Лавров Илья Васильевич: другие произведения.

Сказание с запахом ненависти

Журнал "Самиздат": [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Оценка: 9.00*3  Ваша оценка:
  • Аннотация:
    Да, эпатажно. Да, не рекомендуется читать молодым людям, плохо знающим историю. Да, может затронуть ваши самые светлые чувства и поколебать их, но это уже неплохо, сомневаться надо всегда. Криптологическая повесть, написанная побежденными. Историю пишут не только победители, доходят и другие голоса. У ненависти есть, есть свой запах! Сказание о племенах славянских, ставших русскими, о русах рыжебородых, о кагане их, Рюриге-воителе, о Вольхе Всеславиче Вещем, о Святогоре и жене его Ольге-змее, о Святославе-освободителе, да о трех братьях: Владимире, Ярополке и Олеге, и о том, как не совладали они с запахом ненависти.
  Илья Лавров
  
  Сказание
  с запахом
  ненависти
  
  
  Предисловие
  
   Это "Сказание" давно вызывало у специалистов различную реакцию, но в одном все они сходятся: ни единого положительного отклика, а от их устных замечаний так и несет ненавистью.
   Филологи, к примеру, в один голос заявляют, что это поздняя подделка. Первые же строки "Сказания" ввергают их в ужас: "Как можно каламбурить: враг - варяг!" Дальше - лишь сплошное возмущение. Филологам кажется, что перед ними стилизация под "Повесть временных лет" или русский героический эпос, они тут же находят множество несоответствий, ошибок, анахронизмов и даже просто выдуманных слов.
   То же и археологи. Эти авторитетно уведомляют по другому поводу, цитирую: "Как свидетельствуют археологические данные, в IX веке Новгорода не существовало". Отсюда категоричное неприятие "Сказания". Однако никто не отрицает тот факт, что Киев тогда уже был, хотя, цитирую там же: "К сожалению, археологические остатки города Киева IX века остаются не обнаруженными". Вот так: категоричное "не существовало" и "к сожалению".
   Если что-то кому-то неизвестно, то не значит, что этого не было. Мартышка тоже не знала, зачем нужны очки.
   Более объективными старались быть историки, давно уже уверенные в недостоверности и предвзятости ранних русских летописей и главной из них - "Повести временных лет". Отбросив все чудесное, историки пытались сравнить голые факты "Сказания" с фактами в других летописях, в том числе таких же не вызывающих доверия, как, например, "Иоакимовская". Самые смелые и прогрессивные из них даже использовали фрагменты "Сказания" в своих работах - увы, без ссылок на источник.
   Но у всех специалистов вывод был общий: "Лучше этого не знать". И самое главное - ни одной письменной рецензии так и нет. Историки, филологи, археологи, этнографы, знакомясь со "Сказанием", дружно делают вид, что ничего об этом не знают.
   Выше я не оговорился - "Сказание" уже давно бродит по свету. Первые упоминания о нем (естественно устные) известны с XIX века. Уверен, более ранние свидетельства до наших дней просто не смогли дойти. Но формула "лучше этого не знать" подразумевает и действие: то и дело всплывающее "Сказание" с ненавистью уничтожалось.
   Известно, рукописи не горят. "Сказание" больше, чем что-либо, способно к возрождению. Вот и ко мне оно пришло в виде странных идей и чудесных догадок. Сомнения, конечно, были, как и у других. И главное из них - до каких пор можно зайти в кощунстве, сколь сильно можно попирать святыни. Но как быть с Совестью, если видишь, что святыни-то с душком! Как объяснить поступки основателя княжеского рода Рюрика, святых княгини Ольги и князя Владимира, других героев "Сказания", всей христианской церкви, наконец? Или будем и дальше ничего не замечать?
   Первое время я старался перепроверять все многочисленные разночтения "Сказания" с официальной историей. Перелопатил кучу трудов и монографий. И в, казалось бы, очевидно спорном моменте всегда находилась какая-то туманная зацепка, которая тут же вызывала сомнения в истории официальной. Ближе к концу я доверился "Сказанию" и уж тем более отложил в стол свои многочисленные примечания, объясняющие, растолковывающие, предполагающие. Пусть занимаются этим другие, ищущие, сомневающиеся, а я очарован правдой "Сказания", хотя бы она и была литературной.
   Потому, отбросив прежнюю формулу, я вооружился другой: "Если мы этого не знаем, то не значит, что этого не было". И еще тут же возникла одна, старая, многими забытая: "Если этого и не было, то вполне могло бы и быть". Я твержу эти формулы и пишу, пишу то, что приходит ко мне - куда? - в душу невиданным, чудесным, как само "Сказание", способом. Откуда? - наверное, из глубины веков. Я читаю средневековую мысль и пишу своим языком (не избежав, естественно, некоторой стилизации), чтобы речь моя была понятна не только специалистам, доселе хоронившим правду "Сказания", но и обычным ищущим истины людям. Это, кстати, и позволяет мне поставить над названием свое имя.
  И.Л.
  
  Сказание
  о племенах славянских,
  ставших русскими,
  о русах рыжебородых,
  о кагане их, Рюриге-воителе,
  о Вольхе Всеславиче Вещем,
  о Святогоре и жене его Ольге-змее,
  о Святославе-освободителе,
  да о трех братьях:
  Владимире, Ярополке и Олеге,
  и о том,
  как не совладали они
  с запахом ненависти.
  
  
  
  А прозвали их издревле вороги, а еще величали их враги, или вряги, или варяги.
   Совершали они набеги на земли славянские, и были те набеги стремительны да опустошительны, да кровавы. На попутных ночных ветрах в своих легких стругах подходили варяги к городам, едва славяне сонные успевали затворить ворота да взобраться на стены - нападения ждали. А врагам того и надо, об осаде и не помышляют, грабят веси окрест и с добычею убираются.
   Да одною ночью темной появились они опять нежданно, но остались уже навсегда. Некий муж-гостомысл передал им город Ладогу: напоил охрану вином невиданным, терпким, кислым, коим того гостомысла иудеи хазарские одарили, усыпил охрану речами сладкими. Одних весей на разграбление в этот раз, видно, ворогам было мало. Захватили они город, пожгли, пограбили, да убраться, как раньше бывало, не пожелали. Поутру собрали всех жителей, разделили, разлучили дитя с матерью, мужа с женою. Всех ребят от мала сосунка, да мужчин - кто посильней, да женщин - кто пригожей передали хазарским иудеям в рабство. Те всегда по такому случаю рядом: где варяг - там и хазарин, где волк - там и ворон. Поделили они загодя славянские земли: север - ворогам, юг - иудеям хазарским. Загнали иудеи полоненных на свои торговые корабли да убрались в земли итильские.
   А перед оставшимися, старыми да убогими, вышел вперед варяжский воин и такую речь молвил:
   -- Жили вы вольно, да бездумно. Не было у вас силы, теперь мы будем вашей силою и защитою. Были среди вас богатые, были бедные, теперь все равны будете. Не было у вас головы, теперь я буду за вас думать. А зовут меня Рюригом Ютландским. А друзей моих зовут фрусы. Вы же будете нашими рабами - фрусскими, и земля эта будет прозываться фрусскою землею.
   Снял шелом он и воздал хвалу своему богу Перуну. И другие шеломы сняли. Были все они, как один, с рыжими бородами да темными и светлыми волосами.
  Звали-то они себя фрусами, но не мог язык славянский этакую фрю во рту сложить. Нарекли их русами, а они и непротив. Потому тот парень, у кого по зрелости борода рыжая выбивалась, а на затылке волосы не рыжие, прозываться стал русым. Развелось таких, как срок прошел, много по весям, ибо русы те, вороги, пришли к нам без женщин, коих бросили на неведомом острове. А славянки без мужей-защитников от охочего до сладостей руса оборониться не сумели - понесли все как одна.
   Иудеи - не будут они к ночи помянуты - пришли во Хазарию со своими иудейскими женами, да с обычаями своими, да со своим богом. Стали править они в той стороне, и хазарам-мужичью до собственных до жен касаться запрещали. А коль сами хазарочкой молодой пользовались, так дите ее в рабство продавали. И о боге своем иудейском хазарам не поведали, жили закрыто, обособленно.
   А рус и жен и обычаи забыл, полюбил славянку, изучил язык наш, а про свой забыл. О детях зачатых не помнил, их воспитывали матери, как хотели, по-старому. Растворился варяг во славянской земле, хоть сменил он ее название, лишь у власти еще кровь фрусская оставалась.
   Перуна, бога своего тоже забывать стали, да не сразу. Этого страшилу, коим только детей пугать, поставили вороги во главе славянского капища. Вы, мол, русские, русов рабы, вы под нами ходите, так и ваши боги будут нашему кланяться. Что ж, славянам не впервой, наше капище для всех богов открыто. Кто придет к нам с душой нараспашку да со своею капью, всяк был вправе любому богу молиться. У нас издревле стояли идолы, издалёка к нам пришедшие: и Мокошь, и Семарогл, и Буда, и Христа доска. Всяк кто хочет, тому и кланяется. Поклонились славене и Перуну, мол, добро пожаловать. Да сама мать сыра земля воспротивилась: как наступит ночь, выплюнет его, вкопанного. Вороги лютуют, обижаются. Думают, то тати ночные тешатся, богохульствуют. Да как тут потешишься, если сами варяги осьмером идола в яму ставят - сколь народа надо, чтоб его вытащить!
   Обеднела Ладога быстро. Славянин, коий силен был и с сохой дружен, угнан в рабство, славянка на сносях, а рус к работе не приучен, палец о палец не ударит, норовит не нажить, а повоевать. Сидит, пирует, Перуну хвалу воздает. Голодно стало. Запасы вороги поели, скот перерезали, осталось после скота одно сено впрок, еще живыми мужьями заготовленное. Делать нечего, начали славянки есть то сено, чтоб не выкинуть из чрева ребенка, а потом, как лето, на травку перешли, чтобы молоко не пропало. Как же те коровенки да козы жуют, молоко дают, детенышей своих кормят, и ничего им больше не надо? По весне родилось у каждой убогой, больной жены по чудо-младенцу, силачу, защитнику. И прозвали их, понятно, русичами. И росли они не по дням, а по часам, да разуменье у них оставалось телячье, ибо матери их сено да траву ели.
   А тем временем и в каганских хоромах у Рюрига красноносого еда-питье закончились. Опустели окрестные веси за год, нечего стало грабить. И решил Рюриг со дружиною, как лед с рек сойдет, идти на Новгород.
   В Новагороде давно его ждали, ополчались. Воеводою выдвинули Вадима Хороброго, взял он ополчение и пошел врагу навстречь. Выбрал место на Волхве-батюшке, где поглубже, да и перегородил реку ладьями. Напоролись вороги на тяжелы рогатины славянские и убрались восвояси. Гнал их струги Волхов-батюшка до самой Ладоги.
   Тут уж поняли русы, что на их силу есть и у славян своя силища. Новгород - лакомый кусок, да зубами его не ухватить. Поразмыслил Рюриг - кушать-то надо, да пить-гулять - пошел на Белоозеро.
   На Белоозере к битве готовились, да вот только ждали еще хазарских купцов. Те всегда мимо путешествовали: обойдут все земли западные, наторгуют, наворуют и в Итиль возвращаются. Вот плывут корабли хазарские, издалека полотнищами машут, мол, встречайте товар, да свой на обмен готовьте. Достали славяне меха теплые, невесомые, да деготь, без коего ни одна хазарская телега не едет, да про хлеб, про соль не забыли - встречают купцов-путешественников. А у тех, откуда ни возьмись, луки в руках, в луках стрелочки каленые, на головах шеломы острые, а бороды огнем так и горят. Варяги! Надоумили их хитрые хазарские купцы, одолжили свои корабли за немалую долю добычи. Вот и пал город Белоозеро - и ворота не успели закрыть.
   Еще год пировал Рюриг-кровопийца. Подминал под себя и мерю, и весь, и чудь заволочскую. Несли дань ему и скотом, и хлебом, и медом, и красными девицами. Был тот Рюриг охоч до девиц. Мог не спать он семь дней, семь ночей и меча из рук не выпускать - с противником биться. Да зато мог не спать он тринадцать ден и ночей - с девицами забавляться. Была силища в нем такая невиданная, что поднимал он лошадь за гриву и хвост, или выпивал бочку меда в один присест. Опасались Рюрига его друзья-вороги: как начнет он гулять-пировать, ну, как выпьешь столько же - тут же брюхо может лопнуть. А коль равный Рюригу рыжебородому в силе сыщется, вызывал он того силача бороться, и борол, и душил руками голыми.
   Так гулял-пировал Рюриг красноносый, да о Новгороде-обидчике не забывал. Минул год во пирах, во похмелье, по весне снова вороги пошли к Ильменю. Воевать им понравилось хитростью, посылают впереди себя лазутчиков. Прибежали лазутчики в Новгород, разнесли весть среди жителей, мол, идет опять на вас Рюриг Яростный, с ним дружина его силы неслыханной. Вот уж струги вошли в Волхов-батюшку и идут супротив течению. Собирайте войско, славяне, пусть берут мечи да рогатины все мужчины и все юноши, а не то погубит нас Рюриг. Вот ударили Новгородцы в колокол, собрался весь народ на битву. Но слышны были и другие голоса:
   -- Покоримся, славене, Рюригу! Отдадим дань ключами городскими. Авось будет тот каган хорошим правителем.
   Тут и вышел вперед Вадим Хоробрый, молвил голосом громовым:
   -- Аль не мы вместе с вами варягов били? Так не уж то опять не разобьем? А как станет выбор в третий раз, так тогда и думу будем думать.
   Согласились славене Новгородские: три-то раза победа будет наша. И избрали они Вадима воеводою, и пошли за ним ополчением.
   Вот как в прошлый раз встали славяне запрудою на реке, ждут-пождут варягов. Показались вороги, да славян на этот раз заметили. Свои струги легкие, резьбою украшенные, от славянских ладей в двух полетах стрелы оставили и давай браниться-бахвалиться. А славяне давай им в ответ ругаться. Долго ль, коротко ли, тут кричат вряги:
   -- А вы, лапотники, вниз посмотрите.
   Посмотрели славяне вниз, а там батюшка Волхов под ладьями красен течет. Что за диво? - славяне думают.
   -- А теперь вы, лапотники, вверх взгляните, - им со стругов кричат.
   Смотрят, а по небу с новгородской со стороны тучи красные ветер гонит.
   Невдомек славянам было, что на стругах вражеских только кормчие да гребцы, да пустые шеломы из-за бортов выставлены. А сами вражьи воины, давно уже на берег высадились, обошли войско новгородское лесочком и город без боя одною хитростью взяли. Как увидели вороги детей беззащитных, да дев младых, да стариков немощных - рассвирепели, пустили кровушку славянскую по новым улицам. Потекла кровушка в Волхов-батюшку. Брызгала кровушка из жил юных, до облаков достала. Зарумянились облака, набухли влагой, и пошел над ополчением новгородским, без брани проигравшим, красный кровавый дождь.
   Бросились новгородцы к своему городу. Да куда там - ворота закрыты, а на стене Рюриг рыжебородый стоит, насмехается. И не рот у него - яма черная посеред бороды.
   -- Выходи на честный бой! - Вадим его кличет. - Или только стариков и малых деток можешь резать?
   А злодей хохочет да по-прежнему измывается. Привели ему дочь Вадимову. Оголил Рюриг меч свой обоюдоострый, занес над девой острием вниз. Подняла она голову, закричала от страха, тут вонзил ей ворог меч меж уст по самую рукоять, убил крик на излете. Полетел крик раненный и упал со стены к ногам батюшки.
   Разъярился Вадим, ополчение на стены бросил. Разве думали-гадали, когда строили Новый город, что самим придется его осаждать. На воротах городских доспехи да щиты варяжеские от былых новгородских побед. Били в них - одной яростью пробили. Ярость тверже бревна-тарана. Дрогнули ворота, не выдержали. Хлынула из проруба кровь, что в городе застоялась. А за нею по колено в той крови вороги выскочили. И была сеча под красным дождем. И кто раненный падал, тот в крови топ. И побило много и тех и других, и снесло трупы кровавым потоком в Волхов. Принял он на дно успокоившихся, вскипел, да делать нечего - понес воды красные, как и прежде.
   Во ту пору проплывали по Ладоге-озеру иудейские купцы. Почуяли кровь, свернули в Волхов - как же не поживиться. Дошли до Новгорода, смотрят, Рюриг Яростный последних новгородцев добивает.
   -- Ты по что, - они ему молвят, - товар ценный портишь, детей режешь. Знал бы ты, русский хаган, сколь те дети стоят, разве стал бы их убивать. А продай-ка их нам - будет тебе выгода.
   Иудеям Рюриг отвечает:
   -- А пошли-ка бы вы туда, откуда пришли. Не отдам ни одного ребенка. Эти дети новгородские в рабстве выживут, да потом вернутся за моей головой. Эту поросль я лучше уничтожу и взращу свою, новую, фрусскую. Будут славить они меня, своего прародителя.
  И давай дальше новгородцев резать. Это сказка недолго сказывается, это дело праведное быстро делается, а попробуй-ка поди весь город изничтожь. Долго ли, коротко, справились варяги, никого не оставили в Новгороде. Лишь один мальчонка схоронился, просидел три дня в отхожем месте, в яме, куда мать его украдкой бросила, да велела не вылезать. Провонял малец дерьмом, пропитался, да с дерьмом хлебнул и ненависти. На четвертый день, когда резня утихла, тот мальчонка из города выбрался и пошел, куда глаза глядят. Впереди него дух дерьмовый, запах ненависти летит. Как почуют в весях дальних тот дух, знают: то идет-бредет малец новгородский, что единственный из всего города выжил. Подают ему, кто что может: кто - краюху хлеба, кто - молока, он же дальше на своих ноженьках кривых ковыляет.
   А Рюриг бессердечный вокняжился в Новагороде. Дань теперь ему платили и славене, и кривичи, и мурома. Никому во век не перепить, не переесть столько, а он со своей дружинушкой умудрился. Оскуднела и здесь славянская земля. А где хлынет кровавый дождь, там и вовсе вместо полей болота. Славянину что поделать? Корчуй лес рядом, да пока выкорчуешь, землю обработаешь, урожая дождешься - смотри не подохни.
   Пил-гулял Рюриг, вдруг возьми и свали его хвороба странная. Сперва жажда на него набросилась: сколь не пьет - в глотке сухо, еще пить хочется. А потом вдруг потучнел изверг за одну весну, весь покрылся струпьями вонючими, уж и сам не рад, что солнышко видит. Тут прослышал волхв Олег, соратник Рюригов, про того новгородского мальчика, коий скитался по весям славянским. Сразу понял Олег Всеславич - тот мальчонка может кагана выпользовать. Привести надо мальца, чтоб убил его каган Рюриг, и мальчишьей крови напился - вот тогда и жажде конец. Бросились варяги ребенка искать, да никак его не схватить. Вот вчера здесь был, запах ненависти еще остался, а сегодня уже там. Лютуют вороги, убивают тех, кто мальчика видел, а самим его не догнать.
   Так и сдох изверг. Справили тризну богатую, закопали прах и холм сверху насыпали. Да прилетела на тот холм стая воронов и давай клевать сырую землю, на живых горе кликать. Отгоняли их, да не отогнали. Съели вороны весь холм, лишь тогда и улетели.
   А с мальчонкой тем диво-дивное случилось. От того ли, что в дерьме он три дня просидел, иль от ненависти, каким был он маленьким таким и остался. Не взрослел, не умнел, говорить не научился. Ходит по славянской земле, ничего не просит, не голосит, лишь воняет своим страшным духом ненависти.
   Завещал Рюриг стол одному из своих сыновей. Много их по весям росло-гуляло, да лишь единственного он приветил, отобрал у матери. Был последним он Рюриговым сыном, с ним ушла из отца сила мужская, знать, ушла она к сыну, знать, ему и княжить. Сыну отроду было пять лет, звали его Ингваром. А раз он еще не в летах, пусть в дядьях у него стоит волхв Олег Всеславич.
   Завещал также Рюриг Ютландский русам славным выйти из лесов этих злополучных, да по рекам спуститься вниз. Воевать завещал полуденные земли плодородные, те, что дал он слово хазарским иудеям не трогать, а теперь на смертном одре мог вернуть он себе то слово. Да сказал, что воевать те земли можно только с новой силою, с новыми русскими - исполинами-русичами.
   Своих воинов-русов у кагана вовсе не осталось. Ох, не долог воинов век! Кто под Новгородом в битве полег, кто сбирал дань по весям, да голову сложил; кто в пиру от меда подох или в пьяной сваре; кто ушел в другие земли лучшей доли искать, да славы воинской, да смерти. Но оставил каждый по отросточку, а еще и не по одному - по два, по три. Подросла та поросль младая, прозывалась та поросль русичами, и умели они сызмала меч держать с палицей, копья метать, стрелочки, да готовы были биться за своего кагана.
   Как собрал по весям это войско Олег Всеславич, как построил, так и залюбовался - силач к силачу, один огромнее другого. Со такой-то ратью и в чужие земли киевские идти не страшно.
   Ингвар-русич, Рюригов сын, больно мал еще был для похода, сидел с мамками-няньками, ел пряники. Решил Вещий Олег поберечь наследника единственного, без него, без Ингвара, собрать земли, Рюригом завещанные.
   В те поры город Киев силен был, но не столько властью своей, сколь славянским народом. Жили в городе том и окрест поляне-силачи. Каждый мог под быка подсесть да поднять его играючи. Но труслив был тот народец. Кто по киевской земле не пройдет, всяк хозяином себя чувствует. На княжение поляне взяли варяга Аскольда из былых Рюриговых воинов. А случись хазарину подойти, уплатили они ему дань мечами, коими дом свой должны были беречь - и без горя. Как Аскольд не гневался - ничего не помогло. Своего князя поляне не боялись, а чужих опасались. Потому и веру приняли греческую во Христову доску деревянную, ибо больно тот бог по их, по-полянски, жил. А Аскольд-князь возьми и смекни: ему ведь то на руку - что не скажет от имени греческого бога, все поляне и исполняют.
   Вот спустился Олег Вещий с русичами на ладьях, на стругах до самого Киева. Испугались поляне, на битву не выходят, закрылись в городе - не выкуришь. Стены Киева не чета другим - высоки. Лезут русичи на них, падают, бьются на смерть. Призадумался Олег, сел на пень, в землю уставился. Смотрит, по тростинке муравей ползет и не падает, и как споро у него получается! Пошел к берегу Днепра Олег, отыскал травку волшебную тирлич, что любого человека в зверя оборачивает. Приготовил настой, да во первую ночь сам обратился в волка, нашел узок лаз собачий и в городе все изведал. Во вторую ночь превратил волхв Олег свое войско в муравьев, те и рады были по стенам лезть. Захватила рать Олегова город спящий, Аскольда убили, а самих-то жителей-полян мудрый волхв не велел грабить. Поутру поляне проснулись, видят - мертвый их князь. Испугались за себя, мол, как же они теперь без защиты, и открыли ворота, встречают Олега. Говорят ему с радостью:
   -- Вот тебе мы благодарны, что спас нас от Аскольда.
   И еще об одном просят:
   -- Оставайся, великий волхв, у нас княжить, позабудь тот далекий Новгород.
   А в народе с тех пор пошла быль гулять, как Волхв Всеславич захватил город Киев.
   И уселся Олег на киевском столе, а Ингвара оставил править в Новгороде. Потекла тут к Олегу дань богатая, южная. А ему этого мало. На соседей-славян позарился. Повел войско свое на древлян, да надолго увязло войско в болотах. Десять лет воевал Олег тех лесных жителей, да все десять лет стоял в болотах запах ненависти. И никто не знал, не догадывался окромя Олега Вещего, что виною тому мальчик новгородский, коий где-то возле Искоростеня ходил. Стоит вонь над древлянской землею, славянин идет на славянина, полянин - на древлянина, и у всех глаза горят ненавистью. Приказал Олег рубить любого младенца, да никак дите вонючее не поймать. Пока всех древлян не положили, не смирились они. Подчинились старики да девы, а взять-то с них нечего - разорилась древлянская земля. Пошел с ратью своей Олег на дреговичей. Земли те богаче, да и там люди - не промах. Воевал Олег дреговичей еще десять лет, и все десять лет стоял запах ненависти над лесами пинскими.
   "Как бы, - думу думает Волхв Всеславич, - обмануть того мальчонку. Ведь за мной незря он ходит. Как пойду я воевать волынян, он и там, стервец, окажется".
   И пошел Олег во другую сторону, захватил северян, а за ними - радимичей. Да так быстро захватил, легко, что подумалось, обманул мальчонку. Не гадал Олег Вещий, что другая беда его здесь ожидала, ибо в землях тех дань платили хазарскому кагану.
   Тут как тут пришло в Киев посольство из Хазарии. Сели нагло иудеи хазарские пред князем Олегом, слово молвили такое:
   -- Раз посмел ты, русский хаган, взять Великой Хазарии дань, то теперь тебе и ответ держать. Будешь ты отныне сам нашим данником. Будешь ты платить дань, что северяне и радимичи нам платили и еще полстолько. Да кроме этой дани будет на тебе и дань особая. Коли хочешь, откупись мечами, как до тебя нам Киев заплатил, будешь ты тогда без мечей жен наших покорнее. Коли хочешь, откупись кровью. Смелых воинов у тебя много, мы пошлем их супротив наших ворогов, будут воины твои славить русский обоюдоострый меч.
