми, ясными и спокойными. Это тоже были глаза ребенка, но такого ребенка, который еще не успевшего столкнуться с мерзостями этого мира, еще не успевшего испытать на себе его подлость, эти глаза еще не успели впитать в себя его боль и страдания.

ОДисс отлично знал Джоуля раньше, потому, что тот часто, гораздо чаще старых опытных псов, появлялся в расположении его взвода, позиции которого располагались на одном из самых опасных участков. Как и другие бойцы, он часто играл с ним и охотно делился с ним своим пайком. И еще ему казалось, что Джоуль как-то выделяет его из остальной солдатской массы и заходит к нему в гости чаще, чем к остальным бойцам его взвода. Поэтому у него всегда была припасена какая-нибудь косточка, банка тушенки или крысиная тушка для Джоуля. Если бы в его дот заглянули Ом, Ампер или Рентген, он охотно угостил бы и их тоже, но они появлялись очень редко, поэтому все это угощение обычно доставалось Джоулю.

У ОДисса не было сомнений в том, что из всех фронтовых собак солдаты ближней фронтовой линии выделяют и больше всего любят именно Джоуля.

Поэтому, уже подписав в полковой канцелярии проездные документы на себя и собаку, сержант подумал о том, что вот сейчас он своей рукой подписал себе смертный приговор.

***


Заградители

В ночь накануне убытия из части Ули Май почти не спал, он все думал об обстоятельствах, которые так быстро и неожиданно сложились для него в жуткую и омерзительную ситуацию из-за последней директивы квадратных о проведении операции "Диана" и вытекающему из них специальному поручению командования.

Во всем были виноваты, конечно, бредовые приказы квадратных, но он всем сердцем чувствовал, что кроме этих приказов есть что-то еще, что-то неясное, туманное, загадочное и это что-то пока не понятно для него, оно не поддается пока его разумению, а значит его пока нельзя распознать, осмыслить, нельзя применить его к сложившейся ситуации и поэтому можно легко совершить какую-нибудь страшную, непоправимую ошибку.

Эта мысль не давала сержанту заснуть всю ночь, и поэтому он поднялся очень рано, еще засветло.

Сразу после подъема Май сбросил пропахшую потом, порохом и озоном полевую форму, вылил на себя несколько ведер теплой воды из пулеметного радиатора и растерся относительно чистым казенным полотенцем с аляповатым изображением шестикрылого синего орла - официального символа СЗК. Когда орел из синего сделался черным, сержант выбросил полотенце в амбразуру, неспеша и очень тщательно обрил левую половину лица, оставив две узкие полоски щетины на левой щеке. Так сейчас брились все окопные ветераны с обеих сторон, чтобы выделить себя из общей прифронтовой массы, дать понять другим военным и гражданским лицам, что связываться с ними не стоит, что они уже много раз убивали и много раз могли быть убиты, и еще - что они вооружены и очень опасны.

Впрочем, во всем этом было больше бравады, чем здравого смысла, но при общении с прифронтовым криминалом эти метки иногда помогали избежать ненужного кровопролития и абсолютно никому ненужных тыловых жертв. Закончив с бритьем, Ули вскрыл упаковку со стандартным мокрым пайком и медленно, без аппетита позавтракал огромной, похожей на скорпиона креветкой. Потом он облачился в чистый выходной мундир, тщательно вычищенные сапоги, и уже подтягивая ремни новой, необмятой портупеи вспомнил о подарке капитана Зе.

Дей подобрал с пола грязную полевую куртку, порылся в нагрудном кармане, извлек из него тусклый кружок синеватого металла и поднес его к натуральному глазу. На аверсе монеты еще можно было различить полустертую надпись "Боги нам доверяют" и цифру "25", а на реверсе была выбита почти круглая голова с самодовольным двойным подбородком, украшенная по лысине жиденьким лавровым веночком. Голова была изображена не в профиль, как на старых монетах, а почему-то анфас и очень походила на рожу рядового Беренца, который сейчас дрых, наверное, где-то без задних ног и даже не подозревал, что кто-то о нем вспоминает в столь ранний час.

Теперь уже было не узнать - чье изображение было выбито на монете, скорее всего, это был кто-то из знатных квадратных людей золотой эры, которые ушли в небытие вместе с нею. "Впрочем, почему ушли? - думал Май, всматриваясь в крошечные выпуклые глазки с синеватым отливом. - Может быть, вот этот конкретный квадратный до сих пор живет где-то в глубинах пока еще не найденного бункера. А может это вообще - какой-нибудь квадратный генерал из объединенного командования, бредовые приказы которого мы до сих пор пытаемся исполнять. Да и можно ли их назвать живыми? А нас? Всех нас можно ли так назвать?"

Ули несколько раз подбросил монету на ладони (она все время падала пучеглазым "орлом" кверху), а потом сунул ее в нагрудный карман выходного кителя и начал укладывать походный мешок. Это не заняло много времени - один сухой паек, фляга с обеззараженной водой, бутылка "Бункерной Особой" ("Кровавая Жанна" закончилась у него два дня назад), две обоймы к кинетическому пистолету, тонкая агитационная брошюра по общей теории Лизма-Низма, в боковые карманы - сопроводительные бумаги и пачку отпускных вафель, вот и все сборы. Закончив с мешком, Май укоротил мешочные лямки и повесил его на правое плечо, а потом подошел к выходу из капонира, встал на пороге и оглянулся. Снаружи было уже светло, можно было отправляться за Джоулем, но он все медлил, все стоял на первой ступеньке бетонного порога и всматривался во внутреннее пространство своего бункера. Он не сомневался тогда, что смотрит на свое последнее пристанище в этом мире, потому, что не сомневался - никуда он сегодня не поедет, сегодня его прикончат прямо в расположении свои же братья-фронтовики. Он думал, что полковые писаря уже давно проболтались о его задании, а полковые радистки уже разнесли весточки о нем по всей ближней фронтовой линии своими бойкими веселыми язычками. Это означало, что его последний снайпер уже занял позицию где-нибудь между окопами и тыловыми службами, и что хорошо, что он успел побриться и надеть лучший мундир перед встречей со своей последней золотой пулей.

А еще Маю тогда вдруг представилось, что он смотрит не на нутро долговременной укрепленной огневой точки, а на жилье придавленного обстоятельствами человека эпохи битвы за титан. Интерьер этого жилья не радовал глаз - тяжелый кинетический пулемет на уродливой золотой треноге, наваленные кучей коробки с лентами в одном углу, бак с ржавой водой в другом, четыре покрытых старой плащ-палаткой снарядных ящика, да ниша с пайками и личными вещами, вот и весь интерьер. Больше всего это было похоже на внутреннее пространство склепа, на обиталище живого мертвеца, зомби. И как только он не замечал этого раньше? Может быть, благодаря "Кровавой Жанне"? Или чаю?

Скорее всего - благодаря чаю, подумал Дей. Он вынул из кармана выходных бриджей пакетик с изображением синего орла, надорвал его зубами, быстро вдохнул содержимое и снова осмотрел бункер. Теперь все это стало больше походить на жилье хомо, точно больше, но не намного.

- Прощай, дом, - сказал ОДисс, поднимаясь по бетонным ступенькам, - проклятый дом...

Добравшись до куска грязного брезента, он откинул его левой рукой и выбрался наружу.

Снаружи было тихо и безлюдно, окопы, по-видимому, еще спали, только на позиции ближней распылительной установки залпового огня толпилось несколько солдат из заградительного батальона. Дей сразу опознал их по эмблемам на рукавах и беретах - тяжелым золотым черепам со скрещенными костями. Заградители курили и тихо переговаривались, но когда сержант появился на пороге бункера, от их компании отделился один - широкоплечий, приземистый с совершенно зверским тяжелым лицом, и пошел прямо на него. Он почти беззвучно подошел к сержанту, вяло козырнул ему двумя золотыми пальцами и тихо, словно бы боясь разбудить спящие окопы, представился:

- Лейтенант Мучу из первого заградительного батальона. Назначен охранять вас до выезда из части.

- Так значит, это вы будете обеспечивать мою безопасность? - с иронией спросил Май. - Это вы будете сегодня моим ангелом-хранителем?

Лейтенант Мучу кивнул сразу всеми своими беретными черепами и уставился на ОДисса с неодобрением (так ему тогда показалось).

- А вы уже под чаем? - процедил он сквозь зубы. - Прямо с утра?

- Сколько у вас людей?

- Двенадцать.

- Послушайте, но это же смешно. В сложившихся обстоятельствах вы не сможете защитить даже себя.

- Вы недооцениваете заградителей, - Мучу сунул руку в карман и протянул Ули маленькую пластмассовую коробочку черного цвета. - Вот, возьмите.

- Что это?

- Радиомаяк. Если припечет слишком сильно, просто сожмите ее посильнее, - Мучу обернулся и показал рукой куда-то назад и вверх. - Видите этот холм? За ним сейчас прогревают двигатели два вертопрафа огневой поддержки с полным боекомплектом. Если что-то пойдет не так, они здесь все сравняют с землей.

- И меня вместе с собачкой? И вас?

Мучу пожал плечами:

- Я же говорю - если только что-то пойдет не так.

- А фронт оголить не боитесь?

- В тылу уже готовится к выдвижению резервный батальон. Если что-то пойдет не так, он в течение трех часов займет оборону на вашем участке.

- Я вижу, что капитан Зе обо всем подумал заранее.

- Он очень ответственный, храбрый и разумный офицер, - кивнул головой Мучу.

- Хотите чаю? У меня как раз завалялась пара пакетиков.

- Да. Это, пожалуй, можно. Пока есть время.

Мучу с ОДиссом быстро угостились чаем СЗК и относительное недоверие между ними сразу куда-то ушло, оно словно бы растаяло в сыром утреннем воздухе.

- Я думаю, что все обойдется, - сказал Мучу, облизывая быстро посиневшие губы. - Не полные же они идиоты? Вы же везете эту собаку не на живодерню, в конце-то концов. Подумаешь, какие-то собачьи яйца. Да у нас тут половина хомо воюет с давно оторванными яйцами и ничего.

- Послушайте меня, Мучу - все может обойтись только в том случае, если нам сегодня очень сильно помогут Маммонэ, Афродизи и Морс, - нервно посмеиваясь заметил Дей. - Вы просто не знаете наших окопников. Ко всему, что касается поисковых псов, они весьма чувствительны.

- Вчера всей передовой линии была выдана двойная порция чая.

- Очень предусмотрительно, - кивнул головой Дей. - И умно. Но лучше бы им выдали по бутылке "Особой" с подмешанной порцией какого-нибудь лошадиного снотворного.

- Да, - не стал спорить Мучу. - Это было бы намного лучше. Но где сейчас взять столько порций снотворного? Мы и чай с трудом наскребли.

- В том-то и дело.

- Да, - Мучу посмотрел на золотые часы. - Пора выдвигаться. Вы готовы?

- Готов.

Лейтенант обернулся к своим заградителям и тихонько свистнул, а потом сделал вращательное движение рукой и негромко скомандовал:

- Примкнуть штыки... тихо.

Только теперь, когда заградители начали примыкать к стволам длинные трехгранные штыки, Май обратил внимание на их вооружение. Это были мощные трехствольные винтовки под разрывной кинетический патрон пятого калибра, снаряженные к тому же тремя легкими гранатометами - двумя подствольными и одним надствольным - прямого и обратного боя с усиленным золотым раструбом.

"И два штурмовых вертопрафа с полным боекомплектом, и - резервный батальон в тылу, - подумал О'Дисс, наблюдая за приготовлениями заградителей. - Они действительно хорошо подготовились. Капитан Зе кто угодно, но только не идиот и не подлец. Хотя бы потому, что он держит свое слово".

***


Убытие

Ули Май в сопровождении лейтенанта Мучу и его отряда выдвигался к месту расположения полевой батальонной кухни по малозаметной боковой тропинке, часть которой находилась под постоянным наблюдением снайперских команд противника, из-за чего ею почти никогда не пользовались опытные окопники. В некоторых местах им приходилось передвигаться перебежками, с риском получить кинетическую золотую пулю в живот или голову, но это помогло им избежать ненужных встреч и уже через полчаса они были на месте.

Под полевыми котлами только-только разводились костры и два полуголых армейских повара с тяжелыми золотыми пластинами на спинах разделывали подвешенную на крюке тушу какого-то крупного животного. Судя по многочисленным свисающим к земле конечностям, которых было никак не меньше восьми, они как раз собирались разделывать какого-то животного гибрида. Повара очень быстро орудовали острыми длинными ножами, вырезая из туши куски мякоти, тут же, прямо на месте отделяли от них мелкие кости и сухожилья, которые летели под ноги стаи поисковых псов, что с тихим повизгиванием крутились вокруг разделочной площадки. Еще издалека Дей приметил Ампера, а подойдя поближе распознал Рентгена, Ома и Джоуля. Недалеко от них крутились две старые поисковые суки - Кюри и Тесла. Остальных псов он не узнал, скорее всего, это были поисковые собаки красноголовых, которые пришли на запах дыма, свежего мяса и крови с той стороны. Для поисковых фронтовых собак такое поведение было абсолютно нормальным. Собаки красноголовых знали, что их накормит любая полевая кухня противника и в любое удобное для них время, стоит только приблизиться к ней и попросить еды.

Собачий пир был в самом разгаре и члены отряда не стали ему мешать. Они закурили сигареты и начали ожидать когда собаки насытятся и приступят к своему обычному утреннему моциону - пробежкам, половым играм на свежем воздухе и к спортивной охоте на всякую мелкую полевую живность. Это был бы самый подходящий момент для начала операции, что отлично понимали и ОДисс, и лейтенант Мучу вместе с его заградителями.

Как только псы насытились сырым мясом и приступили к своим собачьим играм, Мучу спросил:

- Который?

- Вон тот - с белым бимом и черной мордой, - сказал Дей, выбрасывая окурок.

- Да ведь он совсем еще молодой, - изумился лейтенант Мучу, - совсем еще щенок.

- В том-то и дело.

- Лучше бы они взяли на операцию тех стариков.

- Их тоже кастрируют, но несколько позже, - заметил ОДисс. - На этот счет можете не беспокоиться. Всем нам просто не повезло.

- Проклятье! - Мучу беззвучно ударил сжатым в кулак золотым протезом по левой натуральной ладони. - Будь прокляты квадратные! Будь проклята эта дурацкая война!

- Будь она проклята, - кивнул головой Дей. - Я думаю, что пора начинать. Тянуть не имеет смысла.

- Начинайте, - Мучу обернулся к своим людям и тихо скомандовал "приготовиться".

ОДисс вынул из кармана бриджей короткий кожаный поводок и, потряхивая его золотыми карабинами, двинулся по направлению к играющим псам.

- Джоуль ко мне, ко мне, иди сюда, на, на, - тихо приговаривал он, приближаясь к собакам.

Молодой пес навострил уши, оглянулся, увидел Ули, сразу же узнал его и с радостным лаем побежал к нему навстречу. Остальные псы не обратили на сержанта никакого внимания и продолжили свой утренний моцион.

- Хороший пес, хороший, - приговаривал Дей, почесывая Джоуля за ухом. - Пойдем, прогуляемся?

Джоуль радостно тявкнул и сержант без проблем пристегнул к его ошейнику золотой карабин. Потом он бросил долгий взгляд на Мучу и его людей, кивнул им и сразу двинулся в сторону той - простреливаемой противником тропинки, что так счастливо привела их сюда какой-нибудь час назад. Джоуль спокойно шел рядом, прижимаясь к его правому сапогу, и Дей вдруг подумал - а вдруг? Вдруг все обойдется? Действительно, а почему бы и нет? Чем он прогневил Маммонэ и Афродизи, или уж тем более - старину Морса? Да ничем. Должны же они учесть это обстоятельство и помочь сегодня ни в чем не повинному, придавленному обстоятельствами хомовеку? Удаляясь от полевой кухни, сержант решил, что сейчас неплохо было бы помолиться святой триаде и быстро, про себя прочесть по три раза "Маммонэ наш", "Афродизи наша" и "Морс наш". Кто их знает? Вдруг всесильные боги помогут ему выпутаться из этой омерзительной ситуации?

Май уже начал было читать "Маммонэ наш", как вдруг ситуация изменилась самым драматическим образом. Он и группа Мучу как раз выходили на довольно большую поляну, которая образовалась здесь после недавнего массированного артобстрела, была совсем недавно выжжена в зарослях тропического кустарника бушевавшим здесь пламенем и еще не успела зарасти свежей тропической растительностью.