   Тут хотел уж Олег хазарам ответить, так ответить, чтоб катились они до самой до Хазарии, да вбежал вдруг в палаты воин израненный:
   -- Ой, беда! - молвил, на колени упал. - Подступили ко Киеву рати несметные. Рубят всех подряд они, во полон не берут. А мечи у них изогнутые, на шеломах рога козлиные, а кричат они визгом страшным, а в глазах у них бешенство, кто в глаза те взглянет - столбом стоит, пока его не зарубят.
   Посмотрел Олег на хазарских послов - те ухмыляются. Посмотрел на полян богатых - а у них колени дрожат. Делать нечего, тогда Олег Всеславич вот что ответил:
   -- Мечу нашему в руках чужих не бывать. А воину нашему топтать чужую землю не привыкать. Берите дань кровью.
   -- Ай, достойный ответ, - иудеи говорят, - Только знаешь ли ты, русский хаган, что закон наш суров: служить могут нам только победители. А коль кто побежит, поле боя врагу отдаст, мы того казним по закону смертию лютою.
   Подивился Олег такому закону: разве знаешь заранее, как сражение сложится, с какой силой враг выходит, каким богам молится. Видно сразу, что те иудеи хазарские, кои такие законы придумали, в битвах никогда не сражались, о воинах своих не заботились. Да ответил послам вот что:
   -- Не бывало еще такого, чтобы русская рать с поля боя бежала, не бывало еще такого, чтобы мы не побеждали.
   Думал хитрый Олег, если будет его войско во Хазарии, почему бы ее изнутри не взять. Да иудеи хазарские тоже не лыком шиты - ведь хитрее народа нет. Были в службе у них магометане-воины - с Царьградом воевали, с христианами, а во те поры, когда хазарские послы в Киев пришли, вдруг понадобилось Хазарии воевать земли магометанские. Тут для русов как раз работа, не пошлешь же своих на своих.
   Делать нечего, собрал войско Олег немалое из полян да из словен ильменских и поставил им в начало русичей. "Вот бы, - думает Олег, - дать мальчонку им того с духом ненависти, то-то войско было б всем на зависть. Да теперь же где его возьмешь".
  Так отправилась рать русская в земли неведомые и не вернулась.
   Через три весны, через две зимы опять приходит посольство хазарское.
   -- Плохих воинов ты дал нам, русский хаган, - говорят иудеи да посмеиваются, - одни сами бездумно полегли, а другие бежали, и казнить их пришлось лютой смертью - какою, не спрашивай. Подавай-ка нам новых воинов, да получше прежних - столько и еще полстолько - поведем мы их на Царь-город.
   А Олег возьми и взъярись:
   -- Да не может того быть, чтобы русский воин побежал. Сам теперь я во главе рати встану, посмотрю на диво такое.
   -- Кто ж тогда тут дань сберет? Кто же о наследнике позаботится? - хитрые хазаре сощурились вроде и смеются, вроде и нет. - Оставайся-ка ты, хаган, здесь. А на третий уж раз войско сам поведешь, обещаем.
   Вот собрал Олег новое войско, снова русичей в начало поставил и отправил в неведомые земли. "Как же, - думает, - так? Отчего же русичи бегают? Пока сам не увижу, не поверю". А раз дело такое, правы иудеи - пора о наследнике вспомнить, посадить его в Киеве на престол. Поехал Вещий Олег в Новагород, где Ингвар княжил. Видел он того тридцать лет назад мальчиком девятилетним, приглашал его ни раз во Киев, да тот не хотел ехать, мол, ему и здесь, в Новгороде, неплохо.
   Как увидел Ингвара Олег, так и охнул, да вспомнил матушку княжичеву нехорошим словом. На престоле широченном, что и четырех бы богатырей выдержал, сидит туша о пяти охватов в ширину, глаз из-за щек не видать, пузо - на отдельной скамеечке. Мамки-няньки вокруг княжича бегаю, кормят. А в народе про него шутки складывают, насмехаются. Имя неславянское на свой лад переиначили: был он Ингвар - "великая гора", стали звать его Святогор, или просто Игорь, ибо святость свою заслужить надо.
   Разогнал Олег мамок-нянек, приказал Ингвару подниматься. А тому и не встать без помощи. Его пять добрых молодцев подхватывали, да на толсты ноженьки ставили, а на улицу все одно вывести не могут - двери маловаты. Пришлось проруб рубить, чтобы Святогор вышел. Подвели ему доброго коня, самого на приступочку поставили, да втроем еще ноженьку подняли. Сел наследник - охнул конь под ним человеческим голосом, воздух испортил, дух испустил - переломан оказался хребет.
   Плюнул Вещий Олег. Посадил Игоря на хлеб, на воду, а по весям послал самых сильных коней искать. Привели десяток, чтобы мог наследник их менять чаще да до смерти не заездить. Много ль, мало ли времени прошло, похудел Игорь - стал не в пять обхватов, а в четыре. И задумал Олег его женить - что за князь, за каган без жены. А Игорь ни в какую:
   - Не хочу, - говорит, - жениться, не хочу княжить, а хочу, как прежде, есть пряники.
   Тут прослышал Олег, что во славном городе во Пскове есть дева на выданье чистых русских кровей, соратника Олегова внучка; в честь его, Олега, названа Ольгой. Уж увидела она свою десятую весну - пора и замуж. Родилась она во Перунов день, и погас огонь в очаге от ее первого крика. А росла она непряхой и неткахой, да зато могла на скаку двумя мечами махать. Десять нянек с ней не справлялись. Десяти мужам во честном бою она головы срубила. Заглянули волхвы в ее будущее, и какой из них ни взглянет, молчит, ничего не сказывает. Обещали только ей: проживет она три жизни, и все три будут разные.
   Пришла Ольга в Новгород. Посмотрел на нее Олег, подивился: девке отроду десять лет, а она с него ростом, а в плечах у нее - ширь, в бедрах - узь, одним словом - поляница.
   Ее Вещий Олег спрашивает:
   -- А скажи-ка, дева красная, сможешь ты этот тюк с дерьмом хоть двумя руками поднять, да пронести? - и показывает на наследника.
   Тот тайком уплетал пряничек.
   Отвечает дева:
   -- Не бывало еще такого, чтобы красна девица нареченного своего умыкала. Пусть-ка сам он попробует.
   И давай плясать да с мечом играть. Раззадорила Игоря пляскою, захотел тот жениться, обрадовался. И о прянике позабыл.
   Приказал Олег играть свадебку.
   Вот сидят жених-невеста за столом, выжидают. Весь-то Новгород пьян-пьянешенек, невесту славит, над женихом потешается. Невеста не ест, не пьет, жених на мед-пряники нажимает. Наступила ночь долгожданная. Тут притих Новгород, прислушивается: что там в спаленке у супругов делается?
   А наутро вышла Ольга, как ни в чем не бывало, не устала, не утомилась.
   -- Где же суженный твой? - Вещий Олег у невестки спрашивает.
   -- А мой суженный всю-то ноченьку на стене провисел, промучился. Я уздечкою его перевязала, да на гвоздик и повесила. А смогла ведь я, Олег Всеславич, этот тюк с дерьмом двумя руками поднять!
   -- Как о муже ты своем говоришь-отзываешся! - ей Олег в сердцах отвечает.
   Побежали девять добрых молодцев Святогора снимать с гвоздика. И палаты дрогнули, когда на пол наследника уронили.
   Покачал головой Олег, да что поделаешь. Встретил Игоря непутевого, шепнул ему со злостью:
   -- Что ж ты, добрый молодец, пузо отрастил, своей палицы под ним не видишь. Была бы у тебя палица да побольше живота, вот тогда бы справился ты со своею суженной. А как сдюжишь ты со всею русскою землею, Святогор?
   -- Мне бы пряничка сейчас, - тот отвечает,- я бы сдюжил.
   Тут гонец прискакал, принес вести плохие из Киева:
   -- Собирайся, Олег Всеславич. Понаехали в твой стольный город хазаре, снова требуют дань кровью русской.
   Делать нечего. Кликнул Вещий Олег охотников и отправился с ними в Киев. Взял с собою и Игоря с Ольгою.
   А хазарский посол уселся во палатах княжеских белокаменных. Говорит он Олегу:
   -- Ох, и любо на твоем, хаган, сидеть престоле. А пришел я за новыми воинами. Твое прежнее войско больно быстро иссякло. Было это в Царьграде. Кого греки порубили, кого греческим огнем пожгли, а кого мы сами лютой смертью замучили. Ай, и славно твои воины от греков бежали, там прозвали их за это дромитами, что значит "бегунами".
   Тут Олег рассвирепел, да из последних сил сдержался и такое слово молвил:
   -- Уговор был в прошлый раз, помнишь? Сам теперь я поведу русских воинов. С ними Киев я брал, покорял земли западные и восточные. Сам хочу я посмотреть, как они бегают.
   -- Хорошо, хорошо, русский хаган, сам иди, а срок тебе - два года. Захвати Царьгород, и тогда мы будем квиты: ты нам будешь другом, мы - тебе друзьями. Дань получишь со Царьграда огромную, ибо этот город самый богатый после нашего великого Итиля. Всю-то дань бери себе. А не справишься, тогда говорить будем по-другому.
   Время было у Олега. Кликнул клич он по Русской стороне. Стали в Киев русичи сбираться. Стали строить ладьи на всю рать. Стали гнать ко Киеву и древлян, и кривичей, и славян ильменских, и радимичей, и вятичей, и дреговичей. Северяне лишь сказали:
   -- Лучше мы по-прежнему будем дань платить хазарскому кагану.
   Некогда их было образумить, мечом приласкать зазубренным.
   Обучал тем временем Олег Игоря-наследника землею править, дань сбирать, да не жадничать, хитрым быть, да справедливым. Похудел от учения Игорь, стал всего лишь в три обхвата, конь теперь мог день пути его держать. Да за два-то года разве всему выучишь...
   Двинул Олег войско русское вниз по Днепру, больше его в Киеве и не видели.
  На днепровских на крутых порогах первая беда его настигла. Пошли на ладьях прямо по порогам, перекатываются ладьи, ломаются. Русичи, кои в первых лодках шли, волок не заметили, по которому умные люди, купцы да путешественники, корабли свои волокут. А Олег в середине войска на легком струге был, да еще и вздремнул маленько и не смог осадить русичей вовремя. Сколь народу потопили, сколь ладей поломали, оставили - не счесть. Тут догадываться стал Вещий Олег, в чем дело, почему русские воины брани проигрывали. Не от того ли, думает, что стояли всегда в начале русичи, сыновья тех доблестных русов, с коими Рюрик славянскую сторону завоевывал. И отцы их были богатыри, и русичи таковы, да ведь матери их, славянки, молоком своим их в младенчестве питали, а сами сено ели да траву. Превратили они сыновей своих в телят. Сила есть - уму неоткуда взяться. И начальники из этих новых русских, как из молодых бычков.
   Призадумался Олег, стал сбирать советы, да приглядываться, да прислушиваться, что те горе-начальники молвят. Убедился, да делать нечего. Повернуть назад - стыд. И решил тогда Вещий Олег не спать, не отдыхать, никому не доверять, все решать лично. Авось, сдюжит. "Будем, - думает, - брать Царьград силой и отвагой русичей, коих им не занимать, да моим умом".
   Вышли в море ладьи русские, вдоль берега направились. День и ночь не спит Олег, глаз боится сомкнуть. Ну, как шторм - не успеют ладьи бухту найти и спрятаться; или мель - не успеют дальше в море уйти; или выскочат из-за мыса греки на своих кораблях - не успеют его разбудить, не успеют ладьи клином построить, чтобы крылья по краям оставались. Да еще не мало ли в море опасности.
   Долго ль, коротко ли, показался и Царь-город. Подивились русские воины такому чуду невиданному: башни, крыши, колоколенки - все блестит на солнце, переливается, все высоко над землей поднимается, в небо синее упирается.
   Как увидели греки, что плывет на них туча кораблей русских, испугались, забегали. Да защитою был их город славен. Вот, казалось, и пролив, что до самых стен ведет, а поди в него войди. Натянули над водой греки цепь невиданную, а звено у той цепи, что колесо у телеги. И была та цепь от одного берега до другого.
   Тут один из русичей побойчей других крикнул на все море синее голосом громовым, заглушил шум волн и ветра:
   -- Навались, ребята, всеми лодьями! Силой русскою не порвем мы разве цепку!
   Ухмыльнулся Олег в бороду, промолчал. Налетела туча лодочек на цепищу, гребцы пыжатся, веслами машут, лишь один Олег сидит на корме, задумался. Только ночь на землю опустилась, крикнул воинам своим Волх Всеславич:
   -- А теперь-ка, молодцы, давайте к берегу!
   Первым выскочил, ступил на землю, огляделся, взял славян помастеровитее с топорами, с пилами и исчез в ночи чужой, непроглядной.
   Рассвело вот, смотрят греки со высоких стен: нет, как нет, на море суден вражеских. А на сушу посмотрели - что за чудо! Корабли по земле плывут, паруса ветрами утренними надуваются. То Олег, мудрец вещий, приказал все ладьи поставить на колеса. Сам же всю-то ноченьку кликал ветер северный со родной со стороны.
   Удивило чудо греков, да на то у них было и свое чудо. Лишь приблизились ладьи русские да на два полета стрелы, показалось из-за стен пламя огненное, налетело на чудо-корабли, стало жрать их один за другим. Так у змея пасть разверзается, так он столб огня извергает, и летит огонь лакомиться деревом.
   Тут воочию Олег и увидел, как бывало все на брани, на сражении. Тут и понял он, что ума его, что отваги русичей мало, - надо, чтобы и другие слушались да страху не кланялись. Первыми поляне побежали, те, что издавна свой Киев-город под кого непопадя отдавали. Великаны все, исполины, а блаженны духом, трусливы. За полянами другие вскачь ринулись.
   -- Стойте! Стойте! - им Олег кричит. - Нам один путь от огня спастись - на стены! Лодий много - все не пережгут!
   Те, предатели, не слышат, улепетывают. Тут и ладьи подогнал ветер ко крепости. Надо бы стремянки ставить да на стены лезть - а некому. Перебили греки малое число оставшихся русичей. А Олега схватили.
   Привели русского вождя на поклон к василевсу греческому. Таковы слова василевс молвил:
   -- Мы отпустим тебя, страшный волхв, не хотим брать греха на душу. Все равно теперь ты не жилец: иль хазары тебя казнят - знаем точно, или раньше ты от мук бесчестия помрешь - вон какой худой, очи от бессонницы красные. Догоняй своих дромитов, но сперва по обычаю побежденного ты прибей-ка щит свой на наши ворота. Слышали, и в твоей стороне есть такой обычай, чтоб ворота были крепче, неприступнее. А прибьешь - посмотри: и хазарский есть там щит, и хорезмский, и болгарский, и печенежский, и еще другие - мы уж и не помним чьи. Потому как не родилось еще народа, коий смог бы взять велик наш град Константинополь!
   Усмехнулся горько Олег, василевсу ответил:
   -- Не спасет мой шит этот город. И пяти поколений не умрет, как падут сии стены.
   Испугался василевс такому пророчеству, да ближние его успокоили: "Это злоба, - говорят, - в волхве беснуется".
   Вот прибил Олег Всеславич щит резной свой на царьградские ворота, и отпущен был на все четыре стороны. Шел он, шел, через три дня, через три ночи смог догнать свое войско. Чует, вонь стоит во стане - не продохнуть. "Что же они тут от страха в штаны наделали?" - Олег думает, да потом о мальчике смердящем вспомнил - знать, догнал их мальчик, на своих на кривеньких ножках. С духом ненависти бы да - на греков, но уж поздно. Как увидели воины своего князя, поклонились ему в ноги, повинились:
   -- Ты прости нас, - говорят, - не послушались, побежали. Да зато теперь умереть мы за тебя готовы.
   Им, винящимся, Олег отвечает:
   -- Вот теперь и умрете. Вам ведь знамо: по хазарскому по справедливому закону побежавших смертью лютою казнят. Потому-то и пойдем мы во Хазарию свою смерть искать. Славы вряд ли мы теперь найдем, а вот честь свою нам вернуть надобно!
   -- Так ведь мало нас, князюшко! Так ведь головы свои мы там положим!
   Зыркнул гневно Олег Вещий на сказавшего - так и есть: полянин! Крикнул быстро, громоподобно:
   -- А полян убить всех до единого!
   Заревело войско радостно, вдохнуло ненависти, и давай полян резать, утешаться. Всю-то ноченьку их ловили да головы рубили, лишь под утро успокоились, повалились воины на землю сном мертвым. А Олег и тут не спал. Он давно устал до смерти, ведь с днепровских порогов глаз не прикрывал, не вздремнул ни разу. Вот сейчас, казалось, перед битвой великой последней спи-отсыпайся, да глаза не слушались, не закрывались. Понял он, что лишь со смертью он глаза закроет.
   Тою ноченькой, когда спали все, подошел Олег Всеславич ко младому воину Свенельду. Тот из русичей был, да по малолетству под царьградскими стенами страху натерпелся, побежал, как все, за полянами. Спал Свенельд богатырским сном. Поднял руки над ним Олег Вещий, и забыл Свенельд, что было, да что глаза его видели. Помнит, шли на греков и по морю, и посуху.
   -- А что дальше было, запоминай, - говорит Олег ему, спящему. - Испугались греки наших лодий, посуху плывущих, и смирились, заключили мир. И прибил я, Олег Вещий, свой щит на ворота царьградские в знак того, что взят этот город мною, - есть обычай такой у греков супротив обычая нашего. А потом пошел со всем своим войском победоносным на хазар - освободить славянскую сторону от дани тяжелой. Да пошел той дорогой, что в походы раньше ходил на северян и на радимичей, и где конь мой меня спас своею смертию от стрелы хазарской. Поклонился я тому коню любимому, его косточкам преданным, а из черепа его змея меня возьми и клюнь. И теперь ты меня мертвого во сне видишь.
   И еще хотел Олег сказать о мальчике смердящем, о котором один-то он и знал-помнил, да еще волхвы догадывались ладожские. Есть, мол, мальчик такой маленький, ходит он по славянской земле на ножках своих от хождения кривеньких, источает тот мальчик дух мерзкий, запах ненависти, сеет злобу он за грехи прошлые, тяжелые. Да подумал Олег, что толку - все одно то дите никому не увидеть, не поймать. И не стал говорить.
   Обратил Олег Вещий Свенельда во сне в зайца серого и пустил по степям, по лесам. Прискакал заяц к городу Киеву, перед стенами оземь стукнулся, превратился тут же в добра молодца и понес свою весть князю и княгине. Рассказал Свенельд, что знал о победе Олеговой, да о смерти его от собственного мертвого коня. А что с войском всем сталось - не знает.
   Долго ль, коротко ли, вдруг посол из Хазарии поспешает. Как вошел во княжьи палаты, как уселся пред князем Игорем непочтительно, так все поняли: что-то с войском опять случилось. Тут по-своему посол и поведал, как на самом деле под Царь-городом было. Да еще поведал, что дальше с Олегом и со всей его ратью сталось.
   Вот дошел Олег до моря Хазарского, воевал со многими народами, много люду положил, городов разорил-пограбил, да один супротив всех - это гибель. Заперли его в некой крепости на высокой неприступной горе, обложили со всех сторон. Надо бы волхву вырываться, да возьми тут и случись со всею ратью болезнь невиданная. Пронесло каждого воина до кровавого поноса, каждый воин дерьмом зеленым исходил, так что внутренности наружу выворачивались, и штаны никто не мог одеть; лежали воины без штанов, под себя ходили. Дух в той крепости стоял такой, что даже осаждавшие отошли на пять полетов стрелы - ближе дышать было нечем. Сам же Вещий Олег будто спятил - все искал по городу какого-то младенца, маленького мальчика, да уж воины его давно всех местных жителей перерезали. Так и сгинула рать русская в мучениях. Лишь открыли ворота, потекло в долину дерьмо зеленое, а в нем трупы разбухшие, синие. Стала крепость та и вся долина вокруг для жизни непригодна.
   Как поведал это хазарский посол, снова дани затребовал, но не кровью теперь, ибо кровь славянская оказалась дешева, не мехами соболиными, не белками, не куницами, не медом, не дегтем, не другим каким товаром, а булатными русскими мечами.
   Только начал еще говорить посол, да о смерти Олега рассказывать, раскраснелся Игорь, князь киевский, разгневался. А о дани услышал - вскочил. Девять молодцев не смогли его удержать. Подлетел к послу Игорь и выкинул его из палат своих со высокого крыльца да на каменный двор. И кричит послу уже мертвому:
   -- Не бывать тому, чтобы русичи в дань свои мечи отдавали!
   Сам он тоже ведь был из русичей, от славянки да от Рюрига кровавого.
   Вдруг поднялся тот посол, как ни в чем не бывало. Отвечает князю киевскому:
   -- Ничего, посмотрим, чья возьмет! - и пошел себе восвояси.
   Подивился Игорь такому чуду, сколь народу из своих палат он уже выкинул, а никто еще с земли не поднялся. Посчитал он это за знамение, знать, придется платить дань во Хазарию. А о смерти Олегова войска велел Святогор своим ближним помалкивать, пусть все так остается, как до того юный Свенельд поведал. И еще велел Игорь, чтоб отныне в городах щиты побежденных на ворота не вешали, пусть забудется тот обычай, пусть останется повесть о том, как Олег-победитель прибивал свой щит на ворота Царьграда. И забылось сие, да не столь оттого, что князь Игорь приказывал, сколь оттого, что не скоро теперь города славянские смогли осады выдерживать и вывешивать щиты побежденных.
   Вот прошло немало времени, чтобы опомниться, и немного, чтобы войско собрать. Прискакали пограничники, коней загнали, докладывают: мол, идет на Киев-город рать хазарская, во главе - воевода Песах. И в наеме у него войско новое, невиданное - печенеги лютые, крови алчущие, как мертвяки на пиру. Грабят, жгут все на своем пути, разоряют земли славянские, жен да детей во полон уводят, а приближаться не торопятся, кличут рать славянскую на битву. Как прослышал про то князь Игорь, посылает своих гонцов за подмогою и к древлянам, и к дреговичам, и ко кривичам, и к радимичам, и к родным своим славянам новгородским. Все гонцы возвратились побитые да с такими обидными словами: "Мы платили, мол, дань Олегу, Волху Всеславичу, а тебя, Святогор, мы не знаем".
   И остался Киев без защиты. Подступили хазары со своими союзниками печенегами, обложили город - зверь не проползет, птица не пролетит. Воевода Песах пошел дальше славянские земли грабить, за себя оставил того самого посла, со крыльца высокого коего Игорь выбросил. Тот посол хазарский свой шатер расписной, богатый раскинул на высоком холме по другую сторону Днепра, сидит возле него, не торопится, ждет, когда Игорь ему поклонится. Делать нечего, послал Игорь гонцов с дарами у хазарина мира просить. Принесли назад Игорю голову гонца, а в зубах у нее грамотка - знать, сперва грамотку сунули в зубы, а потом уже и голову срубили, чтоб покрепче зубы ту грамотку сжали. А в грамотке вот что было:
   "Ждем мы дани от каждого дыма по мечу, а от каждого княжьего мужа-дружинника - по два".
   Горевал Игорь на глазах у всего Киева, да что поделаешь. Полянам-то не привыкать, без мечей оно и спокойнее, да боятся о том князюшке вымолвить. Вот собрали с каждого двора по мечу булатному, что от дедов еще остались и крепки, и остры были, и с дружинников княжьих - по два. Горевали дружинники, ведь хороший друг-меч не один год ковать надо, выкаливать, выхаживать. Вывезли мечи на возах за стены и в траву вывалили.
   Да вдруг смотрит хазарский посол, рядом с Игорем на башне киевской стоит воин в доспехах, из-за плеч того воина две рукоятки мечей торчат.
   -- А по что этот ратник, что с тобой стоит, тебя ослушался? Почему этот муж мечи не отдал? - хазарский посол у Игоря спрашивает.
   Отвечает ему Игорь:
   -- То не муж, то не воин, то жена моя, княгиня Ольга-поляни-ца. Уговор-то был о мужах, о дружинниках. А она и меня-то, своего суженного, не слушается, а тебя, хазарин, и подавно не послушает.
   Ольга мужу со стены вторит:
   -- Коли хочешь ты, хазарин, завладеть моими мечами, то попробуй-ка сам возьми.
   И спускается поляница со стены, и садится на коня ретивого, выезжает за ворота во чисто поле, никого не слушает. Игорь-князь лишь рукой махнул. Поскакали хазары с печенегами на Ольгу. А она мечи свои достала и давай махать - полетели тут же головы поганые. Коню Ольга гикнула да была такова - и никто не посмел ее удерживать, во честном бою с нею сразиться.
   Собрали хазаре дань мечами, а посол кричит Игорю, усмехается:
   -- Вот теперь, хаган Игорь, будешь ты на Руси нашим наместничком. Подчиняй народы окрест, собирай с них дань для Великой Хазарии. Будешь дань платить за десять лет вперед.