Когда они подходили к условному центру этой поляны, утреннюю тишину разорвал жуткий многоголосый вопль, который донесся до их ушей сразу со всех сторон, а потом из нетронутых огнем зарослей к ним бросились вооруженные до зубов окопники.

- Занять круговую оборону! - высоким, срывающимся на визг голосом закричал лейтенант Мучу, выдергивая из кобуры тяжелый армейский револьвер. - Сформировать защитный периметр!

Заградители едва успели выстроится вокруг ОДисса, Мучу и Джоуля, а их уже окружило со всех сторон живое море разъяренных фронтовиков. Это море сразу же начало со страшной силой давить на заградителей, быстро уменьшая до крошечного пятачка свободное пространство, на котором находился ОДисс, Мучу и собака, а еще оно издавало многоголосый, оглушающий шум. Шум этот сливался в монотонный гул, но некоторые крики все же можно было пока разобрать: "ОДисс мерзавец", "как ты мог", "предатель", "живодер", "смерть заградителям", "смерть Циклопу", "вздернуть их всех". А еще в лучах восходящего солнца, это живое разъяренное море сверкало всеми оттенками ярчайшего золотого блеска. Золотые стволы винтовок, затворы, суставы искусственных пальцев, лицевые и грудные пластины, проглядывающие сквозь расхристанный камуфляж золотые ребра и хрящи золотых позвоночников, обнаженные ряды золотых зубов. Все это золото нестерпимо горело и сверкало в лучах восходящего Гелиоса, оно слепило глаза.

Дей знал, что это далеко не все золото, что большая часть его была скрыта под грязным камуфляжем, прикрыта зарядными сумками и патронташами, и это обстоятельство несколько уменьшало исходящее от разъяренной толпы золотое сияние, а иначе, он, наверное бы ослеп от этого нестерпимого яркого блеска.

Как это всегда бывало с ним в смертельно опасных ситуациях, ОДисс не стушевался и не запаниковал, а наоборот - начал мыслить быстро и четко. Он сразу понял, что вокруг собрался чуть ли не весь четвертый батальон в полном составе. Даже повара, которые только что и с таким невозмутимым видом резали мясо, теперь размахивали своими страшными ножами в первых рядах атакующих. Даже все окопные трусы не остались в стороне от этого дела - в задних рядах сержант заметил рядового Беренца и еще парочку самых отъявленных окопных трусов. Интересно, проложили они сегодня свое обмундирование алюминиевой фольгой, подумал он. Уж, наверное, проложили, это как пить дать, как же без этого? Двойным слоем, наверное, проложили. Всю ночь, наверное, прокладывали, наворачивали ее на свои торсы, ягодицы, руки и ноги.

Выходило, что не один он не спал сегодня ночью, не один он мучился тяжелыми размышлениями. Но они все не только мучились, но и составляли планы на сегодняшнее утро, планы нападения на него - сержанта ОДисса, своего боевого товарища, своего брата-окопника. И теперь следовало признать, что все у них вышло, все у них получилось как надо. С фронтовиками шутки плохи, это он знал, понимал отлично, особенно когда дело касается их фронтовых любимцев.

Дей быстро оценил обстановку и сразу понял, что ситуация безнадежна. Это был конец. Боги взвесили его на своих титановых весах и признали слишком легким для своего заступничества, видимо так обстояли дела. Ну с Маммонэ все было ясно, не слишком-то он привечал его, особенно в последнее время, не слишком он уважал его вафли. С Афродизи тоже все было более-менее понятно - Дей уже и не помнил, когда в последний раз ублажал ее жриц в прифронтовых борделях. Но вот старина Морс? С Морсом у него все было хорошо, уж он-то мог бы за него сейчас заступиться, но почему-то не стал. А почему, собственно? Что он такого сделал, в чем он провинился перед стариной Морсом?

Как только Ули подумал о Морсе, он сразу вспомнил о радиомаяке, который спокойно лежал у него в кармане и ждал своего часа. И было похоже на то, что этот час уже наступил. Неужели все кончится здесь именно так, как это было бы весьма угодно именно Морсу? Неужели он воспользуется этим маяком и вызовет вертопрафы прикрытия? Которые за пару минут превратят всю эту толпу в смешанную с землей кроваво-золотистую массу. В том числе они смешают с грязью и его, и Джоуля, и лейтенанта Мучу и всех его заградителей. А ведь там - в этой беснующейся золотой толпе было много его старых, хороших и добрых знакомцев, много приятелей, друзей, почти братьев. А сколько раз они выручали друг друга в бою? Сколько "Бункерной Особой" распили вместе, сколько гнилого мяса переварили вместе их надежные фронтовые желудки, сколько чая втянули в себя их ноздри? Ни одна штабная крыса не сможет этого подсчитать. Так у них было раньше - последнюю обойму, последний пакет нюхательного чая, последнюю Кровавую Жанну, последнюю горбушку, все-все и всегда делить пополам. Если бы еще вчера к ним с последним визитом пришла в гости омерзительная Старуха Смерть со своей кривой и ржавой косою, они бы не задумываясь и ее разделили пополам или порвали бы ее на мелкие кусочки, чтобы хватило сразу на всех. А теперь вот, а теперь...

На фронте каждый отдельный хомо ничего не значит, в одиночку он просто не жилец. Только спаявшись, сплавившись в единый боевой механизм и, таким образом, как бы дополняя друг друга всеми своими умениями и навыками, хомо могут выжить на фронте. Любая война - дело в высшей степени коллективное. И вот он еще вчера был частью этого механизма, причем далеко не самой гнилой и ржавой его частью, и он помогал этому коллективному механизму выжить, а механизм помогал выжить ему, а теперь? Теперь он должен их всех убить? И себя тоже? И этого глупца Мучу, и всех его заградителей? А за что? За что? Почему? Потому, что они все оказались так быстро и безнадежно придавлены не зависящими от них обстоятельствами? Не может этого быть. Не может быть, чтобы священная триада вдруг и вот так - на пустом месте возжелала смерти всех этих хомо. Должен быть какой-то выход из этой тошнотворной ситуации. Обязательно должен, и он - сержант ОДисс, Хитроумный Май, Дей Одноглазка просто обязан найти этот выход, найти немедленно. Иначе ему не будет покоя никогда и нигде - ни на этом, ни на том свете.

Вдруг Дей вспомнил кое-что про состоящие из живых людей фронтовые механизмы. Уж он-то знал и отлично понимал, что у любого такого механизма должен, просто обязан быть живой командный центр - вожак, начальник или главарь, или еще кто-нибудь в этом роде. Без такого центра боевые механизмы просто не работают. И у этой бушующей вокруг него толпы тоже должен был быть такой центр. Центр, который все это обдумал, спланировал, подготовил, организовал. Нужно только его обнаружить, а обнаружив, нужно найти способ воздействовать на него с целью спасения всех присутствующих на этой поляне. Всех этих участников примитивной фронтовой пьески, всех этих безыскусных актеров пошлого военного балагана.

Осознав это, Ули начал всматриваться в бушующее золотое море окопников, пытаясь определить - кто ими командует. Сначала он видел только живые и искусственные, наполненные решимостью и яростью глаза, разверстые в яростном вопле рты, дрожащие на спусковых крючках золотые пальцы. Пока Дей искал глазами командный центр, ситуация на поляне достигла апогея - четыре заградителя уже валялись в пыли с окровавленными лицами, а их дурацкие золотые винтовки уже пошли по рукам разъяренных фронтовиков, лейтенант Мучу уже не командовал остальными заградителями, а сам стал частью защитного периметра и теперь изо всех сил сдерживал натиск толпы. Его берет уже набухал кровью, и он смотрел на ОДисса красными, налитыми кровью глазами и что-то кричал ему, но из-за шума толпы сержант ничего не мог разобрать. Впрочем, все было понятно и так - скорее всего Мучу призывал его немедленно вызвать штурмовые вертопрафы.

Джоуль тоже пришел в сильное возбуждение. Он словно бы почуял что-то недоброе и теперь буквально рвался с поводка, хрипел и лаял, загребал лапами, рыл когтями поверхность этого вмиг сошедшего с ума, ставшего неприветливым и опасным, мира.

А потом Дей увидел его - командира, вожака. Сначала его взгляд скользнул по абсолютно спокойному лицу и двинулся дальше, но почти сразу же вернулся назад и буквально впился в это спокойное лицо. Через секунду он уже отлично разглядел и узнал командира разъяренной толпы. Это был Золотой Шум, сержант саперов, его давнишний хороший знакомый, старый приятель, фронтовой друг, почти брат. Все это было между ними еще вчера, когда оба они были частями единого боевого механизма, а сегодня между ними было вот что - беснующаяся, жаждущая своей и чужой крови, разъяренная своими собственными криками, своими собственными намерениями, толпа.

Золотой Шум не был ни простаком, ни дураком и Дей это знал отлично. В прошлой жизни он был физиком-ядерщиком, а сам Ули был искусствоведом, специалистом по ранней античной культуре. Если бы накануне у них выдалась возможность поговорить в спокойной обстановке, за бутылкой "Бункерной Особой" или за парой пакетиков нюхательного чая, то сейчас все могло бы сложиться иначе. Дей мог бы изложить Шуму особенности сложившейся ситуации, рассказать ему о теории погибшего товарища капитана Зе, или рассказать о еще какой-нибудь теории, или найти другие аргументы и это точно бы помогло им обоим найти какой-нибудь выход. Бывший искусствовед обязательно нашел бы общий язык с бывшим физиком-ядерщиком, обязательно. Но кто еще вчера мог знать, что независящие от них обстоятельства сложатся сегодня именно таким вот образом? Кто мог знать, что именно Золотой Шум возглавит этот дурацкий бунт, это поднятое непонятно против кого и чего восстание окопных идиотов? И как ему было докричаться до Золотого Шума сейчас - через головы беснующихся фронтовых простаков. Всех этих бывших плотников, слесарей, фермеров, торговцев, грузчиков и еще Маммонэ знает кого.

Конечно, эта беснующаяся фронтовая толпа состояла не из одних простаков. Возможно, в ней были и другие бывшие физики или искусствоведы, может быть, в ней были бывшие адвокаты, писатели или даже поэты, но фронт уже давно спаял их в единый боевой механизм, он уже давно смешал их в однородную массу фронтовых простаков, обесцветил их огнем своих орудий и пулеметов, обезличил их взрывами и бомбежками.

Ситуация казалась безвыходной, но вдруг к Маю пришло неожиданное озарение, и еще не успев как следует его осознать, не успев как следует его осмыслить, он начал действовать как старый и проверенный военный автомат, как надежная часть сложного боевого механизма.

Сначала сержант выхватил пистолет и три раза выстрелил в воздух, а потом приставил ствол к голове Джоуля и, страшно вращая глазами, хриплым и низким, чужим для себя голосом, закричал вмиг притихшей толпе фронтовых простаков:

- Назад, скоты! Или я разнесу ему череп! Назад, кому говорю! Считаю до одного! Р-рраз!

Все произошло настолько быстро и было такой неожиданностью для большинства окопников, что толпа действительно отпрянула от защитного периметра на шаг или два и даже выпустила из своих лап избитого до полусмерти заградителя, который со стоном и глухим стуком тяжело завалился на землю. Поступок сержанта действительно выглядел страшным преступлением перед неписанными законами фронтового братства, он был почти святотатством - угрожать смертью любимому поисковому псу, который уже спас множество жизней конкретно на вот этом участке фронта, да еще на глазах у целого пехотного батальона, который почти полностью состоял из этих самых спасенных.

Это было нечто новое, по фронтовым понятиям невероятное, немыслимое. Оно точно не укладывалось в представления фронтовиков о естественном, нормальном, хомовеческом поведении. Это было нечто запредельное, не свойственное видимому для них миру, населенному хомо, животными, растениями и гибридами.

Все эти чувства словно бы мгновенно отпечатались во множестве натуральных и искусственных глаз, которые теперь смотрели на Мая не только с ненавистью и презрением, но еще и с мистическим страхом, как на некое неведомое им раньше чудовище, как на вынырнувшего невесть откуда демона ада.

В любом случае, Дей добился своего - толпа ослабила свой напор и даже немного отступила назад, золотые стволы уже не смотрели своими черными зрачками в их лица, они чуть-чуть приопустились, и золотые штыки тоже слегка пригнулись к земле, и золотые гранаты остались лежать в грязных подсумках.

Дей понимал, что это кратковременный успех, что пройдет минута, две, три и они очнуться, отойдут от шока вызванного его противоестественным, нехомовеческим поступком, а потом бросятся вперед с новой удвоенной силой, и тогда их будет уже не остановить никакими словами. Тогда их сможет остановить только смертельный огонь вертопрафов. Нужно было немедленно что-то сделать. Нужно было не дать им перехватить инициативу. Просто для того, чтобы спасти их всех.

- Всем стоять! - рявкнул Дей. - Или я прикончу Джоуля прямо на ваших глазах! Мне терять нечего! Опусти винтовку, да ты, ты - лупоглазый, я тебе говорю! Приклад к ноге, смирно! Я кому сказал?

Сержант прижал ствол пистолета к голове Джоуля и тот доверчиво потерся об него, а потом радостно тявкнул и пару раз вильнул хвостом. Все это выглядело настолько дико, что один из поваров не выдержал напряжения момента. Он выскочил из толпы, подошел к Дею, и плюнул ему под ноги.

- ОДисс! - закричал он истошным голосом. - Я жалею, что я служил рядом с тобой все эти годы и не распознал тебя! Ты не человек, ОДисс, ты чудовище хуже любого квадратного. Мне жаль, что я все это время дышал с тобой одним воздухом и кормил тебя своими бифштексами! Мне жаль, что тогда - в трактире "Пьяная вошь", я не выстрелил тебе в голову!

- Твои бифштексы дрянь, Лу, - спокойно сказал Дей. - Мне жаль, что я давился ими все эти годы.

Повар повернулся к толпе и, задыхаясь от возмущения, развел руки в стороны, а потом вогнал в землю по самую рукоятку свой кухонный нож и дико заорал:

- Это - не человек! Братья, все это время между нами жил дьявол, и мы не распознали его! Клянусь Маммонэ, Афродизи и Морсом, что это так и есть!

Май скривился, а потом два раза выстрелил повару под ноги и тот быстро отступил назад в толпу.

- Ты все сказал, Лу? Хорошо. А теперь вы разомкнете кольцо, - сказал он как можно спокойнее, - и дадите нам уйти с этой поляны.

- Нет! - заревела толпа. - Нет!

- Тихо! - из толпы вышел Золотой Шум. - Тихо, братья! Давайте послушаем, что скажет нам это чудовище! Сдается мне, что он блефует как старый бордельный зазывала!

Толпа сразу умолкла, и Дей понял, что не ошибся на счет ее командного центра и быстро, чуть ли не с первого взгляда определил его главаря. И еще он совсем не удивился, что бунт возглавил именно сапер, причем очень опытный и бывалый. Для фронтовых саперов поисковые псы были не просто животными-сослуживцами, а самыми настоящими священными животными, почти ангелами-хранителями из плоти и шерсти. Не было на свете такого преступления, на которое фронтовой сапер не пошел бы ради спасения поискового пса.

- А скажу я вам вот что, - сержант почесал стволом за ухом у Джоуля и улыбнулся страшной, наполовину искусственной, наполовину натуральной улыбкой, показывая толпе все свои золотые зубы сразу. - Если вы не дадите нам уйти, я прикончу эту собаку и ее кровь ляжет на вас. Клянусь Маммонэ, Афродизи, Морсом и всеми другими известными и неизвестными богами - я никогда не желал смерти поискового пса, такого у меня даже в мыслях не было, но вы меня вынуждаете. Вы не оставляет мне иного выбора. Убийцы вы, а не я!

- Не желал? - насмешливо спросил Золотой Шум. - А чего ты желал?

- Только лишь выполнить приказ командования! Поняли вы, ублюдки?

Толпа снова зашумела, но Золотой Шум поднял руку и она тут же умолкла.

- Ты хотел выполнить приказ? - спросил он. - А тебе известно, что вчера Золотоножка вызывал не только тебя? Тебе известно, что вчера к нему ходили Кред и Антонго? И они тоже получили от него и приказы, и отпускные вафли? И что же они сделали? А вот что - они потратили все свои вафли на последнее угощение для своих фронтовых братьев, а потом пили и нюхали с нами всю ночь, до самого утра. А сегодня утром они пустили себе по золотой пуле в лоб каждый, на наших глазах и почти одновременно. А ты, значит, решил выполнить свой приказ, да?