   Наступили времена тяжелые. Стал князь Игорь злобу срывать на своих данниках, мол, коль предали его, так теперь расплачивайтесь. Да особо-то и не разживешься. Как отец его, Рюрик бешенный, на себя одного да на свою дружину сбирал, то полстолько было, что Игорю собрать надо для Хазарии. Вот как осень - князь с дружиною едет на полюдье, разорит, разграбит своих подданных, а как минуло десять лет да собрали поезд дани, так и нечем жить, дружину кормить.
   Разорилась Русь от поборов. А хазарам все мало. Да не столь хазарам, сколь верхушке их - иудеям хазарским. Как наехали они на Русь да давай ходить гоголем. В самом Киеве-городе на высоком холме купцы иудейские расселись, товаром торгуют, русских обирают, окромя бога своего никого не боятся. Храм поставили иудейский, тупоудый, да славянских богов отодвинули, не признают, своему лишь молятся. А их бог - не чета нашим, алчен, требователен, нетерпим.
   Похудел князь Игорь от жизни такой, высох в заботах, стал всего лишь в два обхвата. У волхвов совета спрашивает, что же делать, как же быть? Может, двинуть войско на Хазарию? Али за добычею пойти во Царьград?
   А волхвы одно твердят, уговаривают:
   -- Не ходи ты, князюшка, ни в Царьград, ни во Хазарию, не видать тебе там победы, а роди-ка ты наследника, он все сделает лучше тебя. Говорят нам звезды на небе, и листва шумит на дубах, и птицы поют певчие, что коль станется Ольге рожать, то родит она богатыря-победителя.
   Усмехается Игорь в бороду: а попробуй-ка скажи это княгине. Как ходила Ольга девкой-поляницей, печенегам в чистом поле головы сшибала, так и дальше девкой оставалась, не пускала мужа к себе в спаленку. Нашептали ей купцы иудейские, есть, мол, у царевны царьгородской чудо невиданное, ожерелье непростое. Голубее Ольгиных глаз камни, в золото оправленные, в ожерелье том, на свету переливаются радугой, в темноте горят огнем. И подначивает Ольга Игоря толстомордого:
   -- Кабы было у меня такое ожерелье, вот тогда бы и пустила я тебя в спаленку.
   Расспросил и Святогор иудеев о таком чуде. Стало сниться ему то ожерелье. Да куда ему в поход на Царьград идти, больно стар стал князь. Смерть уж близко, а наследника-то нет. Заколдованный круг получается: без наследника не освободиться от Хазарии, без смирения Ольгиного не родить наследника, без ожерелья греческого Ольгу не усмирить, без силы ожерелье не взять, без свободы от Хазарии сил не накопить. Думал-думал князь, голову ломал, пошел снова у волхвов совета просить. А они все одно твердят - о наследнике. Тут всю правду Святогор возьми и выложи. Посмеялись волхвы тихонько в бороды: экий муж - с женой не совладает. Как еще он с подданными справляется? Да делать нечего, решили помочь Игорю в походе ратном.
   Удивился Святогор:
   -- Али вы хотите от своего князя, светла солнышка, избавиться? Где же видано, чтобы старик со своим малым войском греков одолел?
   -- Отправляйся, - говорят волхвы, - а уж мы тебе подсобим. Да запомни три заповеди, коли их исполнишь, жив останешься и вернешься домой с ожерельем. На Царьград с собой возьми только воинов христианской веры; развелось их много на Руси - на целую рать наберется. Будет Ольга-княгиня тебя просить-умолять, чтобы взял ты ее с собой в битвах потешится, брать ее не смей, оставь дома. А когда завоюешь Царьград да потребуешь ожерелье, ничего окромя него не бери, чтобы тебе не сулили.
   Обещал князь Игорь все исполнить, как велено. Только вышел из горенки, самый старый волхв и говорит:
   -- А ведь шло бы и без нашей помощи все, как надо. Вижу, князь Мал древлянский из города Искоростеня уже выехал.
   Закивали согласно другие волхвы головами, тем словам непонятным, да ведь что волхвам ведомо, другим людям не сразу откроется.
   Делать нечего князю Игорю, стал в поход он сбираться. Кликнул клич он среди христиан, набралось охотников немало. А княгиня Ольга о походе прослышала и давай просится, чтобы муж ее с собой взял - больно любы ей были сражения.
   Отвечает ей Игорь:
   -- Не велели мне, женушка, тебя с собою брать волхвы окаянные. Сам дивлюсь, а ослушаться не могу.
   Долго ль, коротко ли, собрался Святогор и отправился на ладьях за море. Вот как вышли ко Царьграду русские корабли, стали греки их огнем поливать змеевым, тут и екнуло сердечко у Игоря: "Вот и смертушка моя пришла", - думает. Да откуда ни возьмись, налетела вдруг туча черная, и пошел из той тучи дождь силы невиданной, загасил греческий огонь. Дивятся греки: не бывало еще такого, чтобы их огонь от дождя погас, не боялся, они думали, он ни морской воды, ни небесной. Да что делать, защищаться надо. Стали стрелами да копьями закидывать русские ладьи. Не укрыться было от тех стрел-копий. Да опять откуда ни возьмись, как подует ветер с моря, такой сильный, что все стрелы копья восвояси полетели и немало греков побило. Испугались тут греки, третьего раза ждать не стали. Посылают послов к Игорю на замирение, спрашивают, чего русские воины пожелают. Отвечает им князь Игорь:
   -- А отдайте-ка вы мне ожерелье, что лежит на груди высокой, у вашей царевны, вместе с грудью пышной мерно вздымается, я тогда и уведу свое войско.
   Еще больше греки удивились: где же видано, чтоб дань такую малую брали? Принесли ожерелье на подушке шелковой, жемчугами вышитой. А царевна греческая расставаться с ним не желает, и ревет, и плачет, победителей-обидчиков за платье хватает. Подивился тому князь Игорь: "Видно, впрямь ожерелье так дорого". Да никто ее, царевну сердечную, не утешает, не спрашивает. Греки знают - честь империи дороже.
   Ушли корабли русские восвояси, не взяли ничего больше из дани, и подушку, жемчугами вышитую, оставили.
   Тут дружина Игорева зароптала:
   -- Что же, князюшка, не взял ты злата-серебра, что же ты свою дружинушку нищею оставил, не дал нам повеселиться, пограбить.
   Отвечает Игорь:
   -- Не велели мне волхвы окаянные ничего-то брать кроме ожерелья. Сам дивлюсь, а ослушаться не могу.
   Зароптали дружинники еще пуще прежнего. Где же видано такое, чтобы князь, всему голова, волхвов слушался. Были воины Игоревы все христиане, веры новой, греческой, и волхвам-колдунам не верили, да забыли, что и их Христос кудесником был. Взяли и высадили князя своего на берег. Дали ему конька убогого, мол, скачи на нем до Киева со своими стекляшками. Сами же отправились новой дани с греков требовать. Той порою туча черная чудесная на ветрах разгульных возвращалась. Разыгрались ветры, рассвирепели, унесли русские ладьи в море - больше их и не видели.
   Долго Игорь Старый скитался. И от печенегов прятался, и от тиверцев, и от уличей. Обещал, вот дойдет до Киева, жене ожерелье подарит да родит наследника, вот тогда с наследником сюда и вернется; говорил, посмотрим, чья возьмет. От скитаний, от лишений похудел вконец, осунулся - стал всего в один обхват. Позабыл о вкусе хлеба белого, со своим коньком на равных ел травушку пожухлую да из ручьев гнилых воду пил. А весь путь, всю-то опасную дороженьку запах ненависти его донимал, будто шел рядом с ним кто-то смердящий.
   То-то горя было в народе, как прознали, что с войском сталось; то-то радости было в палатах княжеских, когда Игорь Старый с ожерельем вернулся. Как отмыли князя в бане, напоили как, накормили, той же ночью, той же ноченькой понесла княгиня Ольга наследника.
   Распрощалась Ольга со своим девичеством, потеряла в миг свою силу богатырскую, да проснулась в ней другая сила - бабья. И не думала она, не гадала, что так любо ей будет с мужем ночевать-дневать. Да ушло то время мимолетное, стал давно уже муж стар, за желаниями жены ненасытной не поспевал. Реже дома он бывает, все по землям своим скачет, дань сбирает - лишь бы в спаленку молодуха не зазвала. А княгиня Ольга о ласке мужниной только и вздыхает, о наследнике, сыне Святославе и не вспомнит.
   Вот опять ближе к осени пришел на княжий двор хазарский посол. Страх нагнал на Киев такой, что дрожали листы на деревах, а зачуют его псы - разбегаются. Говорит посол такие слова князю Игорю:
   -- Плохо дань платишь, русский князь. Задолжал ты хазарскому хагану - чем расплачиваться будешь? Если даже весь Киев во полон увести - и то мало.
   Задрожал Игорь от страха, отвечает:
   -- Есть вещица у моей ненаглядной жены из Царь-города, стоит больше она, чем весь Киев - ожерелье дивное, волшебное. Ты возьми его, дорогой посол, вместо дани за десять лет, порадуй великого хазарского хагана. А с женою я теперь договорюсь.
   Засмеялся посол во всю глотку, донеслось до Игоря его дыхание смрадное:
   -- Ожерелью тому и впрямь цены нет - ничего оно не стоит. Изготовили его искусники из далекой поднебесной империи. Вместо золота там бронзы сплав, вместо камешков драгоценных выдутые стеклышки. Подарил то ожерелье царьградской царевне ее суженный, а затем возьми и в битве погибни. Потому и дорого оно ей было памятью, да не стоит оно и выеденного яйца.
   Попритих Святогор, сгорбился, да подумал, врет хазарин. Раз он, Игорь, смог жену свою победить только с помощью ожерелья, знать, и впрямь для одних простая вещь, пустяк, для других - волшебная.
   А хазарин свое гнет:
   -- Отправляйся-ка ты снова на Царьград, да не за стекляшками, а за данию большой, настоящей, что и должен был ты взять по праву. Сам поживишься и с нами расплатишься.
   -- Не поеду! - Игорь закричал. - Сколько вынес я в тот раз не передать. Подождите вы с данью. Скоро вырастет мой сын Святослав, он великим будет ратником, он и дань возьмет с Царьграда, и славу.
   А хазарский посол Игоря не слушает, развернулся и ушел, мол, его, посла, слово - последнее. В те поры не могла Хазария ждать, когда малый Святослав подрастет. Напирали на хазар греки, проиграли им хазары несколько битв, готовы были уже сдаться. А коль войско русское нападет на Царьград, то, глядишь, будет опять отсрочка. Да не знал о том князь Игорь.
   Делать нечего, велел он новому войску сбираться. Сам сказался старым да немощным, поставил во главу рати мужа славного, воеводу Свенельда. Того самого, коего еще Олег Вещий с вестью обманной в Киев отправил. Возмужал Свенельд, окреп, у Игоря доверием пользуется.
   И пошел тот Свенельд на Царьград. Греки в ужасе разбегаются, помнят русские корабли, что в огне не горят, да невдомек им, что в воде они тонут. А Свенельд беспощадный схитрил, на сам город Царьград не пошел, помнит стены его заколдованные; ходит около, земли грабит, жжет, над греками измывается. Вот прослышал, как погиб их бог греческий, и давай кресты ставить да людей распинать, да гвоздочки в тела вколачивать. Не готовы были греки к смерти такой - взмолились о пощаде.
   А тем временем на Руси пошел Игорь-князь, как всегда по осени, на полюдье - дань сбирать с окрестных земель. Зашел к первым к древлянам в город Искоростень. Взял он дань, загодя приготовленную, и еще полстолько взял впрок, возвращается назад в Киев-град. А дружина его зароптала, давай князя подзуживать:
   -- Что же, князюшка-свет, такое деется?! Как вернемся в столицу русскую, отдадим всю дань во Хазарию и останемся опять в рваных портах. А придет Свенельдова дружина, вся в шелках, да во злате, да в серебре, будут хвастаться, над нами, княжьими дружинниками, насмехаться. Не вернуться ли нам в Искоростень, не потребовать ли еще даньки? Посмотри, как живет князь Мал древлянский, как одета-сыта его дружина - не чета нам, оборванцам, твоим преданным слугам.
   И послушался Игорь Старый дружину, вспомнил, как на берег его высадили, да оставили во степи одного. Отослал возы с добром в Киев под охраной немалою, сам же с рьяными дружинниками снова к Искоростеню подался. Вот идут они сам-десять по лесам древлянским, чует Игорь, запахло, как тогда, когда крался он по степям диким, духом ненависти запахло. И друзья его чуют:
   -- Вроде той же дорогой идем, а дерьмом так сильно не воняло?
   Встретил Игоря князь древлянский Мал да за стол широкий усадил, спрашивает:
   -- Или что забыл у нас, великий князь? Или потерял колечко своей суженой? Или что стряслось дорогою - вон какой вы смрад с собою привели? - и глядит на Игоря с усмешкою. Был князь Мал широк в плечах не по прозвищу, да на голову Игоря выше; мог в ладонь богатырскую положить репу и все соки из нее выжать, мог ладонью и шею ворогу свернуть, да и приголубить мог ласково, по-отечески.
   Отвечает Святогор, глаз не поднимает:
   -- Обманул ты, Мал, меня с данью. Полны житницы твои, можешь ты еще хоть столько же дать, да не даешь. Русь под игом хазарским прогнулась, голодает, а тебе и дела нет.
   -- Полны житницы мои - не скрою. Да полны они от труда непосильного, а не оттого, что мало мы тебе дали. Уходи, великий князь, по добру, по здорову.
   Не ушел Игорь, не послушался. Стукнул по столу кулаком - блюда подпрыгнули. Да так громко стукнул, что прослышали все древляне. Как узнали они, чего Игорь толстомордый требует, как вдохнули поглубже ненависти - зароптали. Вмиг схватили дружину Игореву, растерзали на мелкие кусочки. Самого Игоря Старого вывели, да не долго думали, присудили разорвать березами. Наклонили два дерева веревками, привязали к вершинкам князя за ноги да и отпустили. Полетел великий князь в небо, наверху перед смертью вот что увидел: идет мальчик по полю сжатому - ножки голенькие, кривенькие от холода поджимает да еще через что-то там перепрыгивает. Тут и разорвало князя Игоря в небесах на две половиночки. Сердце вырвалось, полетело высоко-далеко и упало прямо в Киеве на княжьем дворе, где княгиня Ольга мужа дожидалась.
   И с тех пор пошла в народе быль, как огромный богатырь Святогор похвалялся своей силушкой, а суму, малую сумочку, от земли оторвать не смог. И еще пошла быль, как залез богатырь Святогор во корсту, чтобы примериться, а уж вылезти из той домовинки не смог.
   Много ль мало ли времени прошло, опомнился князь Мал древлянский:
   -- Что же, родичи, мы наделали?
   -- Не боись, - отвечают древляне, - хоть и сила в Киеве, а правда за нами. Ты веди-ка нас, князь, на Киев. Все поднимемся, как один, и прогоним варягов кровавых да хазар ненасытных. Будешь ты, наш князь, во всей славянской стороне княжить, а жену Игореву возьмешь в наложницы.
   Не поверил Мал в силу древлянскую, задумал все по-своему. Вдруг возьми и пошли сватов к великой княгине. Отчего, почему - никому не объяснил. Где же видано такое, чтоб убивец мужа у жены его доброй волей руки просил? Да делать нечего, скор был Мал на дело праведное, скор был и на расправу. Стали сваты в Киев сбираться.
   Вот пришли древляне в Киев на вечерней заре, доложились, ждут слова Ольгиного. Не ответила Ольга ни да, ни нет, лишь сказала, подумает, утро вечера, мол, мудренее. Ну а коли надумает, то пришлет за сватами древлянскими по утру ладью, что посуху ходит, как у князя великого Олега Всеславича. Те же пусть сядут в ладью, и со всеми почестями понесут их на княжий двор. Что за невидаль такая - ладья, посуху ходящая? - древляне думают.
   Вот на утро пришли за ними, говорят:
   -- Великая княгиня ждет вас. Полезайте в ладью, понесем вас к Ольге, как по нашим русским обычаям должно сватов к богатой невесте вести.
   Подивились древляне таким обычаям варяжеским, да делать нечего, сели. Понесли дружинники Ольгины ладью, а вокруг другие бегут, честь и славу поют, а кому - непонятно. Смотрят древлянские послы вокруг, Киев с ладьи разглядывают. Чуют, что-то в Киеве воняет так же, как от их киевского князя Игоря, когда он во второй раз в Искоростень за данью пришел. Но недолго было древлянам оглядываться. Притащили ладью на княжий двор да вместе с древлянами в яму и бросили, да тут же живых и закопали. А сама княгиня Ольга на крыльце стоит, посматривает, в руках сердце Игорево держит, а из сердца кровь льет и льет, не иссякает.
   Лишь земля над сватами древлянскими успокоилась, посылает Ольга гонца в Искоростень ко князю Малу с такими словами:
   -- Коль желаешь ко мне свататься, присылай ни кого попало, а лучших своих мужей, да таких, чтоб не пахло от них козлами. Помни, к кому сватов шлешь, древлянин!
   "Что же, - думает Мал, - эти дурни натворили?"
   Как велела Ольга, так и сделал: послал лучших древлянских мужей да велел пред дорогой им помыться.
   Пришли новые сваты на княжий двор, встретила их Ольга, нос воротит:
   -- Иль всегда от вас такой дух, древляне? Коли так, небось и с князем вашим рядом не встать.
   -- Так с дороги мы, матушка. Упрели в шубах, - древляне давай оправдываться. Боязно сказать им, что это не от них, а по всему Киеву вонь стоит, как в отхожем месте.
   Велела тогда Ольга баню для послов истопить по славянскому старому обычаю. Сами-то русы не любили баню, плескались в тазу.
   Вот вошли древляне в баню, думают, попарятся с дороги, понежатся, а там сыро и нетоплено.
   -- Тепло ли вам, сваты? - Ольга с улицы спрашивает.
   -- Да не очень, матушка княгиня.
   -- Тогда сделаем пожарче, - им Ольга кричит.
   Подперли в бане дверь да снаружи и подожгли. Сгорело все дотла вместе со сватами.
   В те поры вернулся Свенельд-крестосажатель с большой добычей. Пошла тогда Ольга со всей ратью да с малым сыном своим Святославом на древлян, а впереди себя гонца послала, мол, встречайте невесту. В Искоростене вестей ждут, не дождутся, о несчастье не знают. Вдруг чуют, дерьмом запахло, тут гонец и пожаловал да такие слова от Ольги привез:
   -- Выйду я за тебя, князь Мал, но сперва возле Искоростеня хочу тризну справить по погибшему мужу моему Святогору. Приходи и ты, князь Мал, приводи своих друзей, приноси останки князя киевского. Справим тризну великую, тогда и замиримся.
   А останки давно уж вороны склевали.
   Вот так тризну Ольга справила! Кто пришел из древлян - почитай, полгорода - был зарезан, лишь один князь Мал отбился да спас сына своего Добрыню, укрылся в Искоростене. Всех древлян убитых в кучу свалили, сверху Ольга сердце Игорево положила. Сердце тут возьми и перестань кровоточить. А поверх сего велела Ольга насыпать курган.
   Подошло наутро войско Ольгино ко граду Искоростеню. По обычаю малый князь Святослав Игоревич первый битву начал: бросил в сторону городских стен копье, да не вырос еще Святослав для битв, пролетело его копье меж ушей у коня и воткнулось тут же в снег свежевыпавший. Знак плохой был, да Ольгу разве этим остановишь. Осадили Искоростень. Ощетинился город в ответ - не возьмешь. Как ни билась Ольгина дружина - ничего не выходит, больно крепко стояли древляне, да жены их, да малые детки. Пролетела зима в осаде. Все-то веси окрест пограбили, стало нечего войску есть. А в том Искоростене не голодают - там полны закрома. Видят со стен искоростеньских, снялась Ольгина рать, собралась уходить. Напоследок кричит Ольга, каждое слово ее в городе слышали:
   -- Не видать вашему князю меня в женах, как и мне не владеть Искорстенем. Хватит и с меня и с вас. Отомстила я три раза - и будет. В первый раз - закопала живьем ваших лучших мужей; во второй раз -новых сватов сожгла заживо; а в третий раз - на тризне мужа своего душу утешила. Ухожу я со своим войском, да потребую лишь в знак замирения дань пустую, малую. Соберите с каждого двора по два голубя да по два воробья - кушать нечего моей рати.
   Подивились древляне такой дани, да уж больно велика была их радость. Ведь и впрямь уже три раза отомстила княгиня, натешилась. Принесли птиц Ольге к вечеру. Тут велела Ольга привязать к птичьим лапам по труту. Подожгли труты и пташек отпустили. Полетели воробьи да голуби под свои родные крыши, забились под застрехи. Запылал весь город и сгорел дотла, и древляне многие сгорели.
  Сам же Мал, древлянский князь, исчез, убежал, видать, да оставил Ольге своих детушек: Добрыню восьми лет и Малушу - десяти. Взяла Ольга их к себе в услужение. Покорила она древлян, дань тяжелую наложила, да ввела погосты и уроки, чтобы дань сама к ней отныне текла. А за те злодейства и за хитрость стали прозывать ее в народе змеею.
  А она - и впрямь змея - не унимается. Поселилась рядом с Киевом в Вышгороде и давай там беспутничать да злодействовать. Бабья сила в ней забурлила, выхода требует. Что ни вечер, присылают ей из Киева трех мужей на растерзание, не простых мужей - богатырей. Ни один из них не возвращается. Кто под ней умрет от мук нестерпимых, кто - уже под утро. А бывало, кто выдерживал, заточали того обессиленного в пещеры под Вышгородом да отхаживали, чтобы снова к Ольге-змее отвести. Уж вторую-то ночь с ней никто не мог сдюжить.
  Осерчали на такое злодейство боги славянские. Одним утром по осени вдруг погасло солнце ненадолго. Потемнело вокруг, тихо стало, каждый зверь лесной, каждая птичка да травиночка притаились. Говорили люди, то Ольга-змея солнце схватила, да оно, лучезарное, вырвалось. И с тех пор пошло: что ни год - недород, что ни лето - дожди, одна гниль в земле, и есть нечего.
  А змея себе усмехается:
  -- Раз не люба я богам, то и мне они не нужны,- и велела убрать капище из Вышгорода, да давай по-прежнему злодействовать. Стали про нее в народе сказывать: коль по три мужа змея берет, то и три срамных места у нее, а где три срамных места, там и три головы.
  Как проверить такое? Кто видел ее нагишом, тот умирал неминуемо.
  Испугались мужчины, разбежались: кто по дальним весям попрятался, кто в Хазарию подался, кто - в Царьград. Лишь хромые, слепые да немощные остались - тем не страшно. Да кому Русь защищать? Некому. У самой Ольги дружина новая, невиданная: набрала она к себе в дружки девушек-поляниц - как одна все в плечах широки да грудасты - и те зверствовали самой змеи не меньше: по городам, по весям для княгини мужчин искали.
  Перевелись богатыри на Руси.
  Чтоб в Хазарии о том не прослышали да еще тяжелее дань не взвалили, посылает змея Ольга посольство во Царьград: "Мол, мы были с вами врагами, а теперь давайте союзничать. Вот вам в знак замирения ожерелье царевны вашей бесценное. Присылайте своих воинов на защиту моей стороны. Сил накопим, пойдем вместе на Хазарию".
  Греки думали недолго, отвечают: "Мы и воинов пришлем, и свет на землю русскую, что в религии нашей обретает - нет защиты надежнее. Чтите бога нашего Исуса Христоса, а своих богов прогоните, наш, де, бог, Исус Христос, не терпит чужих с собою рядом".
  Тут смекнула Ольга-змея: их-то греческий бог кроток, не мешает он грекам вершить грехи тяжкие. Отвечает она согласием: "Наши боги давно мне не любы. Не могу я, великая княгиня, сносить их ненависти. Слишком часто они в мои дела лезут, учат жить по-своему, по старому, а страдает от этого вся Русь".
  С той поры наехали греческие воины и попы, да давай для своего бога хоромы строить по всему Киеву. Не пошел их бог на капище. Не понравилось это славянам: как же так, говорят, наше капище для любого бога открыто, поклоняйся, кому желаешь, а что у тех хазар-иудеев, что у этих греков - свои божества, ревнивые да корыстолюбивые. Но заметили тут некоторые люди, кто посметливее: не берет змея христиан во заложники - не может. И давай эти, шустрые, креститься, веру менять, на старых своих отцовских богов плевать.
  И пошли верные славяне испросить совета у великих ладожских волхвов-старцев:
  -- Что же делать нам, горемычным? Уж сто лет да зим прошло, как схватили нас вороги. Кровь-то пили они нещадно, но богов не отнимали, поклонялись и своим, и нашим. А теперь вот Ольга-змея, кою наши боги прокляли, хочет бросить их в полымя да заставить нас принять новую веру.
  Усмехнулись волхвы ладожские, старички белые бороды:
  -- Пока есть в ваших душах боги, их не выкорчуешь, не выжжешь пламенем. Раз пришли вы за советом да недовольны, то полбеды. А сама беда впереди, когда дети и внуки ваш прах развеют и забудут, огалделые, своих богов. А сейчас, знать, не все так плохо. Подрастает наследник Игорев, он и вас спасет и богов. Одного только мы боимся: не согрешил бы он со своею сестрою родною, отчего появится на земле изверг не чета всем ныне живущим.