- Ты говоришь складно, Шум, - Дей покивал лакированным козырьком парадной фуражки. - Очень складно. Но дело в том, что ты не знаешь и половины того, что знаю я. Кред и Антонго поступили мужественно и я уважаю их поступок. Но поступили они так потому, что вчера узнали слишком многое, и их души просто не выдержали этого знания. А я выдержал, вот поэтому я и пришел сегодня за Джоулем.

- Значит, ты у нас - мужественный всезнайка? - под хохот толпы Золотой Шум повернулся к ней лицом, развел золотые руки в стороны и присел, чуть согнув свои искусственные золотые ноги в коленях. - Может, поделишься с нами своими страшными знаниями? Сейчас как раз самое время это сделать. А иначе мы подумаем, что ты трус, Одноглазка. Самый обычный трус, обмотанный алюминиевой фольгой окопный трусишка, которого все мы не рассмотрели вовремя, и который пришел теперь за нашей любимой собакой.

- Я не собираюсь метать перед вами бисер!

Толпа снова зашумела, но быстро притихла по знаку Золотого Шума.

- И сейчас я могу сказать вам только одно - вон за тем холмом висят два штурмовых вертопрафа с полным боекомплектом. И если я уберу палец с этой кнопки (Дей разжал ладонь левой руки и показал толпе черную коробку), они через пять секунд будут здесь и смешают всю вашу плоть и все ваше золото с этой вот глиной, которую вы попираете сейчас своими ногами. Но вас, дураков, мне как раз не жалко, не жалко мне и себя, хоть вы и нарекли меня трусом, а Морс свидетель, что я не трус и никогда им не был. И вы это знаете, скоты, отлично знаете. А жаль мне только эту ни в чем не повинную собаку, которая еще так молода, но которая уже столько раз выбегала на линию огня, спасая ваши шкуры, и которая устроила для вас последний бункерный праздник. Как видите, из-за вашего дурацкого бунта, ей не остается ничего другого, как только погибнуть под огнем штурмовых вертопрафов. Погибнуть в самом расцвете лет и вместе со всеми вами. Ну что? Узнали теперь часть правды? Не слишком ли она для вас тяжела? Не слишком ли хлопотно для вас сделать выбор между собачьей жизнью и собственной шкурой? Думаю, что хлопотно. А что теперь скажите вы?

На поляне установилась полная тишина, было слышно, как хлюпает разбитым носом один из заградителей лейтенанта Мучу.

Золотой Шум тоже стоял молча, устремив удивленный взгляд в единственный натуральный глаз ОДисса. В этом взгляде ясно прочитывалось сейчас не только удивление, но и сильное замешательство, и, разглядев его через обычный хитрый прищур, Дей вдруг понял, что почти победил эту толпу фронтовых простаков своими доводами, унял и погасил их пыл складно подобранными и сложенными словами. Даже если они его сейчас прикончат, а потом сами превратятся в смешанную с кровью и золотом глину, он все равно будет победителем. Май понял, что настоящая, глубинная правда этого противостояния оказалась на его стороне. Однако все дальнейшее больше от него не зависело, дымящаяся золотая граната была сейчас на поле Золотого Шума. Все теперь зависело от него.

- Эй ты, - сказал Шум, ткнув золотым пальцем в сторону лейтенанта Мучу. - Да, ты-ты, заградитель. Он говорит правду? В глаза, в глаза мне смотри, заградитель, собака!

Мучу выпрямился, промокнул беретом струящуюся по лбу кровь и с улыбкой, прямо и спокойно посмотрел в глаза Золотого Шума, а потом хорошо поставленным командным голосом, как заправский жрец на литургии Маммонэ, и очень громко, так чтобы слышали все собравшиеся на поляне фронтовики, сказал, почти пропел:

- Сержант ОДисс сказал вам правду, но не всю. Он забыл упомянуть о резервном батальоне, который ожидает сейчас приказа выдвинуться на ваши позиции и занять здесь оборону, после того, как вертопрафы смешают вас с этой вот глиной.

- Поклянись священной триадой, заградитель! - выкрикнул тонкий высокий голос из толпы.

Мучу поднял вверх правую руку и торжественно произнес:

- Клянусь Маммонэ, Афродизи и Морсом! Клянусь! Клянусь! Клянусь!

- И своей мамой поклянись тоже, заградитель! - крикнул из толпы тот же голос.

- Клянусь своими мамой и папой! - быстро произнес Мучу, натягивая на голову окровавленный берет с золотыми костями. - Если я вру, пусть они никогда не увидят парадиза!

После этого он козырнул куда-то влево и вверх, неизвестно кому или чему, подошел к Дею и встал рядом с ним - гордо и прямо выпрямившись во весь свой невеликий рост, плечом к плечу. Другие заградители тут же последовали примеру своего командира.

Золотая толпа смотрела на эту сцену молча, не издав ни единого звука и в этой тишине было слышно бульканье закипающей в котлах общего пользования воды...

***


Призрак Овидия

ОДисс, лейтенант Мучу и его заградители, перебегая от одного куста к другому, двигались по простреливаемой противником тропинке в сторону прифронтовых автобусных остановок. Движение сильно замедляли избитые толпой разъяренных фронтовиков бойцы Мучу, которых приходилось тащить на плечах. Дей так и не рискнул спрятать свой пистолет, и все это время держал его ствол у головы Джоуля. Он опасался снайперов, которых мог разложить вдоль ближайших к полевой кухне фронтовых тропинок хитрый и изобретательный Золотой Шум. От такого опытного бойца можно было ожидать чего угодно.

- Ну, вы и выдали им, - весело сказал лейтенант Мучу, когда они отдыхали в зарослях после очередной перебежки.

- Вы тоже были неплохи со своими клятвами, - улыбнулся Дей. - Ваши родители после такого не пострадают, я надеюсь?

- Нет, - Мучу сразу помрачнел. - Их уже нет в живых. Уже почти четыре года.

- Бомбежка?

- Естественные тыловые причины, - лейтенант помрачнел еще больше. - Они скончались от гэмэо, старости и болезней. Спокойно, на руках моей младшей сестры, в нашем старом домике у реки.

- Как бы то ни было, они сегодня помогли спасти нам кучу народу. Можно сказать, что они помогли вам выполнить поставленную боевую задачу. Вы можете гордиться своими усопшими родителями. Тем более что вы сказали этим болванам чистую правду.

- Мои заслуги в этом деле минимальны, а вот вы удивили меня сегодня. Не часто встретишь на нашем фронте подобное красноречие.

Еще бы, чуть не сказал Дей, ведь сегодня на нашем фронте и искусствоведа встретишь нечасто. Особенно - знакомого с творениями Овидия, Горация, Плиния Младшего или Сенеки. Он чуть не сказал это вслух, но удержался, подумав, что лейтенант Мучу - простой фронтовой парень, а значит, вдаваться сейчас в ненужные подробности было просто глупо. Впрочем, он и сам был немало удивлен своими сегодняшними речами, потому, что никак не ожидал обнаружить в себе такие ораторские способности. Возможно, что Овидий, Гораций и Сенека присутствовали сегодня на той поляне. В какой-то невидимой или призрачной форме они стояли там за его плечами и помогали ему заклинать толпу разъяренных окопников.

- Большие у вас потери? - спросил Дей, чтобы отделаться от своих навязчивых мыслей на античные темы.

- Ерунда, - Мучу прикоснулся к окровавленным золотым костям на своем берете и его лицо перекосила гримаса боли и отвращения. - Пара расплющенных прикладами носов, пяток сломанных ребер, три-четыре проникающих ножевых ранения и моя голова, вот и все наши сегодняшние потери. Для заградителей это привычная ситуация. Нам еще повезло, хотя эти грязные скоты специально целили по живой плоти, а не по нашим протезам.

- Это они умеют, - кивнул головой Дей. - В этом они разбираются прекрасно. Всегда отлично знают, куда лучше целить.

- Ничего. Когда я подам рапорт, наша контрразведка ими займется. Устроить вооруженный бунт прямо на передовой линии, да еще угрожать смертью отряду заградителей при исполнении. Это им просто так не обойдется. Всех, конечно, не повесят, но многие из них скоро задрыгают ногами под перекладинами. И первым будет этот ваш Золотой Шум. Мерзавец скоро узрит небо в алмазах. А заодно узнает - есть ли там хоть какой-нибудь парадиз, или тыловые жрецы просто продувают нам всем мозги своими маммонами.

- Я бы не советовал вам подавать такие рапорта, лейтенант, - осторожно заметил Дей.

- Это еще почему? - удивился Мучу. - Эти мерзавцы точно заслуживают всех моих рапортов.

- Подумайте сами - вооруженный бунт на передовой линии, это серьезное пятно на всей местной группировке СЗК. А кроме того настоящий подарок для отделов пропаганды противника. Пострадают не только непосредственные участники, но и вся командная цепочка - от ротных до полковых командиров, а возможно, что и кто-нибудь из штаба дивизии. Их, конечно, не вздернут, но точно понизят в званиях, лишат наград и почетных званий, урежут им вафельное довольствие. Да и вас по головке не погладят, уж это точно, обязательно придерутся к чему-нибудь, или выкопают какое-нибудь старое прегрешение из личного дела, а затем раздуют его в невероятную историю. Просто из чувства мести. Вы же знаете, как у нас не любят тех, кто выносит мусор из наших штабов? Еще чего доброго разжалуют в рядовые заградители или отправят прямо на фронт рядовым пехотинцем или штрафным штурмовиком.

- Складно излагаете, - озадаченно сказал лейтенант Мучу. - Но не могу же я оставить все это просто так. Сделать вид, что ничего не было?

- Вам и не нужно делать вид. Вам просто нужно подать правильный рапорт. Просто упустите некоторые нюансы, добавьте новых, оттените некоторые моменты, раскрасьте или заретушируйте некоторые детали. Поверьте, в подобных делах очень многое зависит от глупейших и на первый взгляд незначительных деталей и еще от восприятия конкретного хомо. А это восприятие разниться от хомо к хомо довольно сильно. То от чего один хомо мгновенно впадает в истерику, другой просто не замечает. Именно поэтому любое дело можно представить и так, и эдак. И потом - они же не думали, что в войсках отнесутся к этой омерзительной директиве квадратных спокойно? Операция "Диана", надо же. Здесь, надо полагать, некоторые волнения даже уместны. Весьма уместны, я бы сказал. Хотя бы просто для очистки совести и видимости сохранения чести.

- Все это так, - Мучу покивал окровавленной головой. - Но я всего лишь простой солдат и начисто лишен таланта писать сложные рапорта. В своих рапортах я могу описывать только то, что видел собственными глазами.

- А вам и не нужно обладать такими талантами, - уверенно заявил Май. - Вам нужно сделать вот что - как можно скорее явитесь к капитану Зе и расскажите ему о случившемся своими самыми простыми словами. Просто доложите ему обо всем, что сегодня видели ваши глаза. А потом попросите у него совета. Уж поверьте - Зе поможет вам написать такой рапорт, что все останутся довольны. Буквально все - сверху донизу. И вам очень скоро придется вертеть дырочки для новых черепов на петлицах, и никто тогда не увидит небо в алмазах и не узнает - существует ли парадиз на самом деле, и отделы пропаганды противника останутся с носом. Ведь без знания о существовании парадиза только интереснее жить, согласитесь. И никакого неба в алмазах, максимум пятьдесят шомполов по натуральным частям тела, вот и все, что они увидят. Предоставьте это капитану Зе, одним словом.

- Но ведь правда все равно всплывет рано или поздно. И я думаю, что всплывет она рано. Уже сегодня к концу дня, я думаю.

- Конечно всплывет, - согласился Дей. - Но подумайте вот о чем - своими правильными рапортами, кроме всего прочего вы спасете нашу армию от позора, а личные дела высокого начальства - от мокрых и темных пятен на репутации. Уж это-то они точно оценят. Этого вам уж точно никогда не забудут, поверьте. Я думаю, что все дело кончится для вас капитаном. А может быть и майором, кто знает?

- Пожалуй, я так и поступлю, - решительно заявил лейтенант Мучу. - Спасибо за дельный совет, сержант.

- Не за что, - сказал Дей, а сам подумал: "тебе бы следовало благодарить не меня, а Овидия, но ты даже не подозреваешь об их сегодняшних заслугах. Да что там, ты даже не знаешь, что они когда-то жили на этом свете".

- У меня есть один вопрос, - вдруг оживился Мучу.

- Да?

- Почему вы не последовали примеру этих злосчастных Креда и Антонго, кажется? Ведь они поступили как настоящие фронтовики, и просто как совестливые, мужественные и бравые хомо. Почему же вы не пустили себе пулю в лоб сразу после получения этого омерзительного приказа? По-моему, вы вполне способны совершить такое действие.

- И к чему бы это привело? Представьте себе, что на моем месте оказался бы простой фронтовой вояка, который знает всего несколько простых команд и еще может грязно ругаться последними окопными словами. Что было бы тогда? Думаю, что вы не сидели бы сейчас здесь, а лежали на той поляне с простреленной или оторванной взрывом головой, или бы уже стали частью месива из плоти, глины и золота. Четвертого батальона уже не было бы в списках нашей армии, а пятна на знаменах и мундирах было бы уже не скрыть и не отстирать. Я это понял еще во время предварительного разговора с Зе и сразу решил приберечь свою последнюю золотую пулю для другого случая. Вот вам и объяснение, почему я до сих пор не составил компанию Антонго и Креду в их последнем путешествии. Этим, без сомнения, храбрым и совестливым фронтовикам. И потом, здесь все зависит от угла зрения. Посмотришь под одним углом и увидишь подвиг, а посмотришь под другим и увидишь трусливое бегство от местных проблем. Такое как бы быстрое отступление в парадиз.

- Это, конечно, хорошее объяснение, но что было бы, если тот простой вояка тоже последовал примеру Антонго и Креда? Что было бы, если бы и он предпочел укрыться от наших проблем в парадизе?

- Вместо него нашли бы другого, третьего, четвертого. Поверьте - рано или поздно подходящий фронтовой вояка обязательно бы нашелся. Они всегда находятся. А теперь мы не только избежали своей личной гибели, но и спасли от нее четвертый батальон в полном составе. А, кроме того, своими действиями мы создали прецедент, лекало, по которому смогут действовать другие группы, которым выпадет исполнять эту омерзительную директиву квадратных. Да может быть и вам лично придется действовать по этому лекалу уже завтра или послезавтра, или третьего дня. А вы уже будете вооружены нашим сегодняшним опытом и в следующий раз уже не попадете впросак. Благодаря сегодняшнему опыту вы легко спасете не только репутацию наших войск, но и жизни своих подчиненных. А если будете действовать решительно и умело, то вы спасете от прикладов окопных идиотов даже ребра и носы ваших людей и они отделаются несколькими царапинами. Я думаю, что наша сегодняшняя игра стоила всех своих свеч. А пустить пулю в свой лоб - это проще всего, это всегда успеется. Ворота парадиза открыты для всех нас постоянно, они готовы принять нас в любое время и в любую погоду. Я понятно излагаю?

Закончив монолог, Май подумал: "Вот он - призрак Овидия. Мне даже на секунду показалось, что я его вижу. Или это опять был чай? А еще говорят, что наш чай - дерьмо".

- Да, - закивал головой лейтенант Мучу. - Да. Все верно. Теперь вы все разложили по полочкам. Ну что, будем двигаться дальше?

- Нет, дальше я пойду один, а вы со своими бойцами отправляйтесь на базу.

- Но я не могу вас бросить. У меня приказ сопроводить вас прямиком до салона автобуса и прекратить операцию только когда за вами закроются двери и когда он тронется с места. А я привык выполнять приказы, чего бы мне это не стоило.

- Я заметил, но сейчас это лишнее, поверьте, - сказал Май твердо. - Ваши раненые бойцы нуждаются в медицинской помощи, и к тому же они сильно шумят и привлекают к себе слишком много внимания. Лучше нам разделиться прямо здесь. Это повысит шансы на успех всей операции. К тому же вам как можно быстрее нужно переговорить с капитаном Зе. Помните? От этого разговора сейчас зависит честь всей группировки СЗК в секторе А-348. Вот и отправляйтесь к нему прямо сейчас, немедленно. Спасите честь нашей армии, лейтенант и вам это обязательно зачтется. Дырочки в петлицах можете начинать вертеть прямо сейчас, по пути к капитану Зе.