  А какая сестра у Святослава Игоревича, не сказали волхвы-прорицатели. Ведь один Святослав у Ольги, нет ни брата у него, ни сестры, и за все беспутства боги Ольгу больше детьми не награждают. Поразмыслили так славяне и не поняли, откуда беды ждать. Думают, и на старуху бывает проруха, и волхвы могут ошибаться, ведь стары. Невдомек простым людям было, что кудесники видят то, что другим не увидеть, и не только то, что будет, но и что было, да быльем поросло.
  Подрастал тем временем княжич Святослав. Стукнуло ему двенадцать весен. Был он ловок и силен не по летам - в мать. Мог он сутками не есть пищи, на коне мог скакать три дня и две ночи; мог под голову седло положить, попоной конской укрыться и выспаться на сырой земле-матушке да еще и силы от нее за ночь набраться. А от старого родителя своего, Игоря, ничего не унаследовал. Пуще же всего не любил Святослав пряники.
  Собрались вокруг княжича ровесники, все - сироты, чьи отцы во чужих землях дань кровью заплатили. И горели у них с детства глаза местию, когда видели они иудея хазарского или грека. Верховодил наравне со Святославом его друже, Малов выкормыш, Добрыня. Был единственный на пять годов он старше княжича да на пять вершков шире в плечах. В остальном же Святослав ему не уступал.
  И росла на том дворе сестра Добрыни, вместе с ним от князя Мала Ольгой отнятая, девушка Малуша. Было ей в ту пору осьмнадцать лет. Расцвела она такой красотой неписаной, что нельзя было от нее глаз оторвать, и сворачивали молодцы шеи, и псы к ней на зависть молодцам ластились. А как - весна и до поздней осени привлекала она к себе пчел шмелей и бабочек, и летали букашки вокруг нее, верно, думали, что это цветок невиданный. Как взяла их с Добрыней Ольга из родного дома разоренного, так и поставила Малушу, княжью дочь, к себе в сенные девки. А Малуша гордыню смирила, кротким нравом своим, работящими руками и мудростью не по летам снискала себе уважение. Ольга души в ней не чаяла, сделала Малушу к осьмнадцати годам ключницей. Заправляла с тех пор дочка Ольгиного врага всем хозяйством княжеским и ни разу о плохом не вспомнила.
  Разве может солнце красное поутру из-за леса не выйти, разве может соловей в ночь лунную не запеть, разве мог княжич Святослав в красну девицу Малушу не влюбиться?
  Вот гуляла как-то Малуша по лугам раздольным близ Вышгорода, собирала цветы ко княжьему столу, а вокруг нее, как повелось, осы с пчелами, да шмели, да бабочки кружились, на цветы в руках красавицы садились, нектар пили да Малушу охраняли. Подстерег ее Святослав. Был он честен с малых лет и готов был взять ее во супруги. Тут об этом ей и поведал. Усмехнулась девица на такие княжичевы слова:
  -- Али думаешь, позволит матушка твоя, великая княгиня, взять тебе в супруги рабыню. Мал ты, княжич, еще, неразумен. Я ведь старше тебя намного, а тебе суждена какая-нибудь греческая княжна-ровесница.
  -- Кабы думать я мог, о чем другом, - отвечает ей Святослав, - может, смог бы тогда я быть разумней.
  И другие ласковые слова говорил княжич, уговаривал. Раскраснелась Малуша от стыда, от любви. Куда денешься посеред высокой травы от доброго молодца. Улестил Святослав девицу, своего добился, не спасли ни осы, ни пчелы. Понесла в тот же час Малуша.
  В тот же час и Ольга о том прознала. Призвала Малушу пред свои грозны очи, разгневалась:
  -- Как ты смела, рабыня, окрутить, опоясать княжича малого! Не видать тебе отныне света белого, а родишь ты урода!
  И отправила Малушу в темницу, дожидаться родов младенца.
  Прослышал Святослав, что пропала Малуша, побежал к своей матери да как стукнет кулаком по столу:
  -- Возврати, - говорит, - мою суженную!
  Отвечает Ольга-змея:
  -- Коли ты на девок-рабынь заглядываешься да на мать кричишь, по столу стучишь, знать, и впрямь ты вырос, достиг зрелости. Отправляйся-ка тогда ты на радимичей, отбери их от хазарского хагана. Хватит русским землям под пятой хазарской лежать. А потом посмотрим, как с твоею суженою быть.
  Родила Малуша по весне мальчика - не урода, не убого, как Ольга вещала, - прозвали его Владимиром. Вот прослышала Ольга-змея, что стала она бабкою, отняла младенца у матери, а саму Малушу приказала утопить во Пучай-реке.
  Святослав в походе задержался. Не пускал его запах ненависти: то радимичи в одной веси не хотят покориться, то другая весь на своих же славян встанет. Иудеи хазарские деньгой подначивают да стращают зверствами Ольгиными. Долго ль коротко ли, покорил Святослав радимичей, взял с них дань и вернулся в стольный Киев-град. Да уж поздно.
  Сразу к матери пошел:
  -- Возвращай мою суженную, матушка. Я по ней уж больно соскучился.
  На то Ольга ему отвечает:
  -- Твоя суженная ушла к своему батюшке, а тебе вот оставила подарочек, - и протягивает княжичу сына.
  Посмотрел Святослав на младенца, да ведь сам еще не вырос, что с ним делать, не знает. Отдал обратно матушке.
  -- А где есть Малушин родитель? Разве жив он, не помер? - спрашивает.
  Посмотрела Ольга на сына, испугалась: разве можно с таким шутки шутить - враз голову с плеч снимет, не посмотрит, что мать. Да ведь слово вылетело - не воротишь. Решила Ольга дальше кривить:
  -- Как сгорел Искоростень-град, так тело князя Мала не нашли, зато сыскали ход тайный из палат княжеских да в темен лес. Знать ушел он во Хазарию, больше некуда.
  Так Ольга сыну сказала, но не знала и сама, что правду говорит.
  А Добрыня, коий со Святославом в поход ходил, прознал о смерти сестры от Ольгиных девок. Сказали они ему, что сама она в омут бросилась, да еще наказали, княжичу ничего не говорить. Пошел Добрыня с горя на Пучай-реку покручиниться. Тут вдруг слышит, зовет его Малуша со дна реки:
  -- Братец милый, вызволи. Тяжел камень ко дну придавил, руки, ноги травы опутали.
  Разделся Добрыня, бросился в воду, да Пучай-река глубока, до дна не достанешь.
  Той порой по берегу Ольга-змея в коробочке проезжала. Смотрит, молодец в речке купается. Подивилась она его стати, его силою залюбовалась. Приказала, ненасытная, своим девкам-поляницам:
  -- Приведите-ка его ко мне. Буду я любить его этой ночью.
  Бросились в реку девки-поляницы. Увидел их Добрыня и княгиню на бережку увидел. Догадался обо всем, испугался. Эта Ольга-змея отца погубила, а теперь и его, Добрыню, хочет со свету сжить. Да оружие, меч с доспехами на бережку остались... Что делать?
  Переплыл тогда Добрыня реку и укрылся в греческом хороме, что на другом берегу на холме стоял. Просит греков:
  -- Спасите!
  Греки молвят, помогать не торопятся:
  -- Можем мы спасти тебя, молодец, коль захочешь ты надеть шапку земли греческой. Станешь ты с тех пор не просто верующим во единого истинного бога Исуса Христоса, будешь ты с тех пор его сыном, примешь сан монашеский.
  Делать нечего Добрыне, поляницы уже подбегают. Надел шапку земли греческой, посвятил себя чуждой вере. Говорит во всеуслышание, как было велено:
  -- Верую во святого отца, во святого сына и во святого духа!
  Тут и Ольга в хором греческий заходит - переплыла в лодочке через реку. Видит, что с Добрыней случилось, облизнулась только, да не стала с греками ссориться. Говорит Добрыне:
  -- Святослав теперь от тебя отвернется, он не любит христианскую веру. Ну а я тебя приголублю, найду тебе дело. Будешь ты у своего племянничка Владимира во дядьях ходить, будешь ты его воспитывать. Сделай мне из него наследника, как по вере новой тебе заповедуют, чтобы был он не чета своим отцу и деду.
  Приходил опять Добрыня ко Пучай-реке, да не подавала ему сестрица больше голоса, не слышно его было за голосами ангелов веры новой, кои пели хвалу своему богу.
  Раз уж вышло дело такое, решила Ольга сыну сама жену сыскать, да не где-нибудь, а в Царьграде, чтобы крепок был союз между Русью и греками. Наказала Святославу править, никуда из Вышгорода не отлучаться, собрала посольство и отправилась на ладьях во Царьград. То-то страху было печенегам, что вдоль Днепра-реки покочевывали. Пронеслись вдоль обоих берегов рати девок-поляниц небывалые, степь пожгли, племена разогнали, а кого из мужчин во полон брали - насильничали. Самых лучших же вели княгине Ольге во подарок. А она неспешно на ладье по реке плыла со всем своим посольством.
  Во Царьграде встретили Ольгу с почетом, хвалу пели красоте ее и стати, да от дела, от сватовства отклонялись.
  -- Как же, - говорит василевс греческий, отдадим мы свою дочь незамужнюю во твою, царица, родину, Русь дождливую, сырую, коли дочь наша веры христианской, а ты - язычей. Только станешь ты свекровью, ее первая поедом поешь, замучаешь. Прими веру нашу, царица, нашу славную веру христианскую, станешь ты тогда невестке своей защитою, а сама обретешь бессмертие. Бог наш, Исус Христос все грехи твои тяжкие отмолит, возведет тебя после смерти в рай, наречет святою.
  Призадумалась Ольга. Было много ей уже лет и зим, смерть мерещилась, во снах приходила - смерть лютая, славянскими богами обещанная. Коли ей спасение греки предлагают, почему бы этим ни воспользоваться. Да свербило у нее еще меж ног. Если примешь новую веру, то тогда уже не согрешишь. Тяжело ей на жизнь праведную соглашаться. Решила Ольга: "Успеется", - и давай подходить к василевсу другим боком. А бока у нее были еще - что надо. Повертела невзначай она задом. Раззадорила старичка василевса. Говорит:
  -- Наедине надо дело нам решить государственное.
  Отослал василевс свою стражу, чего раньше никогда и не бывало. Уединился с Ольгой-змеей. Окрутила его змея, показала свои прелести, да все соки выжимать не стала - ну как, старый помрет. После этого и разговор другой стал. Уговаривает василевс Ольгу:
  -- Оставайся у меня, моей души царица, будем вместе империей править, больно люба ты мне стала. А свою старуху жену сошлю на дальний остров.
  Отвечает Ольга лукаво:
  -- Я же веры другой, язычей?
  -- Ну так что? Христос все отмолит.
  -- А раз так, то и дочь свою ненаглядную можешь ты отдать за моего сына.
  Тут уж стал василевс греческий от змеиных чар отходить. "Да на что же, - думает, - это я позарился. Не иначе и здесь колдовство! Век грехов мне теперь не отмолить".
  -- Может, примешь веру христианскую? - слабо он у Ольги спрашивает.
  Разозлилась Ольга, вспылила:
  -- Коль приму я веру христианскую, тогда буду не твоих, старого козла, сватов ждать, а самого вашего бога, Исуса Христа, ангелов.
  Слово за слово - повздорили. Еле ноги Ольга из Царьграда унесла.
  Вот плывет она на Русь не солоно хлебавши, думает, придется снова дань Хазарии платить за десять лет - уж время. Вдруг видит, гуляет по берегу греческому девушка, ракушки сбирает, песни греческие поет. Хвать ее - и с ней в Киев.
  -- Вот, - говорит Ольга-змея своему сыну Святославу, - тебе невеста, василевсова дочь, - и толкает к нему греческую полонянку. А та плачет, успокоиться не может с самых тех пор, как ее с родного бережка похитили.
  Святослав на невесту и не взглянул, не спросил даже, отчего та без приданного. Уж давно он подумывал, как Хазарию победить, да не столь для того, чтобы Русь, родную сторонушку, освободить, сколь для того, чтобы зазнобу Малушу вызволить.
  Велела Ольга играть свадебку. Святослав и на свадьбе на невесту не смотрит, а уж после брачной ночи она ему и вовсе немила стала. Да и как ее, горемычную, любить-миловать - у царевны от слез, от сырости глаза не просыхают, весь подол мокрый. И прозвали эту цацу Несмеяной. Все ж исправная девка была - понесла с первой брачной ночи. Родился у нее сын, нарекли его Ярополком.
  Святослав после свадебки - да в поход. Перестал дома бывать. Где-то рядом возле Киева в чистом поле ходит, рать готовит силищи невиданной, собирается тайно на хазар.
  Рассвирепела на молодую невестку Ольга:
  -- Я ли тебя не приветила, не пригрела, из лохмотьев в шелка не одела?! Почему от тебя муж бегает, дома не ночует?
   Несмеяна в ответ опять в слезы, сопли подолом утирает. Научила ее Ольга, как мужа привлечь, приворожить ласками, ибо в этом была она искусна.
  Вот вернулся Святослав на денек пищи взять, мечи наточить да выспаться, а Несмеяна тут как тут. Плакать перестала, поворачивается перед мужем и так, и этак, заманивает в спаленку. Да все тщета - Святослав женой недолго утешался, через день ушел в новый поход.
  Несмеяна, как муж - за порог, снова - в рев. Отчего плачет и сама уж не помнит. Родился после той ночи у нее еще один сынок, прозвали его в честь бабки - Олегом. Несмеяна счастья в ребенке не видит, не радуется, ревет себе. Рассердилась Ольга, плюнула: "Все - без толку". Забрала Ярополка и Олега у матери, а саму ее в высоком тереме заточила да на год о ней забыла.
  Минул год, отсырели стены, в том тереме, в коем Несмеяна плакала, быстро сгнили да и рухнули. Так сама она от своих слез и погибла, и никто о ней не всплакнул, ибо не было на Руси в ту пору жалости к горемычным. Лишь мечты у добрых молодцев появились, как пойдут они, Несмеяну из плена вызволят и возьмут себе в жены. Да мечты так мечтами и остались, но народу запомнились. Долго развалины те гнилые валялись, никому не нужны были, на дрова и то непригодны - сыры. Да еще и пахли смрадно, а отчего - никто не знал. Лишь однажды проходила мимо старуха, увидела меж гнилых бревен маленького плачущего мальчика, да не пожалела - куда ей дите на старости лет. Сказала добрым людям. Пошли люди посмотреть, что за мальчик такой живет в зловонии, оплакивает царевну Несмеяну, может, думают, возьмем его к себе в сыновья, пришли на развалины, да никого не нашли, а старуха та возьми и на другой день умри.
  Вот прошло времени немало. Все то время это жалела Ольга, локти кусала, что в Царь-городе новую веру не приняла. Со женой Святослава не вышло, надо дань Хазарии платить за десять лет, а нечем. Смерть уж сниться княгине каждую ночь под утро, пугает, да приходит смерть не одна, а со всеми ею, Ольгой, замученными.
  Во такую-то пору и приди к ней Добрыня с поклоном.
  -- Как Владимир поживает, мой первый внук? - у Добрыни Ольга спрашивает, а сама на плечи его богатырские и на грудь широкую засматривается - все жалеет, что такой муж ей не достался.
  Отвечает Добрыня:
  -- Володимир, внук твой, малец исправный, учится из лука стрелять, греческие книги читать, да прости, не о том я пришел речь держать, княгинюшка. А пришел я душу твою спасти. Ждет тебя к себе наш Исус Христос, не дождется. Он простит тебе все грехи, будет их замаливать вечно.
  Подивилась Ольга, ведь она пред тем сама об этом думала. Тот Христос простит за малость, лишь поклонишься ему в ноги, а славянские боги - ни в жизнь. Невдомек Ольге было, что Добрыню к ней греческие попы тихонько послали. Говорит она:
  -- Пришло время мне окреститься, чтобы смыть с себя все грехи тяжкие.
  -- И не только тебе, но и всей Руси, - ей Добрыня на ухо нашептывает.
  Согласилась и с этим Ольга.
  Окрестили ее в тазу, во котором она после буйных ночей подмывалась, да чтоб труднее ее было старым богам отыскать, дали новое тайное имя ей. Тут открыла она свои темницы, что в пещере под Вышгородом были. Стали люди выходить, их встречают попы греческие, крестят, а те рады избавлению - крестятся, думают их новый бог вызволил. Сменило веру так много народу. Пошел крестный ход по Киеву, призывают всех новому богу молиться, тащат волоком ко Днепру - принимать водосвятие.
  Тут опомнились славяне, побежали в чисто поле к Святославу защиты просить. Разозлился Святослав, ринулся в Вышгород, а за ним - все его войско. Прискакал на княжий двор, Ольге-змее крикнул:
  -- Хватит, матушка, своевольничать, хватит пить кровь славянскую да души мутить. Видно, правда, не зря тебя змеею прозвали. Отодвинься-ка, теперь я на престол сяду.
  А княгиня Ольга в ответ - ни слова, будто кто подменил ее. Стоит смирная, не шелохнется, молится своему новому богу.
  С той поры прожила она еще много лет, и никто от нее плохого слова больше не слышал. Проводила она время в молитвах и постах, грехи чужому богу замаливала, раздавала люду бедному по греческим праздникам пряники. И еще при жизни ее забываться стали змеи злодеяния, позабыли о трех ее разных жизнях, помнили лишь последнюю, праведную. Для потомков-праправнуков оставили попы христиане о ней житие, и было в нем писано, что жила княгиня Ольга, аки бисер среди дерьма. Но остались в народе о ней, змее, да о Добрыне сказания, как купался Добрыня во Пучай-реке, как отбился от змеи шапкой греческой. И еще о том, как пошел Добрыня смело в ее змеиное логово, как спас-вызволил народ, да саму ее, свою тетушку.
  Святослав уселся в стольном Киеве.
  Первым делом собрал он новых христиан, коих матушка окрестила, и спросил у них по совести, кому какие боги любы, да никого не принуждал. Тут и отказались многие от доски исусовой. И ловил из них каждый по вороне, и привязывал ей к лапам свой крест-тельник, поднялись те вороны в небо черной тучей да и улетели за кудыкину гору.
  А Добрыню с глаз долой Святослав в Новгород отправил. Попросил Добрыня отпустить с ним племянника, сына Малушиного, Владимира. Согласился Святослав, да наказал строго-настрого христианством малого княжича не неволить.
  Вот и время пришло платить Хазарии дань за десять лет вперед. Тут как тут появился в Киеве посол хазарский. Разжирел на славянских харчах, что бычок на убой. Сам идти не хочет - во палаты княжеские его под руки вводят. Честь по чести его Святослав встретил, но головы, как батюшка да матушка не клонит. Увидел это хазарин, разозлился:
  -- Ты по что не хочешь оказать почтения самого хазарского хагана послу? Аль забыл, как ваши русские города горят?
  Святослав в ответ усмехается:
  -- Я-то ввек этого не забуду, - говорит. - Ступай посол к своему хагану, да не с миром, а с такими словами: вместо дани сам иду на вас, пусть готовится.
  Тут схватили хазарина, бросили на коня поперек седла, да под хвост коню горящую головню сунули. И летел тот конь до самого города Итиля, а посол на нем от страха и от тряски весь в дерьме уделался, и пропах он так, будто был меж двух славянских ратей, дружина на дружину стоящих в ненависти.
  Святослав меж тем велел в поход сбираться да не мешкать. Сам он во Хазарию рвался, потому-то долго думал на кого же Киев оставить. Выбор пал на Свенельда, что еще с Олегом в поход ходил, а потом великим Игорю и Ольге верно служил. Да как только ушла Святославова рать, да как только сел Свенельд во посадники, христиане услаждать его стали речами сладкими да Ольгу добрым словом вспоминать, а нового князя хулить. Вот и принял Свенельд христианство, да побоялся, что Святослав прознает, - крестился тайно и подальше на груди свой золотой крест-тельник спрятал.
  Святослав-освободитель свой поход продумал без укоризны. Прямо в лоб идти - смерть найти. Прямо - голые степи, да народ чужой, недружелюбный, да хазарская конница. Пошел Святослав на Оку в землю вятичей. Там срубили ладьи, да за помощь простили вятичам дань на год вперед. Сила русов была в ладьях, а Волга-река быстра и широка: спустились самоходом до самого города Итиля, и никто им не противился. Хазарский хаган ждал Святослава, да с другой стороны - послал свое войско наемное к Дону, а тут вдруг русские ладьи, откуда ни возьмись.
  Сам-то Итиль велик, хаганский дворец стоит на острове, с двух сторон его Волга омывает, а вокруг других островков видимо-невидимо. Взял Святослав главный остров, а все жители, что на других островках были, разбежались, попрятались. Да потом смотрят, славяне за ними не гонятся, набрались храбрости и отправили к русскому хагану послов. Упали послы Святославу в ноги, называют его избавителем. Что за диво?
  А хазаре знай себе кланяются:
  -- Ай, благодарим тебя, досточтимый русский хаган, освободил ты нас от иудеев жестоких да от их наемного войска. Избавления мы и не чаяли. Мы, хазаре, мирные люди, да ославили иудеи имя наше на весь белый свет. Их, гонимых, приютили деды наши сострадания ради, смотрят - умный народ, может совет дать, как жить, как с соседями ладить. А они и возьми власть. Запугали наших дедов да отцов своим богом карающим, обратили во свою веру ужасную и обрезали нам естество. Взяли имя наше, а сами нас чурались, почитали нас нечистыми, говорили на своем языке, на наш плевали. Своих жен от нас берегли, а наших безнаказанно насильничали, да детей наших в рабство отдавали. Больше брали с нас, чем нам давали. Мы вернем тебе злато-серебро, возвратим тебе пленников русских, только дай нам и нашим детушкам пожить жизнью простой, как в былые времена.
  Подивился Святослав, вспомнил сразу матушку с ее христианством и зарекся свой народ защищать от любых мыслей чужеродных, коль захочет их кто в голову засадить. А сам у хазар спрашивает:
  -- Не видали ли вы здесь древлянина Мала, а с ним дочь его красавицу Малушу?
  Вышел вперед один хазарин, молвил:
  -- Как я рад, досточтимый русский хаган, что могу услужить тебе. Знавал я одного Мала-славянина, уж не знаю, того ли ты ищешь. Живет он у моего дядюшки в Саркеле. И не раз мой дядюшка от него плакал, да не раз за него и молился. Купил дядюшка того Мала-раба, да не стал Мал раболепствовать, взял хозяина за грудки, говорит: "Служить тебе буду верно по своей воле - не по принуждению". Испугался мой дядюшка, согласился, да потом не пожалел - сколько раз его Мал из беды выручал. А про дочь его ничего не знаю, не ведаю.
  Наложил Святослав на хазар дань щадящую, вызволил славян пленников и пошел конным-пешим к родной земле. Ладьи бросить пришлось в Итиле - не подняться на них вверх по могучей Волге-реке.
  Под Саркелом столкнулись с хазарским войском, что встречь Святославу хаган высылал. Было войско-то все из наемников веры магометанской. Как прознали они, что нет больше хагана хазарского, так и вспомнили, что теньгу им год не платили. Побранились, поругались с русскими на расстоянии, да без ненависти, посадили своих иудеев-начальников на колья острые и ушли на родную сторону.
  Святослав же в Саркел вошел без боя. Подивился устройству крепости, ее стати да белому цвету. Как шатер остроконечный вздымалась та крепость ввысь над долиною. Кабы брать ее пришлось, осаждать, так вовек не взять. У хазар Святослав все о своем спрашивает:
  -- Не видал ли кто здесь древлянина Мала и с ним дочь его Малушу?
  Отвечают ему жители:
  -- Знаем, знаем такого.
  Бросились искать, да привели только купчину-хазарина. Говорит купец:
  -- У меня служил Мал-богатырь, и ему я не мог нарадоваться. Да еще вот вчера он здесь был, помню, меч свой вечером точил. А как вызнал, что ты, славян освободитель, досточтимый русский хаган, со своим могучим войском приближаешься, так утек невесть куда. Видно, сильно ты для него страшен.
  Окручинился Святослав:
  -- Разве князь Мал не знает, разве не ведает, что хочу я назвать его своим тестем-родителем? Разве Малуша ему ничего не сказала?
  Привели всех Малуш, какие в городе средь полонянок сыскались, перед князем Святославом поставили - выбирай, мол. Были тут и старые, и молодые, красивые и дрянные, да все не те. Святослав и не глянул, свою Малушу он бы носом учуял: пахло от нее дивно - цветами полевыми. Так и ушел ни с чем.
  А Саркел-город князь за собой оставил. Пусть, решил, это будет восточная граница Руси - больно крепость ему эта приглянулась. А назвал он ее по-славянски Белой Вежей, ибо можно было с башни ее далеко на восход солнца поглядывать.
  Вернулся Святослав в Киев со славой, да со всем своим войском, да с данью, да с вызволенными пленниками. Радуются жители, радуются возвращения нечаявшие, да на радостях побили всех иудеев, храм их тупоудый сожгли, а самих прогнали. Прогнать-то прогнали, да не думали, не гадали, что некого станет виновниками несчастий обвинять, не на ком станет тешить свою ненависть.
  Один Святослав невесел. Пошел он к Ольге, своей матушке, рассказал про то, как искал зазнобу Малушу, да не нашел, стал корить матушку, что отпустила она его суженную на все четыре стороны. Где теперь ее искать - никто не знает.
  Подивилась Ольга такой любви, ибо никогда сама такого мучения не испытывала. Только ненависть ее и донимала. Хотела уж было повиниться перед сыном, правду сказать, как Христос, идол ее, учит, да уж больно ужасна ей правда показалась. Всю-то правду полностью лишь она да Мал, древлянский князь, ведали. Правда в тайну давно превратилась. Делать нечего, рассказала все, как есть, да только не сыну своему, а попу христианскому на исповеди, чтобы тот передал всю правду богу. Иль не знала она, иль забыла, как пращуры учили: надо не у бога прощения просить - не бога ты обидела, надо прощения просить у обиженного ближнего.
  Отпустил поп второпях старый грех Ольге и быстрей побежал ко другим христианам, ибо знал теперь, как со Святославом справиться. Христиане давно на великого князя ножи точили, да никак до него не добраться. Как вернулся князь из похода, отдалил от себя всех крещеных, проповедовать им не дает, торговать не дает, прижимает - помнит, что с Хазарией иудеи сделали. Поняли христиане: не жить им при новом князе, либо он - их, либо они - его. Ольгины-то приближенные, все христиане, ей нашептывают, жалуются:
  -- Ты прости нас, матушка-кормилица, за такие речи, но позволь слово молвить. Твой-то сын Святослав, аки идолище поганое, не дает нам жизни, лютует. Не пускает нас ни к власти, ни к богатству. Так и до греха недалече. Хотим мы, чтобы снова ты стала нашей княгиней-правительницей.
  Ольга, как может, отказывается, против сына идти не хочет.
  Тут-то и прознали христиане от попа про любовь Святославову мучительную. Пришли к Свенельду, тайно крещенному, нашептали, что он должен великому князю сказать, да еще и припугнули муками адскими скорыми. Стар был Свенельд - испугался, послушался. Подкараулил князя, спрашивает:
  -- Что, великий князь, ты невесел, отчего кручинишься? - да сам же и отвечает: - Знаю, знаю, грустишь ты по Малуше-красавице. А ведь можно горю твоему помочь. Слух дошел до меня, что живет твоя Малуша на закате, на западе, во дунайских землях. К ней и Мал прибился, отец ее.
  -- Что же раньше ты, старый, молчал! - во сердцах ему Святослав высказал. Долго ль, коротко ли, собрался в новый поход, вышел со всем своим войском и Свенельда с собой прихватил.
  А христианам того и надо. Развернули они плечи, приосанились, давай снова проповедовать да добро наживать. Как и прежде Ольга на престоле осталась, а вдруг занеможет, разболеется, тогда останутся ее внуки, Ярополк и Олег, сызмальства Ольгой ко кресту приученные в тайне от отца-идолища. А еще послали христиане гонца во Царьград с грамоткой, мол, на помощь к тебе, василевс-батюшка, идет против болгар русское войско. А в главе его сын Игорев, Святослав, что разбил уже , хазар, других твоих недругов.
  Получил василевс грамотку, призадумался. Вот христиане, тайные лазутчики, удружили: натравили Святослава на болгар. Так заставь дурака богу молиться, - василевс думает, - он, дурак, и лоб расшибет. Кабы тот князь русский доблестный только болгар разбил - хорошо, а ведь мало ему будет, алчному, пойдет дальше, на Царьград позарится, - что делать тогда? Посылает василевс хитрый своих послов к печенегам искать союза.
  Святослав взял все крепости на Дунае-реке, наложил дань на болгар да на другие народцы окрест, и не знала его рать поражения. Вот и с греками столкнулись, победили их играючи. Отослал Святослав пленных воинов к василевсу и потребовал дани с Царь-города. Как подумал василевс, так и случилось.
  Вдруг нежданно-негаданно пришла беда на Русь. Осадили город Киев силою великой печенеги. Было столько их, что с Киевских стен высоконьких конца-края ратям недругов не видать: за холмы, за холмы - лес копий да дымы пожарищ. А в самом Киеве начался голод. Давай Ольга гонцов к сыну Святославу слать - он один мог спасти стольный свой град от такой напасти. Да всех гонцов ловили печенеги и по утру на колья сажали, чтоб другим идти было неповадно. Быстро перевелись охотники.
  Вдруг смотрят киевляне - белым днем вышел через тайный лаз мальчонка без штанишек и идет себе прямо по стану печенежскому. Печенеги к нему приблизиться не могут, нос воротят, задыхаются, уступают дорогу. Вонь стоит - и в Киеве пахнет. Тут русские на стенах так и засвирепели. Смекнула Ольга - есть путь к спасению! Собрала охотников на вылазку, авось, кто до Святослава и доскачет. Согласились многие. Открыли ворота, бросились русские ратники по проторенной дороженьке за мальчишечкой - прорвались.
  Встретили те гонцы Святослава за днепровскими порогами. Тот уже на помощь спешит, принесли ему греки весть о погибающем Киеве. Да поди догадайся, что сами греки печенегов на Русь и послали, лишь бы дань Святославу не платить. Плюнул князь на дань - не дождешься, посадил свою рать на ладьи и давай поспешать к Киеву. Как увидели печенеги русского князя, будто им того и надо было, - разбежались, не решились силой мериться.
  Говорит Ольга Святославу, упрекает:
  -- Что же бросил ты нас, старую мать, да своих деточек, да весь стольный город Киев, на поругание врагу! Что ж оставил без защиты!
  Отвечает Святослав:
  -- Кабы видела ты, матушка, ту землю! Не сравнить ее с нашей, оскудевшей. Там само все растет-вырастает, там ухожено все и богато, и спин гнуть не надо. Там за девами пчелы и шмели летают, как за моей зазнобой Малушей. Там и быть ей должно, только я пока ее не встретил. А на нашей земле разоренье, всяк урвать только себе хочет да работать ленится. А за нашими девками только мухи летают. Не кори меня, матушка, пойду снова я в ту землю, сяду в Переяславце, будет там русский стол отныне.
  -- Как бы там отныне тоже мухи не завелись, - говорит сыну Ольга и просит: - Подожди, помру я скоро, вот тогда и иди, куда хочешь да на все четыре стороны.
  И накаркала себе старая - на третий день померла. Перед смертью запретила по себе тризну справить, приказала не веселиться, а плакать. Приказала закопать себя по-гречески в землю, знать, боялась огня с богами примиряющего.
  Святослав погоревал, сколь положено, да другой заботой он был полон, о другой земле, чужой, неславянской он тужил. Вот призвал он своих сыновей: старшему, Ярополку, дал Киев, младшего, Олега, посадил у древлян, а Владимиру, Малушиному отпрыску, оставил Новгород. Сам же, как задумал, так и сделал: кликнул охотников на новые земли - многие согласились, позарились - и пошел на Дунай с ратью вдвое больше прежней.
  А тем временем Переяславец сызнова болгарским стал - перебили болгары дружину малую, что русский князь впопыхах оставил. Разъярился Святослав, выехал пред стенами крепости на коне, крикнул болгарам:
  -- Коли так вы поступили с малою моею дружиною, то посмотрим, как с большой справитесь.
  Махнул своим воинам, Закричала тут вся рать русская в один голос свой воинский клич, и оглохли болгары за стенами. Говорят они что-то друг другу и ни слова не понимают. А у их начальника-воителя сердце остановилось. Испугались болгары, вынесли ключи от города, попросили милости. Святослав простил их, оглохших, ибо в этих краях жить в мире со своими подданными хотел. Уселся в Переяславце и опять послал за данью во Царьград.
  Из Царьгорода такой ответ:
  -- Собираем, собираем дань русскому князю. Только пусть великий русский князь скажет, сколько у него воинов доблестных, чтобы дали мы на всех и никого не обделили.
  Выслушал Святослав греческого гонца, усмехнулся такой простецкой хитрости и сказал число во три раза большее. Пусть везут дань огромную иль, если что задумали худое, попробуют собрать столько воинов. Да не думал он, не гадал, как велико может быть войско царьградское.
  Так и вышло. Не стал василевс дань платить, решил силой одолеть да количеством. Замирился с другими своими недругами и собрал войско в десять раз больше русского. По реке, по Дунаю поднялись корабли с греческим огнем, загорелась земля болгарская, заполыхала. Да не дрогнула дружина Святославова, встретила во чистом поле греческое войско.
  Крикнул великий князь своим ратникам:
  -- Далеко мы от Киева-города, да вот слава еще далече ходит, и хорошая, и дурная. Так не посрамим же земли русской, ляжем костьми, ибо мертвые срама не имут! Я вперед пойду, и ежели моя голова - с плеч, тогда о своих и заботьтесь.
  -- Где твоя голова ляжет, там и мы свои положим! - отвечает дружина Святославу-воителю.
  И была сеча великая. И не видно было солнца от дыма, от пыли да от частокола алебард греческих. И на одного воина русского по десять греческих выходило, а как бил он всех десятерых, еще десять перед ним вырастало. Оттеснили греки русских ратников в город Доростол, осадили в крепости, да никак ее не взять - ощетинились славяне. Но и им не слаже за стенами, быстро стало есть нечего, а запасов не было. Коней пожрали, мертвечину съели, за кожу да за дерево принялись. Совсем невмоготу стало.
  Вышел опять Святослав пред своими ратниками, говорит:
  -- Али дело это - русскому воину не на сечи, а от голода на печи помирать!
  Подхватили воины:
  -- Не дело! Веди, князюшка, нас в последний бой!
  Да вкусило Святославово воинство впервые горечь отступления, страх не страх появился, а стало боязно. Тут и подал кое-кто голос:
  -- Отступись, - говорят, - попроси мира. Авось, замиримся.
  Глянул быстро Святослав на сказавших, как огнем ожег: что за горе-воины такие? Да не признал. Всех-то ратников своих он в лицо и по имени помнил - сколько битв с ними пройдено, сколько походов, - а этих не знает.
  -- Кто такие? - спрашивает грозно.
  Отвечают ему смело, не боятся, видно, смерть от греческих алебард страшнее:
  -- Мы из тех, кого ты заманил в эти земли, обещал нам богатство, славу и плодородие.
  Закричали тут другие воины, рассвирепели:
  -- Ты не слушай их, князюшка! Они - христиане, одной веры они с греками, нашими недругами. Делай то, что задумал, а мы будем твоими мечом и щитом.
  И решил идти Святослав в последний бой. А чтобы бежать, вернуться было никому неповадно, велел остаться в Доростоле-крепости одному верному Свенельду, и как только выйдет войско за ворота, запереть их изнутри.
  Так и сделали. Бросились русские воины в последний бой, и - диво, дрогнули греки, побежали перед малыми силами русскими. Да откуда ни возьмись, выскочил из засады василевсов зять во главе своей конницы и ударил по Святославу. И как будто порвалось что у русской рати, побежали те, что поплоше. Оглянулся Святослав, подумал: "Вот и смерть недалече". Да еще подумал вдруг о зазнобе своей, о Малуше, он ведь так и не нашел ее, не встретил, а она ведь где-то рядом здесь живет. И так ему сильно захотелось ее увидеть. Молодым он был еще, поражений не изведывал. Где любовь там гнездится и малодушие, если нет любимой рядом. Во чужих краях сражались славяне, не за жен, не за землю родную, а за серебро да за злато. Защищать только жизни можно: коль не родных своих себе на смерть, так свою.
  Побежал великий князь Святослав за другими.
  А соратники верные изумились, но смолчали, биться продолжали, князя собой заслоняли.
  Да куда отступать? Ворота закрыты. Вдоль стены бежали русские воины и кричали Свенельду, чтоб спас их. Христом-богом молили его, уговаривали, и бежали, бежали. И какими долгими, длинными показались беглецам те стены доростольские. И бежали они, отбивались от недругов, пока сам Святослав к Свенельду не возопил. Как услышал Свенельд голос княжий, лишь тогда и открыл ворота. Кто быстрей всех бегал, тот и спасся. Среди них - Святослав, глаза от земли поднять стыдится.
  Отдышались, остыли, тут от греческого василевса послы и приди. Обещал василевс отпустить князя русского с миром, да отдать ему всех пленников русских, только чтобы Святослав в этих землях больше не показывался.
  Делать нечего, согласился Святослав. Поместилось все русское войско в одиннадцать лодий и ушло восвояси с горем.
  На родную землю русскую возвращаться стыдно. Добрались до острова посередь моря синего с белыми пологими берегами и решили здесь перезимовать да послать гонцов на Русь, чтоб сбиралась новая рать и ко острову подтягивалась. Был тот остров велик, но не так, как былые Святославовы земли, был пустынен он, и течениями сносило на него всякую мертвечину, потому и белы берега его были от костей, потому и вонь там стояла такая, что никак не могли ее выдуть-выветрить морские ветра. Да делать нечего, то единственная земля у Святослава и осталась.
  А прежде чем гонцов на Русь послать, решил Святослав пред честным народом суд правый над собой свершить, да рассудил, что и там, в оставшемся воинстве, полно изменников, первыми бежавших. Собрал он ночью самых верных оставшихся из прежнего своего войска, кто лишь чудом уцелел и во полон раненный попал. Говорит им князь Святослав:
  -- Вот, мои братья-соратники, я перед вами, назначьте мне наказание, нерадивому. По моей вине разбито все войско.
  Отвечает Святославу один из верных воинов, по прозванью Первак:
  -- Не кручинься так, князь. Есть твоя вина, да ее полстолько, сколько на других лежит. Вся беда в тех людях, что во Христа веруют. Одной веры они с греками. И после всех битв тяжелых да кровавых все они живы остались. Вот давай-ка посчитаем.
  И впрямь, посчитали христиан, а их, сколько до похода было, столько и осталось. Подивились все такой невидали.
  Говорит Свенельд старый осторожно:
  -- Аль и вправду христиан бог Исус оберегает.
  Тут вскипел Первак:
  -- Зла не помнят и обиды сносят только слабые. Слабый в битве сильному только в обузу - нет надежи на него. Хоронились христиане от мечей греческих, побежали первые, потому и живы.
  -- А и ты живой, Первак! Может, и ты где-нибудь под телегой битву переждал? - у почтенного воина Воевода Свенельд спрашивает.
  -- Я мечом и щитом своим отход князя до самых ворот прикрывал. Кабы я погиб, и князь бы не выжил! - рассвирепел Первак, зарделся. - А вот ты, Свенельд, ворота не открыл, когда христиане тебя молили, да зачем открыл, когда князюшка Христом-богом попросил?
  Подивился Святослав, опешил:
  -- Уже ли я сам в беспамятстве мог такие слова сказать?
  А Первак не останавливается, рубит правду-матку:
  -- А не сам ли ты, Свенельд, христианин? Слышал я такое, да не верил до последнего.
  Подскочил тут Первак к воеводе и рванул ему рубаху на груди, и увидели все крест-тельник, столбами застыли. Вот где измена, вот где предательство. А Свенельд не долго думал, меч из-за спины выхватил да и рубанул Перваку обе-то рученьки, что за ворот его держали. Выскочил из шатра и давай христиан поднимать на подмогу. А Святославовы воины верные давай их, сонных, резать, ибо знали, кто какой веры. Христиане свои шеи под мечи подставляли безропотно, успевали лишь спросонья подумать о своем царстве небесном желанном, полегли все, как один. Лишь один Свенельд исчез.
  Забежал Святослав в Свенельдов шатер, смотрит в углу кто-то копошится. Тряпки мечом откинул, а под ними маленький мальчик в рубахе ветхой да с голыми ножками. И воняло от этого мальчонки так, как на всем-то острове и не пахло. И не знал князь, что еще дед его, Рюриг, этого мальчика искал, чтоб убить, а ему, Святославу, довелось с мальцом встретиться. Подивился князь, откуда это дите взялось в шатре у Свенельда, да поди попробуй распознать, что никому неведомо. Взглянул в детские блестящие глазоньки и умилился. Плакал мальчик. Тут и вспомнил Святослав о своих детках, коим любви не дал отцовской, потратил время на битвы, а теперь вот они уже выросли. Хотел князь расспросить мальчонку, откуда он здесь, да смекнул, что мал тот еще, неразумен, говорить не умеет. Вывел он его из шатра, тут и солнце красное из-за моря показалось. Осветило солнце остров, от крови покрасневший. Духа ненависти, что стоял над островом, вдохнул Святослав и зарекся пред воинами верными: как вернется в Киев, порушит все хоромы христовы, изведет христиан до единого.
  И так громко он выкрикнул эту клятву, что услышал ее Свенельд. Без меча, без сапог, со крестом во рту плыл он по морю синему и молил своего бога о спасении. И доплыл-таки, благо недалече было, а потом и до Киева добрался. Рассказал христианам о клятве Святославовой, испугались христовы слуги, что делать, раздумывают. И придумали. Говорят Ярополку, сыну Святославову:
  -- Близко, близко идолище поганое, твой отец нехристь. На Киев-град идет он с войною, изничтожит и нас и тебя, христианина.
  А князь киевский Ярополк молчит: и отца боится, и греха на душу брать не хочет. Заручились тогда христиане его молчаливым согласием:
  -- Для тебя отцеубийство - грех, а нам за то, что расправились мы с идолищем поганым и спасли веру истинную в Киеве, будет на небесах успокоение.
  Вот как только подошел князь Святослав с остатками рати да с младенчиком им пригретым к порогам днепровским, да как выволокли ладьи на сушу, налетела на великого князя сила неведомая - вроде русские, а вроде и нет. Как увидел Святослав незнакомых воинов, взял мальчонку, на землю поставил да по попке шлепнул, мол, беги отсюда шибче. Вынул меч свой - и давай биться. Да недешево жизнь свою отдал - знал с кем сражался, как у первого убитого врага под рубахой увидел крест нательный. И стоял над днепровским волоком всю-то битву запах ненависти зловонный. И избили, изрезали князеву дружинушку, а самому Святославу голову срубили.
  А до Киева вести дошли такие: мол, напали на великого князя печенеги и снесли нашему князюшке светлу головушку. Говорили с тех пор в народе, что из княжьего черепа сделали печенеги чашу. Кто попьет из той чаши, с женою неистов становится, как и сам Святослав был неистов в бою. И с тех пор из-за чаши из-за той войны разгораются на востоке. Один хан у другого отбирает чашу в битве, чтоб довольны были силою мужскою его жены.
  И остались на столах княжеских юнцы, Святославовы дети: в Киевской земле - Ярополк Святославич, а Олег Святославич - в земле Деревской, а Владимир Святославич, Малушкин сын, в Новгороде сидел. Всяк, кто старше свое им, юношам, нашептывают да поучают. И распалась славянская земля без единого начала, оскудела еще больше. Сами по себе все стали жить да с соседями ссориться. Хочешь по земле соседней пройти-проехать либо товаром плати, либо клади голову. Не было больше войска такого, как у Святослава, чтобы всех примирить, ибо в любые времена мира только силой можно добиться. Завоняло на Руси ненавистью да во всех-то ее уголках отдаленных.
  Отделились первыми кривичи. Появился у них в Полоцке некий Рогволод - по всему видно, с запада пришел. Обещал кривичам лопоухим с три короба:
  -- Мы и сами по себе будем жить, не будем платить Киеву дани. На пути на торговом встанем, соберем пошлину. А как только окрепнем, с войной пойдем на сам Киев и на Новгород.
  Тут уж кривичи долго не думали, взяли и поставили над собой Рогволода. И прозвали с тех пор те земли Полоцкими.
  И другие давай отделяться да дань не платить Киеву: и радимичи, и северяне, и вятичи. Тут послали свою дань в Киев новгородцы, а ее на реке Ловати кривичи возьми и отбери.
  И древляне Олегу Святославичу, князю своему, жалятся:
  -- Те вон дани не платят и эти. Чем же мы, лесные люди, хуже. Посмотри-ка, княже, на свое войско, победит оно киевлян ненавистных.
  И еще ему шептали осторожно:
  -- Позабудь-ка ты, наш светлый князь, Христа-идола нарисованного. Не славянский он бог - чужой. Возвращайся к своей славной вере. Те же, помнишь, Христа слуги погубили отца твоего, Святослава, и тебя подомнут, погубят.
  И послушался Олег, вышел к людям, попросил прощения, пошел на капище пред старыми богами колени преклонить. И потребовали боги отмщения да смертей христианских. Той же ноченькой смог и дух отца к Олегу явиться, взял клятву с сына отомстить Свенельду да всему его продажному роду.
  Ярополку в Киеве так нашептывали:
  -- Сила наша во кресте. Вера христианская всех сплотит. Надо земли брать соседние силой и крестить народ. Как окрестишь народ, так и будет он служить тебе верно, потечет опять дань исправно, а сам Киев твой будет посередке русской земли. Будешь ты тогда войско иметь крепкое, сможешь ты тогда и другие земли подмять. И чем больше земель христианских, тем больше войско, а чем больше войско, тем больше земель. И на небе тебе, княже, за то воздастся.
  А Владимира в Новгороде никто не уговаривал. Жил он в свое удовольствие, ел, пил да девок портил. Больно был он во всем этом искусен. Мог за вечер бочку меда выпить, мог сожрать не малого кабанчика, и нисколько это ему не мешало трех сильных девок за ночь ублажить. Тешился он с ними по-походному: ни сапог, ни штанов не снимал.
  Лишь Добрыня-христианин ему вяло выговаривал:
  -- Разве можно так жить, княже? На том свете с тебя взыщут. Да еще как бы брат твой Ярополк с войною не пошел за данькой.
  -- Ах, отстань, - Владимир отвечает, - Я на этом свете не нагуляюсь, а ты мне о том все уши прожужжал. И не люб мне твой Исус-девственник. А что дань не плачу больше, пусть знают, я ведь старший сын Святослава, мне и в стольном городе сидеть. Соберу вот войско и пойду на Киев. Но потом - сейчас мне дюже некогда.
  Так и жили славяне: обособились, наставили дружина на дружину рогатины. Долго ль было до греха, до братоубийства.
  Вот поехал как-то сын Свенельда старого Лют поохотиться, повстречал в лесу кабана диковинного со серебряными клыками и погнался за ним, на скаку копьем поигрывал. Долго гнал, поотстали уже его други. А кабанчик - шасть в чащу и пропал. Смотрит Лют, заплутал он в лесах дремучих. Долго шел незнамо куда, уж и выбраться не чаял. Тут древляне его и схватили, привели ко князю своему, Олегу Святославичу киевлянина. Как узнал Олег, что пред ним Свенельдов сын, разъярился, рассвирепел:
  -- Мне бы самого отцова убийцу, да сойдет и сын его. Твой отец моего погубил, значит, мне с тобой, Лют, квитаться.
  Приказал срубить Свенельдичу голову и отправить в Киев вместо дани.
  То-то плачу было во Киеве. Собрались христиане на княжьем дворе, говорят Ярополку:
  -- Отведи нас, княже, ко древлянам. Поучим мы нехристей поганых почтению. С тобой и с нами Исус Христос.
  И опять воняло в Киеве так, что не мог Ярополк не согласиться. Сам он видел горе Свенельдово, сам вдохнул ненависти. Только кликнул он клич по земле Киевской, вмиг собралась рать. Все пошли - и млад, и стар. Двинулись на деревскую землю, пленников не берут, селения жгут, оставляют за собой пустыню. Да были веси древлянские почти нежилые. Как прослышали древляне о беде, ушли все под крыло Олегово, собрались войском у города Овруча. Все встали за свою землю да за своих богов, ибо знали, что дело не в Люте Свенельдовом, а в боге ревнимом Исусе Христе и в алчности христианской.
  И грянула сеча, и бился славянин со славянином, и брань повисла над сражением, и запах ненависти. Скакал Олег впереди, рубил киевлян да кликал Свенельда, на бой его звал. Тут и убили княжьего коня, упал Олег с ним вместе. Бросились древляне своего вождя спасать, бьются вкруг его насмерть: один мертвый воин на Олега упал, другой - так и завалили живого князя своими телами. От смерти его защищали, да смерть ему и принесли. Тут и битве конец, побежали древляне.
  Долго победители труп Олега искали. Вытащили задохнувшегося, из под кургана тел, принесли его голову Ярополку. Обнял Ярополк братнину голову, к груди прижал, заплакал.
  -- Этого, - говорит, - хотел ты, Свенельд?
  И случись Свенельду в этот миг усмехнуться, не сдержал он злобной радости. Как увидел то Ярополк, взял братнину голову за русы волосы да ударил этой страшной булавой Свенельда. И упал тот замертво. Так Олег Святославич сдержал клятву, отомстил убийце за отца.
  А у Ярополка с той поры помутился рассудок. Плачет плачем он великим, и никто не смеет его утешить. Все-то голову он братнину с собой носит и ни хоронить ее не дает, ни тризну справить.
  Да для христиан такой безгласый князь как раз в пору. Христиане дело свое знали. Капища священные порушили, огнем спалили, а древлян, кто жив остался, да жен и детей их согнали креститься. Кто крещения не принимал, того тут же и топили, мол, так богу Исусу Христу угодно. И утопли все древляне от мала до велика, ибо были они полны ненависти.
  Христианам этого мало, воевать они разохотились. Смотрят, князь их безгласый знай себе голову смердящую качает, баюкает, ни до чего ему больше дела нет. Собрали киевляне войско больше прежнего и пошли на Новгород.
  Как прослышал про дела древлянские Владимир-князь - испугался. А Добрыни в те поры в Новгороде не было, собирал он дань по дальним весям - не у кого Владимиру совета испросить. А сам думает, на ус мотает: "Раз тот Ярополк не пожалел брата, от единой матери рожденного, то меня, Малушиного сына, не будет жалеть и подавно".