- Ладно, - Мучу кивнул, надел на голову окровавленный берет и придавил его ладонями. - Возьмите хотя бы одну из наших винтовок. Они заряжены относительно надежными алюминиевыми патронами.

- Нет, они слишком тяжелые и привлекают много внимания. Лучше сделайте вот что - по дороге в штаб заскочите в ближайший радиоузел и свяжитесь с теми вертопрафами. Пусть они сопроводят меня до автобусной остановки. А еще лучше - до границы сектора. Только пусть держаться на большой высоте и в случае чего действуют деликатно. Никаких бомб и управляемых ракет, так им и передайте.

- Это можно.

- Тогда прощайте, Мучу.

- Прощайте, сержант. И удачи вам.

- Спасибо, она мне понадобится.

Дей и Мучу обменялись крепким рукопожатием, а потом, низко пригибаясь к земле, разбежались в разные стороны под прикрытием пышных зарослей какого-то тропического растения.

Добежав до следующего укрытия, Дей обернулся назад и увидел, что все оставшиеся на ногах заградители козыряют ему издалека, даже один из раненых приподнялся на локте и отдал ему честь резким точным движением искалеченной правой руки. Они все как будто благодарили его тогда этими простыми военными жестами.

Это выглядело настолько волнующе, что Май тоже козырнул им в ответ, а потом не удержался и помахал им рукой.

***


Красавчик Пью


Сержант ОДисс продолжил движение в сторону прифронтовых автобусных остановок в полном одиночестве, и это почему-то сразу же принесло ему облегчение. Когда же над ним на бреющем прошел один из штурмовых вертопрафов, он и вовсе почти успокоился.

Ветропраф зашел на второй круг и, пролетая над головой Мая, пару раз качнул ему своими пилонами под которыми были подвешены тяжелые золотые ракеты, бомбы и счетверенные скорострельные пулеметы. Ему сигналили, что все в порядке, вокруг чисто и можно спокойно двигаться дальше. Это также означало, что группа лейтенанта Мучу уже находится в безопасности и Май порадовался за всех них от всего сердца. Это было странное чувство, поскольку на фронте заградителей ненавидели лютой ненавистью. Но как ему было не порадоваться тогда спасению хомо, которые только что рисковали своими жизнями ради его спасения, а по большому счету - ради спасения обычного поискового пса. Их спасению обязательно нужно было порадоваться и он сделал это, хотя и упрекнул себя за проявленную излишнюю чувствительность, почти сентиментальность. Сейчас, возможно под влиянием только что пережитого кошмара, Май чувствовал, что его личность как бы распадается на куски. Она как бы раздваивалась сейчас на того прошлого, давно убитого им самим и похороненного в его душе довоенного искусствоведа, и нынешнего пехотного сержанта. Причем искусствовед быстро усиливался в его душе самым явственным образом, а пехотный сержант быстро отступал. Хорошо это было или плохо, Ули пока не знал, поэтому он решил пока воздержаться от выводов и наблюдать за схваткой искусствоведа и сержанта словно бы издалека и как бы сбоку. Для начала ему нужно было как-то пережить операцию "Диана", а уж потом можно было бы и покопаться в себе.

Провожая глазами набирающий высоту вертопраф, сержант убрал пистолет от головы Джоуля и спрятал его в кобуру. Он подумал, что Золотой Шум вряд ли бы стал раскладывать снайперов так далеко от полевых кухонь, скорее всего он рассчитывал, что все закончится еще там - на поляне. Да и тепловизоры вертопрафов обмануть сложно. Было похоже на то, что первый этап операции "Диана" лично для него закончился успешно, но все равно нужно было поторапливаться - прифронтовые автобусы отправлялись приблизительно через сорок минут, а другой транспорт от передовой линии к прифронтовым городам не ходил, рельсы для фронтовых электричек в секторе А-348 еще только прокладывались. Добираться же до ближайшего прифронтового города на военных попутках было сегодня опасно, это сержант понимал отлично.

Дей потрепал Джоуля по голове и прибавил шагу - передовая линия со всеми ее окопами, огневыми точками, пьяными от боли, нюхательного чая и водки окопниками уже осталась у него за спиной и теперь можно было продвигаться вперед почти не опасаясь выверенного опытным фронтовым снайпером выстрела в голову, да и после всего пережитого им сегодня утром, уже и как-то глупо было бояться каких-то там снайперов. Особенно, если у тебя над головой кружит два штурмовых ветропрафа, которые прикрывают и охраняют тебя.

Дей перешел на быстрый шаг, а потом еще прибавил темп и почти побежал по извилистой тропинке в сторону автобусных остановок. Сейчас у него было очень легко и спокойно на душе, настолько спокойно, что вскоре он совсем расслабился и даже начал тихонько насвистывать популярную фронтовую песенку "Проказница Лизи". Джоуль бежал рядом, позвякивая золотыми карабинами на ошейнике и изредка тихонько поскуливал и подтявкивал, как бы подпевая ему на свой собачий манер и лад.

Крыши автобусов показались внизу, когда Дей перевалил через невысокий, поросший буйной тропической растительностью холмик и начал быстро спускаться вниз.

Это были современные, оборудованные кондиционерами, мягкими креслами и высокими пуленепробиваемыми окнами, полугражданские машины. На особенности прифронтовых перевозок указывали только двойные колесные пары задних тележек да цельнолитые шины повышенной проходимости - слишком широкие и с толстым глубоким рифлением. Поверх сложного камуфляжа, оба автобуса были сплошь покрыты рекламой прифронтовых борделей и зубоврачебных поликлиник, а также телефонами и адресами дешевых отелей, пивных и водочных забегаловок, аптек, магазинов военного обмундирования, и всего того, что, по мнению воротил прифронтовой гибридной экономики, могло пригодиться военному человеку с тяжелыми вафлями в кармане во время отпуска или самовольной отлучки. Свободными от рекламы оставались только покрытые камуфляжными пятнами "под тропическую зелень" крыши автобусов, что можно было заметить только находясь на вершине холма и из-за чего их трудно было различить сверху нетренированному глазу обычного хомо.

Издалека автобусы выглядели как близнецы, но подойдя поближе, Кесс различил на дверях одного изображение красного дракона, а на дверях другого - синего орла и сразу понял, который из них идет в U-231, а который отправляется на U-218.

Дей еще накануне этого страшного дня решил ехать в U-218, так как там у него было больше шансов выжить, и поэтому сейчас он быстрым шагом двинулся в сторону распахнутой двери с изображением красного дракона. Когда до подножки оставалось всего несколько метров, сержант засмотрелся на стереоскопическое изображение полуголой подмигивающей блондинки с рекламы какого-то борделя и не заметил, как из зарослей высунулись две золотые кисти, которые с тихим щелчком сомкнулись на голенище его правого сапога, а потом с силой дернули его на себя, как бы намереваясь затащить прямо в заросли кустарника. Джоуль с испуганным лаем отскочил в сторону, а Дей завалился на бок и, чертыхаясь, выхватил пистолет. Он уже собирался стрелять по кустам, в то место, где по его расчетам должна была находиться голова нападавшего, но тут услышал знакомый голос:

- Это ты, Одноглазка?

- Пью?

- Ага, - золотые пальцы разжались, и над ними показалась взлохмаченная бородатая голова с шелковой черной повязкой на глазах.

Когда Дей вскочил на ноги и быстро одернул мундир, кусты раздвинулись и из них на тропинку выбрался Красавчик Пью - его старый фронтовой товарищ.

Приблизительно год тому назад Красавчик был тяжело ранен - после близкого разрыва СВЧ-бомбы у него вытекли оба глаза и был необратимо поврежден большой участок головного мозга. Фронтовая медицина оказалась бессильна помочь ему своими имплантами и протезами - таких сложных медицинских устройств еще просто не существовало в природе и Пью был комиссован вчистую. Однако, получив полный расчет, он не отправился в тыл, а остался жить недалеко от линии фронта, скрываясь от полевой жандармерии где-то в диких прифронтовых зарослях и выживая за счет помощи от своих старых фронтовых товарищей - единственного на что он мог твердо рассчитывать в сложившихся таким вот образом для него обстоятельствах.

Время от времени Красавчик появлялся в расположении какой-нибудь из частей с мятой золотой каской в руках, которая быстро наполнялась едой из солдатских пайков, шоколадом, пакетиками чая и кое-какими вафлями, а потом снова исчезал в неизвестном направлении и все это длилось и длилось, и полевая жандармерия ничего не могла с этим поделать, хотя приблизительные рисованные портреты Пью уже были расклеены чуть ли не на каждой пальме и свежие пачки этих портретов чуть ли не каждый день доставлялись к выгребным ямам передовой линии.

В прифронтовых джунглях Пью ориентировался отлично даже несмотря на отсутствие обеих глаз и части головного мозга, а заходить слишком далеко в дикие заросли прифронтовой полосы жандармы опасались потому, что на них было совсем немного протезного золота, большинство из них были почти полностью натуральными и в тылу их все еще ждали какие-то жены, а несколько опытных жандармов уже пропали в джунглях устраивая засады на Пью. И все это при том, что за живую или мертвую голову опасного инвалида была назначена награда в шестьсот килокалорий СЗК (ЮВК), на которую так и не покусились даже самые расчетливые и подлые штабные писаря и банщики.

Появляясь среди своих старых товарищей, Красавчик всегда интересовался последними новостями из госпиталей и все время расспрашивал о каких-то новейших протезах головы, что, по общему мнению, было следствием его тяжелого ранения.

- Ты меня напугал, Пью, - сказал Дей, быстро осматривая своего старого товарища (он сначала подумал, что это один из подосланных людей Золотого Шума, но быстро понял, что это не так). - Выглядишь ты ужасно, как настоящее тропическое чудовище, которое когда-то давно прикончило одного из наших, а потом натянуло на себя его мундир.

- Кто это с тобой? - спросил Пью, пропуская замечание Мая мимо ушей. - Собака?

- Это Джоуль. Помнишь его?

- Конечно. Здравствуй, Джоуль.

Пес радостно тявкнул в ответ и сделал попытку броситься к Пью, но Дей его удержал.

- А я тебя сразу узнал, - тихонько рассмеялся Красавчик. - По походке. Как только услышал твои шаги, сразу понял - вот идет наш Хитроумный Май. И сразу решил над тобой подшутить. Помнишь - как тогда?

До ранения Красавчик Пью был фронтовым разведчиком - самым удачливым из всех, виртуозным добытчиком вражеских языков, и Дей пару раз на спор ходил с ним в глубокие рейды по тылам противника. Перед этими рейдами они иногда вот так тренировались в тылу - поджидали и скручивали какую-нибудь зазевавшуюся штабную крысу, банщика, писаря или каптера.

- Помню, - сказал Май со вздохом. - Я все помню, Пью. Почему ты не едешь домой?

- А что я там буду делать? Выращивать гэмэо? Торговать чаем? Оказывать интимные услуги потным гражданским теткам?

- Это - вряд ли, но все же...

- Я уже давно неконкурентоспособен на этих рынках, Одноглазка. Как, впрочем, и все мы. Поэтому мое место здесь. За пределами этого нашего фронта мы просто никому больше не нужны.

- Но есть же в тылу дома инвалидов, какие-то приюты для ветеранов...

- Только если ты человек с вафлями. А какие у нас выходные пособия ты сам знаешь. В этих приютах сейчас обитают одни майоры, Одноглазка. Они не по карману уже капитанам, а полковники им уже брезгуют. А я ведь даже не майор.

- И что ты собираешься делать дальше? - спросил Дей. - Ведь скрываться по местным зарослям это тоже не дело, Пью.

- А почему? - усмехнулся Красавчик. - Старинные дружки меня пока не оставляют своими милостями, да пара верных метательных ножей, да сильные золотые руки, да темная тропическая ночка. Иногда даже хватает и на прифронтовой ресторан, и на бордель, и на все остальное. Я уверен, что наши общие знакомцы меня никогда не бросят. А знаешь почему?

- Почему?

- Потому, что когда они на меня смотрят, то видят себя. Это значит, что они подают не мне, а как бы себе. Только не себе нынешнему, а себе будущему. Вкладывая свои вафли в мою золотую каску, они вкладываются и в свое будущее тоже. Понимаешь?

- Думаю, да. Но все же, жить так - это не дело. А вдруг тебя подстрелят жандармы?

- Не подстрелят, - рассмеялся Пью. - Я же разведчик. Конечно, я теперь живу в мире звуков, а не в мире зрительных образов, но все равно. Если дело дойдет до стрельбы в зарослях, то жандармам не поздоровится, поверь. Да и ребята помогут, они никому не позволят стрелять в свое будущее. А кроме того недолго мне осталось шнырять по местным зарослям, Одноглазка.

- Почему? - с тревогой в голосе спросил Май. - У тебя что-нибудь болит?

- Кроме души - ничего! - Красавчик уже начинал похохатывать, видимо, разговор его развлекал. - Дело в том, что наша гребаная медицина уже изобрела головные протезы, об этом просто никто пока не знает.

- А ты, выходит, знаешь?

- Я же разведчик, забыл? - Пью уже хохотал во всю. - Нет, серьезно. Однажды я два дня пил с одним хирургом красноголовых в "Красной Матрице", это такой бордель в U-218, и он мне поведал об этих новейших протезах под большим секретом. Медицина красноголовых изобрела эти протезы уже давно, дело только за полевыми испытаниями. Наша медицина тоже уже на подходе со своими протезами, но это не имеет значения. Запротезироваться можно где угодно, были бы вафли. Но с этим делом мне обещал помочь капитан Зе. Он мой должник по одному прошлому щекотливому дельцу. Вот такие дела, Одноглазка, а ты говоришь - дом инвалидов, ветеранский приют. Пусть в них заселяют состарившихся майоров, а наше место здесь. Мы с тобой навечно зачислены в эти списки, уж поверь мне на слово.

- А своей натуральной головы, тебе, выходит, не жалко?

- А чего ее жалеть? Слишком мало толку я от нее видел за свою жизнь, ха-ха-ха! Пусть пропадает...

- Вы наговорились? - из раскрытой двери автобуса высунулся заспанный сержант-кондуктор красноголовых. - Мы сейчас отправляемся. Пью, ты едешь?

- Нет, Мото, - голова Красавчика быстро развернулась правым ухом к дверям. - Я сегодня не при вафлях.

- Давай сюда свою каску, Пью, - Дей расстегнул боковой карман мешка и вытащил пачку килокалорий. Он быстро отсчитал пятьдесят вафель и сунул их в протянутую золотую каску. Потом он порылся в карманах бриджей и бросил в каску четыре чайных пакетика с синим орлом.

- Ну, что, Пью? - спросил сержант-кондуктор, - теперь едешь?

- Нет, Мото, - Пью ощупал подарок ОДисса и быстро рассовал его по карманам ветхого кителя. - Я тут еще погуляю. Может, услышу еще кого-нибудь из наших.

- А ты едешь? - спросил сержант-кондуктор у Мая.

- Я - да.

- Тогда прошу на борт.

Дей встал на первую ступеньку автобусной подножки, пропустил внутрь Джоуля, а потом обернулся назад и зачем-то махнул Красавчику рукой.

- Прощай, Пью.

- До скорого, - Красавчик тоже зачем-то махнул ему рукой. - Береги себя, Сказочник.

- Постараюсь.

Автобус рыкнул сразу двумя бортовыми двигателями и Дей быстро забрался в салон. Сзади с шипением встала на свое место тяжелая золотая дверь и прифронтовая полоса начала сначала медленно, а потом все быстрее и быстрее уноситься назад и вдаль.

***


Трусы

Сержант-кондуктор быстро просмотрел бумаги ОДисса и сделал пометку в своем журнале, а потом попросил предъявить к осмотру личное оружие. Он привычным движением выщелкнул из обоймы патрон, измерил его диаметр крошечным золотым штангелем и удовлетворенно кивнул головой.

- Двенадцатый калибр СЗК, все в порядке, - сказал он, возвращая пистолет Маю. - Сорок килокалорий в кассу и располагайся где хочешь. Сегодня ты у нас единственный пассажир.

ОДисс оплатил поездку, прошел вдоль рядов удобных мягких кресел и присмотрел себе место - в шестом ряду, у окна. Джоуль с радостным повизгиванием носился по салону, обнюхивал сиденья и белоснежные кружевные салфетки на подголовниках, крутился у двери в автобусный туалет, а потом запрыгнул на сиденье рядом с Маем, потоптался на нем и лег, положив голову на скрещенные лапы.

- Собачка по шестьсот шестьдесят седьмому приказу едет? - с участием спросил сержант-кондуктор.

- Да.

- Бедняга, - сержант тяжело вздохнул. - У нас то же самое. Ты думаешь, почему у нас сегодня автобусы порожняком уходят?

- Почему?

- Окопники по всему фронту командированных с собаками ловят. Из наших командированных только один к рейсу на U-231 смог прорваться. Правда, весь израненный и без собаки, прямо перед тобой санитары в тыл увезли. Остальных, я думаю, уже укокошили. А ты, выходит, смог?

- Да, - этот разговор начал раздражать Дея уже в самом начале и отвечал он односложно, сквозь зубы.

- Счастливчик ты, выходит. Везунчик. Или ваши фронтовики - дерьмо, ротозеи. Я ведь эту собачку сразу признал. Это она крайний бункер унюхала?

- Ага, - сказал Дей, страшно осклабившись всеми своими золотыми зубами.

- Имей в виду, если нас по пути остановят, мы с шофером за тебя вписываться не станем. У нас на этот счет другие инструкции - в случае нападения обеспечить сохранность военного имущества любыми средствами. Этот вот автобус, значит, от разъяренной солдатни уберечь. Вот так, значит. А за сохранность командировочных мы с шофером ответственности не несем.

- Я на вас и не рассчитываю, - Дей отвернулся к окну и начал рассматривать проплывающие мимо виды.

Прифронтовая дорога была полностью разбита снарядами средних калибров и лишь кое-где подлатана красным щебнем, но автобус шел мягко, плавно покачиваясь на самых глубоких ямах и смотреть в окно было приятно. У Дея сразу возникло ощущение, что он рассматривает не фронтовую дорогу, а просматривает древний военный фильм, причем не просто так, а сидя в оборудованном кондиционерами и мягкими креслами довоенном кинотеатре.

Мимо окна медленно проплывали выжженные участки земли, ободранные взрывами, похожие на плохо оструганные пыточные колья, деревья, закопченные танки со свернутыми на бок золотыми башнями, разбитые прямым попаданием установки залпового огня, перевернутые колесами к небу остовы автомобилей, навеки умолкшие орудия с причудливо выгнутыми и скрученными золотыми стволами. Май всматривался в разбитую технику, пытаясь определить ее принадлежность, но почти все номера и эмблемы были оплавлены, стерты и слизаны бушевавшим здесь пламенем, а типы и виды техники были почти одинаковыми и поэтому что-то понять можно было только по направлению стволов, радиаторов и ведущих катков, да и то далеко не всегда.

Вдруг мимо окна проплыл грубо сколоченный помост над которым раскачивалось несколько трупов, почти уже скелетов слегка прикрытых остатками истлевшего обмундирования. Бесстыжий фронтовой ветерок словно бы играл с выбеленными солнцем костями, золотом протезов, грязной военной рваниной и длинными лентами размотавшейся алюминиевой фольги.

- Вы своих трусов тоже так? - спросил сержант-кондуктор.

- Нет, - ответил Май сквозь зубы. - У нас все гуманнее.

- Не звезди, сержант, - миролюбиво заметил сержант-кондуктор. - Это ваши висят. Мы их специально убирать не стали, с пропагандистскими целями. Все ваше зверство показать хотели. Теперь-то чо? Теперь такое повсюду увидеть можно, а тогда еще в диковинку было, вот и оставили для фоторепортеров главной армейской стенгазеты. Да только они все равно не приехали. Но это ваши, ты не сомневайся. Хочешь, забьемся на десять вафель, остановимся и я тебе их жетоны с петлицами покажу.

- Может и наши, - не стал спорить Дей. - Какая теперь разница? Кому какое сейчас до этого дело? А останавливаться здесь я и за сто вафель не стал бы.

- Ну, как знаешь, а с другой стороны - вокруг тогда такое творилось, в штурмовых отрядах по пять-шесть хомо оставалось, в атаку поднимать было некого, а тут еще эти трусы со своей фольгой.

- Да. А тут еще эти трусы.

Бои на этих полях шли ожесточенные и Дей в них участвовал лично. Именно здесь когда-то решались судьбы фронта в секторе А-348, и здесь, на этих полях, он потерял правую половину своего лица, где-то здесь он оставил свой правый глаз. Если бы не это ранение, полученное в самом начале первой фазы наступления, его, наверное, здесь бы и укокошили. Несколько раз эта гея переходила из рук в руки, а от квадратных тогда все шли и шли новые директивы на очередное наступление. В ожесточенных боях обе стороны быстро теряли технику и расходовали боеприпасы, а по тылам днями и ночами работала авиация, подвоза почти не было, и вскоре на полях сражений дело дошло до штыковых и рукопашных атак. Золотые штыки и ножи гнулись о золото протезов противника, суставы отлетали после слишком сильных ударов золотыми саперными лопатками, рвались провода, трещала соединительная ткань, но обезумевшие от крови хомо, казалось, уже ничего не замечали. Они раз за разом поднимались по свистку в очередную атаку и бежали навстречу друг другу с перекошенными злобой и болью лицами, а добежав они как бы сплетались в крепчайших объятиях, кромсали и рвали друг друга. "Не дай мне Маммонэ еще раз пережить такое, - мысленно попросил Ули Май, всматриваясь в очередную страшную панораму. - Не дай мне Маммонэ еще раз попасть в такую переделку. Впрочем, о чем это я? Тут эту дурацкую операцию пережить бы. "Диана", мать ее, вот же название придумали, сволочи..."

Все тогда держалось только на чае, который прямо на позиции сбрасывали транспортные самолеты. В итоге чай красноголовых оказался сильнее и синегубые отступили. После этих боев и началась затяжная позиционная война по всему местному фронту. Обе стороны больше не решались идти в наступление и перешли к активной обороне. Квадратные, конечно, продолжали слать свои приказы, но их просто некому было исполнять - отдельные части просто исчезли из списков, а остальные потеряли до семидесяти процентов личного состава. А тут еще трусы. Кто в такой ситуации будет думать о каких-то там трусах? Кто будет решать, как с ними лучше расправиться? Да их тогда даже не ловили? Так - кто подвернулся под руку, того и прикончили с помощью подручных средств и материалов. Подвернулась под руку подходящая перекладина и крепкая веревка, вот их и вздернули, а была бы рядом какая-нибудь река или хотя бы болото, так их, наверное, просто топили бы. Вот вам и все фронтовые эшафоты, вот вам и все мешки на головах. Морс всегда найдет - как ему расправиться с очередным трусом. Афродизи ему в помощь. И Маммонэ над всеми ними.

- А что это на ваших нашло прошлой ночью? - вдруг вспомнил Дей. - С чего это они решили прорывать нашу оборону?

- Да все этот проклятый чай, - кондуктор обильно сплюнул на пол и тщательно растер плевок сапогом. - Я вот давно не нюхаю и до сих пор жив-здоров. И почти без золота, так - пара пальцев на правой ноге и все.

"Дверью автобуса, наверное, прищемило, - с фронтовой злостью подумал Дей. - Или дверью какого-нибудь борделя".

- Осколок случайный, - продолжал сержант-кондуктор, - неожиданно прилетел прямо на остановку, а я как раз по нужде в кустах сидел. Представляешь? А фронтовых разве кто удержит от этого проклятого чая?

- Свежая поставка?

- Ага. Причем огромная - сразу за полгода. Эти полгода они или пухли, или на кровавых девочках сидели и еще на вашем дерьмовом чае, только не обижайся, ведь все знают, что этот ваш "синий орел" - дерьмо.

- Ладно, проехали.

- А тут им столько добра привалило, причем сразу. Дня два тяжелые бомбардировщики на полевых аэродромах разгружались. И днем и ночью, и как они тогда разгружались - пустой взлетает, а груженый с другого конца уже на посадку заходит, причем, часто прямо в лоб взлетающему. А все из-за неразберихи, да чайной горячки. Сколько там наших летунов погибло - жуть. До сих пор обломки по полосам валяются. Многие тогда садиться боялись на эти полосы, и сбрасывали чай прямо на бреющем. Мало того, что кучу народу на полосе перебили тяжеленными чайными тюками, так ведь у многих в бомболюках еще и бомбы оказались на боевой взвод взведенные. А летуны, они ведь даже когда чай бросают, все равно в живое целят, рефлекс у них такой, ничего не поделаешь. Неразбериха, одним словом, полная. А ты видел когда-нибудь, как этот чай горит?

- Нет.

- А я видел. Зрелище еще то. Хотя, зарево и красивое. Такая как бы радуга на фоне...

- Давай ближе к ночной атаке.

- Ну, вот они чай разгружали-разгружали, от тюков и бомб уворачивались-уворачивались, а потом взяли, да и пошли прямо на ваши позиции после очередной такой разгрузки. Прямо как были, как чай разгружали - без оружия, а многие и не одетые даже. А в атаку или еще зачем, это я не знаю. Может и в атаку, а может, просто помощи на разгрузке хотели попросить или еще чего.

- А может они хотели нас свежим чаем угостить?

- Кто их теперь разберет? - рассудительно заметил сержант-кондуктор. - Фронтовиков этих. Ты вот сам фронтовик, а меня о таких вещах спрашиваешь.

- Правду ты сказал, кондуктор, - сквозь зубы заметил Дей. - Чистую и незамутненную правду. Ты только что изрек истину.

- А в чем она - истина? - довольно захрюкал сержант-кондуктор, вскрывая жестянку с вишневым компотом.

- Я думаю - в чае.

- И наш чай лучше, - подвел черту сержант-кондуктор, прикладываясь к банке. - Вот и вся истина. Вся, что ни на есть, до последней вафли.

Дей не успел ничего ответить, так как вдруг раздался сильный шум работающих винтов и салон начал вибрировать крупной дрожью. А потом слева от автобуса завис штурмовой вертопраф с полным навесным боекомплектом. Он развернулся носом и всеми своими ракетами к автобусу и некоторое время летел боком, поднимая винтами тучи пыли, праха и еще каких-то ошметков. Дей разглядел под вторым защитным колпаком лицо пилота в темных очках на половину лица и приложился ладонью к густо тонированному стеклу, стараясь привлечь его внимание. Пилот тут же заметил ладонь сержанта и показал ему на пальцах, на этом фронтовом языке мнимых глухонемых, которому все желающие выжить очень быстро выучиваются на любом фронте: "Дальше следовать не могу, возвращаюсь на базу". И сержант просигналил ему в ответ "Благодарю за поддержку". Пилот два раза кивнул очками и ветропраф свечой ушел в небо, а салон тут же перестал вибрировать и его прохладная полугражданская тишина сразу вернулась обратно.

- Так вот как ты до остановки добрался, - сказал сержант-кондуктор, стряхивая с кителя капли компота. - А я еще подумал - как же это он смог уцелеть? А ты - вон как.

- А ты как думал, кондуктор, - сквозь зубы процедил Май.

И еще он тогда подумал - какие хорошие ребята эти летчики. Небесные летуны, летяги. Летчики всегда или полностью натуральные или их просто нет. Ведь бой у них длится какие-то секунды. Вот ты только что пил кофе и курил сигару, а потом - воздушная тревога и ты уже бежишь к своему вертопрафу по смоченной весенним дождиком бетонке. Взлет, неудачный маневр, а через минуту тебя уже нет нигде. Или ты есть. Или-или. Правду говорят, что они летают прямо под парадизом. Чуть дал газу или потянул на себя ручку и ты уже там. И никаких тебе госпиталей, никаких протезов, никаких имплантов. Не то что мы - гребаная пехтура, подумал Дей.

- Это правильно, что они улетели, - сержант-кондуктор снова припал губами к своему компоту. - Вон за теми кустами начинается мирная зона. Собьют сразу и запросы делать не станут. В один момент и даже пара от него не останется. Вот был летун, щелк и нет его больше. И правильно, я тебе так скажу, а то уж больно они в последнее время разлетались.

- Не то, что мы - гребаная пехтура, - вслед своим мыслям добавил Дей.

- Говори за себя, - недовольно нахмурившись, сказал сержант-кондуктор. - Мы - фронтовые автобусники, народ особый.

Сказал и сразу скривился как от сильной зубной боли, а потом начал икать так громко, что разбудил задремавшего Джоуля.

Май подумал, что этому особенному автобуснику, наверное, попалась банка просроченного прогорклого капота и не стал продолжать разговор дальше.

***


Жандармы


Постепенно дорога становилась все лучше и чище, на отдельных участках колеса автобуса цепляли уже и за настоящий асфальт, а количество разбитой техники быстро уменьшалось. Теперь это были главным образом тяжелые золотые танки с тусклыми красными драконами на башнях. Все танки были без видимых повреждений и стояли вдоль обеих обочин ровными колоннами по четыре машины в ряд, как на параде. Скорее всего, их оставили состоявшие из настоящих, стопроцентных трусов экипажи красноголовых в самом начале наступления, так тогда подумалось Маю.

Сержант-кондуктор уже допил свой компот и теперь, по-видимому, распалившись им, занимался большой банкой фронтовой тушенки. По салону уже разнесся тошнотворный запах чуть подкопченного гнилого мяса с которым не могли справиться даже работающие на полную мощность кондиционеры.

Как только по салону распространился запах мяса, Джоуль привстал на своем сидении и теперь, упершись передними лапами в накрахмаленную кружевную накидку переднего подголовника, во все глаза смотрел на энергично работающего челюстями сержанта-кондуктора, который тоже заметил собачий интерес к своей банке и, прожевывая слишком большие куски, сигналил Джоулю глазами, игриво подмигивал ему - подожди, мол, сейчас и ты получишь свою долю.

Дей отстегнул ошейник Джоуля и тот стремглав бросился к креслу сержанта-кондуктора, с радостным поскуливанием уселся у его ног и начал с выражением простодушной собачьей надежды всматриваться в его жующее лицо. Это животное простодушие не могло не тронуть даже самое жесткое сердце и вскоре в сторону Джоуля полетели небольшие кусочки облепленного желтым жиром мяса, которые тот очень ловко хватал на лету с радостным лаем и визгом. Обычная фронтовая автобусная сценка, подумал Дей и отвернулся к окну. Человек и собака в неблагоприятно сложившихся для них обоих обстоятельствах. Собака и человек. Созерцать проносящиеся мимо окна виды было куда интереснее, чем смотреть на эту совместную трапезу и он полностью погрузился в это занятие.

Время от времени мимом окон автобуса пролетали легкие танкетки полевой и дорожной жандармерии, но ни одна из них так и не подала условный сигнал на остановку и досмотр одинокого военного автобуса. Наоборот, сидящие на броне жандармы каждый раз отворачивали свои квадратные усатые лица от высоких автобусных окон, как бы давая понять, что им нет до них никакого дела, и что у них полно других, куда более важных хлопот.

Когда автобус легонько качнулся и встал перед полосатым шлагбаумом, сержант-кондуктор торопливо спрятал свою банку в высокий автобусный холодильник, а потом еще раз подмигнул Джоулю и вытер губы большим клетчатым платком. Это была последняя дорожная проверка документов, после которой начиналась прифронтовая мирная зона красноголовых. Дальше было чисто до самого U-218. Такие проверки были простой формальностью, так как с военных автобусов взятки были всегда гладки и это отлично понимали мобильные отряды дорожных жандармов. К тому же связываться с вооруженными военными отпускниками или самовольщиками было себе дороже и их обычно пропускали без досмотра, но сегодня был не тот случай. Сегодня ОДисс был единственным пассажиром, и это резко меняло дело.

Когда дверь автобуса с шипением отъехала в сторону, в салон вошли сразу два жандарма в синих мундирах, туго перетянутых белыми портупеями. Они были одинакового роста, одинакового квадратного телосложения и даже усы на их одинаковых рожах были одного фасона. Прямо близнецы-братья по нелегкому жандармскому делу, подумал Дей, вынимая и разворачивая сопроводительные документы, интересно, что они хотят здесь сегодня найти? Ведь видно же, что это военный транспорт, а не какой-нибудь кочующий по фронтовой полосе бордель на колесах, от пола до потолка забитый припрятанным в разных неожиданных местах приятными сюрпризами - нюхательным чаем, разнообразными спиртными напитками, румяными проститутками и мятыми вафлями. Такое и досмотреть лишний раз приятно, а здесь...