  Взял Владимир серебро-злато какое было, да дружинников самых верных, да зазнобу свою, коя одна могла долго пыл его выдерживать, сел в ладью и пустил ее по Волхову, по течению, утек с водою вместе к варягам за море. Те встретили его с радостью: засиделись, заскучали, а теперь знали - будет дело, будет молодецкая потеха.
  Обещал Владимир врагам много золота, мол, богат мой Новгород, откупится, лишь бы только высвободить его. Усмехнулись на то варяги. Обещал тогда Владимир отдать им на разграбление город Киев: как возьмем его, он на три дня ваш будет. Головами кивают вороги, да еще все равно усмехаются.
  -- Что же, сучьи вы дети, еще хотите? - удивляется Володимир.
  Отвечают ему варяги:
  -- Как же сможем пойти мы в твои земли, коли бог наш Перкун там не прижился. Еще пращур твой, Рюриг, его там ставил, да забыли бога нашего твои предки. С той поры разозлился Перкун, жертв человеческих стал требовать. Каждый девятый день подносить ему надо в жертву по парню да по девке. А еще ему нужно видеть жестокость, а еще - предателей, а еще - братоубийство. Вот тогда он воздает победу и славу. Что на то скажут твои боги?
  -- Наши боги терпимее, - отвечает Владимир, - потеснятся они на капище. А людишек на жертвенник у нас довольно. Обещаю, что поставлю капь Перунову и в Новгороде, и в Киеве, и в других городах. Сам я буду ему поклоняться и всех заставлю.
  Чтоб поверили ему вороги да сам бог Перун, взял он лучшего своего воина, взял зазнобу, кою с собой привез, и отдал их в жертву страшному богу.
  Подивились такой жестокости вороги:
  -- Далеко шагнешь ты, конунг Валдемар.
  И пошли за ним на славянские земли.
  Новгород взяли сходу, порешили всех наместников Ярополковых, собрали новгородскую рать да направились на полдень.
  На пути лежала земля Полоцкая. Не пройти, не обойти ее ни пешему, ни конному, коль дани не заплатишь. Да для рати такой это не преграда. Посылает Владимир послов ко князю Рогволоду с такими словами: мол, хочу я стать союзником твоим, полоцкий князь. Пойдем вместе на Киев. А для укрепления дружбы нашей, выдай за меня свою дочь.
  Возвратились послы побитые с ответным словом: не желает Рогволод дочь свою, Рогнеду-красавицу, выдавать за сына рабыни. Мол, иди-ка ты, Владимир, куда шел, не найдешь ты счастья в Полоцке, но найдешь здесь только смерть свою.
  -- Аль и впрямь так красива эта Рогнеда? - одному только Владимир подивился да и повернул свою рать на Полоцк.
  Полочане в городе затворились, отбивались легко, играючи, совершали вылазки, били воинов Владимировых. А Владимир только жертвы Перуну приносит, да не хочет кровожадный бог помочь - мало ему. Новгородцы на стены лезут, бьются, а варяги не торопятся, берегутся, ждут от бога милости. Время уходит. Киевляне-то, небось, про беду прознали, к битве готовятся. Тут воскликнул Владимир в отчаянии:
  -- Что же надо тебе, Перун? Я ли не забыл своих старых богов? Я ли не тебе поклоняюсь? Что ты хочешь за победу?
  А в ответ вдруг из Перуновой пасти кровь потекла, и запахло зловонием. Смекнул Владимир, пообещал:
  -- Будет много тебе крови. Не уйдет ни один полочанин. Всех девиц попортим на твоем жертвеннике, а потом насытим тебя их кровью. А город прикажу разграбить и сжечь.
  Как услышали такую речь варяги, закричали радостно и полезли на стены с ненавистью, будто впрямь Перун в них ярость вдохнул. Захватили город, перебили полочан, привели к Владимиру князя Рогволода, да двух сынов его, да Рогнеду. Взял Владимир Рогнеду, обесчестил прямо на жертвеннике на глазах у отца и у братьев, и самих их отдал Перуну на гибель. А Рогнеду с той поры прозвал Гореславой и оставил у себя в наложницах.
  Долго ль, коротко ли, подошла Владимирова рать к Киеву. Киевляне к тому времени изготовились, со всех весей окрестных собрали дань и людскую силу, затворились за стенами - не вышибешь. А те стены киевские - не чета полоцким.
  Володимир воевать не стал, сразу к Перуну бросился, спрашивает:
  -- Что теперь ты хочешь, страшный бог, за мою победу?
  А в ответ из пасти Перуновой потекло золото. Подивился Володимир, да и тут смекнул:
  -- Обещаю я тебе взять это золото да найти на него в Киеве охочих до предательства. Будешь ты доволен такой низостью.
  А тем временем во Киеве Ярополк совсем из ума выжил. Так и ходит с головой Олеговой - к смраду ее привык, так и плачет. О делах, о защите Киева не думает. И задумались тогда бояре-воеводы христианские, зашептались меж собой:
  -- А на кой нам нужен такой князь слезливый. Отдадим-ка его Володимиру, и, глядишь, не станет он Киева грабить, коли будет его правителем. Тут как тут объявились лазутчики Владимировы, предлагают боярам богатство невиданное. А зачем воеводам злато, раз вороги дом их разграбят? Предложили они в ответ Владимиру в Киеве вокняжиться.
  С Ярополком же придумали вот что. Как спустилась ночь, собрали князя безъязыкого, дали братнину голову ему - он и рад, да жену на сносях собрали, да верных дружинников, кои не смекалисты, и отправили подземным лазом из Киева. И бежал Ярополк с женой да с друзьями пешим до города Родни. Там и затворился.
  А наутро весть облетела Киев: мол, наш князь Ярополк бросил город, бежал. Пригласим-ка тогда на киевский стол Володимира. И открыли ворота, и вышли с поклоном, перед чужим войском согнулись. Въехал новый князь в Киев, а рать свою за воротами оставил, города приказал не грабить.
  И поставил Владимир на капище киевском Перуна-бога, и посеребрил ему голову, и позолотил усы, и привел к нему киевлян колени приклонить. Киевлянам - что, богов менять не привыкать, а кто не захотел, кто остался Христу верен, того не уговаривали, тут же в жертву Перуну и отдали. Да вдруг из пасти Перуновой вывалились два дохлых мышонка. Ничему уже Владимир не дивится, истолковывать научился. Знать велел ему Перун добыть головы братьев.
  Посылает он варягов на Родню. Захватили тот мал городок вороги, порушили, привели ко Владимиру Ярополка с женой. И убил князь Володимир брата, и не дрогнула рука его. А другой-то брат, Олег, смотрел на убийство пустыми глазницами.
  А варягов в Киев так и не пустили. Вызывают они князя, говорят ему через стены:
  -- Обещал ты нам, конунг, злата-серебра, обещал отдать Киев на разграбление.
  Да уж больно Владимиру понравилось княжить в Киеве, да уж понял он выгоду от предательства, ну а злато-серебро он и без того любил. Отвечает он так варягам со стен киевских:
  -- Хватит, вороги, вам Полоцка и Родни разграбленных. Хватит и того, что я вашего бога чту. Отправляйтесь-ка вы на Царьград, василевсу греческому на службу - там и дела полно и злата. А вперед вас пошлю я грамотку, укажу, что нет вас храбрее.
  Сам же взял и в грамотке написал, чтоб стерегся василевс этих ворогов, да по разным ратям их разделил, ибо больно сильны они вместе.
  Так вокняжился Володимир в Киеве и давай гулять, пиры устраивать. Опустела казна Киевская, закряхтели в окрестных весях от поборов. Чтобы всю дружину княжью прокормить, усладить, не хватало ни еды, ни меда, ни девок. А за самим князем никто не мог угнаться. Пил и ел он больше прежнего во пять раз, да во десять раз больше всякого. Девок портил только молодых, непорочных, оставлял их после во своих теремах, и никто не мог к ним больше притронутся, а он сам в другую ночь требовал новых. Плачут девки в тюремах, вспоминают о князе с любовью, ибо другие мужчины им неведомы были. И от жизни такой раскраснелась морда у князя. Стали звать его за глаза Красным Солнышком.
  Вот приехал в Киев, стольный град, дядя Владимиров, Добрыня. Побывал на пирах, на гуляниях, в терема заглянул девичьи, да на капище окровавленное бородавчатый свой нос сунул. Ходит по городу, дивится, чертыхается, после рот крестит. Подступил решительно ко Владимиру:
  -- Али я не учил тебя, сорванца, смирению христианскому? Али я в былые годы не бил тебя по княжеской заднице? Али продал ты душу диаволу? Что же не чтишь ты ни жизнь, ни смерть, ни святую пищу?
  Разозлился Владимир от таких слов, отвечает дяде непочтенно:
  -- Где ты был Добрыня раньше, по каким по весям дальним тебя носило, когда Ярополкова рать к Новгороду подступала. Вот тогда и продал я душу, да не дьяволу твоему, а варягам и Перуну. Жить хотел, да, как прежде, мед-пиво пить. Помогли мне они, а не ты с твоей христианской доской. И теперь Русь Перуну кланяется. Ну а коль ты вспомнил про мою княжью задницу, то и я о твоей не забуду. Отправляйся-ка ты, дядька, в Новгород и поставь на брегу Волхва-реки капь Перунову. Поклонись ему и других заставь кланяться. А не сделаешь, тут-то я и вспомню о твоей заднице. Аль не знаешь, как задницам на колу неудобно?!
  Испугался Добрыня княжьего гнева, возвратился в Новгород и исполнил все, как Владимир наказал. Только сам молился по-прежнему, по-христиански.
  Вот отправился как-то Владимир-князь на капище испросить у Перуна, как дальше жить, как землею киевской править. Нелегко было князю без Добрыни-советчика, чувствовал, недовольна дружина на пирах, видел, христиан не убавляется. И идут христиане на смерть, на Перунов жертвенник, с радостью, молодые, красивые, умные - жалко. Бывало, Владимир подумает: такую бы девку в спаленку, а не Перуну отдавать, такого бы молодца-богатыря сделать воеводою. А в казне княжеской две куньи шкурки, крысами попорченные. Что делать?
  Вышел Володимир один уже под утро, когда все на пиру упились, утомились, думает, наедине бог Перун больше скажет, чем утром при честном народе. Утром жертвоприношение было намечено. Взошел князь на капище, вдруг слышит, что-то льется возле Перунова идола. Подкрался, пригляделся в темноте, смотрит, стоит жрец Перунов на лестнице, льет богу что-то на голову. Экое диво? Хвать Владимир жреца за ногу:
  -- Что тут делаешь, как тать ночной? - спрашивает.
  Тот от страха ни жив, ни мертв, а молчит, вражье отродье. Стащил князь его вниз, поднялся по лестнице, смотрит, в голове посеребренной щель, в эту щель и лил жрец из ковша что-то темное. Понюхал князь, что в ковше, палец обмакнул, попробовал и смекнул все разом, да еще про то, что с тех времен было, когда Полоцк-город не могли взять. Схватил жреца за шкирку, тряхнул со всей своей княжьей силы, разгневался:
  -- Ах ты ворожья харя! Значит, завтра твой идол новых жертв потребует, еще пуще прежнего? Значит, завтра из него кровь польется? Хорошо, пусть так. Да добавь-ка ты туда куний хвост. Пусть все думают, что потребовал Перун крови, да не нашей, а соседской, и дани, дани, мол, пора в поход идти. А не сделаешь, я тебя прикажу на мелкие куски изрубить да сам лично засуну в эту щель, а потом за потайную веревочку и дерну. Пусть гадают, что за дерьмо из Перунова рта льется.
  Разозлился Владимир, рассвирепел. Всю-то ноченьку ходил, ярился, девок выгнал, уснуть не мог. Как его провели вороги, думает, как использовали! И открылось ему на рассвете с восходом солнышка, что любого бога человек сильней и хитрей, а кто знает про потайную веревочку, тот и есть сам себе бог. Вспомнил князь, как у христиан христова доска слезы источает, да всякие чудеса других богов вспомнил. Ухмыльнулся недобро. И от мыслей таких, и от жажды власти закружилась у князя головушка.
  Как хотел Владимир, так и исполнилось. Наказал Перун кровожадный покорить соседние земли. Да такая вонь стояла поутру на капище, что у всех, кто был там, загорелись глаза ненавистью. Вдохнула дружина ненависти, сама потребовала от князя в поход ее вести. Засиделась она на пирах, битвам обрадовалась. Князь Владимир глазом строгим жрецу перунову подмигивает: ай, шельмец, все сделал, как надо! А кудесник ворожий и сам дивится - ничего же он и не делал, чтобы вызвать ненависть, сама она пришла, - да помалкивает, раз князь доволен.
  И пошел Владимир на червенские города, и на вятичей пошел, и на ятвягов, и на радимичей. Застонали от бремени соседние славяне, потекла во Киев, стольный град, дань невиданная, богатая. Снова стали киевляне жиреть, остепеняться. Воровать-то княжью казну во любые времена умели.
  Подчинил Владимир все земли славянские, да никак не успокоится. Посылает гонцов в Новгород к Добрыне, соскучился по нему, об обиде забыл:
  -- Собирай-ка свою дружину, хватит увальнями на печках сидеть. Вдарим разом навстречу солнцу: ты пойдешь с севера на Волгу на болгар, я же от радимичей двину на Хазарию. Эти царства дань платили моему отцу Святославу, пусть и мне поклонятся-ка.
  Вот и вдарили разом. У Владимира все гладко вышло: разбежались хазары до сражения, согласились дань платить безропотно такую же, как раньше. А Добрыне тяжеленько пришлось. Да о том Владимир и сам без гонцов догадался: возвращался как с данью да со славой, потемнело вдруг небо, солнце красное не дождалось вечерней зари, скрылось. Знать беда случилась с Добрынею. И верно, потрепали Добрынину дружинушку, появился он в Киеве ни с чем, упал князю в ноги. Володимир над ним насмехается:
  -- Али лапотники твои забыли, как мечи да палицы держать?
  Отвечает Добрыня, винится:
  -- То-то, лапотники. А болгары волжские те как один все в сапогах. Нам ли дань у таких брать, княже.
  -- Что ж, и самый последний раб в сапогах ходит? - подивился Владимир.
  -- И рабы, и женщины, и дети. Все сидят на конях, на скаку из луков стреляют. А случилось нам лагерем перед их войском встать, вдруг сокрылось солнце, потемнело вокруг, а знамения, сам, князюшка, знаешь, хуже нет. Помню, был я мал да еще не крещен, и такое видел, когда боги на княгиню Ольгу осерчали. А теперь думаю, бог Исус со мной. И поставил я в темноте всю свою рать на колени, и молился всяк Христу-богу, тут и солнце сразу вышло. Да удачи все равно мы не увидели, озверели будто наши недруги. Как набросились на нас, и давай закидывать стрелами, да конями топтать, да рубить нас своими кривыми мечами. Еле ноги унесли. Да хорошо хоть Исус вернул нам солнышко, свет белый увидели.
  Призадумался Владимир, а намек Добрынин о Христе мимо ушей пропустил.
  -- А скажи, Добрыня, мой советчик, какому богу болгары хвалу поют? - спрашивает.
  -- Магомет их бог, что на всех утренних землях правит. Он воинственен и суров и никто там не смеет его ослушаться. Всех он там связал по рукам и ногам, все ему доверяют и живут одной семьей. Случись взять бы нам этих болгар, то другие магометане за них бы встали, и тогда нам не отвоеваться.
  Еще больше Владимир задумался. "Вот такого бы бога на Русь, - мечтает. - Коль жрецы их могут солнце спрятать, посильнее, знать, они христианских, да варяжских, да славянских. Знать, и бог их сильнее, этот Магомет. С таким богом можно завладеть и всем миром".
  И отправил князь Владимир Красное Солнышко послов к болгарам: расскажите, мол, о своей вере. Тут как тут объявились во Киеве магометане, и давай Владимира магометанскому уму-разуму учить.
  Всполошились христиане, коих в Киеве опять много развелось, пока князь в походы ходил. Бросились к Добрыне: что же будет? А тот и сам не рад, свой язык клянет. Велел идти умным в Царь-город, просить у василевса милости, чтоб прислал свое посольство христианское в Киев. Раз князь решил выбрать себе новую веру, пусть та вера будет христианская. Сам же Добрыня пошел к дружинникам княжьим, лишь дружину Владимир мог послушаться. А дружинники веселы от меда:
  -- Нам все одно, - отвечают, - лишь бы мед да брага рекой текли, лишь бы было над кем покуражиться.
  -- Покуражатся над вами, глупые, - их Добрыня осаживает, - запретят вам мед лакать - аль не знаете? - то Магомету не угодно.
  Призадумалась дружина, отрезвела.
  Побежал Добрыня ко князю, бросился в ноги:
  -- Ох, обманут тебя, князюшка, иноверцы! Аль не знаешь, что их бог не велит вино пить?
  А Владимир на то:
  -- Знаю, знаю. Да вина на Руси испокон веков не было. А попробуй-ка, Добрынюшка, напитки, что прислал мне болгарский хан. Вот кумыс - не хуже нашей браги, вот арака - молочная водка.
  -- Ох, не все тебе говорят, ох, обманывают. Подмывают они свой срам руками, а потом руки грязные вытирают о бороды - так обеты дают своему богу.
  А Владимир знай себе отмахивается:
  -- Все пустое это, наговоры. Зато там у них многобрачие, а твой греческий бог лишь одну жену сулит во весь век. Пойди прочь, Добрыня, не зли.
  Возвратился Добрыня к дружинникам, может, думает, их князь послушает. А у тех уж от князя подарочек: распивают они крепкую араку, ни о чем больше не тужат.
  Призадумался Добрыня. Кабы князь мог умерить свою похоть, не нужна бы ему стала эта вера. И решил Добрыня испросить в молитве у своего бога, чтоб отнял тот у князя Владимира мужскую силу. Будет немощен князь, тогда и гарем восточный ему не понадобится. Вот одну ночь Добрыня колени пред иконой клонит. Вот вторая прошла в молитвах. Вот и третью с трудом отстоял. Самому после трех-то ночей никакая баба ни в радость, а Владимиру, как каждую ночь приводили девиц, так и приводят.
  Плюнул Добрыня, перекреститься забыл. Вспомнил мудрость: "На бога надейся, а сам не плошай". Сел на коня и поскакал тайно в одну дальнюю весь, а зачем, никому не сказал.
  Жил в той веси старый волхв по прозванью Камнепад. В молодости при Олеге Вещем ушел он подальше от людей, от мира, от соблазна, как распознал жизни устройство, ибо был он великий кудесник. Говаривали в народе, что мог он любое чудо свершить, чего у него не спросишь, да цену ставил не меньше чуда. Попросишь богатства, он в ответ жизнь требует, захочешь власти - лишь в обмен на богатство, а за славу воинскую он возможность любить отнимал, а за любовь брал жизнь родителей, а за житье-бытье беззаботное до старости отнимал навеки кровных детушек. Потому умный человек от него лишь с советом уходил, за советы, как жить-быть не брал волхв Камнепад платы.
  Да не за советом Добрыня ехал, не видел он другого выхода и не за себя ехал просить - за всю Русь.
  Подивился волхв, что к нему сам Добрыня-христианин пожаловал, еще и низко в ноги поклонился. Рассказал Добрыня Камнепаду все как есть, говорит:
  -- Коли чудом ты своим князя от блудодейства не излечишь, быть тогда на славянской земле вере магометанской. И не будет жизни ни вам, волхвам, ни нам, христианам.
  Призадумался кудесник великий, отвечает Добрыне:
  -- А какая нам, волхвам, да всему народу славному разница от кого гибнуть: от христиан или от магометан. Оба ваших бога ревнивые, не потерпят других богов рядом. Впрочем, как сказал ты, так и сделаю, да послушай вперед, какою расплатишься ценою. Обещай, Добрыня, что отныне ты не станешь князя просить-уговаривать, во свою христианскую веру обращать. Пусть как есть, так и будет. Дело не твое, а для Руси общее, знать, и цену-возмездие тебе платить, только если нарушишь обет. А нарушишь, умрешь ты тогда от той руки, о которой и не помышляешь.
  Тут Добрыня думает:
  "Не велика цена для меня, старого, - собственная жизнь. Бог простит за нарушенную клятву. А умру, так за одно это деяние свое вознесусь на небо", - сам же у волхва спрашивает: - Чья же это рука такая?
  -- Как нарушишь клятву да помирать станешь, так и узнаешь, - и как будто в мысли Добрынины волхв заглянул, добавил: - А на небо твое от той руки не попадают, и за тем ваш бог, Христос, ой, строго следит.
  "Бог простит", - подумал Добрыня уверенно и нисколько не усомнился, дал клятву страшную; знал ведь сразу, что нарушит ее.
  Возвращается Добрыня под утро в Киев-град, а в палатах княжеских кутерьма. Князь Владимир в злобе без порток бегает, девок гоняет, удом вялым трясет. Ни одна не может ему силу мужскую вернуть. Всю-то ноченьку и князь, и девки мучались - ничего не получается. И в другую ночь то же, и в третью. Тут уж князь испугался не на шутку. Бросил клич среди своих наложниц, вспомнил тех, кои в теремах скучали, обещал серебра и злата той, которая сможет вернуть ему силушку мужскую. Девки рады бы, да куда там: и с утра пытаются, и с вечера, и на воздухе, и в теплой баньке - ничего у них, горемычных, не выходит.
  А Добрыня знай себе в бороду посмеивается. Говорит Владимиру, сам смотрит в сторону:
  -- А вот я сегодня свою девку довольною оставил.
  -- Да тебе, монаху, ведь нельзя? - Володимир дивится.
  -- Можно, коль замолишь грех жизнью жертвенной во имя бога Исуса Христа. Коль видит бог твои помыслы великие, то прощает тебе малые грехи. И твои, видать, желания, ему неугодные, разгадал наш справедливый бог.
  -- А пойди ты прочь! - закричал Владимир в ярости.
  -- Ухожу уже, великий князь. Только выслушай меня сперва, не гневайся. Может, для тебя и хороша эта вера магометанская, раз в ней жен имей, сколь хочешь, да, кажись, теперь тебе она будет в тягость.
  Разъярился князь, прогнал своего воеводу, да не столь далече, сколь муллу магометанского гнали. Не знал мулла, как князя вылечить.
  А Добрыне того и надо.
  "Вот бы, - думает, - объявиться теперь послам царьградским".
  Да не тут-то было. Вместо них послы из Хазарии пожаловали, хотят рассказать Владимиру о своей вере иудейской. И откуда только, хитрые, прослышали?
  Да Владимиру-князю Красну Солнышку теперь было не до веры.
  "Ну и слава богу, - Добрыня думает. - А с хазарскими иудеями уж сам я справлюсь, лишь бы только послы из Царьграда не запаздывали".
  Подступил Добрыня ко князю:
  -- Обещают тебе иудеи блаженство, коль обрежешь плоть крайнюю на своем княжеском ужике. А спросил я их о силе мужской, того они не обещают, боятся. А послушай-ка, князь мой рассказ о Хазарии, что случилось там, когда прадед твой еще на славянском столе не сидел, - и давай Добрыня рассказывать, как иудеи хазарского хагана своим богом напугали, обрезание сделать заставили, да потом возьми его власти и лиши.
  А у князя Владимира одно на уме:
  -- Точно знаешь ты, Добрынюшка, что их обрезание меня не выпользует?
  -- Нет, не сможет, княже, - и привел к нему старого киевского иудея и малого внука его, коему только обрезание сделали. Велел им снять портки и показать князю все как есть. Старик-то давно немощен был, а у маленького мальчика от обрезания уд воспалился да распух болезненно да гноем капал. Испугался Володимир, велел гнать иудейских послов восвояси.
  А тем временем и из Царьграда посольство пожаловало. Да порадовался Добрыня рано. О гонцах с Русской земли послы и не слышали. Не дошли видно русские гонцы, по дороге трудной, опасной сгинули. А цареградские послы о другом просят. Говорит их василевс в своей грамотке, что насели на них недруги со всех-то сторон, что побили варягов, коих князь Владимир ко светлейшему послал, и вот снова василевс просит помощи. Слышал он о доблести воинов русских. За ценой не постоит.
  Володимир Красное Солнышко грамотку откинул, не до этого ему было. А Добрыня смекнул, как вывернуться, зашептал князю на ухо:
  -- Подожди слово молвить, сперва выслушай своего дядьку. Есть у василевса дочка красоты неписаной. Вот тебе бы взять ее в жены, красота ее тебя излечит.
  -- Аль и вправду так она красива? - призадумался Владимир.
  -- Нету краше во всем свете, вот те крест, - и давай Добрыня по-своему креститься. - А еще я слышал от наших волхвов, что вернет тебе силу мужскую только самая раскрасавица.
  -- Что ж ты раньше, старый пень, молчал! - во сердцах Владимир воскликнул.
  Тут же рать на Царьград сбираться стала. А вперед нее гонцы полетели с ответной княжьей грамоткой:
  "Посылаю тебе, василевс, свое войско, да помню, что за ценой ты стоять не будешь. Попрошу руки твоей дочери, коей нет на всем белом свете краше. Скрепим наш союз, станем сродственниками. Я тебя выручаю, ты - меня".
  Прочитал ту грамотку василевс, разгневался. Как же смел язычник, рабынин сын, с самим ромейским родом узы вязать! За германского короля в свое время не отдали! Но была нужна василевсу помощь военная. Греком не был бы он, коль выхода не нашел бы.
  Долго ль, коротко ли, приезжает в Киев посольство греческое, во главе его царевна Анна, василевсова дочь, красоты неписаной, а за нею приданое огромное, и попы, христовы слуги, чтоб сыграть можно было свадебку по обряду по христианскому.
  Тут попов Владимир-князь возьми в сторону и отодвинь, мол, и наш обряд свадебный не хуже. А откладывать свадьбу не мог он и подавно. Как Добрыня князя не вразумлял, как не совестил, мол, негоже это будет богу Христу, обесчестишь ты, княже, василевсову дочь, беды наделаешь, - не послушал его Владимир.
  Вот настала брачная ночь. На пиру все упились, спать улеглись, лишь Добрыня не спит, ждет-пождет, когда князь его призовет да начнет ругать, клеймить, что не дала ему Анна мужской силы. У Добрыни средство от немощи уже было приготовлено, да не стал он им князя потчевать, ибо сделал тот все по-своему.
  Среди ночи княжий голос всех и поднял:
  -- А позвать ко мне Добрыньку бессовестного!
  Прибежал Добрыня ко князю, наготове слова охульные держит, Володимиру не дает гневаться:
  -- А не я ли тебе, князюшка, советовал, не я ли упрашивал по обычаю креститься по христианскому, по обычаю по христианскому играть свадебку. Обесчестил ты царевну греческую, прогневил бога Исуса Христа!
  -- А пойди ты со своим Христом! - во сердцах Владимир отвечает. - Поприжал я эту девку греческую, на холеное на горло надавил, и созналась она - не дочь она василевсу, не царевна! Обманули меня греки, подсунули продажную женщину!
  Подхватил Добрыня с радостью:
  -- Потому, мой князюшка, ничего у тебя и не вышло! И не василевс тебя обманул, а проверил сам бог Исус Христос. Не увидел в тебе он веры, наказал.
  А Владимир думает:
  "Мне ли, сам себе богу, не знать все те хитрости жреческие. Лишь бы ведьмаки христианские силушку мне вернули, тогда и поверю во Христа. И вся Русь со мной верить будет".
  За обиду свою, за унижение и чтоб впредь неповадно было, решил Владимир идти на греков. Долго не думал, как быть, взял греческую крепость Корсунь и шлет василевсу грамотку:
  "Отдавай мне Анну обещанную, настоящую, а не то не союзником мне будешь - недругом".
  Василевс не торопится, хоть и тяжко ему без Корсуни. Отвечает такой грамотой:
  "Дочь моя, царевна Анна - христианка. Может выйти она замуж лишь за христианина, может жить она лишь в стране христианской. Кабы ты, светлейший, мою веру принял, кабы ты всю сторону свою великую окрестил, тогда стала бы она твоей. А красива она, а искусна, а способна чудо любое сотворить - о том сам ты знаешь".
  Подивился Добрыня такой василевсовой прозорливости, эк он ловко повернул так, как надо. А Владимиру зашептал:
  -- Соглашайся, князь. Не поменяет так просто василевс греческий дочь на крепость.
  -- А чего это ради? - Володимир спрашивает.
  Тут и скосил Добрыня взгляд на княжий уд, сам же молвил другое:
  -- Христианство будет тебе опорой. Христианство власть укрепит. Христианство суть вера бедных в помощь богатым. Посмотри, славяне твои разным богам молятся, знать, и думают тоже по-разному - поди угадай, что у них на уме. А как станут люди твои одному богу молиться, так и думать будут одинаково, думать будут, что ты им скажешь. Посмотри на Царь-город - эмперия! Что сказал василевс, то и исполнилось. Будет и у нас на Руси то же, - и поднял Добрыня перст указующий, и сказал тут слово страшное, решающее: - единомыслие.
  Пригласили попов корсуньских, пока князь Владимир не раздумал, окрестили великого красномордого и послали василевсу грамотку. Повезли ее те попы-свидетели.
  "Вот крестился я, - гласила грамотка, - и народ свой крещу опосля. А теперь присылай-ка Анну, не открещивайся".
  И давай князь Владимир ждать: то на крест-тельник золотой с драгоценными каменьями посмотрит, залюбуется, то на уд вялый - не шелохнется ли, то на море синее - не идут ли греческие корабли, не едет ли невеста.
  А Добрыня руки потирает да бога своего славит: все-то славно идет, все идет как надо. Уж давно у Добрыни был послан лазутчик ко кудеснику Камнепаду, уж вернулся тот лазутчик с заповедным знанием. Собирал Камнепад в лесу травы целебные да нашел в овраге отрока умирающего, приволок к себе в землянку. Не выспрашивал, пока не вылечил, не откормил. Лишь потом и послушал повесть жалкую, как отдали родителей в жертву Перуну, и пошел малец искать защиты у великого волхва. И спросил его волхв, как водится:
  -- Что ты хочешь от меня, чего желаешь? Невозможного ли - вернуть родителей живыми иль возможного - мести?
  Потупил отрок взгляд, отвечает:
  -- Полюбилось мне у тебя, дедушка. Дозволь остаться, научи своему знанию.
  Умилился Камнепад и согласился, но, как водится, поставил цену-условие:
  -- Ты останешься со мной тут навеки, никогда никуда не уйдешь из этого леса. Кому надо, тот и сам к тебе придет за правым словом.
  Дал согласие отрок, обрадовался. И не знал с тех пор свет ученика проворнее. Камнепад в нем горя не чаял, баловал, как любимого внука, ибо раньше не знал он к человеку любви ослепляющей. Обучился отрок грамоте волхвиной быстро, сам смог скоро читать книги, что одним посвященным открывали истину. Да тайком подсмотрел, как вернуть силу мужскую князю Владимиру, и был таков. Тут-то и прозрел Камнепад, смекнул, что обманули его, и зарекся вместе с телом своим сжечь и свое кудесничество. А за то, что отрок малые крохи вызнал, Камнепад не боялся.
  Вернулся мальчишка-отрок к Добрыне, стали ждать они с ним вместе княжью невесту.
  Долго ль, коротко ли, да не так быстро, как в первый раз, показалось на море синем греческое посольство. Выскочил Владимир на берег суженую встречать, дрожит от нетерпения. В этот раз запасся князь верным человеком, коий видел царевну греческую во Царьграде, обещал ему за правду много золота. Тот твердил все: красавица - черноока, черноброва, белозуба, стройна станом. Вот как вышло на берег посольство греческое, говорит Владимир:
  -- Покажите-ка невесту, и чтоб в этот раз без обмана!
  Подвели царевну ко князю, ткань прозрачную легкую с лица сняли. Не сдержался Владимир, скривился: горбоноса невеста, худосочна, черногрива, кучерява, - где нашли только такую. На того человека, что царевну знал, князь скосился, улыбается тот, головой кивает - знать, и впрямь теперь без обмана. А Добрыня увидел княжью кривь, зашептал:
  -- Что ты, что ты, князюшка! Как можно? Это-то и есть красота несравненная. Видит бог, привыкнешь. И не такие любы бывают. Вели свадьбу играть, а уж там после брачной ноченьки и посмотрим.
  Не откладывали, сыграли тут же в Корсуне свадебку по обычаю новому, христианскому. И скучнее до тех пор не было на Руси свадьбы!
  Всю-то брачную ночь Добрыня мучился. Колдовали они с тем отроком-извергом, и ни разу за ночь Добрыня о своем Христе-боге не вспомнил. Колдовали-кудесничали, пока свет в оконце не показался, а как выглянуло солнышко красное да упал его луч золотой на отрока-кудесника, источился изверг, усох, как капля воды на сквороде - и хоронить нечего.
  Да уж дело было сделано.
  -- Упокой, господи, его душу! - тут Добрыня только и себе перекреститься позволил, да еще раз вспомнил - как же теперь забудешь - о той руке, что смерть ему сулила.
  Пошел Добрыня встречать князя. Ждут-пождут его, не дождутся, а Владимир не выходит. Только к вечеру показался, а княгиня, та и вовсе с брачного ложа не встала, ибо силы ее за ноченьку оставили.
  Прокричал Владимир Красное Солнышко пересохшей глоткой:
  -- А и правда случилось чудо! Бог Христос всех богов сильней! Так тогда и быть ему на Руси! Отдохну вот, и пойдем Русь крестить, готовьтесь, - и опять направился в спаленку, да перед дверью обернулся и сказал, зевая: - А пока вы сами тут окреститесь, кто еще не крещен.
  То-то в Киеве был праздник, когда князь с дружиною целою-невредимою, да с младою женою, да с царьградскими дарами возвратился. Приказал Владимир колотить столы длинные, ставить их вдоль Днепра-реки - гулять будет Киев.
  И был пир на весь мир!
  Вот день все пьют-гуляют, яства кушают, вот - другой, а на третий, кто стоять еще мог аль проспался уже, стали домой сбираться. Да их не пускают. Не уважили еще, мол, князя нашего, Красное Солнышко, не все съели-выпили, погуляйте ужо, попразднуйте. А дружина прошлась по пустому Киеву, и кто в городе остался: старики, да малые дети, да жены на сносях - всех согнали к реке на гулянье. Призадумались тут славяне, насторожились. Насильно даже сладкий кус не полезет.
  Тут Владимир красномордый на утес взбежал и как крикнет всему славянскому миру:
  -- Вы послушайте детушки мои, что князь ваш молвит. Было горе со мной, изнемог я болезнью лютою и не знал уже, жив ли буду. И поехал я в город Корсунь, исцеления не чаял. Там случись мне принять веру новую, христианскую и чудесным образом исцелиться. Образ тот - Исуса Христа, наших грехов искупителя. Знаю, были многие киевляне во той вере и смерть приняли за нее, но прошли те времена, воссияло солнце над нашими головами, с новой верой будем жить отныне мы жизнью праведной. Веруйте в Исуса Христа, как и князь ваш со всею дружиною. Будем веры мы одной - православной, будем жить мы по закону одному - христианскому. А плохих старых богов мы повыведем.
  Тут дружинники княжьи из-за горки вышли, и в руках у них бог Перун златоусый, среброглавый - восемнадцать человек его волокут, то и дело отдыхают. А за ним Даждьбога несут, и Велеса, и Мокошу, и другие славянские капи. Подняли Перуна-бога на утес, раскачали и в реку бросили. Да такую силищу разве так просто скинуть! Зацепился дружинник за ус златой да упал вместе с идолом в реку. Бог - деревянный, вынырнул и поплыл себе по течению, а того человечишку больше и не видели.
  Перуна-то не жалко. Злой он бог был, кровавый, один Володимир да дружина ему и молились. А как стали в Днепр другие идолы кидать - те посуше были, полегче, далеко на стремнину летели - тут народ зароптал. Ведь у каждой семьи свой покровитель: у кого Макошь, у кого Велес, у кого Сварог, да Стрибог, да Лада. Как остаться без защиты, как предать свой род на поругание, как довериться какому-то иудейскому мертвецу-мученнику.
  Тут вдруг крикнул кто-то из-под стола:
  -- Люди добрые! Что же это делается? То не князь ведь наш, то - леший!
  Подхватили другие, развернули мысль, аки прапор:
  -- Леший, леший!
  -- Околдованный!
  -- Подменили князя в этой Корсе!
  А у князя красноликого были и на то убеждения припасены. Щелкнул пальцами - выстроились лучники в ряд. А дружина знай себе гонит народ в реку. Испугались люди: и нас утопят, как богов в пучине! А в воде по пояс уж стоят попы - платья пузырями надулись - встречают каждого, окунают с головой, да не просто так, а три раза, и на каждого крестик вешают. Не простой крестик - серебряный. Кто блаженней был духом, тот купился - как-никак серебро дорогое. А кто нищ духом - смирился. Гордецов дружина топила. А из тех гордецов, кто смелей да сильней, в реку бросались да вперед - меж попов - за своими богами. Так друг друга они и спасли: боги - людей, люди - богов. Боги людей - от пучины, уцепились за идолов храбрецы, не утопли; люди богов - от бесчестья, вытащили капи из воды подальше от страшного Киева да спрятали. Лишь Перун плыл одиноко, пока на отмель его не вынесло. Там и лежал он много лет, никому не нужен, - пока не сгнил.
  Тою ночью было тихо в Киеве. Кто горланил много, тот либо в Днепре утоп, либо на другом берегу прятался, остальные Христа приняли и затаились. И лишь псы побрехивали - им до Христа дела не было. В ту же ночь, как в былые времена, разлилась вдруг по Киеву вонь, в каждом доме, в каждом дворе запахло ненавистью.
  Володимир-князь тою ноченькой сидел допоздна с дружиною, пьянствовал, победу праздновал да, как повелось у него, пьяные разговоры подслушивал. Ко княгине во спаленку прокрался уже под утро. Разоблачился князь, как того от него теперь Анна требовала, и прильнул к жене - в тепло, под бочок жмется. А она возьми и взбрыкни:
  -- Что ты, князюшка, аль не знаешь? Начался с этой ночи пост Успенский, две недели нельзя мужу с женой грешить.
  Подивился Владимир:
  -- Что за пост такой? Откуда взялся? Впервые слышу... Ты забыла, видать, спросонья: не невеста ты мне - жена! А раз так, давай-ка слушайся.
  Пока солнце из-за леса не поднялось, все они боролись-мучились. Ничего Владимир не добился, остервенел, лицом красен. Вызывает попа к нему приставленного.
  -- Что за пост такой? - спрашивает.
  Рассказал поп о постах, о воздержании да о том, что постных дней в году больше, чем скоромных, и нельзя в эти дни ни пищи есть, ни веселиться. Вот рассказывает поп, сам - ни жив, ни мертв, и видит, все сильнее и сильнее князь Красное Солнышко багровеет.
  Закручинился Владимир. Эка, думает, как его опять обманули. Каждый божий жрец под себя загребает. Кабы знал он, Владимир, сам себе бог, такое - не бывать бы тогда Христу на Руси! Потому-то ему и не сказали. И со злости на все поповы проповеди князь ему отвечает:
  -- Видно бог Христос немощен был по женской части... Интересно, а как вы, святые отцы, ко блуду относитесь?
  -- Нам, святым отцам, наказано вечное воздержание.
  -- То и видно, - князь попа взглядом ожег, - себе радость уже не нужна, так и людям вы ее не даете, - и как крикнет: - А позвать-ка сюда Добрыньку-иуду!
  Доложили князю, уехал воевода Добрыня с утра на моление, весь-то пост на коленях стоять, грехи замаливать.
  День-деньской прогадал-продумал князь Владимир, как быть. О делах державных забыл. А как вечер - возьми ему уд и подскажи: подошел Владимир случайно к окну, уд и дернулся в сторону терема с наложницами. Как обрадовался князь, что Добрыньку не послушал, не убрал, не продал наложниц - недосуг было. Лишь стемнело, легла княгиня молодая почивать, ибо дюже много спала она в посты - отсыпалась сном праведника, - а Владимир шасть в окно - пошел к своим наложницам. То-то радости было в тереме девичьем всю-то ноченьку темную. О Христе, о боге не вспомнил князь. Лишь под утро подумал: чем же это не невольный грех, раз ноги сами в терем несут, а невольный грех легко отмолится. А боязни, что ужик подведет, не было - так-то сильно рвался он до девок. И еще подумал князь: да неужто бог его грех не заметил, разве боги не все вокруг видят. Значит, дело не в нем, а в жрецах его, значит, бог христианский - слепой, ведает он только то, что жрецы ему скажут, нажалуются. А раз так, от попов будем прятаться!
  И ходил князь во терема девичьи тайком каждую ночь, пока пост не закончился, а там и княгиня размягчела. Но как только опять что не так, и жена давай к стенке отворачиваться, Володимир уже не расстраивался, вспоминал о наложницах. Дожидался князь часа позднего и сигал в окно. Под окно слуги верные перину клали, чтобы князю было прыгать не больно.
  Запах ненависти во Киеве стоял недолго, развеялся, ибо киевляне, полян потомки, были слабы духом, веру меняли, как солому на крыше. Да пошел, видно, смрадный мальчик по другим городам, по весям. Как прослышали славяне, что случилось во земле Киевской, что удумал князь-лешак красномордый, так решили и вятичи, и кривичи, и радимичи, и новгородцы, и другие люди славные жить по-своему, обособившись, как прежде. Христианских жрецов выгоняли, дань Киеву не платили. Всяк народец самый малый ощетинился, вдохнул ненависти. Ведь у каждого свои боги в роду, и у каждого душа отдана своим богам с отрочества. Не боялись их - любили. Иноземного бога никому не надобно. Он и раньше на славянском капище стоял - глядишь, кто-нибудь ему из жалости и помолится. А теперь вон оно как обернулось. Захватил чужой бог души насильно. Говорили в народе: новую змею на Руси пригрели, и опять она о трех головах - отец, сын да какой-то там дух. Ты ей - хлеба, а она тебя - за руку.
  Князь Владимир к тому готов был, не дрогнул. Испокон веков на Руси повелось: чуть как что, так славяне и ссорятся да от стольного города отделяются. А возьмешь меч, причешешь недовольных зазубренным и опять дань течет во Киев. Сокрушался лишь князь вот из-за чего, Добрыне жалился:
  -- Как же так, воевода мой верный! Что радимичи да северяне обособились, то понятно. Те готовы и хазарину служить, лишь бы не Киеву. Но словене новгородские как посмели, на князя своего возроптали? Не меня ли они просили у них княжить при Святославе-батюшке, и не я ли возвеличил ту весь, позволил им свободу?
  -- Вот, мой князюшка, и жнем мы теперь плоды ее, свободы окаянной, разрастается она быстрее жита. Разреши-ка, князь, своему Добрыне самому разделаться с Новгородом. Дай мне только воинов поболе да позлее, ибо больно уж силен сей град. Сам я силу его пестовал, самому мне и к земле его гнуть.
  -- Что ж, - Владимир отвечает, - бери воинов, сколь хочешь, да возьми еще головорезов, что стоят за Путятой-зверем, и верни под начало мне Новгород.
  Стал Добрыня во поход сбираться, да возился долго, хорошо готовился, тут возьми и ранние морозы ударь. О ладьях пришлось забыть, стали ждать первопутка.
  Так с зимой и двинулись на Новгород.
  Спрашивает воевода Путята:
  -- Как же мы, Добрынюшка, будем новгородцев зимой крестить - холодно. Киевлян-то с трудом летом в реку загнали.
  Даром, что зверь, а подумал.
  Отмахнулся Добрыня:
  -- Окрестим.
  Иоаким Корсунянин, крестом коего должны были крестить новгородцев, поддерживает:
  -- Ведомо ли тебе, Путята, что сам Исус водосвятие от Иоана Крестителя принимал посеред зимы в самые лютые морозы, прозываемые теперь нами крещенскими.
  Поверил Путята, не усомнился, и мысли не возникло, что где-то зимы бывают без снега и морозов. А Добрыня смолчал.
  Долго ль, коротко ли, подошло войско христианское к Новгороду. А там его уже ждут. Весь люд свободный перешел за стены-огород, а торговую сторону, что на другом берегу Волхва разрослась, оставил на поругание. И купцы бросали свои товары, и ремесленники утварь не жалели, без коей им не жить, не трудиться, лишь бы только веру пращуров отстоять.
  Окрестили Добрыня с Иоакимом Корсунянином тех, кто на торговой стороне остался, власти рад - были, знамо, и такие, - а на ту, на другую сторону, к самому городу и не подобраться. Поставили новгородцы лучников на стены, и попробуй-ка, изверг, по открытому месту, по голому льду, хоть днем, хоть ночью перейди. Зверь не прокрадется, птица не пролетит. Все-то козни христианские новгородцы ведали, ко всему были готовы.
  Да Добрыня тоже не дурак. Посылает Путяту с пятью сотнями лучших воинов в дальний обход на супротивный берег и такое напутственное слово говорит:
  -- Ты пойдешь той дорогой, что давным-давно славный Рюриг, Володимиров пращур, брал уже этот город. Значит, будет и тебе удача.
  Да дело было не в удаче. Сколь Добрыня в Новгороде прожил, ведал все пути-дороги - эта была самая лучшая.
  А Новгордцы возьми и встреть Путяту на полпути, всем скопом на него навалились. Держится Путята, не даром лучший воин, посылает к Добрыне гонца, просит помощи. А Добрыня ему ответ вместо помощи: "Продержись хотя бы до ноченьки". Сам же послал войско тою же Рюриковой дорогой, да велел Путяте не помогать, а затаиться, темноты ждать. И как будет по-вдоль берега зарево огненное, так и выскочить из засады.
  Да еще кликнул Добрыня войску:
  -- Нужно трех богатырей, кто готов за Христа-бога жизнь отдать!
  Тут возьми никто и не отзовись. Переглядываются воины бесстрашные, но не выходят. Крякнул Добрыня, да смекнул, сказал по-другому:
  -- А кто хочет подвиг свершить да увенчаться доблестью?
  Тут-то все в один голос рявкнули. Отобрал Добрыня троих самых отчаянных да велел им ждать темноты, а пока найти в домах брошенных пару бочек меда да десяток пуховых перин.
  Как прознали новгородцы, что Добрыня сам, воевода их славный, пожаловал и детищу своему, городу урон несет, побежали к хоромам его высоченным, нашли там зазнобу Добрынину, девку молодую, на воеводиных харчах раздобревшую. Дом разграбили, пожгли, а зазнобу на крюк для скота убойного живую за ребра подвесили.
  Видит Добрыня в сумерках, дом его высоконький пылает, разозлился, вдохнул ненависти. Да уж до ночи ждать осталось недолго. Велел он тем трем молодцам вылить мед густой в чан, подогреть его на костерке, чтоб разжижел, да приказал лезть в тот чан, в меде купаться. Сам-то первый весь и вымазался. Разодрали перины, в пухе вывалялись, превратились все трое, Добрыня четвертый, в сугробы снежные. Как совсем стемнело, прокрались они незамеченными по льду через Волхов и давай жечь дома новгородские, что у самого берега стояли. Сколь Добрыня в Новгороде прожил, знал не только пути-дороги, но и норов жителей. Как увидели новгородцы, кои Путяту уже добивали, что горят дома их, бросили сражение, побежали пожары тушить. Да куда там! Тут как тут из засады подкрепление выскочило, да за беглецами бросилось. Коль уж бьешься за целый город, об одном своем доме не думай. Горше всех было тем купцам да ремесленникам со другой стороны, с торговой, кои сразу дома свои бросили, а других, с этой стороны, вразумить не смогли.
  Вот наутро пока страсти у воинов-христиан не остыли, пока слезы у вдов не иссякли, начали Новгород крестить. Согнали жителей к берегу, заставили рубить проруби широкие. Махнул Иоаким Корсунянин, и давай всех от мала до велика в проруби с головой окунать, да не просто так, а три раза - за отца, за сына и за святого духа. Кто нырнул, да не вынырнул, кого под лед утащило иль от холода скрутило - знать, туда ему и дорога, знать, грехи его слишком тяжки. Окрещенных в город не пускали, пока всех водой не освятят, чтобы путаницы не было. Так стояли новгородцы в мокром исподнем на ветру, на морозе, леденели, столбенели, новому богу душу отдавали, и не многие после оттаяли.
  Притащили идолов с капища и в те проруби кидать стали да под лед заталкивать. Смотрели молча на то новгородцы.
  А Добрыня на горячем коне в собольей жаркой шубе нараспашку кричит:
  -- Аль вы ждали от дерева помощи? Что, безумные жалеете тех, кто даже себя защитить не смог! - и вонзил свой боевой топор в Сварога. Да так сильно вонзил, что ни он, ни другой, кто посильней, не смогли тот топор из дерева вытащить. Так и бросили его вместе со Сварогом в прорубь. Посмеялись те из новгородцев, у кого еще от мороза скулы не застыли. Да никто не посмел спросить, чем, мол, наши деревяшки твоей доски хуже.
  Вот вернулись христиане в Киев с победою. Стали ждать весны, чтоб, как подсохнет, на других славян пойти да ввести единую веру.
  А весны все нет.
  Снег сменяется морозами, а морозы - снегом, и ни оттепельки. Навалило сугробов выше крыш, кто на ночь вход в дом не расчистит, того утром уже не откопать. Все запасы поели, стало голодно на Руси. И пришлось кору с деревьев глодать, ибо зверь почуял неладное и ушел в другие края, где весна уже наступила, а пташки небесные и вовсе не прилетели. Так и лето закончилось по месяцеслову, а морозы не отступают, снег идет, метель метет. Злые ветры северные так сугробы умяли, что ходи по снегу, как по дороге, не провалишься. А во те поры, когда должно было наступить уже и осени, вдруг случись еще одно знамение. Посреди бела дня исчезло солнышко, потемнела земля, посуровела. Тут уж бросились люди во снег, да срывали с себя кресты, да молились каждый своим прежним богам. Отмолили, вышло красное к вечеру, чтоб уж на ночь, как водится, скрыться. А зима все равно не уходит.