Один из жандармов быстро осмотрел салон и сразу утратил к происходящему интерес. Он развалился на переднем сидении, опустил тяжелый короткоствольный пулемет на колени и даже закрыл глаза, как бы давая понять всем присутствующим, что все это ему уже давно надоело, и что пусть оно все идет от него куда подальше вместе со своими сопроводительными документами, тяжелым запахом жареного гнилого мяса, какими-то отпускниками, собаками и всеми остальными прелестями. Этот усатый жандарм как бы давал понять окружающему миру, что он устал, очень устал от него и поэтому должен хоть немного и прямо сейчас отдохнуть от его досмотров, сопроводительных документов, да и от всего остального тоже.

Второй жандарм, напротив, выглядел очень бодрым и энергичным. Он несколько раз прошелся по салону, пару раз заглянул под кресла, подергал за ручку автобусного туалета и попросил сержанта-кондуктора открыть его, но осматривать почему-то не стал, а вместо этого принялся очень дотошно и тщательно изучать сопроводительные документы ОДисса. При этом он так и сыпал различными постановочными вопросами.

- В U-218 направляетесь? - спросил, принимая в свои широкие красные ладони временное открепительное удостоверение сержанта.

- Да.

- С какой целью?

- С целью совершения серии диверсий в ваших борделях, - без выражения ответил Дей. - И еще с целью выгула вот этой собаки в ваших парках.

- Я бы не советовал вам так шутить. Другие тоже вот так шутили и дошутились.

- А вы просто внимательно читайте мои бумаги, там все написано. Для этого их, собственно, и выдумывали.

После этих слов жандарм буквально влип, впился своими большими миндалевидными глазами с хитрым прищуром в бумаги Мая. Он долго держал их перед своим широким лицом, словно бы вчитываясь в каждую букву, в каждую точку и запятую, пристально изучая каждое тире, внимательно исследуя все вопросительные и восклицательные знаки.

Дей с безразличием наблюдал за выражением широкого усатого лица, которое имело такой вид, будто оно было специально создано самой природой для изучения самых разных бумаг, будто бы специально для такого вот дела его хозяин и был когда-то рожден на белый свет своей далекой жандармской матерью.

- Почему у вашей собаки нет личного номера? - через некоторое время, быстро и с затаенной радостью спросил жандарм.

- Потому, что это внештатная собака, - устало сказал Дей. - Читайте внимательно мои бумаги, там все написано.

- Я хочу ее досмотреть. Немедленно.

- Валяйте.

Жандарм решительно направился к Джоулю и даже протянул к нему свою волосатую руку, но тот так страшно оскалил зубы и так низко и утробно зарычал на него, что у бедняги сразу же пропало желание делать досмотр.

"Наши собаки тоже не любят жандармов, хотя ничего о них не знают и знать не могут, - злорадно подумал Май. - Никто не любит жандармов, эту гвардию тыловых песчаных карьеров".

- Жандо, да брось ты, в самом деле, - не выдержал сержант-кондуктор. - Зачем ты занимаешься этой ерундой?

- А ты, Мото, лучше помалкивай, - жандарм с неохотой вернул бумаги Маю и небрежно козырнул ему двумя пальцами. - Сейчас и до тебя дойдет очередь. Уж я-то тебя хорошо знаю. Скажи лучше сам - где ты прячешь контрабанду?

- Да ты что, Жандо? - вполне натурально возмутился сержант-кондуктор. - Какая с фронта может быть контрабанда? Ты сам подумай - ну какая?

- Уже подумал, - жандарм с угрожающим видом двинулся к сержанту-кондуктору. - Я тебя хорошо знаю, Мото, слишком хорошо. Поэтому предлагаю сдать контрабанду добровольно. В противном случае у меня есть приказ вскрывать полы.

- Да подавись ты, - сержант-кондуктор выдвинул из-под своего кресла плоский золотой цинк и сапогом пнул его в сторону жандарма.

- Вот так бы сразу, - довольно сказал тот, вынимая из поясного футляра золотую разрешительную печать. - А то уж больно вы, автобусники, разжирели в последнее время. Прямо как крысы со свалок, ха! Делиться нужно вовремя, Мото, вот что я тебе скажу. Тогда и проблем с досмотрами у тебя никогда не будет. А вы ведь как, гаденыши пузатые - насажаете полный салон фронтовых головорезов с пулеметами, да еще под чаем и дуете мимо постов на полной скорости, даже головой не кивнете, мол, поди попробуй останови и возьми. Мол, сам Маммонэ мне не брат, а Афродизи не сестра, если у меня салон набит вооруженным до зубов фронтовым мясом.

- Я одного не могу понять, Жандо - на кой тебе сдалось это фронтовое золото? - пропуская мимо ушей речь жандарма, спросил сержант-кондуктор.

- А если завтра титан упадет, а золото опять взлетит? - жандарм провел мясистым розовым языком по золотой печати и приложил ее к протянутым сержантом-кондуктором бумагам. - Что ты тогда скажешь, Мото?

- Оно уже никогда не взлетит, Жандо, разве не ясно?

- Это биржевая бабушка еще надвое нашептала, - заметил жандарм, хватаясь обеими руками за тяжелый цинк.

- Дурак ты, Жандо.

- Ты у меня дождешься, Мото. Когда-нибудь я вскрою здесь все полы, отдеру крышу и расковыряю ломом твой туалет.

- Ладно-ладно, - примирительно сказал сержант-кондуктор. - Забирай свое золото и проваливай. Видеть тебя больше не могу.

- Это местный сумасшедший? - спросил Май, когда за жандармами закрылась дверь, и автобус проехал под поднятым шлагбаумом. - Ему так нравится золото?

- Это как сказать.

- Но тогда почему он не оприходует какой-нибудь танк? - сержант широким жестом обвел панораму за окном.

- Я думаю, что он сбывает золотые патроны криминальным сутенерам, а танки им как раз не нужны. Во всяком случае - пока.

- Вот оно что, - сказал Дей вслух, подумав при этом: "Да ведь в тылу все черные рынки уже буквально завалены золотыми патронами всех возможных калибров, на любой вкус и стоит все это смешные вафельки. Или этот Жандо сбывает свои патроны по полвафли за цинк? Впрочем, с этих дорожных жандармов станется. Не зря же про них рассказывают столько историй".

После этого он снова отвернулся к окну и начал наблюдать за дорогой. Впрочем, смотреть там было уже не на что. Сразу за шлагбаумом выгоревшая земля закончилась, и как по команде пошли однообразные зеленые квадраты насаждений молодой кукурузы гэмэо. Изредка взгляд Дея цеплялся за выгоревшие полотняные накидки на спинах полевых батраков, да один раз автобус пронесся мимо большого белого джипа с эмблемой "Фонда Мировых Хлебных Заготовок". Рядом с джипом стояло два человека в черном, скорее всего это были инспекторы или чиновники ФМХЗ на выезде. Черные костюмы, сорочки, туфли, галстуки-бабочки и очки производили тягостный похоронный эффект и Дей автоматически отметил это обстоятельство.

- Сколько еще до U-218? - спросил он у сержанта-кондуктора.

- Около четырех часов, - ответил тот, поерзав в своем кресле. - Самое время вздремнуть. Теперь никаких дорожных жандармов до самых городских ворот не предвидится.

ОДисс подумал, что сержант-кондуктор полностью прав - мягкий ход автобуса по гладкому асфальту и унылые мирные виды за окном как бы сами приглашали вздремнуть, но спать почему-то совсем не хотелось. Поэтому сержант решил прибегнуть к испытанному фронтовому снотворному - чтению пропагандистской брошюры по основным противоречиям Лизма-Низма. Он покопался в походном мешке и извлек на свет потрепанную книжицу в лиловой обложке, раскрыл ее наугад, сделал над собой волевое усилие и уперся глазами в засаленные и залапанные страницы.

"Что такое их Лизм, и что такое наш Низм? - читал Дей, чувствуя, как быстро соловеет его единственный натуральный глаз. - Это две дороги в светлое будущее человечества. Но одна дорога - прямая, светлая, правильная, а другая - темная, извилистая, мрачная и далеко не факт, что она куда-нибудь приведет идущих по ней простаков. Но как же нам разобраться - какая из этих дорог правильная, а какая нет? И как понять, что они ведут хомо именно в светлое будущее, а не в привычное для них никуда? Только непримиримейшая борьба может дать на это ответ. Поэтому - скорее к оружию, братья! Прибегните к этому славному аргументу, и да помогут нам всем Маммонэ, Афродизи и Морс!"

Натуральный глаз ОДисса помутнел окончательно, его веко словно бы наполнилось тяжелым свинцом и поползло вниз как тяжелый занавес в конце пошлой театральной пьески, пропагандистская брошюра выпала из его рук, а голова сначала опустилась на грудь, а потом быстро уперлась лбом в мягкий подголовник переднего кресла.

Испытанное фронтовое снотворное средство не подкачало и в этот раз, оно сработало так, как надо...

***


U-218

ОДисс очнулся, когда автобус уже въехал на центральный проспект U-218 и начал с частыми гудками и глухим воем перегретых моторов продираться к ближайшей военной автостанции через дорожные пробки и заторы.

То, что это центральный проспект Дей понял сразу по огромному количеству заваленных каким-то разноцветным тряпьем лотков и прилавков, которые стояли впритык к дорожному полотну, из-за чего толпы гражданских лиц двигались прямо по проезжей части проспекта и, смешиваясь там с ржавыми авто довоенной эпохи, а также с многочисленными вело-, био- и мото- рикшами, и таким образом как бы формировали своими телами все эти пробки.

Автобус то резко срывался с места, то тормозил, то упирался радиатором в какую-нибудь ржавую развалюху, прилавок, лоток, био-, вело- или мото- рикшу, то скрипнув тормозами вставал как вкопанный перед каким-нибудь зазевавшимся гражданским лицом, и это очень скоро начало действовать сержанту-кондуктору на нервы. Так они и пробивались через эти пробки -впереди ругался последними военными словами красный от чая и злости сержант-кондуктор, а сквозь полупрозрачную занавеску кабины было видно, как мечется и подпрыгивает в своем кресле шофер-инспектор автобуса.

Вскоре сержант-кондуктор не выдержал. Он открыл дверь, встал на подножку и начал изрыгать на толпу совсем уже страшные военные проклятия, размахивая при этом большой полосатой палкой.

- С дороги, грязные скоты! - кричал он. - С дороги, или я, Маммонэ свидетель, открою по вам огонь!

Дей видел, через полупрозрачную занавеску, как шофер-инспектор оставил в покое рулевое колесо и вытащил из-за спинки кресла мутно сверкнувшую тусклым золотом короткоствольную штурмовую винтовку. Он как раз начал возиться с бронированной дверью кабины, которая или заклинила, или была заблокирована снаружи, когда ОДисс решил сойти.

Сержант быстро защелкнул на ошейнике Джоуля два золотых карабина, подхватил свой походный мешок и двинулся к выходу.

- Сходишь? - спросил красный от крика и чая сержант-кондуктор, когда Дей спускался по ступеням.

- Да.

- Правильно делаешь, - сержант-кондуктор вытер тяжелые капли пота, которые гроздями висели на его красном подбородке промокшим рукавом кителя. - А мы тут, похоже, застряли надолго. Праздник у них сегодня, что ли?

- У них здесь каждый день праздник, - заметил Дей, спрыгивая на грязный асфальт. - Он называется "гибридный мир". Будь здоров, кондуктор, и береги свои пальцы. В следующий раз справляй нужду только в окопах. В надежных и глубоких, в мелкие даже не суйся.

- И ты не болей. Куда прешь, гражданская сволочь? - сержант-кондуктор с такой силой и остервенением огрел своей полосатой палкой какого-то тучного гражданского, что тот сразу сел прямо на дорожное полотно, словно бы вдавился в него серыми от пыли шортами, и теперь сидел там, широко раскинув грязные ноги, страшно выпучив глаза и прижимая к голове окровавленную ладонь. Это зрелище было до того невоенным, и до того омерзительным, что Дей тихо выругался и, дернув за поводок, как бы ввинтился в горячий поток гражданских лиц, намереваясь как можно быстрее пробиться через него и уйти с этого проспекта на какую-нибудь тихую боковую улицу.

Пробираться по проспекту было очень тяжело из-за жары, толкотни и тяжелых городских запахов человеческого пота, дешевого одеколона, горелого масла, несвежей уличной снеди и еще каких-то тяжелых городских ароматов, которые смешивались в ужасное амбре и буквально не давали вздохнуть. Оказавшись снаружи автобусного салона Дей с Джоулем словно бы попали в узкий душный мешок, состоящий из раскаленного асфальта, выгоревшего на солнце тряпья, горячего ржавого железа, криков, глухого урчания маломощных моторов и потных гражданских тел. Оказавшись на городской улице, Джоуль сразу как-то сник и прижался к сапогу сержанта, его уши словно бы приклеились к лохматой голове, а хвост безвольно обвис и поджался под задние лапы. Сразу было видно, что это полевая собака, которая первый раз оказалась в таком месте.

- Ну-ну, - сказал Дей, потрепав Джоуля по голове. - Спокойно. Спокойно.

Вдобавок ко всему, как только они оказались в этом узком и душном мешке, по обмундированию Мая начали шарить ловкие и легкие пальчики городских воришек. Они быстро ощупали обмундирование и походный мешок сержанта, а потом переместились в область карманов кителя и галифе, как бы намереваясь проникнуть под их застежки и клапаны, и он пару раз ловил их специальным захватом, но не мог удержать, потому, что эти легкие пальчики были покрыты какой-то скользкой дрянью. Поэтому сержанту вскоре пришлось сбросить с плеча походный мешок и прижать его накладными карманами, в которых лежали сопроводительные документы и отпускные вафли прямо к своему животу.

Все это городское гражданское безобразие страшно злило и быстро утомляло, поэтому Дей решил не пробиваться на боковые улицы самому, а немедленно нанять какого-нибудь рикшу, чтобы побыстрее покинуть узкий и душный мешок, который в его сознании из центрального проспекта U-218 уже давно превратился в ловушку для военных отпускников.

Мото и велорикши прочно стояли в заторах рядом со ржавыми довоенными авто и лишь биорикши кое-как через них пока еще протискивались, буквально перепрыгивая и переваливаясь своими легкими колесами через капоты, прилавки и тела гражданских. Один такой биорикша как раз притормозил неподалеку и Дей начала пробиваться к нему сквозь очередную пробку энергично работая локтями и коленями.

- Куда? - не оборачиваясь, спросил биорикша, когда ОДисс и Джоуль запрыгнули под кожаный балдахин его коляски.

- Подальше отсюда, - сказал Дей, задергивая за собой кожаный балдахин. - И побыстрее. Плачу двойную.

Мышцы на голой спине биорикши сразу вздулись узловатыми буграми и он с такой силой дернулся вперед, что опрокинул на проезжую часть два или три лотка с какими-то грязными тряпками. Сразу за лотками оказалась низкая и темная арка в которую биорикша протиснулся с неподражаемым мастерством и уже через минуту они катили по какой-то боковой улице, полностью безлюдной, заросшей вьющейся по стенам тропической зеленью и прохладной. Хлопая тяжелыми ступнями по брусчатке, биорикша быстро бежал по узкой и тихой улице, бугры мышц на его спине уже покрывались потом и матово блестели в нестерпимом свете полуденного Гелиоса.

- Куда дальше? - спросил биорикша, когда шум, теснота и духота центрального проспекта остались далеко позади.

- К храму, - неожиданно для себя самого сказал Май.

- К какому? - спросил биорикша не оборачиваясь.

- А у вас их много?

- Много.

- Тогда гони к храму Маммонэ. Самому большому и старому.

Биорикша резко взял влево, потом снова нырнул под арку, потом еще под одну и вскоре Дей совсем успокоился, он понял, что инстинктивно взял правильное городское направление.

И действительно, не ехать же сразу в госпиталь? Он все равно никуда не денется, никуда не убежит от них с Джоулем. А вот посетить какой-нибудь храм никогда не помешает. Тем более не какой-нибудь там походный, развернутый пьяным жрецом перед самой атакой в какой-нибудь дырявой полотняной палатке, а самый настоящий - каменный, большой и старый.

Городские улицы, по которым быстрой трусцой теперь бежал биорикша постепенно меняли свой облик. Вокруг становилось все больше зелени и все меньше гражданских лиц. Иногда они казались совсем безлюдными, а кусты, низенькие деревья и лианы росли прямо из щелей домов, они словно бы пробивались сквозь старый бетон и ветхую кирпичную кладку домов докризисной и довоенной постройки, тянулись из этих узких каменных ущелий вперед и ввысь - к высокому и светлому небу.

Иногда в каком-нибудь окне отодвигалась пыльная занавеска, и за ней появлялось сморщенное лицо старухи или в какой-нибудь подворотне мелькала прикрытая грязной холстиной сгорбленная под тяжестью городской жизни спина старого вора, но при этом вокруг стояла такая удивительная тишина, что Дей сразу подумал - вот такой и должна быть настоящая дорога к настоящему храму. Не фронтовая - узкая, изувеченная разрывами ракет и снарядов полевая тропинка, ведущая к какому-нибудь едва прикрытому маскировочной сеткой и дырявым брезентом полевому алтарю, а именно дорога - широкая, зеленая и безлюдная. И чтобы обязательно было тихо вокруг, чтобы не было слышно ни выстрелов, ни разрывов бомб, ни криков, ни навязчивого и бессмысленного лепета хомо. Особенно - этого лепета. Чтобы продвигаясь к храмам по таким вот дорогам можно было хотя бы ненадолго забыться и отдохнуть душой.

Джоуль, казалось, как-то уловил или почувствовал настроение сержанта, он очень скоро тоже пришел в себя и успокоился. Теперь его уши снова стояли торчком, глаза сверкали и в них снова появился интерес к окружающему миру, а хвост энергично стучал по кожаной подушке в такт с хлопками тяжелых сандалий биорикши.

"Кажется, вторая фаза операции тоже прошла успешно, - с облегчением подумал Дей. - Мы почти доехали. Добрались сюда несмотря ни на что. Интересно, все же, что на самом деле мотивирует квадратных отдавать эти дурацкие приказы? Неужели капитан Зе прав и эти приказы приходят к ним прямо в снах?"

***


Храм


Храм Маммонэ оказался по настоящему большим и действительно старым. А еще он очень внушительно выглядел на фоне разросшейся тропической растительности и был оформлен с большим художественным мастерством. Даже не верилось, что такое сооружение могли придумать и спроектировать какие-то военные архитекторы под руководством мастеров художественной пропаганды из военной контрразведки.

Вся лицевая, обращенная к городу и миру часть храма была обильно украшена тяжелыми медными пластинами с очень реалистичными и анатомически правильными изображениями хомо и животных. Чтобы рассмотреть покрытые благородным зеленым налетом медные горельефы верхнего уровня, Маю приходилось высоко задирать голову, придерживать фуражку рукой и сильно напрягать натуральный глаз.

На горельефах были выдавлены и выбиты различные сценки, взятые как бы прямо из окружающей жизни - низенькие пузатые хомо шли на них в бой, оказывали друг другу интимные услуги, обменивались какими-то предметами, демонстрировали друг другу непропорционально большие и толстые пачки вафель, пели, плясали, занимались воровством, разбоем, кутежами, пьянством, и делали еще массу хорошо узнаваемых, благодаря замечательному искусству неизвестных скульпторов, обыденных вещей. Все эти изображения действительно были выполнены с замечательным мастерством и так искусно, что ни за что на свете нельзя было спутать солдата с криминальным сутенером или городским воришкой, а проститутку с уличным вафельным менялой. Изображений животных тоже было немало и в сценках они как бы прислуживали хомо - возили их на своих спинах, приносили им подстреленную дичь, разминировали дороги, убивали других, вредных и бесполезных животных, охраняли от грызунов, птиц и юрких воришек какие-то посевы, кучи и склады. Одним словом, оформление фронтона могло впечатлить не только бывшего специалиста по античному искусству, но и самого необразованного, полностью равнодушного к любому из двенадцати ныне известных искусств, хомо.

По-видимому, именно этот храм имел в виду капитан Зе, решил Май, рассматривая его внешнее убранство. Сейчас медь считалась одним из самых дорогих и благородных металлов, и фронтоны современных храмов уже давно ею не оформлялись. Весь храмовый новодел сейчас сверкал исключительно золотом, которое использовалось для отделки в невероятных количествах. ОДисс уже пару раз сталкивался с огромными новыми храмами, состоящими исключительно из этого металла. Если пайка на стыках была приличного качества, то швы на этом золоте совсем не были видны и тогда казалось, что они как бы отлиты одним цельным золотым куском. В солнечные дни на такие фронтоны невозможно было смотреть без густо затемненных очков.

Но здесь было совсем другое дело - зеленая медь отлично гармонировала с живой зеленью, что уже выбивалась из всех щелей и пор фронтальной стены старого храма, и как бы струилась по ней веселыми зелеными водопадами. Особенно хороши были молодые лианы, глаз на них словно бы отдыхал.

- Ну что, собака? - спросил Май у Джоуля, окончив осмотр фронтона. - Сходим в гости к Маммонэ? Сегодня у нас с тобой такой день, что в любом случае это не помешает.

Джоуль радостно тявкнул и начал быстро перебирать лапами, как бы выражая свое собачье согласие и сержант поставил сапог на первую мраморную ступеньку.

Широкая лестница сначала привела их под высокий и длинный портик, стены которого тоже были украшены медными горельефами со сценами из бытия священной триады, которое до краев было заполнено различными божественными хлопотами, за ним оказался длинный и узкий зал теперь уже с живописными росписями на ту же тему, сразу за которым был еще один круглый зал совсем без горельефов и росписи.

Это был так называемый "очистительный зал" в котором каждому прихожанину или просителю как бы предлагалось очистить свой разум и тело от повседневных быстрых мыслей, скоротечных надежд, мимолетных желаний и всего того остального - низкого и ненужного, что обычно так мешает любому хомо правильно подготовиться к встрече с вечным и неизменным, сосредоточится на нем всем своим естеством.

Из очистительного зала вели три выхода, над которыми висели тяжелые бронзовые плиты. Над центральным выходом висела самая большая медная плита с надписью "М?ММПНё" и знаком "Ь%", над левым - плита с надписью "?FRШDIZI" и знаком "?>>+", а над правым - "М?RZ" и "Щ?┼┼┼".

Дей лишь на мгновенье задержал взгляд на этих надписях, и сразу уверенно шагнул в центральный проход.

За проходом располагалось огромное гулкое помещение с высоким куполообразным потолком, настолько высоким, что его верхняя точка была едва различимой в свете многочисленных, но слабых масляных светильников и факелов. В центре огромной залы возвышалась колоссальная медная статуя Маммонэ в образе сидящего тучного мужчины с как бы распростертой над всеми предстоящими пред ним правой дланью. Длань была обращена щепотью вверх, ее указательный и большой пальцы были соединены каноническим кольцом божественного потирания, а остальные персты были развернуты широким благословляющим веером. Маммонэ был завернут в просторную медную тогу и сидел на широком и прочном жертвеннике - каноническом изображении бога Морса. Афродизи в образе канонической хрупкой девушки сидела на левом колене Маммонэ и улыбающийся древний бог заботливо придерживал ее свободной левой рукой. Из-за тяжелого тройного подбородка его улыбка казалась тоже как бы тройной и весьма тяжелой. Май снова задрал голову вверх, чтобы разглядеть все детали как можно лучше и придавил сползающую фуражку левой рукой. Ему очень хотелось рассмотреть эту замечательную скульптуру во всех подробностях. Вероятно, в нем тогда проснулся навечно, казалось бы, уснувший искусствовед, причем - специалист по ранней античности. С Ули Маем тогда, прямо у тяжелых ступней Маммонэ, произошло нечто необычное - такое как бы быстрое и очень сильное раздвоение личности. У первой половины его так неожиданно и очень быстро, почти мгновенно, раздвоившейся личности, у того самого уснувшего, казалось бы, навеки искусствоведа скульптурная группа вызывала острейший живой интерес, а военная часть ОДисса оставалась полностью неподвижной и равнодушной к происходящему.

С первого взгляда своей искусствоведческой половины Май понял, что перед ним настоящее древнее произведение искусства, причем исполненное в подлинном, очень подробном каноническом стиле и с невероятным мастерством. Сейчас такого уже не делали. Даже высокий островерхий колпачок Афродизи был на своем месте, и ее продолговатые двойные крылышки были развернуты под поддерживающей дланью Маммонэ под правильным, приблизительно в шестьдесят градусов, углом. Буква "М" на жертвеннике располагалась точно в центре между тяжелыми икрами Маммонэ и была украшена двумя короткими скрещенными мечами, которые как бы парили над полем очень искусно выдавленных крошечных черепов. Повинуясь старому военному рефлексу, Май поклонился сначала жертвеннику и этой тяжелой букве, а только потом Маммонэ и Афродизи.

Благодаря мастерству неизвестного скульптора и качеству древней отливки священная триада выглядела как единое существо.

"Да, сейчас такое уже не встретишь, - думал ОДисс, всматриваясь в скульптуру и открывая для себя все новые и новые подробности и детали, - сейчас каждый художественный агитационный скульптор отливает что попало, причем в этом грязном золоте, как бы жалея потратить на свое произведение даже грамм благородной меди, олова или бронзы".

Это была чистая правда, Май уже пару раз встречал изображение Маммонэ в виде убегающего от обманутых хомо, тощего и поджарого золотого Гермесиса, или в виде бога гибридной медицины Асклепсуса, танцующего с тяжелым, заваленным тугими пачками вафель, подносом. Да что там какие-то второстепенные боги? Маммонэ уже не стеснялись изображать даже в виде приземистого быка или буйвола, или даже в виде золотой разжиревшей гиены. Несчастную Афродизи и вовсе изображали кому и как это было угодно и она постоянно оказывалась то в образе старой грудастой феи со смешными короткими крылышками, то в виде худющей волчицы с семью неправдоподобно большими сосцами. Одним из таких новоделов было изображение Афродизи в виде Дианы-охотницы во время ее беспощадной охоты на каких-то двуногих то ли оленей, то ли фавнов, причем, гладко и чисто выбритых и абсолютно безрогих. С искусствоведческой точки зрения подобные изображения были полностью бессмысленными. И действительно - зачем устраивать охоту на безрогих фавнов? Или оленей? Не пожирать же она их собиралась, в самом деле? И при чем здесь размножение или рекреационный блуд, которым якобы заведует Афродизи? Одним словом весь этот новодел можно было смело относить к художественным ересям и изучать его не с искусствоведческих, а с жандармских позиций.

Одного только старину Морса все эти современные творцы все еще боялись трогать и даже в храмах самой новой постройки он все еще представал в своем классическом виде массивного жертвенного стола, седла или плахи, правда, часто уже без скрещенных под буквой "М" мечей, и без черепов, а иногда уже и без самой буквы, но такое еще как-то можно было стерпеть истинно верующему военному прихожанину. Особенно если ты бывший искусствовед, специалист по античной культуре и еще помнишь, как беднягу Морса изображали настоящие древние скульпторы.

Впрочем, вот это конкретное изображение говорило, что среди ранних скульптурных пропагандистов попадались настоящие мастера своего дела, эдакие никому неизвестные лисиппы золотой эры. "Чего уж теперь, - подумал Май. - Других все равно уже не будет".

Сержант залюбовался скульптурой и настолько глубоко ушел в свои размышления о прекрасном и древнем, что очнулся только тогда, когда Джоуль сильно дернул за поводок и залился громким лаем. Этот лай сразу вызвал к жизни многоступенчатое гулкое эхо, которое начало, отражаясь от стен и купола, метаться по всему залу.

ОДисс резко обернулся назад и увидел перед собой худую низкорослую фигуру в широкой серой рясе с глубоко надвинутым на маленькую, как бы птичью головку, капюшоном. Капюшон был очень большим для такой маленькой головы и оканчивался широким темным раструбом в котором абсолютно ничего нельзя было рассмотреть даже несмотря на обилие факелов и светильников. Обернувшись, сержант так и застыл - с широко раскрытыми глазами, с расширившимся зрачком левого глаза и с механически положенной на кобуру ладонью. Он молча всматривался в темноту капюшонного раструба и не знал, что сказать. Наконец он почему-то решил, что перед ним стоит какой-то младший храмовый служка из тех, которые обычно отвечают за чистоту в очистительных залах да поддерживают огонь в светильниках. Эта тишина и противостояние явно затягивались, но вдруг по тоге служки прошла слабая вибрация (так это выглядело в полутьме) а потом высокий писклявый голос из самого центра темного раструба произнес:

- Мира и войны вам.

- Войны и мира нам всем, - автоматически ответил Май на стандартное храмовое приветствие. - Джоуль, молчать. Фу.

- Вы пришли сюда с собакой?

- Да.

- И правильно сделали, - сказал служка. - Триада любит животных. Правда, пока не очень крупных. Но это будет стоить вам несколько лишних килокалорий. Вы к нам за напутствием, знаниями или просто так - зашли посмотреть?

- За напутствием и за знаниями. И просто так.

- Покажите ваши вафли.

"Все жрецы Маммонэ одинаковы по всей Гее, - подумал ОДисс, вынимая из походного мешка пачку килокалорий. - Всегда и везде, по обеим сторонам от линии фронта".

- Хорошо, - сказал служка, пару раз качнув капюшоном в сторону пачки. - Все вместе обойдется вам в сорок килокалорий.

Май начал было отсчитывать вафли, но служка остановил его нетерпеливым жестом.

- Потом, - сказал он. - Возможно, вам придется за что-нибудь доплатить. Общий баланс подведем в конце нашей беседы. Вы не возражаете?

- Нет.

Служка обернулся к скульптуре и начал что-то неразборчиво бормотать, словно бы обращаясь к массивным круглым коленям Маммонэ. Через равные промежутки времени он совершал стандартные ритуальные телодвижения. Служка протягивал руки вверх и некоторое время как бы тер пальцами густой, напитанный благовониями воздух, словно бы проверяя на прочность невидимое тонкое полотно, потом едва заметно покачивал бедрами, энергично двигал тазом и сразу проводил пальцем под капюшоном, где-то в области горла, а потом снова принимался бормотать что-то невнятное и тереть пальцами воздух. Это продолжалось довольно долго и Май подумал, что это уже слишком и что такое представление не стоит и сорока килокалорий.

Словно бы услышав мысли сержанта, служка прекратил бормотать, развернулся к сержанту, низко склонил капюшон и уже совсем другим - низким и сильным голосом сказал:

- Сначала знания. Спрашивайте.

- Я хотел бы узнать, - сказал Дей прокашлявшись, - почему наши Маммонэ, Афродизи и Морс выглядят именно так. Ведь в самом начале они выглядели совсем иначе.

- Вы имеете в виду античные образы?

- Да.

- Это объяснить очень просто. Видите ли, после обмена ядерными ударами, когда старые боги не уберегли мир и были немедленно сброшены со своих пьедесталов, перед выжившими философами встал вопрос о настоящей божественной истинности. Но не древней истинности, ведь и древние боги тоже были когда-то сброшены в пыль, растоптаны и забыты, а новой, или даже новейшей истинности. К счастью, этот вопрос оказался не сложным, и новая истинность была очень быстро обнаружена. Ведь, строго говоря, из всех древних богов только Маммонэ, Афродизи и Морс не нуждаются в храмах или каком-то особом поклонении. Все и так служат и поклоняются им ежедневно и повсеместно. Без лишних вопросов, храмов и всего прочего.

- Вы в этом уверены?

- Оглянитесь вокруг. Какие еще боги нужны этому миру? Гермесий? Афинко? Аидос? Гифестий? Все это лишь различные личины Маммонэ, Афродизи и Морса, а если разобраться, то во всех них можно легко увидеть образ единого и неделимого Маммонэ. И все остальные боги таковы.

- Но откуда такие дикие имена? - спросил Май. - Почему нельзя пользоваться старыми добрыми именами?

- А почему нельзя пользоваться старой одеждой? - особенно проникновенным и низким голосом вопросил служка. - Потому, что она истлела. А почему нельзя пользоваться старой едой? Потому, что она испортилась и превратилась в отраву.

- А старым вином?

- А где его взять? Где взять старое вино, если оно давно выпито, и даже от старых мехов не осталось и следа? К тому же, как воспользоваться вином, когда вокруг бушуют настолько сухие законы?

- Вы говорите разумные вещи, - кивнул головой Май. - Ну а если кто-нибудь узнает старые имена?