  Володимиру-князю все нипочем. Погреба его полны медом, закрома - житом. А как стал и в них ветер гулять, велел князь не ждать весны, коль она не приходит, да идти за данью к славянам-нехристям. Вся беда, мол, оттого, что разгневался Исус Христос на языких, пока есть, мол, они, на Руси не будет покоя. И отныне всяк дружинник княжий мог остановить прохожего и проверить - есть ли крест на груди. Не было креста - сажали тут же на кол. И ходили по домам, проверяли, кто какому богу молится.
  -- Где икона? - у хозяина спрашивают.
  -- Домовой унес, не иначе...
  И впрямь, вот была икона, а вот - и нету, лишь обломки доски во печи догорают. Тут хозяина - сразу на кол, попы давай дом святить, нечистых изгонять. Да куда там! Домовой на то лишь поплевывает. Потому и старались с ним, хозяином, жильцы его не ссорится: иконы вешали, да о домовом не забывали, просили его милости.
  А в лесах расшалились то ли лешие, то ли лихие люди. Не ходи по дорогам лесным, прохожий, в одиночку, попадешь под топор. Всяк себе стал разбойником, всяк себе давай лешачить, буйствовать. Коль не хочешь кору глодать, тут уж делать нечего, по-другому нельзя.
  Появились и христиане лихие - вот так невидаль. Что у них в главах, какие мысли - неведомо. Встречают они прохожего в глухом уголке, говорят ему, сердечному:
  -- Ищем смерти мы, дабы попасть быстрее во царствие небесное. Выбирай, прохожий, из нас одного любого и убей своею рукой. А не сделаешь, тогда тебе не жить.
  Кто ж захочет по доброй воле грех на душу брать, ни за что, про что убить человека. Да уж тут делать нечего, своя жизнь дороже...
  И еще появилась одна новая вера, пронеслась, страшная, по всей Руси, утвердилась. Как случись зиме прийти, да как поняли, что не уйдет она по добру, по здорову, тут и вспомнили Святославовых воинов, уцелевших в битвах да от ран вскоре почивших, кои сказывали о дивном мальце, Святославовом найденыше, о чудном таком ребенке смрадном. Тут и некоторые киевляне вспомнили, что слышали от очевидцев, живших после того не долго, как тот малец не хуже агнца христианского, мимо печенегов прошел нетронутым, в огонь вошел и с другой стороны невредимым вышел. И признали в нем бога истинного. Да ведь понимали то знамение неправильно. Молится ему надо было словами пакостными, научится надо было воздух портить, когда того пожелаешь, - значит, дух мальчиший из себя пускать, и гореть должны были глаза ненавистью. Появились книги новой веры смрадной, и пестрели те книги бранью - осквернили гадкими словами берестяные грамоты. Раньше руганью только лешаков можно было в лесу отгонять, теперь всяк мог низменную душу свою сквернословиями тешить.
  А малец тот неприкаянный все ходил по Руси, ни о чем не знал, не ведал, ибо не было у него понимания. Как пройдет по веси, зайдет в мал-городок, так и пахнет там ненавистью, так и льется кровь. Да никто того мальца так увидеть и не мог, а кто смог, тот жертвой ненависти дикой становился: либо ссорились люди меж собой, да за ножи хватались, либо соседи из другого селения налетали с разбоем, и война разгоралась до последней живой душонки.
  Во такие тяжелые времена появился на Руси новый богатырь. Говорили, справедлив он, говорили, стар. Да еще говорили, силищи неимоверной, а силищу, мол, ту дали ему перехожие калики. Прежде чем отыскали его калики, тридцать три-то года он на печке лежал, кирпичам молился-кланялся, да заставили его перехожие испить воды святой, и окреп он, немощный, принял в себя Христа, на Руси порядок поклялся устроить. Да еще мало ли что про него болтали-придумывали. А прозывали его Илья Моравленин.
  Как-то выехал Добрыня, княжий воевода из Киева, а куда - уж то забыто. Ни разбойников, ни леших Добрыня не боялся, были в друзьях у него добрый меч да хорошая палица. По дороге зимней по натоптанной, ветрами просвистаной, выехал он в чисто поле. Тут возьми его конь боевой и споткнись. Чует Добрыня, пахнет ненавистью. Огляделся - нет ли беды, да и усмехнулся: все-то поле в коровьих кизяках, не иначе гнали тут недавно стадо в дань великому князю.
  Вот и весь тебе запах ненависти.
  Да увидел тут Добрыня, на другом конце поля чистого едет полевщик к нему, посторониться не даст. Хоть и стар был Добрыня, но не слаб и от битв не бегал. Как вдохнул он ненависти, коня пятками вдарил, захотелось ему силушкой померятся.
  Сблизились полевщики на полет стрелы. Смотрит Добрыня, богатырь тот постарше его будет: борода седая до луки седла свисает. Да в плечах он Добрыни не уже, а на поясе палица с бычью голову; конь под ним шире ноги ставит, лишь бы всадника удержать.
  Смекнул Добрыня, догадался:
  -- Ты и есть, небось, тот Илья Моравленин?
  Полевщик незнакомый не таится:
  -- Я и есть, - говорит. - Да и я тебя знаю. Ты - Добрыня, княжий воевода. С тобой встречи я и ищу.
  -- Али хочешь силою со мной мериться, старый? Да преж чем помрешь от моей палицы, скажи, правда ли в народе говорят, что кирпичам ты молился? А еще скажи, отчего молва идет про тебя да про Святогора, будто ты пытался его из домовинки вызволить, да как мечом по ней не ударишь, так все новые обручи ее опоясывают...
  -- Все-то так, да не так. Узнаешь после.
  И давай они к битве готовится, свою удаль тешить.
  Вот метнули друг в друг по стрелке - увернулись; вот сошлись, вдарили копьями - щиты разбили, копейки обломали, да в седлах оба удержались. Спешились и давай на мечах, на палицах биться. День бьются, другой. Чувствует Добрыня, силы его покидают. Стал он бога молить, пусть прибавит силы чуточку, да не дал бог силушки. Вогнал Илья Моравленин палицей Добрыню во снег слежавшийся по колено - не спастись Добрыньке. Стал еще сильнее он бога молить, и опять не дал бог силы. Вогнал Илья Добрыню в снег теперь по самую его богатырскую грудь, тут и опустил палицу, говорит:
  -- Как ни сильно я хотел тебя убить - не могу.
  Тут и понял Добрыня: помог боженька.
  А Илья Моравленин - все свое, диковинное:
  -- Ты ведь сын мне, Добрынюшка!
  -- Что ты мелешь, старый! Или спятил! Мой отец - князь Мал, он давно уже сгинул, - отвечает Добрыня и давай из снега выкарабкиваться.
  -- Я и есть князь Мал. Посиди-ка ты в снегу, послушай да отца своего не перебивай.
  Тут и вбил старый полевщик в снег по шею Добрыню.
  А очухался Добрыня от такого богатырского удара, вот какую быль услышал.
  Когда Ольга-змея город Искоростень сожгла обманом, ушел князь Мал подземным ходом в леса. Одному ему удалось спастись, ибо тою ночью огненной спал князь в своей спаленке, что рядом с черным ходом; устал от битвы. А другим не до сна было: дети да слуги, да все жители на площади городской победе радовались, веселились, и никто о коварстве Ольгином не подумал. Как подкрались к спящему князю дым да огонь, пробудился он и выскочил наружу, да пока очухался, весь город и сгорел.
  Три-то дня пролежал он в лесу, проплакал, на четвертый пошел, куда глаза глядят, ибо был он с той поры для своей родной стороны предателем. Да недолго ходил-бродил, как из леса вышел, на хазар наткнулся и во полон попал. Привели его в город Саркел, продали в рабство. А ему все одно, где ни быть. Позарился на силищу Малову один купец хазарский, отвалил разбойникам выкуп не малый, да потом ни раз, небось, пожалел. И ни раз порадовался. Был князь Мал не бездельник, работы не чурался, сызмальства к любому делу был приучен, но гордости княжеской ему не занимать. Как с таким богатством в рабстве жить? Виданное ли дело: раб хозяина за грудки схватил да чуть душу из него не вытряс. А хозяин, даром что хазарин, не иудей, говорит:
  -- А ведь мне такой и надобен. Будешь караваны мои водить, от лихих людей оберегать. А что честен ты, не обманешь, вижу.
  Согласился Мал - куда денешься, - да жилось ему с той поры неплохо, грех жаловаться. Стал ходить с караванами в дальние страны и всегда возвращался. А коль выказали тебе доверие, отплати, не забудь, тем же. Вскоре случай такой и представился. Как во чистом поле, в обширной степи вдруг напали разбойнички на того купца караван, где и он сам был, и его хазарские детки. Тут князь Мал плечи распрямил, схватил одного недруга за ноги, да такого, чтоб покрепче остальных был, и давай им размахивать, аки палицей, голову разбойничью к другим головам прикладывать. От такого лиха, знамо дело, разбежались разбойники. С той поры стал Мал по всему по городу Саркелу человеком уважаемым.
  Мог ведь князь древлянский, раб хазарский и уйти-убежать, ибо жил он с тех пор вольно, и не сразу бы его хватились. Да куда бежать? Все одно ему было, где ни жить, раз не может он быть на родимой сторонушке. А в самой Хазарии о Руси всегда все новости знали, ибо в рабство славяне попадали частенько. Как пригонят новых рабов с западной стороны, так проведает Мал, что на Руси делается. Знал он, что Ольга-княгиня правит в стольном граде Киеве, что Добрыня и Малуша, детки Маловы, живы, при ней, при змее в услужении; знал - мужает, растет ни по дням, по часам княжич Святослав.
  Вот прошло лет не мало. Вдруг из города стольного из Итиля гонец прискакал: мол, откуда ни возьмись, появился во Хазарии князь славянский Святослав, пожег Итиль, а теперь на Саркел идет, готовьтесь. И еще разных ужасов рассказал гонец, запугал жителей, поднял панику, да между прочим поведал, что, де, ищет Святослав по всей Хазарии какого-то Мала-древлянина, у всех о нем выспрашивает.
  Призадумался князь Мал. Знал такое он, что никак нельзя было знать Святославу, что лишь он да княгиня Ольга в тайне хранили. Не могла поделиться Ольга тем секретом со своим сыном - слишком страшна была правда. Значит, Ольга тайну эту одна теперь хочет ведать, и тогда по княгини приказу, как найдет Святослав Мала, так и погубит.
   Выходило одно - бежать.
   Взял тут Мал свои пожитки, суму переметную да меч хазарский кривой и пошел на полдень. Побывал он в разных сторонах, во многих землях, и нигде подолгу не задерживался. Так и прошел он все земли магометанские от Индии до Кордовы, и чудесным образом жив остался. От магометан он обликом не отличался: загорел был, бородой черен, заострился от голода и от лишений скулами. И была при нем его славянская силушка, а где и ей не справится, выручал ум острый, да язык, что во рту, когда надо, он не держал. Изучил Мал магометанскую веру, да на ус мотал, да сравнивал с другими верами: иудейской и христианской, и родной своей, славянской.
  И смекнул вдруг то, что другим никак не открывалось.
  Повторяли магометане на своем чудном языке слова для них заветные: "Ла Илла иль Алла", - да забыли смысл их. Посмотрел князь взглядом новым, свежим, призадумался. "Нет бога кроме единственного", - все твердят магометане, да уж стерлось у них в голове, что Аллах - един. И воюют они уже за бога своего, а других богов признают сущими. Ведь сами молвили, да забыли: "Бог всего лишь один". Знать, для всех людей один, в каком бы он ни был обличии. Знать, коль будешь молиться на любом языке молитвою любой веры - бог услышит. И попробовал князь Мал, ибо знал много языков и молитв чужеземных. По-славянски молился, по-иудейски, по-хазарски попробовал, по-магометански. И жив остался.
  И еще вдруг открылось Малу, что везде, во любой стороне, где была своя вера, тою верою заслоняются, да устраивают гибель людей многих одной власти лишь ради. Сама вера-то людям не нужна - нужна власть.
  Тут задумался Мал и легко узнал имя бога истинного. Ему храмы не надо строить, и читать молитвы не надо, ибо не вымолишь у него прощения ни этим, ни другим, коль зло учинил. Не нужны этому богу жертвы, ибо каждый человек лишь сам себя в жертву ему принести может. Не нужны ему жрецы, слуги божьи, ибо в каждом человеке этот бог быть должен. Да плохие люди в стародавние времена выгнали из себя этого бога, завели себе новых, чтобы с помощью их, именами их можно было иметь над ближними власть.
  Размышлял так Мал, а сам шел себе по чужой стороне. Так добрел он до крайних земель, где солнце за море западает. И всегда от него по правую руку был запах моря. И вступил он в земли христианские, и пошел по ним на восход, и опять был запах моря справа. Видел многое он, и все сравнивал, и в своей вере убеждался. В той христианской сторонушке все-то так же было, как и у магометан. Все-то то же нетерпение божье, все-то то же стремление ко владению и людей уничтожение.
  Так дошел он до чудесной стороны, до Моравии. Было здесь, как на родной земле славянской: и поля обильные, и реки широкие, и леса дремучие. А за нею, за Моравией и впрямь была Русь. Порой ветры восточные доносили запах с родной сторонушки. Тут остановился князь Мал, ибо было его глазу и сердцу здесь любо. Тут и принял он веру христианскую, ибо жить по-другому в той стороне нельзя, а ему все одно, какому богу молиться, благо знал Мал, что разницы нет.
  Во Моравии доходили до князя Мала вести со родимой сторонушки. Подождал он смерти Ольги, подождал, когда сын ее Святослав умер, а за ним сложили головы Ярополк и Олег. Знать, теперь он был один страшной тайны обладателем; знать, теперь он мог на Русь возвращаться. Поспешать надо было, ибо вся земля славянская провоняла ненавистью. И не думали славяне, не гадали, коль не будет нетерпения, не будет и ненависти, будет то, что есть - бог единственный для всякого...
  Тут не выдержал Добрыня, голос подал из сугроба:
  -- Погоди ты, родной батюшка, со своим единственным. Расскажи-ка лучше о тайне.
  -- Что та тайна, по сравнению с истиной! Не всего я тебе еще сказал о боге. Не услышал ты еще, что есть бог и каково его имя...
  -- Все я знаю о боге, сам христианин. Скажи тайну.
  -- Коль хочешь - слушай.
  Было это задолго до того, как случилось Малу во полон попасть. Тогда Мал, древлянский князь, еще молод был да шустр, да вспыльчив, оттого и детушки у него рано появились. Объезжал он как-то земли свои, силой похвалялся, мечом забавлялся, осины копьем расщеплял. Вот он выехал во чисто поле, смотрит, на другой стороне полевщик к бою готовится, вызывает на битву князя. Сшиблись они, съехались, копья обломали и давай на мечах биться. Тут вгляделся князь Мал в лицо противника за забралом, видит, больно уж черты у того плавны, стан больно тонок. Смекнул он, что не противник перед ним, а противница, не полевщик, а поляница. Да рубилась она так, что и не подумаешь. Устыдился князь Мал - с девой совладать не может! Собрал все силы и одолел противницу, прижал к сырой земле. Сбросил он с нее броню тяжелую - и впрямь грудь белая девичья нецелованая тяжело от битвы вздымается; скинул шлем - кудри разлетелись-рассыпались. А лицо - и во сне такое не приснится - раскрасавица. И лишь взгляд один мужской, ненависти полный.
  -- Не бывало, - говорит она, - такого полевщика, коий грудь мою видел девичью, и тебе о ней забыть.
  От стыда, от гнева ли, появились у нее силы, изогнулась, как змея, вывернулась - и снова в бой. Без меча еще жесточе дралась. Но и князь Мал не промах: коль такую красоту увидел, не упустишь. Прижал он ее опять к земле, руки девичьи заломил, не вырвешься.
  Говорит она тогда:
  -- Не бывало еще такого полевщика, коий победил бы меня - ты первый. Так владей же мной, да смотри не трусь, коли имя мое услышишь. А зовут меня княгиня Ольга, я - жена Святогора, князя киевского, груди белой у своей жены не видавшего...
  Тут все понял Добрыня, что будет, зажмурился. А Илья Моравленин дальше молвит:
  -- И родился у княгини Ольги от древлянского князя Мала сын, и прозвали его Святославом. Стало быть, Добрынюшка, брат он тебе. Да вот, видишь, как все сложилось. Потому и убил я Игоря ненавистного, потому и сватов заслал к своей зазнобе. Знал ведь я, что любила она меня, да гордыня превратила ее в дьяволицу. Ей не муж был нужен, а раб. А сколь много мужей она после того погубила, ты и сам о том ведаешь. Уж не знаю, как она допустила, чтобы брат с сестрой слюбились, Святослав со Малушею. А как вызнала, так Малушу и извела. И родился от той любви Володимир.
  Как запричитал Добрыня из сугроба:
  -- Ай, не слушал я, дурак, волхвиной мудрости! Говорили ведь кудесники, что родится у Святослава изверг-чудовище, если он со своей сестрой слюбится. Кто же знать мог про такое?
  -- Я знал, - Илья отвечает, - да поделать ничего не мог. На тебя надеялся. Постоять ты должен был за сестрицы своей честь, раз пришлось расти вам сиротами. Ты убежал, за Исуса Христа спрятался. А княгиня Ольга твою сестру и убей.
  -- Видит бог, она раньше ее погубила. Думал я, сама Малуша в омут бросилась оттого, что не увидеть ей больше ни сына, ни мужа. И ругал я ее на Пучай-реке, и клял, что со мною не поговорила. Тут меня Ольга и выследила, только храм христов меня и спас.
  -- Аль не справился бы ты, богатырь, с женщиной, коль с ней твой отец совладал! Ты же выбрал путь со злобой примиряющий. Вместо мести с убийцею сестры сдружился...
  -- Я не знал ведь, родимый батюшка...
  -- От незнания порой грех не меньше. А случилось сдружиться тебе с ненавистью, ты давай другие души губить. Сколько горя ты, Добрыня, принес на славянскую землю! Сколько душ загубил невинных за одно за то, что в другого бога они верили. Вспомни Новгород!
  -- Лежит Новгород у меня на сердце камнем...
  -- И за что? За то, что бог твой нетерпим? Нет. То не бог нетерпим, а князья твои, волости держащие. Им бы только лишь чтобы власть покрепче была, а какая там вера - все одно: будь то вера в Перуна, или в Аллаха, или во Христа, или во светлое будущее.
  -- Так кому же верить, батюшка?
  -- Ты дослушай-ка меня, что есть бог, изведай истину. Бог один, Добрынюшка, ты это знай, сколько бы обличий ему люди не давали. И живет он в каждом из нас, и название ему - Совесть. Не нужны этому богу ни храмы, ни молитвы, ни жертвы, ни жрецы-посредники.
  -- Можно, значит, и в богов не верить ни в единого, лишь бы совесть в тебе чиста была, лишь бы помнить о совести?
  -- Что ж, ты прав. Это лучше, чем в богов-то верить, а совесть свою задушить. Не молись никому, не делай жертвы, слушай лишь голос своей совести, и тогда ты будешь жить по правде. Ты узнай вот еще одну мою тайну, последнюю, да самую давнюю. Расскажу я тебе, как погибла твоя матушка.
  -- Говорил ты мне, что меня она выносила и при родах умерла. Неужели и здесь тайна?
  Тут вздохнул Илья:
  -- И здесь тайна. Лежал бременем ты в животе своей матушки, и, как водится, пошла она ко кудеснику-волхву узнать, мальчика ей ждать или девочку - вторую после Малуши. Больно ей хотелось мальчика, моим делам наследника. Осмотрел ее волхв и обрадовал:
  -- Будет у тебя мальчик, верная жена, - да добавил еще слова страшные: - Вырастет мальчик твой в зрелого мужа, да умом будет не зрел, бед наделает на славянской земле столько, что не сможет носить его земля, осерчают боги, и пошлют на землю разорение; лишь со смертью сына твоего жизнь восстановится, да не будет уж так, как раньше было.
  Испугалась твоя матушка, а мне ничего не сказала, сама мучилась, что делать думала. А время-то шло, ты уж ножками стучал, на волю просился. Видно, тут она голос Совести и услышала: либо жить ее кровиночке, а всей сторонушке славянской сгинуть, либо только ей с младенцем помереть. Чтоб убить тебя одного, когда ты на свет явишься, матушка твоя о том и не думала. Вот возьми она мой меч со стены и распори себе живот. Да ткнула высоко: тебя не убила, а сама померла. Тут от боли роды раньше наступили. Няньки-повитухи тебя и вытащили недоношенного. Побежал я к тому волхву, он и расскажи мне то, что твоей матушке поведал. Не поверил я, не дал убить тебя. Ты же первый был мой мальчик, наследник и с тех пор единственный. И решил я: жить чаду моему, сам его взращу, воспитаю, а если предсказание сбудется, то своей рукой порешу. А чтоб злые силы мимо прошли, наградил я тебя именем светлым Добрыня.
  Стал Илья Моравленин из снега сына выкапывать.
  -- Что же делать мне теперь, батюшка? Разбудил ты мою совесть. Жжет она меня за сестру, за Новгород и за всю землю славянскую, мною в княжий обман вовлеченную, в ненависть и во смерть людскую.
  Не ответил Илья, откапывал молча. Вокруг ветра дули, подвывали, снега мели, а тут вдруг притихли, прислушались, что Добрыня скажет. Облака над чистым полем нависли, тоже слушают. Дерева шуметь перестали, затаились: быть ли им зелеными?
  -- Сам-то чувствую я, батюшка, тяжело земле меня носить, не найти мне будет в жизни места. Ты послушай, батюшка, не откапывай меня, а возьми-ка свой меч и исполни казнь, в чем сам когда-то себе зарок дал, убей сына-изверга.
  Тяжело вздохнул Илья на такие слова.
  -- Собирался я тебя убить, по всей Руси встречи искал, да вот вижу, никак рука на тебя, на мою кровиночку не поднимается. Если к совести своей прислушаешься, то и сам сможешь смерть найти.
  Откопал Илья Добрыню по пояс, прыгнул на коня, собрался ехать.
  -- Об одном попрошу тебя, батюшка. Коль найду я свою смертушку, обещай не оставить без защиты Володимира-князя да землю нашу славянскую.
  -- Как же, как же, - Илья отвечает, - о единственном внуке позабочусь. А земле славянской я и так до смерти обязан. Обещаю.
  И уехал Илья Моравленин.
  А Добрыня не долго смерть искал. Откопал себя, отряхнулся, снял доспехи тяжелые да нашел копьецо свое обломленное. Знатное копье было, видно, придется ему, уже сломленному, сослужить и последнюю службу. Вставил Добрыня копье вверх острием да со всею силою богатырской да на то на копье и навалился. И не думал, не гадал он, что сбылось пророчество волхва-кудесника: не бывать Добрыне в царствие небесном, ибо не попасть туда от своей руки.
  А преж чем глаза закрыть, вдруг увидел Добрыня-богатырь мальчика чудного. Шел тот мальчик по чисту полю, плакал: слезы вымыли грязные щеки, - а кривыми своими ножками, в кровь сбитыми тот мальчонка через дерьмо переступал-перепрыгивал.
  И наутро вернулась весна. Вышло солнышко, растопило снег, потекли ручьи, набухли реки, будто и сама мать сыра земля, под спудом два года пролежавшая, спешила от снега избавиться. Пришли ветры южные подсушили земельку под пахоту. То-то рады были люди уцелевшие, то-то пели хвалу каждый своему богу, хоть и были у всех кресты на груди. Так и стало на Руси, так повелось: хоть и молятся славяне Христу, да своих богов былых не забывают, любят. Посмотрели попы: делать нечего - приурочили свои праздники под те старые, славянские, да названия изменили. А народ и рад-ра-дешенек - празднует. Так и повелось до сих пор.
  Только запах ненависти Русь не покинул. Ходит мальчик по славянской земле, смердит. Кто увидит его - знать, помрет скоро. Кто почует - у того горят глаза ненавистью. Если недруг приходит на Русь, прогоняют его, стоит только запаха глубже вдохнуть да глазам загореться. А коль нет врага, меж собой славяне собачатся. Уже дети Владимировы перессорились, с той поры так и повелось. И как чует русский вонь, так давай ругаться, искать крайнего: иудея, татарина, немца. Нету крайнего - себя, свой народ клеймит, поносит.
  Неприятно, друже, такое слышать? Это он все, запах ненависти. Провоняло им сказание, ибо с запахом ненависти оно и в ненависти написано. Неприятна вонь, неприятна ненависть, неприятно и истину узнать.
  Да поделать уж тут нечего.
  Конец.
Оценка: 9.00*3  Ваша оценка:
Связаться с программистом сайта.

Новые книги авторов СИ, вышедшие из печати:
А.Круз "Эпоха мертвых. Прорыв" И.Сыромятникова "Разрушители" Р.Артемьев "Селеста" О.Мяхар "Дневник мага" Е.Самойлова "Грозовой Сумрак" В.Ночкин, А.Левицкий "Череп мутанта" В.Романов "Охота на монстра" Н.Щерба "Двуликий Мир" В.Рощин "Зови меня Ястребом" А.Алисон "Герцогиня" О.Баумгертнер "Связующая магия" Д.Распопов "Мастер клинков. Начало пути" О.Верещагин "Чужая земля" И.Зорин "Гений вчерашнего дня" Ю.Иванович "Отец Императоров-3. Империя иллюзий" А.Гурова "Последний воин Империи"

Сайт - "Художники"
Доска об'явлений "Книги"