- Бросьте, - раструб капюшона затрясся в беззвучном смехе. - Кто сейчас это может узнать? А главное - откуда? После многократных ЭМИ и разрушения информационных сетей это невозможно. Сегодня за всем этим просто некуда больше лазить.

- А почему их нужно было разрушать?

- Да как же? Такое обязательно нужно было разрушить. Ведь до кризиса и войны все хомовечество было превращено ими в скопление лишенных индивидуальности идиотов. Их настоящим, одним на всех, мозгом на момент начала последнего кризиса как раз и была та самая сеть. Причем, этот общий мозг постоянно промывался и продувался разрушительными информационными ветрами, которые брались неизвестно откуда и исчезали неизвестно куда. Сейчас можно сказать, что все хомо тогда были самыми настоящими биологическими дронами, которые под воздействием ежесекундной промывки и продувки этими зловонными сетевыми ветрами дергались на невидимых ниточках радиоволн и принимали это подергивание за настоящую жизнь. Это же ужас, правда? Сегодня мы не можем даже понять, каким именно богам поклонялись эти дроны. Кошмар, да? А ведь так было на самом деле. И совсем еще недавно, если воспринимать все эти процессы в хоть немного развернутой исторической перспективе.

- Поэтому были запрещены древние портативные устройства связи?

- Да, поэтому. Как военный хомо, вы должны понимать, что для ведения боевых действий вполне достаточно тяжелых армейских радиостанций. Правда, в самом начале, некоторые выжившие биологические дроны пытались ходить с тяжелыми ранцевыми станциями, при помощи которых они хотели связаться со своим старым мозгом, но сети уже не было и все это быстро сошло на нет. Поймите, виды и типы радиостанций не имеют особого значения, все дело в сетях, которые были созданы какими-то хитрыми древними демонами исключительно для уловления, промывки и продувки мозгов злосчастных дронов. Хорошо, что сейчас все эти ужасы в прошлом и наши хомо снова стали собой. Правда?

- Маммонэ не нравятся сети?

- А что в них хорошего? - капюшон снова начал вибрировать от беззвучного смеха. - Что хорошего в радиоволнах, которые решают за дронов - куда им ходить, что одевать, что есть, что пить, о чем думать, как и на что тратить килокалории, кого или что любить, как и когда умирать? Это могут решать только Маммонэ, Афродизи и Морс, которые истинно живут в каждом сердце, и которым не нужны никакие радиоволны, и уж тем более им не нужно поклонение каких-то безмозглых дронов. В сущности, к кризису и войне привели именно все эти сети и волны. Их обязательно следовало разрушить. Обязательно.

- Я думаю, что не все так однозначно.

- Почему?

- Вряд ли те дроны были хуже нынешних. К тому же ими было легче управлять. Это хорошо в военном смысле.

- А стрелять по живым дронам ядерными зарядами, это хорошо?

- Нет, это плохо.

- Правильно, потому, что даже они - дети Маммонэ, Афродизи и Морса. Пусть и блудные, но все-таки дети. А первые ракеты запустили именно биологические дроны с уловленными, промытыми и продутыми сетью мозгами. Причем, до сих пор неизвестно кем были уловлены, промыты и продуты мозги этих блудных дронов. Так тоже нельзя. В мире должен быть хоть какой-то первичный порядок. Или хотя бы его видимость. Полностью беспорядочные миры попросту нежизнеспособны. А знаете, почему уже после первых ядерных ударов куда-то исчезли все сапиенсы?

- Нет. А почему? Мне действительно интересно узнать.

- Это знание обойдется вам еще в десять вафель.

- Я согласен их заплатить.

- Прекрасно, - служка быстро покивал капюшоном. - Так вот - довоенные сапиенсы исчезли потому, что ЭМИ уничтожили их коллективный разум - информационную сеть. Уже на следующий день после окончания ударов они не смогли подключиться к своему разуму и сразу начали вымирать как динозавры. Выжить удалось только особям с развитым спинным мозгом. Именно они превратились в современных хомо. Это называется эволюцией.

- То есть, все нынешние хомо - это как бы отключенные от управляющей сети дроны с развитым спинным мозгом, который помог им выжить после отключения от сети?

- Совершенно верно, значение спинного мозга здесь всегда недооценивали, но это больше не имеет никакого значения. Согласитесь, что ваш сегодняшний мир не требует от вас слишком больших ментальных усилий. Нажимать на курки ваших военных механизмов можно вообще не думая. Есть мнение, что сапиенсы исчезли, потому, что были тупиковой ветвью вашей эволюции. Одним словом, ваш новый мир легко обойдется без каких-то там сапиенсов. Современные хомо его вполне устраивают.

- И самое главное - титановые поставки должны продолжаться в любом случае, - тихо добавил ОДисс.

- Что? - капюшон резко дернулся вверх и застыл, как бы вибрируя от напряжения. - Что вы сейчас сказали?

- Что для добычи титана много ума не нужно, - сказал Май.

- Совершенно верно.

- И для размножения тоже.

- Правильно. Я вижу, что вы глубоко проникли в суть данностей нового мира и интуитивно постигли божественную мудрость Священной Триады.

- Очень может быть.

- Вы удовлетворены полученными знаниями?

- В общем и целом.

- Тогда перейдем к напутствиям. Какое напутствие вы хотели бы получить?

- Я хотел бы получить такое напутствие, - сержант на секунду замешкался, а потом выпрямился, одернул мундир и закончил уже другим, громким и решительным голосом, - которое позволило мы мне пережить эту дурацкую войну.

- Это невозможно, - служка пожал худыми плечами. - При всем желании Маммонэ, Афродизи и Морс не смогут дать вам такое напутствие.

- Но почему?

- Потому, что выжить на дурацкой войне невозможно.

- Да почему же? - воскликнул ОДисс.

- Потому, что такая война будет длиться вечно. И знаете, в чем тут дело?

- Нет, не знаю.

Служка привстал на цыпочках, быстро поднес свою крошечную, похожую на сморщенную птичью лапку, руку и упер неожиданно длинный и острый коготь указательного пальца в лоб Мая. Все это произошло настолько быстро и неожиданно, что сержант даже не откачнулся, он словно бы оцепенел да так и стоял теперь с упертым в свой лоб страшноватым когтем.

- Потому, что эта война идет вот здесь, - продолжил служка, сильно надавливая острым когтем на лоб. - И только здесь она могла бы закончиться. Вот где находится настоящее поле боя, а то, что происходит снаружи является лишь его отражением. Причем довольно бледным отражением.

- Если дело только в этом, то я могу закончить эту войну прямо сейчас, - хрипло сказал Май.

- Вы в этом уверены?

- Абсолютно.

- Хорошо если так. А другие? Они смогут закончить эту войну вместе с вами? Ведь для завершения любой войны нужно, чтобы она закончилась сразу на всех полях сражений, не так ли?

- Да, - из-за упертого в лоб когтя, давление которого все усиливалось, Май боялся пошелохнуться и стоял словно бы окаменев.

Во всей этой сцене чувствовалось что-то мистическое. Мистическое по-настоящему. Вряд ли такое переживание сейчас можно было испытать в храмах, построенных по новейшим проектам. Во всех этих золотых сараях.

- А теперь скажите - смогут квадратные генералы закончить все свои войны вместе с вами? - спросил служка. - Смогут ли они покинуть свои поля сражений?

- Нет, эти точно не смогут.

- А все эти ваши фронтовики смогут ее закончить? - коготь уперся в лоб Дея с такой силой, что под ним выступила кровь.

Сержант сразу вспомнил улыбающееся лицо Красавчика Пью с черной шелковой повязкой на глазах. Потом он вспомнил их последний разговор на фронтовой автобусной станции и сразу, почти не раздумывая, сказал:

- Нет. Они тоже не смогут.

- Теперь вы понимаете - почему эта дурацкая война будет длиться вечно?

- Понимаю, - прохрипел Май. - Но теперь я перестал понимать, почему ее так упорно называют дурацкой.

- Да потому, что ее ведут дураки, причем уже много-много тысячелетий, - служка тихо рассмеялся, убрал руку от головы Мая и вытер окровавленный палец о свою рясу. - К тому же, как военный хомо, вы должны понимать, что более-менее приличная, разумная война должна вестись разумными существами, которые хоть в чем-то не согласны друг с другом. Иначе пропадают все смыслы ведения такой войны и она быстро превращается в фарс. Ну, или в ту самую дурацкую войну, как вы это называете. А если эти существа согласны абсолютно во всем, да еще одеты в одинаковую форму, используют одно и то же оружие, награждают друг друга одинаковыми медалями и в их карманах хрустят одинаковые вафли? Как еще можно назвать такую войну? Она является не просто дурацкой, а абсолютно дурацкой да вдобавок ко всему еще и неприличной по любым космическим меркам. Это как бы отвратительный спектакль, поставленный и разыгранный дураками в расчете на получение каких-то дурацких выгод и прибылей, которых никогда не было, нет и уже не будет. Теперь вы поняли, почему Священная Триада не может дать вам своего напутствия на выживание в этой дурацкой и неприличной войне? В этом кровавом фарсе?

- Потому, что эта война одновременно идет в огромном количестве дурацких голов в расчете на выгоду, которую невозможно получить?

- Именно. Причем, это одна и та же война сразу по всем параметрам - от особенностей восприятия всех ее участников до фасонов сапог на их ногах. А если на самом деле нет никаких различий, то их нельзя выявить, осознать и устранить посредством самых ожесточенных сражений, переговоров, побед или капитуляции. Поэтому эта война будет длиться вечно.

- Но ведь чай у нас разный? Может быть, все дело в чае?

- Может быть, - служка опять рассмеялся. - Но остальное вы поняли? Хоть немного?

- Да, кое-что я понял, - Май расслабился и быстро вытер рукавом кровь, которая тонкой струйкой текла по его переносице и капала на китель. - Не все, если честно, и не до конца, но это все же лучше, чем ничего. Благодарю. Разрешите задать вам последний вопрос?

- Разрешаю.

- Это ад?

- Что? - раструб капюшона быстро качнулся и замер.

- Мы находимся в аду? То, что нас окружает - это ад? Тартур?

- Вы понимаете, что только что оскорбили Священную Триаду? Как вы отважились задать подобный вопрос в таком месте? Как вы вообще можете думать о таком?

- Я-то как раз могу.

- Почему?

- Потому, что я изучал современных богов. В университете, еще до этой дурацкой войны. Впрочем, если считать эту войну вечной, то... неважно. Причем тогда эти боги любили совсем другой металл. Вы понимаете - о чем я?

- Думаю да, - низким голосом сказал служка.

- И как мне после этого в них верить?

В крипте установилось тяжелое молчание. Было слышно, как капает масло из прохудившихся светильников и потрескивает горящая пакля факелов.

- Вот что, - сказал, наконец, служка. - Если вы изучали богов в своем университете, изучали добросовестно и подробно, то я посоветовал бы вам поверить хотя бы во что-нибудь. Хотя бы в единого и неделимого Творца всего Универсума.

- Вы думаете, что это поможет?

- А разве вам не говорили в вашем университете, что Универсум состоит из бесконечного множества миров?

- Говорили, и что с того?

- А разве вас не учили там логически мыслить?

- Только этому меня там и учили.

- Значит, вы можете предположить, что в Универсуме существует бесконечное число обитаемых миров?

- Могу. Но при чем здесь вера в единого Творца?

- При том, что должно же быть у обитателей этих миров хоть что-то общее? Ведь согласно вашим же представлениям Универсум состоит из множеств практически одинаковых круглых звезд и планет. Про вакуум между ними можно даже не упоминать, он везде один и тот же. Квадратных или треугольных звезд не бывает, уж поверьте, в Универсуме все создано словно бы по единому чертежу. Так почему бы вам не поверить в единого Творца? Если вам не нравится напыщенный стиль, можете назвать его Инженером или вон хоть Архитектором.

- Это звучит логично.

- Вот и уверуйте в него, если местные Маммоны, Афродизи и Морсы вам больше не подходят. Если они, так сказать, стали для вас слишком малы.

- Вы думаете, это поможет?

- Во всяком случае, вы перестанете задавать глупые вопросы вслух и в подобных местах. А разве этого мало?

- Не мало, но...

- И прекратите уже сомневаться в логичности любого творчества. Это и не логично, и не онтологично. И еще это может оскорбить Инженера. Вообще-то обидчивость и злобность должны быть ему глубоко безразличны, он ведь не хомо, в конце концов, но как говориться - береженого и Инженер бережет. Или не делайте этого хотя бы из элементарных представлениях о космических приличиях, если не можете по-другому.

- Я попробую. Попробую не задавать больше подобных вопросов. Во всяком случае, вслух и в подобных местах.

- Вот и хорошо. Еще что-нибудь?

- Нет. Это все.

- С вас пятьдесят килокалорий, - подвел итог служка своим прежним писклявым голоском. - Хотя если отталкиваться от настоящей божественной справедливости Маммонэ, с вас следовало бы взять все шестьдесят.

Май уже было потянулся к боковому карману походного мешка, но его правая рука вдруг словно бы зажила своей отдельной от остального организма жизнью. Она скользнула в нагрудный карман кителя и извлекла из него подарок капитана Зе. После этого она поместила древнюю титановую монету на ноготь большого пальца и замерла как бы в ожидании.

Служка ничего не заметил, так как он как раз вынимал из-под чуть приподнятой тяжелой стопы Маммонэ большой, покрытый толстым слоем зеленого налета и заваленный полуистлевшими вафлями, поднос. Закончив с подносом, он обернулся и подставил его под руку сержанта.

- Примите от меня вот это, - сказал Май, подбрасывая вверх титановую монету. - В знак благодарности за терпение и мудрость. И еще за урок логики.

Монета взлетела высоко вверх, а потом начала вращаясь в воздухе и тускло поблескивая своими гранями в отсветах факелов и светильников опускаться на ворох полуистлевших вафель.

Сержант не видел выражения лица служки (да он и не мог, и не хотел его видеть), но по движению капюшонного раструба сразу понял, что тот внимательно следит за полетом монеты. И еще ему тогда представилось, что служка удивлен и взволнован неожиданным щедрым подарком. Да что там какой-то служка? В тот момент Маю показалось, что само время замедлилось как бы от удивления такой небывалой щедростью, и даже пространство сжалось до точки, в которой теперь вращался крошечный титановый кружок, но тут случилось то, чего он никак не ожидал.

Джоуль, который во время всего разговора проявлял беспокойство и постоянно дергал за поводок, вдруг дернул слишком сильно, слабые золотые карабины не выдержали этого рывка и разжались, и он серой мохнатой тенью взлетел вверх, поймал монету зубами уже у самой поверхности подноса, а потом стремглав бросился к выходу.

- Собака плохая! - закричал служка пронзительно и тонко, с грохотом роняя поднос на пол. - Плохая!

- Прошу прощения, - смущенно пробормотал Май, торопливо отсчитывая пятьдесят килокалорий и роняя их на поднос. - Он у нас совсем молодой и почти дикий, внештатный. Сейчас я все исправлю.

После этого сержант бросился вслед за Джоулем, на ходу заталкивая пачку вафель в боковой карман походного мешка и набрасывая его лямки на плечи.

- Джоуль, ко мне! - кричал ОДисс, пробегая через темные залы и переходы. - Ко мне! Вернись, Джоуль! Я кому сказал?

Но Джоуля нигде не было видно, вероятно он сбежал из храма слишком быстро и сержант не мог состязаться с ним в этом беге.

***


Возвращение

Ули Май искал Джоуля до самого заката, к вечеру он обошел и облазил все пространство вокруг храма и совсем охрип. Задачу поиска осложняло то обстоятельство, что прихрамовые улицы были абсолютно безлюдными и сильно заросли пышной тропической растительностью. Стараясь не выпускать из виду единственный ориентир, которым был высокий храмовый шпиль, Дей бродил по округе, пока не вышел на берег небольшого затянутого тиной старого пруда. К тому времени он совсем выбился из сил и почти потерял голос, а виды вокруг были настолько приятными для глаза, успокаивающими, как бы приглашающими отдохнуть, что сержант решил последовать этому приглашению.

Ули подошел к самой воде и глубоко вдохнул напитанный запахами тины, отцветающих лилий и лотосов воздух, а потом сбросил с плеч походный мешок и растянулся на упругой траве. Он некоторое время лежал на берегу, закинув за голову руки и смотрел на высокое но еле различимое из-за древесных ветвей небо на котором уже догорал багрово-красный закат. Из головы все никак не шли мысли, навеянные